автордың кітабын онлайн тегін оқу  Уроки словесности

Эльвира Абдулова

Оглавление

Уроки словесности

Если учитель соединяет в себя

любовь к делу и к ученикам,

он — совершенный учитель.

Л. Н. Толстой

Нынешняя молодежь привыкла к

роскоши, она отличается дурными манерами,

презирает авторитеты, не уважает старших,

дети спорят со взрослыми, жадно глотают пищу, изводят

учителей… Несомненно, мир приближается к концу.

Сократ

«Умка», или Одно счастливое лето

Когда Аня выросла и стала совсем взрослой, она узнала, что в свои тринадцать лет была, оказывается, «умкой». Так на языке гражданской авиации называют детей, путешествующих в одиночку, без сопровождения взрослых, и ответственность за них несут бортпроводники.

То лето она запомнила особенно, во всех подробностях, потому что тете Лене, Ленусе, как называла ее Анечка, удалось уговорить маму оставить племянницу погостить еще на один месяц в городе у Балтийского моря. Улетать должны были вместе, спустя две недели, но тетя Лена убеждала маму, убеждала и наконец убедила.

— А что такого, Люсь? Ты что же — мне не доверяешь? Думаешь, не справлюсь с Анютой? Да с такой племяшкой никаких проблем быть не может! И все мне в радость! Не волнуйся, отправим через месяц домой в лучшем виде, и звонить тебе будем, на переговорный пункт раз в неделю бегать и отмечаться. А ты давай, Люсь, не тяни время! Беги скоренько в кассу сдавать Анюткин билет, пока не поздно.

И билет поменяли, и маму в рижский аэропорт отвезли, и месяц провели так, что Аня запомнила на всю жизнь. Может, кто-то подумает, что ничего особенного в нем не было, но только не Аня. Лучшее лето в ее школьной жизни!

Нет, с мамой они выезжали почти каждый год: бывали в столице и в Ленинграде, ходили по музеям, слушали, открыв рот, экскурсоводов, и восхищались, особенно Аня. В Киеве гуляли по Крещатику как раз в тот самый олимпийский год. Во Львове покупали у поляков маме красивую джинсовую юбку, а домой — белый хрупкий чайный сервиз с дамами и кавалерами. Как довезли его в целости и в сохранности, Аня и не помнит, но пить чай с него категорически запрещалось. Юбку ту мама носила долго и с удовольствием, а вот сервизом так и не воспользовалась. Предназначен он был исключительно для хранения за стеклом и созерцания. Что ж, обычное дело!

Мамина двоюродная сестра, аппетитная толстушка с безупречным лицом и румяными щечками, всю жизнь мечтала о дочке, но рождались, как назло, только мальчишки. Даже со внуками не повезло — опять пацаны, так что Анюта была для нее таким подарком, что никто даже представить себе не мог.

Мама, во многом сестру осуждавшая, лицу Ленуси очень завидовала. Она устала бороться с загаром, который лип к ней каждое лето, даже если дорогу на пляж она не знала, изводить веснушки и покупать отбеливающий крем у косметологов, а вот Ленка даже не знала, что такое косметология, а кожа — смотрите-ка! — чистая, сияющая, как наливное яблочко. Никакой справедливости!

А в остальном мама Ленусю ругала: распустила себя, не следишь за фигурой, одеваешься старомодно, как Анина бабушка, но ответ был всегда одним:

— Ой, Люсь, ты только не начинай! Зачем мне все это? Я ж простая медсестра, а не на руководящей должности, как ты! Да и бабка я уже, хоть и молодая — ты ж не забывай! К чему мне все эти ваши каблуки да модные костюмы? Надела удобные тапули и побежала скоренько на работу. А она ж вон, через дорогу, и бежать далеко не нужно. Зачем мне что-то придумывать? Да и Никита будет против: я ему и такая нравлюсь!

Дядя Никита в это самое время пребывал в прекрасном расположении духа, возлежал после трудового дня на диване и шуршал свежим выпуском газеты «Советская Латвия». Рядом находился стакан горячего чая, приготовленный заботливой женой. Никита время от времени брался за любимый подстаканник, шумно отхлебывал чай, тянулся крупной рукой к шоколадным конфетам — их он страсть как любил! На раскрасневшемся лице и лысине появлялась испарина, он вытирал ее белым платком и просил следующий стакан, который немедленно получал по первому же зову. И все это, не отрываясь от чтения газеты.

Мама Ани, глядя на эту картину, презрительно фыркала: Никита, будь она на месте Лены, был бы ей не указ. Тоже мне принц! Удобно устроился! Она еще любила высмеивать покладистый характер сестры и называть ее наседкой.

А сама тетя Лена, находясь в том счастливом возрасте, когда дети наконец зажили самостоятельно, а энергии много и старость еще ой как далеко, крутилась, вертелась весь день вокруг своей кухни, сада-огорода, мужа и работы, шутила, сыпала прибаутками и выглядела вполне довольной своей налаженной жизнью.

Аня тетю очень любила. Не было в ней маминой категоричности и строгости, зато имелось много тепла и нерастраченной любви, которую она с радостью обрушила на племянницу, как только Люся улетела домой к своей руководящей работе. При маме Ленуся свою любовь сдерживала — понимала, что сестра таких проявлений чувств и телячьих нежностей не одобряет. А теперь не упускала случая приобнять племяшку, расцеловать в обе щеки и угостить чем-то вкусненьким. Так она проявляла свою любовь.

Все в этих каникулах было для Ани необычным. Ну, начнем с того, что в своем городе Аня жила в пятиэтажном доме в спальном районе. Из окна ее первого этажа, куда не посмотри, она видела только кусочек неба и такие же дома типовой постройки, построенные друг от друга на расстоянии вытянутой руки — в них жили ее друзья и одноклассники. И ничего больше там не было: ни парков, ни деревьев, ни фонтанов.

Исключение составлял лишь маленький зеленый уголок под ее балконом. Там росло несколько деревьев и летом их нужно было поливать ежедневно, а иначе земля трескалась и образовывала странный узор. Часто налетали ветра, но они вместо прохлады приносили столько песка, что можно было рисовать картины на полированном столе и черном пианино, если два раза в день не вытереть пыль. Так что еще не известно, что лучше: сильная жара или горячий порывистый ветер.

Тополь, посаженный дедушкой, поднимался уже до третьего этажа. Внизу во время ветров перешептывались айва, слива и гранатовое дерево. Его ярко-красные звездочки густо облепляли молодое деревце весной, но до плодов дело никогда не доходило: мальчики все обрывали, не давая гранату созреть. Дедушка днем свой садик сторожил, но они устраивали набеги поздним вечером или ночью — так мальчишки по-своему развлекались. У соседки выдирали с корнем мяту и выбрасывали, слегка надкусив, зеленые яблоки. Глупые!

Каждый вечер дедушка перетягивал через коридор и кухню черный резиновый шланг и поливал с балкона свои любимые деревья. Аня была ответственной за то, чтобы резиновый змей не вылетел из крана и не забрызгал все вокруг, а для этого нужно было регулировать поток воды и следить за тем, чтобы кто-то их домашних случайно не наступил на шланг.

Ночью самым главным было уснуть до того, как высохнет влажная простыня, которой укрываешься, а потом несколько раз просыпались, бегали умываться, пить воду и высовываться из окна, подставляя лицо ночной свежести. Днем горячий воздух дрожал, как живой, на дороге. Асфальт плавился от жары, а нефтяные вышки неустанно размахивали своими длинными руками, уткнувшись в песок. Жарко было до невозможности!

Легче было только малышне, которой позволялось бегать босиком и в одних трусиках во дворе. Они обливали друг друга водой из бутылок и смеялись. А взрослым, что ни надеть, все равно было жарко. Дети еще забавлялись так: они забегали под мокрое белье, развешенное на улице, и ждали, когда оно надуется парусом, расправит крылья — было прохладно!

Спасались только у моря, но ездили туда очень редко. Если только мама захочет потратить на это свой единственный выходной. А мама море не любила, потому что загар ей был не нужен — вспомним многочисленные походы к косметологу в поисках всемогущего отбеливающего крема. Так что Аня вспоминала море как праздник, там она бултыхалась в воде, ела мягкий хлеб с соленым сыром и истекающий сладким соком арбуз. Как же это было вкусно! А если арбуза не было, ели отваренные бабушкой яйца и картофель, обмакивая их в соль из спичечного коробка, и заедали огромными мясистыми помидорами, которые пахли землей, летом и палящим солнцем.

Аня вспоминала, как однажды они с мамой ездили к кому-то в гости в поселок у моря, и она увидела в первый раз, как растут помидоры. Она так удивилась: как же они держатся на тонких веточках и не падают, такие богатыри?

Мама плавать не могла, и Аню обычно сторожила у берега: «Далеко не заходи!» Ей было откровенно скучно: загорать она не любила, в воду заходила редко, только и оставалось, что рассматривать людей, расположившихся неподалеку. А у Ани с собой всегда была книга. Страницы шевелились от ветра, их засыпало песком, поэтому девочка прятала книгу под одежду и накрывала все большим гладким камнем.

Ее богатое воображение уже нарисовало длинную историю: камень тот наверняка был когда-то частью огромной скалы, потом он откололся и упал в море. Волны отполировали его бока, сделали круглым и гладким, а теперь он смотрит на бесконечное пространство, сливающееся на горизонте в единое целое, с берега и вспоминает свою долгую жизнь с грустью и радостью одновременно.

Анино детство в родном городе было таким: дом — балкон — вечерняя прогулка с подружками — книги — раз в месяц море и редкие выезды с мамой в центр города, где много красивых зданий, магазинов и фонтанов, бесконечный бульвар у моря и мороженое в длинноногих вазочках.

Анино лето имело вкус арбуза, лимонада, сочных персиков и винограда с поэтичным названием «дамские пальчики». Оно состояло из двора и библиотеки. Вот, пожалуй, и все.

У тети Лены все было по-другому. Ее дом, окруженный со всех сторон садом, находился на улице Турайдас. В нем проживали две семьи, и у каждой имелся свой участок и свой отдельный выход. Комнаты соседей выходили на дорогу, а тети Лены — в глубину сада. Тишь и благодать! Несколько деревьев, пышных, высоких, с густой изумрудной листвой, кусты смородины и малины, крыжовник нескольких видов, помидорчики с огурчиками и, конечно, зелень, зеленушка, как называла ее Ленуся.

Между деревьями одиноко болтались деревянные качели — ждали Аню. Подует ветерок — они ненадолго придут в движение и снова застынут, пока кто-то, проходя мимо, не тронет их ненароком рукой. В углу пристроилась деревянная бочка. В ней по ночам плавала круглая луна, а днем — зеленые листья, травинки и упавшие яблоки. Вода была подернута рябью, в ней отражалось бесконечное небо, из бочки поливали огород, но делали это крайне редко: за это отвечал дождь.

Аня вспоминала их маленьких высохший садик и протянутый через всю кухню резиновый шланг, извивающийся змеей, и радовалась всему: утренней прохладе, частым дождям, морю, запаху мокрой земли и стареньким качелям, на которых можно было раскачиваться и читать книгу.

Если выйти из дома и повернуть направо — выйдешь к реке Лиелупе. Вода в ней всегда прохладная, дно — мягкое и скользкое, можно только окунуться, побултыхаться немного и быстро, скоренько, как говорила Ленуся, бежать на берег и обтираться полотенцем. А там ягоды и яблоки в мокром пакете и заботливая тетя Лена — одно удовольствие!

Дядя Никита имел в сарае неподалеку лодку, на ней он иногда рыбачил. И Ленуся тихонько нашептывала Анечке, когда муж пребывал в хорошем настроении:

— Ты беги, Анют, к дяде. Отнеси ему вареников с вишней и попроси на выходных покатать нас на лодке. Он тебе не откажет!

Он никогда и не отказывал. Во-первых, племяшка ему тоже очень нравилась. Во-вторых, «Ленок был счастлив». А в-третьих, дом снова оживал, слышался смех, скрипели половицы, девчата смеялись и что-то там кашеварили на кухне. А ему доставалось двойное внимание и любовь. Кто же этому будет не рад?

Когда взрослые уходили на работу, Аня исключительно по своему душевному порыву наводила в доме порядок. Раскладывала посуду по местам, мыла на совесть пол, вытирала пыль, поливала цветы. Тетя не могла нарадоваться: придешь домой, а там чистота! От мальчишек такого никогда не дождешься!

Потом Аня, конечно, брала книгу, ягоды или пряники с компотом и шла читать в сад. Пропадать там могла до самого обеда. Около трех прибегала с работы тетя Лена. Они обедали, немного отдыхали и шли гулять. К Лиелупе — это если повернуть направо, или к морю — если свернуть влево.

Длинная улица под странным для Аниного уха названием Турайдас пересекалась с главной улицей Йомас и вела к прекрасному песчаному пляжу. Улица Турайдас была пешеходной, разделяющей два микрорайона города Майори и Дзинтари, и тянулась она от реки Лиелупе к берегу моря. Нужно было спуститься по широкой белоснежной лестнице, выйти из оживленного курортного города — и вот оно, прохладное Балтийское море, уходящее в бесконечность.

Ездить никуда не нужно, никаких душных автобусов, трясущихся на ухабах и заполненных людьми. До всего самого главного можно было дойти пешком. Чтобы увидеть море, Ане не нужно было просить маму целый месяц и ждать ее выходных.

Берег здесь тоже был совершенно другим — широким, прогулочным, можно было и гулять вдоль кромки воды, и купаться. А заканчивался он с одной стороны морем, а с другой — высоченными соснами с голыми стволами, редкими ветками и пушистым зонтиком где-то на самом верху. Сосны охраняли берег, густо усыпали дорожки иголками, корни переплетались между собой и можно было легко споткнуться, если замечтаться не смотреть себе под ноги — это Аня могла, это пожалуйста.

На берегу попадались то тут, то там маленькие камушки, нежные белые ракушки и даже, если повезет, крошечные кусочки янтаря. Охотников до этой застывшей медовой прелести было множество, из янтаря делали сувениры, украшения, бусы, полезные, по словам тети Лены, для тех, у кого проблемы с щитовидкой. Так что таким, как Аня, неискушенным ротозеям, попадались только мелкие кусочки янтаря, но все равно как же это приятно! Для девочки в этом было целое приключение.

Вечерами, если они собирались к морю, тетя Лена настаивала на том, чтобы Аня прихватила с собой что-то потеплее. На одной из фотографий, сделанной в августе, на Ане тонкий свитерок, надетый поверх майки и брюк. Девочка вспоминала, как в это самое время в ее родном городе они с подружками ждали, когда отступит жара и можно будет выйти наконец на улицу. Поэтому в Юрмале она радовалась и вечерней прохладе, и морскому воздуху, и тому, что тетя Лена идет с ней рядом и разговаривает на своем забавном языке.

Видно, еще с раннего детства Ане нравилось наблюдать за тем, как говорят люди. Язык ей был интересен. Она запоминала слова, которые слышала впервые, записывала их в блокнот и потом отыскивала значение в словаре. Она восхищалась теми взрослыми, которые могли красиво излагать свои мысли.

Но язык тети Лены был особенным, слов таких она не знала и не слышала. В ее родном городе проживало много людей самых разных национальностей, и они часто говорили на смешанном языке, вставляли слова из русского, меняли ударение — получался каламбур, понятный только местным жителям.

Язык тети Лены состоял из забавных выражений, и Ане они очень нравились. Все, что было связано с Ленусей, вызывало улыбку. Про крупную дочку соседки она говорила:

— Не дочура, а целый бегемотик. Но симпатичный.

Уставшая после долгой прогулки Ленуся ловила не такси, а «левака». На языке Аниного города — «частника». «Левак» там употреблялся в совершенно другом значении. Говорили, хотя Аня этого не понимала, что он укрепляет брак.

В южном городе семечки и фрукты несли домой в кульке, а здесь — в пакете. Мама жарила демьянки или баклажаны, а здесь их называли «синенькими». Но дядя их не любил и никогда не покупал. Аня подмечала все.

После обильного чаепития тетя жаловалась, что плохо спала:

— Ну и жахнули мы вчера с тобой чая! Да, Анют?

Девочка кивала головой. Интересное слово! Но она-то спала крепко, укрывшись одеялом с головой, и про чай даже не вспоминала.

За покупками в родном городе ездили на базар — и это был не просто базар, а выставка достижений, роскошный выставочный павильон! Фрукты, красивые, отполированные веселыми усатыми торговцами с золотыми зубами, выстраивались на столах пирамидками. От изобилия пестрело глаза. Можно было наесться, только пробуя, переходя от одного ряда к другому. Шум, суета, многоголосье, заманивающие покупателей окрики — чего там только не найти, начиная от фруктов, овощей, мяса и специй и заканчивая лепешек, с сыром и с зеленью, копченой рыбы и черной икрой.

В Юрмале они с тетей Леной ходили не на базар, а на рынок. Скромные ряды с картофелем, помидорами и овощами, маринованными огурчиками («Пойдем, Анют, я лучше сама сделаю! Не вкусно, не хрустят!»), с молочными продуктами и лисичками в жестяных кружках. Пирожки от бабушек и скромные цветочки с собственного сада — вот, пожалуй, и все. Но как Ане все это нравилось! Мило, скромно и так тепло! С мамой на базар она ходить не любила, пробираться сквозь толпу — никакого удовольствия. А здесь бегала за милую душу. Особенно нравились ей почему-то грибы — их в городе детства не было. Все было, а вот грибов — нет! Ну надо же — удивлялась Ленуся.

Нравилось Анечке слово «малясик», которое в переводе на литературный язык означало «немного», хотя девочка вначале подумала, что речь идет о ребенке.

— Аннушка, что-то я сегодня малясик устала… Да ничего особого вроде и не делала… Утром блинов вам напекла, мясо поставила варить, в огороде огурчиков нарвала, на работу сбегала… Кашеварили мы с тобой вместе — это не считается, а ближе к вечеру так уморилась, что нету сил. Пойду я, племяш, малясик вздремну, а потом к морю сходим и к тетьке Таньке по пути зайдем. Ты как — за?

Что за вопрос? Конечно, за! Кто же откажется от вечерней прогулки по городу, от купленных по пути подушечек, обсыпанных сахарным песком или какао? Если жалобно смотреть на клубничное мороженое и ничего не просить, можно получить его тоже. И все это время идти за руку с тетей Леной и слушать ее прибаутки!

По традиции по пути к морю всегда доходили до пересечения с улицей Йомас, и Аня летела к огромному бронзовому глобусу — к местной достопримечательности. Его можно было легко привести в движение одним взмахом руки и потом наблюдать, как крутится земной шар, вертится и показывает все океаны, континенты и страны. Потом Аня бежала к Ленусе, хватала ее за руку и все равно оглядывалась: у глобуса уже стоял кто-то другой и так же наблюдал за вращением земного шара.

— Ну что ты, Анют, чес-слово! Покрутила малясик и хватит! Завтра еще придем!

Но коронным словом тети Лены было, конечно, «скоренько». Слово универсальное, подходящее к любой ситуации. Всегда — попадание в цель. Теплое, с уменьшительно-ласкательным суффиксом, и ласковое, как сама Ленуся.

— Ань, я сейчас в огороде покопаюсь, и скоренько сбегаем на переговорный пункт — будем матери твоей звонить. А то осерчает она на нас: уже неделю не звонили.

— Ой, Анют, мы ж в субботу на свадьбу идем с тобой и с дядей Никитой. Не говорила? Значит, забыла!.. Ох, и интересные ж у нас свадьбы! Ты не знаешь — у вас не так. Мне Люся рассказывала. У вас все дорого-богато, в ресторанах, невесте дарят много золота. А у нас весело: молодые и бревно вместе распиливают, и конкурсы разные, жених шампанское пьет из туфельки невесты, а потом ее на руках да по дорожке в дом заносит.

— С дочкой соседки кое-что приключилось, так нужно им свадьбу скоренько сыграть, пока платье нормальное налазит и ничего не видно.

— Племяша моя любимая, давай скоренько дядю к столу зови. Он притомился после работы и заснул, наверное, со своей газетой. Зови скоренько, а то щи стынут.

— Нарви-ка, Ань, зеленушки в огороде скоренько — без нее салат пустой. И тапули надень потеплее — там дождь. Или сапоги резиновые лучше!

В родном городе у Ани резиновых сапог никогда не было. Во-первых, дождь там редкий гость, во-вторых, никто там такое не носил — засмеют. А у тети Лены резиновых сапог было несколько, разных цветов и размеров. Еще дети носили, Ань, а сносу им нет.

— Знаешь, как здорово гулять в них по лужам? Нет? Грустинка ты моя! Что за детство такое без луж?!? Мальчишки мои соревнования устраивали: нужно было пройтись по самым глубоким лужам и не зачерпнуть внутрь воды. А старший, Сашок, хлебом его не корми, любил больше всех шлепать по лужам, домой не дозовешься. Мы с отцом думали: станет моряком. Только чуток промахнулись — стал рыбаком, в море ходит… Придут они к нам в воскресенье с семьями — шумные они малясик, но все равно ж любимые! Мы с тобой что-нибудь вкусное придумаем, накашеварим!

Узнать, что дядя Никита — повар в хорошем санатории было для Ани потрясением. Дома он никогда не готовил, даже к печке не подходил. Кухонька у тети Лены была маленькая — в Аниной квартире в два раза больше. А здесь места едва хватало на троих.

У окна — раковина и печка. Можно смотреть в сад, когда моешь посуду. Ветки деревьев склонялись от ветерка, перешептывались, приветствовали Аню — хорошо! Рядом стоял небольшой столик. С комплекцией Ленуси даже тесновато, но она справлялась, никогда не жаловалась, даже говорила, что очень удобно: обернешься назад — холодильник, протянешь руку — печка и кран. И стол рядом, можно сразу котлетки и выложить. Котлетки у Ленуси всегда получались большие, честные, с луком и с зеленушкой, булочку добавляла совсем чуть-чуть, замачивала в молочке. Улетали котлетки за милую душу, а хозяюшке — радость!

Когда приходили сыновья с семьями, накрывали, конечно, в комнате, раздвигали стол-книжку. Белая скатерть, простая посуда, вкусное и обильное угощение, веселые разговоры и долгое чаепитие.

Дядя Никита не готовил, но в хорошем настроении любил рассказывать про санаторское житье-бытье. Аня названия латышских блюд не запоминала, но говорил он интересно, и слушала она с удовольствием.

— Ты, Анечка, пойми: климат здесь совсем другой, не то, что ваше южное солнце и изобилие фруктов и овощей. У нас все просто: каши, пирожки, мясо, рыба и шпик, хотя правильно говорить шпек. Ягоды у нас тоже в ход идут, для киселя, десертов всяких, но, правда, у нас они не сладкие, но какие уж есть. Мы вот к вам приезжали, море у вас как парное молоко, а здесь солнца мало, вода хорошо, если до двадцати двух градусов нагреется. Поэтому и едим мы здесь простые, но сытные блюда, чтобы хорошо работалось и силы были пережить холодные месяцы.

Дядя любил вспоминать о том, что раньше, до санатория, работал в Риге, в министерской столовой:

— Там, Анюта, такие важные люди приходили обедать! Один очень уважал кашу из ячневой крупы, картошки и шкварок и всегда заказывал на второе только ее. Если еще не была готова, говорил: есть сегодня нечего! Вот так-то! При таком изобилии и есть нечего!

А готовится эта каша легко: отваривается отдельно ячневая крупа и отдельно картофель. Потом все смешивается, заливается жареным луком со шкварками и на время снова в печку, чтобы все ингредиенты переженились, и подается со сметанным соусом. Пальчики оближешь!

А еще любят у нас маленькие пирожки на два укуса из свиной копченой грудинки, с луком и с тмином, в форме рогалика. Ох, и вкусные же они! Принесу тебе, попробуешь! Да и тетка твоя их отлично говорит — попроси ее.

Насчет ягод Аня и сама заметила: они здесь другие. Красная, черная, белая смородина, крыжовник всех видов и цветов: большущий зеленый, янтарно- желтый, с тонкой и нежной кожицей, сладкий, усыпанный мягкими иголочками. Только надкусишь — и сразу чувствуешь, как во рту растекается сладкая зернистая жидкость. Крыжовник здесь Аня попробовала впервые в жизни.

Дядю Никиту Аня слушала с удовольствием и удивлялась: так почему же он дома не готовит, если главный повар санатория? Даже чай себе не наливает. Бежит его Ленуся с непременно горячим чаем, несет его в любимом мужнином подстаканнике, а он блаженствует на диване с газетой «Советский спорт», вытирает лысину платком и причмокивает от удовольствия.

— Ты, Анют, не удивляйся. Дядя так устает от кухни на работе, что дома хочет отдохнуть. Встает он засветло и едет на своем велосипеде в санаторий готовить отдыхающим завтрак. Потом обед и ужин. Людей у него много в подчинении, нервов, знаешь, сколько? Так что пусть себе отдыхает, а дома кухня — это мое, помощники мне не нужны. Ты, Анечка, не в счет, ты мне только в радость!

Тетя Лена готовила простые, но очень вкусные блюда: щи со свежей и квашеной капустой, запеканки, свекольник, мясо с картошкой и рыбу. Любимый Анин суп — с грибами, и еще каша, название которой Аня не запомнила, но каша та имела свою историю. В ее городе кашу ели утром в школе и в детском саду, а латышская каша подавалась как самостоятельное блюдо и в столовых, и в санаториях, и в ресторанах. Удивительно и странно, но как вкусно!

— Когда я только устроилась на работу после декрета, работала у нас одна дамочка. Бабулькой ее назвать язык не поворачивался. Ходила всегда с прямой спиной, одевалась старомодно, говорила мало, только по существу. Уколы делала — как комарик укусил. Больные говорили, что рука у нее легкая. Я молодая была, неопытная. Всего боялась: и уколы делать, и кровь брать, и замечание получить от врачей. Я ж не всегда такая была, Анечка! Вот, глянь на фотокарточки в альбоме: смешная, тоненькая, испуганная. Никита меня так любил, надышаться не мог. Что смеешься? Не веришь? Эх, девочка моя, что время-то с людьми делает!.. И тетка Ленка твоя была когда-то молодая да звонкая!

— Так вот, время было трудное, послевоенное. Есть всегда хотелось, а та самая Ивета Янисовна жила на хуторе каком-то и всегда приносила на обед вкусную кашу. Обедали мы, медсестры, все вместе и однажды попросили ее поделиться рецептом. Она не отказала. Все просто, говорит: отварить перловку, белую фасоль и желтый горох. Лучше не промывать — каша тогда будет тягучей и мягкой. Варить часа два, а то и больше, постепенно помешивать. Масса та набухает и густеет на глазах.

Отдельно пожарить морковь, лук и чеснок, лучше на сливочном масле, а потом добавить шкварок. Оставить на какое-то время, чтобы все сроднилось, а потом разложить по глиняным чашкам и подавать на стол, украсив зеленушкой. Соль и перец, само собой.

Кашу Иветы Янисовны мы ели как манну небесную. А вот у меня такая все равно не получается. Наверное, дело в печи — у нее, на хуторе, она была дровяная, а у нас газовые баллоны. Или был еще какой-то секрет, о котором она не рассказала… До сих пор помню вкус той каши. Хочешь, завтра с тобой сделаем? Только нужно все замочить на ночь — так быстрее будет. Хочешь?

Аня, конечно, хотела. После такого рассказа кто же не захочет? Слюнки потекли. В Анином городе таких блюд не было. Там на праздник резали баранов и вывешивали на всеобщее обозрение — на это девочка смотреть не могла. Готовили вкуснейший плов с каштанами и с сухофруктами, варили мясо с целой картошкой и с круглым горохом. Специи добавляли разные — у каждой хозяйки они свои. Край был южный, изобильный, недостатка в овощах и в зелени никогда не было.

Мама по праздникам тоже делала плов — Аня съедала каштаны в первую очередь. Еще вкусно запекала курицу с орехами, заворачивала крошечную долму и утрамбовывала сверточки из виноградных листьев так тесно в кастрюле с толстым дном, что они не могли даже пошевелиться. Мама начиняла баклажаны, перцы и маленькие твердые помидоры мясным фаршем с рисом и с зеленью, делала тонкие лепешки, кутабы, с зеленью и с мясом, посыпала их кисленьким барбарисом и сумахом и подавала на стол со сметаной или со сливочным маслом — кто как любил. На десерт пекла медовик или яблочный пирог, а традиционные сладости покупала.

Все, что готовили в латышском городе, было для девочки в новинку. Но они с мамой все пробовали, ели и благодарили. А вот дядя Никита, когда приезжал к ним покупаться в Каспийском море, мамину стряпню есть категорически отказывался, как говорила Ленуся, отказывался с ослиным упрямством. Вкусно ж, Никит, ну че ты, как маленький ребенок? Попробуй!

Но Никита вспоминал про диетическое питание в своем санатории и твердил, что все это вредно, очень вредно. От такой жирной пищи у него, оказывается, живот болит! А как же шкварки, свинина и шпик или шпек, как поправлял повар? Почему же все это он ест без всяких проблем, спрашивала мама? Но кто ее слушал? Мама, конечно, обижалась, но не оставишь же гостей без обеда. Поэтому по законам гостеприимства мама готовила то, что соглашались есть гости: куриный супчик, борщ и котлеты с пюре. Овощной салат, конечно, тоже.

Зато Никита очень радовался, когда мама с Аней привозили с Кавказа фрукты и овощи. Брал с благодарностью. Но баклажаны просил не трудиться, не привозить. Анечка удивлялась: как же так, они такие вкусные! Не любил и не знал, как готовить. Так что не надо. Даже Аня понимала, что их можно и жарить, и запекать, и овощное рагу делать. Бабушка на зиму банки закручивала с вкуснейшей баклажановой икрой. Права тетя Лена: упрямец этот дядя Никита! Включался в нем вредный санаторский повар: и все-то он знает, и только за диетическое питание. Смешно! А мама говорила резко: самодур он и все тут, Ленка его разбаловала!

Однажды еле довезли до Юрмалы арбуз двенадцати килограмм. В рижском аэропорту им не давали прохода и просили продать богатыря. Мама наотрез отказалась: родным везем в подарок, двоюродной сестре и племянникам.

Ели потом тот арбуз всей семьей, с детьми и с внуками Ленуси, пригласили даже соседей, которые случайно вышли во двор в самый нужный момент. Все восхищались размерами арбуза, его сладости и сочности. В Латвии такая ягода не росла.

Хлеб в Латвии тоже был другой. Особенно полюбился Ане черный, ржаной, с тмином. Был еще один, тоже вкусный, с семечками и с изюмом, кажется. В городе детства говорили: кишмиш, а в Юрмале такого слова не знали.

Любимый Анин хлеб был кисло-сладкий, ароматный, приготовленный на закваске по старинному рецепту — так объяснял дядя Никита. Несмотря на то, что из ржаной муки, хлеб получался нежным и очень мягким. Ели его с супами и вкусно было с селедкой или со шпротинкой, если смазать тонкий кусочек мягким сыром и украсить петрушкой и колечком фиолетового лука. Аня с мамой даже брали хлеб с собой, чтобы угостить бабушку и дедушкой.

В южном городе хлеб продавался в магазине самый обычный, белый круглый или кирпичиком. Очередь за ним выстраивалась огромная, до небес. Многоэтажек много, а магазин хлебный был один. Булочки, бублики тоже, конечно, имелись. Но к столу с дорогими гостями или к празднику Анина мама покупала другой хлеб: тонкий, круглый, пышный, будто простеганный крупными стежками. Так мама с бабушкой простегивали шерстяные одеяла большой иглой, которую в семье почему-то называли «цыганской». Сначала шесть мыли, потом раскладывали на солнце сушиться, потом били тонкой палкой и шерсть подпрыгивала, зацепившись на палку, а уже в самом финале одеяла простегивали.

Хлеб тот можно было купить на базаре или у тех уличных торговцев, кто разносил товары по дворам. Пекли его в специальной печи, складывали потом стопками и прикрывали чистой тканью. Покупали сразу по два или три, в зависимости от того, сколько было в семье детей или сколько ожидалось гостей.

К такому хлебу Аня привыкла с детства. Его можно было нарезать крупными ломтями или рвать руками, его окунали в тот самый зеленоватый бульон от долмы или в мацони, им можно было чистить тарелку после того, как съедена курица с орехами, а на следующий день бабушка его подрумянивала в духовке или на сковородке и подавала на завтрак с маслом и с медом. Универсальный хлеб! Вкуснее его не было!

Но латышский хлеб все равно подкупал Аню и ее маму своей новизной. Ленуся удивлялась: ну, девули, вы даете — это ж просто хлеб, ничего необычного!

Если у тети Лены появлялось свободное время, они с Аней по пути к морю обязательно заходили к ее подружке, к тете Тане. Та работала в центральном универмаге на улице Йомас в галантерейном отделе. У Ани впервые в жизни появилась возможность заглянуть за прилавок. Было интересно!

Если кто-то спросит: и что такого особенного было в тех каникулах, если Аня запомнила их на всю жизнь, то она скажет, что все, все для нее было особенным! Просто они ничего не понимают!

Татьяна, моложе Ленуси лет на десять, казалась еще младше своих сорока лет, потому что была маленькой, юркой, смешливой и голосистой. Чувство юмора и легкость восприятия жизни их с тетей Леной объединяли. С продавцами из других отделов и с покупателями она так и общалась: то посмеется, то накричит. Но зла ни на кого не держала: ни на надоедливых покупательниц, ни на «змеюку-свекровь». Легкая была и отходчивая.

В галантерейном отделе чего только не продавалось! И нитки, и иголки, и разного рода швейные товары, ленты, резинки, тесемки, кнопки, крючки, спицы, пуговицы каких только цветов и размеров, пряжа — шерстяная, мохеровая, самая простая и ничем не примечательная. А вот это, между прочим, товар дефицитный, за пряжей выстраивалась очередь, потому что в Латвии вязали, кажется, все. Анечка это сразу заметила и удивилась: в ее городе вязание не было таким популярным.

Тетя Таня и сама не выпускала из рук спицы, вязала во время работы, когда приходила в гости и когда они веселой женской компанией с Ленусей и с Аней ездили на электричке в Ригу. И таких «белочек-умелочек», как говорила Ленуся, было вокруг много.

Татьяна даже связала Ане тоненький белый свитерок паутинкой, и сделала это так быстро, что девочка удивилась. Только сняла мерки — и на тебе, пожалуйста. Паутинку ту Аня носила вечерами, когда они ходили на прогулку к морю или к Лиелупе. Сказать подружкам — не поверят, чтобы летом да в свитере! А они ведь сейчас — Аня смотрела на маленькие часики с коричневым ремешком, подаренные мамой на день рождения, — только собираются выйти на улицу, дожидаясь, когда спадет дневной зной.

У Тани была своя беда: с детьми никак не получалось. Она ходила к врачам, ездила даже к целительнице в какую-то деревню, но все безрезультатно. Они и с Ленусей так познакомились — в кабинете врача. И уколы ей потом Лена делала дома, но ничего не помогло.

Красавец-муж Татьяну очень любил, не упрекал и не терял надежду. Жизнь отравляла только свекровь, которая уговаривала любимого сына бросить «пустоцвет», пока не поздно, и найти себе нормальную латышскую девушку, чтобы «кровь с молоком, а не эта пигалица», которая сможет наконец родить ему здоровых детей.

Аня не очень-то прислушивалась к женским разговорам, особенно если у нее в руках была книга, но тетю Таню ей было жаль, ей она сочувствовала. Ленуся отвлекала подругу веселыми разговорами, подкармливала вкусностями и восхищалась Таниной стройностью. Белые джинсы на ее ладной фигуре сидели как влитые. Сверху — майка с открытой спиной или приталенная клетчатая рубашка.

— Везет тебе, Танюша! Я поправляюсь, даже если только принюхаюсь к пирогу.

— Ленусь, ты — красавица, как сдобная булочка! Мягкая и уютная! Тебе идет!

— Ага, идет! Ты видела мой купальник?!? Трусы, как парашюты, а в лифчик дыни поместятся, — говорит, а сама смехом заливается.

— Зато Никита тебя любит!

— Это правда!

Аня смеялась тоже. Она видела, что тетю Лену на самом деле собственный вид ни капельки не волнует. А на Таню и ее мужа смотреть было сплошным удовольствием: крепкий блондин казался влюбленным в свою Дюймовочку, да и в целом создавалось впечатление, что дети им не очень-то и нужны. Оказывается, Татьяна была на пять лет младше своего мужа — кто бы мог подумать? И «змеюка-свекровь» считала, что отсутствие детей — это результат ее бурной молодости. Аня ничего плохого про тетю Таню и подумать не могла и что такого она могла совершить, даже не знала. А вот та загадочная свекровь ей уже не нравилась.

Только однажды Аня была в гостях у Татьяны, в Булдури. Свекровь уехала на несколько дней погостить к сестре, и Таня решилась пригласить подругу. Пока женщины после легкого обеда переговаривались на кухне, пили кофе и курили — Ленуся такое позволяла себе очень редко, «баловалась», пока не видит Никита, — Аня нашла книжные полки и застыла там на целый час.

Книг там было много и самых разных. За стеклом благородно блестели бока темно-коричневых неподъемных томов Шиллера, Байрона и Гете. Стройными рядами выстроились собрания сочинений Вальтера Скотта и Дюма, Толстого и Чехова, Пушкина и Лескова. Внизу легкомысленно пристроились недостойные быть размещенными на центральных полках детективные романы и фантастика. Легкое чтиво, как говорила Анина учительница литературы.

Кто, интересно, все это читал? Красавец-муж или та самая злая свекровь? Почему-то тринадцатилетняя Аня была уверена, что точно не веселушка Татьяна. Ей нравилось красиво одеваться, танцевать под модный в то время «Зодиак» и напевать «Листья желтые», ходить с мужем в бар и радоваться тому, что многие мужчины не могут отвести от нее восхищенных глаз. Книги, очевидно, принадлежали родителям ее мужа.

Когда Аню нашли, Ленуся рассмеялась:

— Ты только глянь, Танюх! Ну что за ребенок такой! Ничего ей не надо — дай только новую книгу. В следующий раз запишу тебя в библиотеку, а так не напасешься на тебя. Три дня — и готово, нужно новую.

— Так это ж хорошо, подруга! Пусть девочка читает! Станет умной, хорошее образование получит. Не то, что я…

— Так кто ж спорит? Племяшка у меня прелесть! Как же хорошо, что я уговорила Люсю оставить ее у нас еще на месяц! Эх, умочка ты моя! Жила бы рядом, я бы тебя на каждые выходные забирала к себе!

Анечка улыбнулась от счастья. Хотя не бывать такому, но как представила на минуту, что все это: и теплая Ленуся, и дом, и сад с качелями, и море, и прохладная река с мягким и скользким дном — могли бы быть в ее жизни чаще, так сразу стало очень хорошо!

— Ты прости меня, Анют, что не могу разрешить тебе взять книги, — сказала Татьяна, — это не мое. Свекровь пылинки с них стирает, бережет. Она сразу увидит.

— Она все понимает, она же умочка! — ответила за нее Ленуся. Аня ответила бы так же. Даже не надеялась…

В уютном доме тети Лены огорчало только одно: книг там было очень мало, всего-то три полочки. Одна отдана под кулинарные рецепты — это дяди Никиты, и под медицинские справочники — это Ленуси. Оставалось только две. С книгами, которые Аня уже читала: Жюль Верн, Дефо, Дюма, Дрюон, Коллинз и Джек Лондон. И с детективами, которые Аня не любила. Их, наверное, читали сыновья Ленуси, когда жили с родителями. Дядю можно было увидеть только с газетами, которые он читал, находясь в благостном расположении духа, а тетя не читала вообще. Зато слушала Анечкины рассказы с удовольствием, когда они шли к морю. Начиналось это так: «Расскажи-ка, Анют, что это ты сегодня читала?» Аню два раза просить не надо — рассказывала подробно, бежала вприпрыжку, не забывала откусывать яблочко или грушу. Мама ее никогда о книгах не спрашивала.

Делать нечего — пришлось, как говорила Ленуся, идти по второму кругу. Ане читать очень хотелось, это уже был важный компонент ее жизни. Вначале она перечитала Дюма, потом взялась и за Лондона, которого не очень любила. Ей казалось, что все эти истории про суровый север и сильных мужчин скорее для мальчишек. Мальчик, который ей нравился, любил рассказы Лондона. Серый трехтомник таскал в школу несколько месяцев.

Удивило то, что многие романы на полке у тети Лены были точь-в-точь такие же, как у нее дома. И обложка, и издательство. Они назывались «макулатурными». Нужно было вначале сдать двадцать килограммов старых газет и журналов, чтобы получить заветный талончик — право на приобретение дефицитной книги. И только потом идти в книжный магазин, где за полную стоимость можно было купить роман, которого в свободной продаже не было.

Когда Аня нехотя взялась за Коллинза, вовремя подоспели отпускные тети Лены. Чувствуя себя невероятно богатой, она перво-наперво отложила в деревянную коробочку, что хранилась в «стенке», определенную сумму на необходимые расходы, а потом они с Аней пошли в универмаг к тете Тане.

Там Аню оставили посторожить галантерейный отдел — она уселась за прилавком и стала рассматривать проходящих мимо покупательниц, — а сами пошли туда, где продавалась детская одежда. Там по слухам имелся какой-то новый товар, но не для всех, а только для своих, поэтому нужна была своя, то есть Танюха.

Через полчаса молодая бабушка Лена купила внукам трех и пяти лет костюмчики. В отделе игрушек — по машинке. В женском отделе — «справила себе новое платье», которое как две капли воды было похоже на все те, что она обычно носила. Анют, нам ж на свадьбу в субботу идти — помнишь?

«Дядьке Никите» выбрала голубую рубашку. Будет сердиться, но все равно наденет. Ленуся посмотрела в кошелек и, немного подумав, совсем чуть-чуть, сказала: «Ничего, скоро у дяди зарплата! Выкрутимся!»

А потом настал черед любимой племяшки. Ане досталось красное платье в белую ромашку, ниже колен, с пышными фонариками и с пояском, подчеркивающим ее тонкую талию. Ленуся смотрела на племянницу с таким счастьем и с восхищением, будто это платье примеряла молодая и звонкая Лена. Потом купили недорогие, но удобные босоножки с маленьким каблучком и вспомнили, что новый свитерок паутинкой будет идеально подходить к этому наряду.

— Вечерком, на свадьбе, и накинешь, — сказала довольная Ленуся.

Даже став большой и взрослой, Аня подарки принимать не научилась: смущалась, суетливо благодарила, считала, что все это зря, не стоило, не достойна, а будучи ребенком вообще от чужой щедрости растерялась.

Она знала, что они с мамой живут от зарплаты до зарплаты, пенсия бабушки и дедушки — на продукты и квартплату. Мама тоже покупала продукты, но больше тратила на одежду, откладывала целый год на отпуск и на ремонт. Если нужно было купить что-то непредвиденное, сломался холодильник или телевизор, «выбросили» в соседнем магазине ковер или модные сапоги, мама обращалась в кассу взаимопомощи на своем заводе. Что это такое, Аня до конца не понимала, но знала: мама берет в долг и отдавать все равно надо.

А тут вдруг такая расточительность! Да и кто им Аня — не дочка же и не внучка! Всего-то двоюродная племянница — кажется, так. Очень неловко было Ане, но как же ей все понравилось! Ленусю она, смущаясь, расцеловала там же, в магазине, а дяде сказала «спасибо» дома, но он ничего не ответил, только поцеловал Аню с довольной улыбкой в макушку.

Мама накануне своего отъезда хотела о чем-то серьезном с супругами поговорить на кухне, но они и слушать не стали, рассердились:

— Ты, Люсь, нас обижаешь! — сказала дядя Никита.

— С ума сошла что ли? Думаешь, Анюта нас объест?!? Убери, если не хочешь поругаться! — кричала тетя Лена.

— Ленок мой, видишь, как Ане твоей рада! Убирай, Люся, деньги свои от греха подальше! Билет обратный есть — отправим в лучшем виде аккурат через месяц. Успеет к школе подготовиться, три дня до первого сентября. И на этом разговор закончен! Все! — в этом коротком разговоре точку поставил мужчина и так, что всем стало ясно, что больше никаких слов на эту тему сказано не будет.

За месяц Аня почти ничего не просила. Она и у мамы просить была не приучена. Мороженое, конфеты и пряники Ленуся покупала сама. Просто видела по лицу девочки, что ей этого очень хочется. И еще купила Ане две книги: рассказы Конан Дойля и Эдгара По. Ходили в книжный вместе, а выбирала Аня, конечно, сама.

И тут, совершенно смутившись от таких даров, влюбившись с первого взгляда и в платье, и в босоножки, Анечка оторопела от того, что тетя Таня, покопавшись за своим прилавком, протянула ей приготовленный заранее сверток и сказала:

— Это от меня. Бери-бери, будет память. Тетя тебя научит. Бери, не бойся! Ну что ж ты такая стеснительная, Ань! В этой жизни нужно быть смелее, а то тебя затопчут!

Так в первый раз в своей жизни Аня начала вязать. Спицы и два мотка с голубой пряжей — таким был подарок от Татьяны. И всю оставшуюся неделю до отъезда Аня училась вязать и это ей очень понравилось.

Ленуся учила терпеливо: две лицевых и две изнаночных — будет резинка. Можно замахнуться на носки, но с пяткой там возня, так что будет у нас сначала шарфик. Чем хорошо вязание, Анют? Тем, что всегда можно распустить и сделать что-то заново. А с шитьем так не получится.

А маме решили ничего не говорить — лучше сделать сюрприз. Вот она удивится! Вязать она не могла, считала, что лучше купить готовое. Но Ленуся объяснила: вязание — это не только про результат, это нервы успокаивает и дает душе отдых. Пока ты там набираешь свои петли, небосклон проясняется и проблемы уходят.

Самые последние дни Аня запомнила особенно. И домой, с одной стороны, уже хотелось, и по маме с бабушкой скучала, и подружек хотела увидеть, но, с другой стороны, как же грустно было расставаться с тетей Леной!

Хотя все обсуждали ее приезд на следующее лето как уже решеное дело, Аня отчего-то была уверена: так, как сейчас, больше не будет. И ведь оказалась права: больше так никогда и не было!..

В следующем году приехали с мамой на недельку, а потом «скоренько» махнули в Вильнюс — там была какая-то поездка для детей сотрудников. Если бы Аню спросили, она бы выбрала, конечно, остаться у тети Лены в Юрмале, гулять по сосновому лесу и дорожкам, обильно усыпанным хвоей, обходить сплетенные корни, задирать голову, рассматривать пушистые зонтики и ловить лучи редкого солнца. Она бы помогала Ленусе с пирожками, что на два укуса и в форме рогаликов, собирала бы в саду красную смородину, а потом бы они вместе перетирали ее с сахаром, она бы чистила лисички, купленные у бабушек на рыночке. Утром бы просыпалась от свежести и пения птиц за окном, натягивала бы одеяло на нос и снова засыпала. Чувствовала бы, как по дому витает благородный запах боровиков, что сушатся на кухне, глотала бы Ленусины блинчики на завтрак, наводила бы на кухне чистоту и бежала бы до обеда в сад, на качели, с новой книгой под мышкой.

Но Аню никто не спрашивал. Мама все решила сама. Едем в Вильнюс — и все, разговор короткий.

А погода, как назло, будто чувствуя настроение Ани, в последние дни началась портиться. Мелкий дождь то затихал, то усиливался вновь. Со стороны реки доносились раскаты грома. Тучи, нависшие над городом, стали черными, и полил дождь, холодный, неуютный, уже осенний. Сидеть во дворе стало невозможно, и Аня, расстроенная, шла домой.

Она ждала Ленусю с работы, но они после обеда тоже оставались дома. Пили чай, а потом дремали, обнявшись на диване. Просыпались, разбуженные веселым голосом дяди Никиты:

— Есть кто дома? Где вы там, девчата? Смотрите, что я вам принес! Мороженое сегодня делали, и я вам немного отложил, и пирожков тоже. Хватит хандрить — ставьте чайник! Кормилец домой пришел!

Взрослые, казалось, не понимали Аниного уныния и вели себя так, будто ничего особенного через три дня не произойдет. А она чувствовала: все закончилось, и такого лета у нее больше никогда не будет.

Ах, если бы осталась еще неделя, как бы она была счастлива! Ела бы за обе щеки мороженое, строила бы с тетей Леной, несмотря на дождь, планы на выходные, лепила бы вареники с вишней и мечтала бы, чтобы они еще раз с Татьяной зашли в то кафе в сосновом лесу, которое больше похоже на избу из темных бревен, где пахнет кофе и звучит приятная музыка, а вокруг так много красивых девушек и мужчин. Совсем другая жизнь!

Но осознание того, что впереди только два полных дня, все портило. Не хотелось мороженого. Показывать обновки маме и бабушке тоже не хотелось. «Форсить», как говорила Ленуся, в новой школьной форме, оборачивать книги и тетради — любимое Анино занятие накануне первого сентября — и бежать в библиотеку за новой книгой не хотелось тоже. Очень грустно было Ане, и тетя Лена это понимала, сама тоже грустила, но вида не показывала. Только чаще обнимала племяшку, готовила ее любимые блюда, водила ее, несмотря на пасмурную погоду, к морю и наблюдала, как девочка вращает огромный бронзовый глобус, что на пересечении с улицей Йомас.

И еще она рассказывала, что они будут делать следующим летом, когда Аня прилетит к ним снова, и с такой уверенностью, будто все уже решено:

— Слушай, Анют, а в Сигулду в этот раз не съездили. Там такая красота — тебе понравится! В Домском соборе были на экскурсии, а нужно будет и на концерт тебя свозить. Ты умненькая, тебе понравится. А у вас в городе орган есть? Не знаешь? Тем более обязательно нужно будет поехать!.. Погода что-то испортилась. Лето уходит. Грустно. Знаешь, как мой батя говорил про такую погоду? «Погода никуда не годится — даже если денег нет, займи, но выпей!» Но мы с тобой люди непьющие, так что жахнем чайку, напечем блинов и откроем банку варенья. Какое хочешь?

Да ничего Аня не хотела! Ни варенья, ни Ленусиных блинов, тоненьких, кружевных, со сметаной, что продается на рынке такой густоты, что ложка стоит, больше похоже на сливочное масло. До приезда в Юрмалу городская девочка Аня видела сливочное масло только в пачках, а сметану в стаканчиках.

Вот остаться бы еще на неделю — тогда бы жизнь снова заиграла яркими красками!..

В последний вечер сходили к морю — попрощаться.

Дождь прекратился, небо наконец очистилось. Сквозь прозрачные высокие сосны, сквозь крону других деревьев просвечивалось розовое закатное солнце. Откуда-то издалека доносился протяжный звон электричек. Раньше Аня его не замечала, а тут вдруг услышала. Дул свежий ветерок, и берег был почти безлюдным. На темной синеве неба виднелись пятна кобальтовых облаков и яркие звезды. Вдалеке Аня увидела суету у домиков и три лодки, готовые выйти в море и рыбачить. Было так красиво, несмотря на грусть.

Обычно они с тетей Леной брали с собой старенькое потертое одеяло, на котором сидели обнявшись, ели ягоды и пряники и запивали все компотом из термоса, и Ленуся обтирала Аню, выбегавшую из воды, досуха жестким полотенцем. Но на этот раз одеяло не взяли: влажно, посидеть не получится. Но с морем Аня все равно попрощалась: погуляла вдоль кромки воды и помечтала. Только бы все получилось и у нее было еще одно такое лето! Ну, пожалуйста!..

Утром больше всех суетилась Ленуся: проверяла, все ли сложили в чемодан, собирала сумку с гостинцами. Все только самое нужное: лисички и рыжики, конфеты и яблоки из своего сада, дорожку для стола и несколько вафельных полотенец для мамы, красивый платок для бабушки.

А в темном кирпичике хлеба, немного подсушенном и выпотрошенном заранее, спряталась бутылка со знаменитым рижским бальзамом с травами. Это дедушке. Аня удивилась: почему внутри хлеба? Так что б не разбился, золотинка ты моя!

А эти яблочки возьми с собой в самолет: они с кислинкой. А вдруг затошнит? И конфетки сосательные не забудь. Что это ты в сумку запихала, Анют? Зачем тебе в самолете книга? Поспи лучше! Ладно, ладно, оставим книгу — не волнуйся только!

«Дядька Никита» смотрел на суетящуюся жену молча, с пониманием. Он допивал утренний чай в полном спокойствии: сделал все, что надо. Он заранее договорился с соседом, чтобы тот отвез девчат в аэропорт. Поедут без него — работа есть работа, отдыхающие должны питаться вовремя.

В аэропорту Ленуся металась по длинной очереди: просила тех, кто внушал доверие, присмотреть за девочкой. Почти все отказывалась, не хотели возиться и брать ответственность на себя. Аня всегда была маленькой и хрупкой и выглядела младше своих лет.

Согласилась только молодая пара. Им все было нипочем. Аню Ленуся поставила в очередь на регистрацию рядом с ними, чтобы места в самолете дали соседние. Молодые не могли оторваться друг от друга и все время целовались — может, медовый месяц, который они решили провести у теплого Каспийского моря? Ане казалось, что они забыли про нее в тот самый миг, как согласились. Но посадили их действительно рядом, через проход, на одном ряду.

Тетя Лена нервничала и суетилась зря: за «умками» присматривали бортпроводники и делали это очень хорошо. К Ане несколько раз подходили по очереди две милые стюардессы. Форма сидела на них как влитая, волосы собраны в низкий аккуратный пучок, высокие каблуки, очень красивые туфли. Аня, как всегда, замечала все, но восхищаться не было ни сил, ни желания.

Стюардессы спрашивали, не хочет ли она воды, предлагали поесть, даже принесли яблоко. А зачем оно ей, если тетя Лена дала с собой целых пять: «угостишь кого-нибудь». И кого здесь угощать?

Перед прощанием Ленуся расцеловала племянницу в обе щеки, незаметно вытирая уголки глаз — нервничала. Сказала, что обязательно ждет следующим летом — «с матерью я договорюсь». Взяла обещание писать хотя бы раз в месяц. Знала, что Люся писать не любит: «От нее не дождешься, она же руководит!»

Анечка в самолете вспомнила еще раз полтора месяца в Юрмале со всеми подробностями, стало ей так одиноко, будто она одна в целом мире, и вдруг она расплакалась. Как назло, это увидела проходящая мимо стюардесса. Пришлось соврать, что тошнит. Девушка сразу засуетилась, повела ее в туалет, заставила выпить минеральную воду и какую-то таблетку. Потом ей разрешили посидеть на стульчике, где обычно сидят стюардессы, и только спустя полчаса проводили на место.

Вернувшись, Аня решила притвориться, что заснула. Не хотела лишних расспросов. Глаза опять были на мокром месте. Сама не заметила, как и правда заснула. Крепко спала, и сон ей приснился хороший и добрый…

Она снова была в Юрмале: то гуляла по улице Йомас, то каталась на лодке по Лиелупе и трогала руками прохладную воду и растущие там кувшинки. Ленуся, как и обещала, повела ее в библиотеку. Но Аню там ждал сюрприз: ей разрешили войти внутрь, в запретную для читателей зону, где от пола до самого потолка стояли на полках сотни, тысячи книг! Аня не шла, а летела, взмахивала руками, будто крыльями, и поднималась к верхним полкам. Благоговейная тишина и чудесный запах книг, разнообразные корешки и яркие живые картинки — все это действовало на девочку завораживающе!

Сколько прошло времени, она и не знала. Голос Ленуси вернул ее в реальность:

— Давай-ка, Анюта, выбирай книги скоренько! Погуляем еще чуток перед ужином, купим подушечек к чаю и домой, дядя Никита уже ждет!

Аня проснулась, когда самолет уже шел на посадку. Кто-то укрыл ее мягким пледом и положил ее книгу, упавшую на пол, в корзинку. Аня поначалу не могла понять, где находится, а потом вспомнила, что скоро увидит маму и они поедут домой. Там ее ждет любимая бабушка. Они с дедушкой обрадуются Ленусиным подаркам и скажут, что не надо было тратить на них столько денег. Вечером дедушка будет поливать деревья и протянет через кухню и коридор резиновый шланг, извивающийся змеей. Прибегут подружки и станут звать ее на прогулку.

А через три дня Аня пойдет в школу и ей будет о чем написать сочинение о прошедшем лете. Сколько всего замечательного с ней произошло! И форма у нее новая и красивая, купленная в главном универмаге Риги: черная юбочка, слегка закрывающая колени с деликатной оборкой, жилетик с тремя перламутровыми пуговичками и изящная белая блузка с кружевным жабо. Покупали вместе с мамой и Ленусей и очень обрадовались таким находкам.

А школу Аня очень любила, там была сосредоточена вся ее интересная жизнь. Аня — староста класса, у нее много друзей, они с ребятами выпускают газету «Кактус». Аня придумывает тексты, иногда стихи, а другие рисуют. Ей даже нравится один мальчик — интересно, он изменился за лето и заметит ли, какая у Ани красивая форма?..

Аня увидит свою любимую учительницу по русскому языку и литературе, запишет в читательский дневник названия всех книг, что она прочла за лето. Обязательно отправит письмо тете Лене и дяде Никите, а фотографию, где они втроем на свадьбе, поставит на книжную полку. Сентябрь в городе детства очень теплый и даже жаркий, и красное платье в белую ромашку с босоножками она еще успеет поносить.

Когда Аня все это вспомнила, ей стало лучше, и плакать уже не хотелось. Красивые стюардессы приветливо улыбались «умке»: девочка попалась хорошая, проблем с ней не было, а последний час вообще так сладко спала, что не заметила, как книга соскользнула с коленей на пол. Такая милая и немного грустная девочка.

Прошло очень много лет с того памятного, самого лучшего лета в Юрмале, но повзрослевшая Аня, Анна Николаевна, помнит все до мельчайших подробностей и сейчас. Иногда она себя спрашивает, что необычного было в том лете, когда ей только исполнилось тринадцать, и не может для себя найти ответа. Что-то витало в юрмальском воздухе, что-то особенное, и теплый дом Ленуси, утопающий в зелени, и прохлада вечеров, и прогулки под соснами, и крошечные кусочки янтаря, которые можно было найти на берегу, остались с ней на всю жизнь.

Все было, очевидно, уже заранее решено, предопределено и записано на небесных скрижалях: и Анино будущее, и ее любовь к книгам, и интерес к языкам. Именно поэтому и запомнились все эти забавные Ленусины слова: «малясик», «тапули», «жахнули», «чуток» и, конечно, любимое «скоренько». А ведь могла просто не обратить на это внимание!

И теперь они лучше всякой машины времени возвращали Анну в прошлое, переносили в детство, дарили тепло и воскресали ушедших. Совсем как с теми секретиками, которые они зарывали с подружками в детстве. Снимешь верхний слой песка, отряхнешь пыль со стеклянной поверхности, заблестят все сокровища под лучами солнца, и ты вдруг увидишь все, что спрятано внутри: и кусочек зеленого стекла, отполированный морской стихией, и белые ракушки с Балтийского моря, и маленький янтарь с темными прожилками, как застывшие во времени воспоминания…

Анина неисполнимая мечта — вернуться хотя бы на день в прошлое взрослой, такой, какая она есть сейчас, и увидеть еще раз всех, кто ей дорог. Она бы сказала, что всех их по-прежнему очень любит, рассказала бы о своей жизни, о детях и семье, о школе, в которую до сих пор ходит с удовольствием, и о самых дорогих ее сердцу учениках.

Хохотушка Ленуся очень бы ею гордилась, узнав, что любимая племяшка получила хорошее образование и занимается любимым делом. Она сказала бы как-то так: «А ведь права была Татьяна: ты стала такой умной и красивой, конечно, золотинка ты моя! И книг, наверное, прочитала много — куда уж мне!»

Ленуся очень обрадовалась бы, узнав, что подаренные ею янтарные бусы Аня до сих пор носит, как воспоминание о самых лучших каникулах на берегу Балтийского моря и о той любви, которую она до сих пор ощущает. Хранит в деревянной шкатулке, которую тоже привезла с Юрмалы.

Когда-нибудь — Анна верила — у нее будет такая возможность, но не сейчас. Сейчас у нее есть еще много других важных дел. Пока придется подождать…

Первое сентября

Признаться в том, что это первосентябрьское ликование она не любит, Анна Николаевна никак не могла. Странно это было бы слышать от той, кто долгие годы ходит в любимую школу с удовольствием. Но если бы могла, она бы пропустила сутолоку и суету первого дня учебного года, сократила бы мановением волшебной палочки всю эту скучную официальную часть с дежурными выступлениями школьной администрации, напутственными речами приглашенных депутатов и вызубренными стихотворениями испуганных первоклассников. Перехватила бы своих десятиклассников у самого порога школы, провела бы в любимый класс, пахнущий свежим ремонтом, усадила бы на привычные места, услышала бы их смех и шутки и обязательно нашла бы для каждого несколько добрых слов вместо тех, что обычно говорят в начале учебного года, стараясь напугать, предостеречь, убедить в том, что впереди — долгий и мучительный год, наполненный одними испытаниями.

Ничего этого она пока сделать не могла и потому наблюдала за суетой школьной линейки со своего обычного места, принимая время от времени цветы, улыбаясь ученикам и толпившимся за ними родителям. Их с каждым годом становилось все меньше. По мере взросления детей родители появлялись в школе все реже. В полном составе она увидит их скорее всего в следующем году, только на выпускном.

Щелкали фотоаппараты, эхом разносились слова выступающих, высились над первоклассниками уставшие букеты цветов, солнце парило отчаянно, хотя еще вчера над городом нависли тучи, обещая долгожданный дождь. В соседних дворах крыши и тротуары уже сплошь покрылись сухими и ломкими осенними листьями. Август в этом году выдался очень жарким, и ржавая листва, свернувшись пополам, лежала повсюду. Скоро все превратится в разноцветный ковер, покроется осенним дождем и утонет под тонким слоем снега, чтобы уступить в нужное время дорогу молодой и крепкой весенней траве и клейким робким листочкам.

Почему-то подумалось, что и в жизни все происходит примерно так же. Уже в следующем году она будет поглядывать в сторону будущих пятиклассников, захаживать в крыло, где размещается начальная школа для того, чтобы присмотреться и познакомиться. Делать она это будет нехотя, будучи еще связанной неразрывной нитью со своим одиннадцатым классом и не представляя себе, что ей опять грозит прощание с очередным любимым классом (каждый из них — всегда любимый), но будет именно так.

А пока она смотрела на своих десятиклассников с интересом, будто не узнавая, жадно вглядывалась и старалась подметить все перемены — дети по непонятной ей причине всегда почему-то очень менялись именно за лето. Ещё недавно они пришли к ней пятиклассниками, такими трогательными и беспомощными, а сейчас все они, ну почти все, выше ее ростом, красивые, взрослые, загорелые и незнакомые, особенно после каникул. Анна Николаевна решила, что нужно всех их обязательно запомнить, запомнить такими, какие они есть именно сейчас, потому что скоро начнется новая серьезная школьная жизнь, обязательные контрольные и подготовка к экзаменам, и она потеряет эту возможность — смотреть на них спокойно и с любовью, не сердясь за пропуски и неуспеваемость, за грубость, ссоры с учителями и бушующие в них страсти.

Вспомнилось, что пять лет назад на такой же линейке она рассматривала их иначе, но тоже с интересом: класс ей достался хороший, никаких конфликтов и столкновений, спокойные и дружелюбные дети, сплоченные хорошим педагогом. К ним она бегала последние полгода, просилась тихо посидеть на последней парте, вычисляла своих будущих любимчиков, присматривалась к отличникам, с улыбкой следила за теми, кто считал ворон и изнывал от скуки. С некоторыми она ошиблась, кого-то полюбила раз и навсегда, были разного рода открытия и разочарования, но в целом она оценила малышей правильно. Опыт — тут уж ничего не поделаешь!

Громко зазвучала музыка. Выпускник решительно подхватил самую красивую первоклассницу и усадил ее на плечо — белые банты девочки были больше ее хрупкой головки и возвышались полупрозрачными одуванчиками. Парень нес ее бережно, боясь уронить. Анна Николаевна знала: они репетировали это несколько дней, и волновались оба — и испуганная первоклассница и выпускник, который боялся уронить драгоценную ношу. Девочка обычно смеялась, крепко держалась во время репетиции за его шею, но первого сентября как-то подозрительно затихла, испугалась толпы, а он боялся, что она свалится с высоты его роста или станет стучать ногами и испачкает его новый синий костюм.

Прозвенел наконец первый школьный звонок, потом все с облегчением разбежались, взобрались на ступеньки у центрального входа и стали делать фотографии на память. Все произошло очень вовремя: на лицах детей давно появилось выражение скуки, раздавался тихий шепоток, перерастающий в громкий и неуместный смех под осуждающий взгляд администрации школы и приглашенных гостей. Все устали — церемония, как всегда, затянулась.

Большие дети Анны Николаевны завалили ее цветами, поставили в центр и заставили улыбаться. Она сделал еще одно усилие над собой для еще одной фотографии и повела своих оживившихся десятиклассников внутрь. Поравнявшись с директором, Анна улыбнулась и вручила ей самый красивый букет, оградив от желания сделать им выговор за шум и неуместные разговоры на торжественной линейке.

Больше всего она любила живые, наполненные уроки, когда ей удавалось заинтересовать учеников и пробить броню всеобщего равнодушия. Если рассуждать объективно, такие уроки бывали у нее достаточно часто. Ее десятый класс любил пошуметь и поспорить, но и удивить ее своими нестандартными решениями и выводами тоже мог. А такие пустые уроки, как первого сентября, она бы с удовольствием пропустила. После всех этих официальных речей и изнурительной жары ни на что уже не хватало сил, но Анна Николаевна сделала все, что могла, хотя вечером, анализируя события первого сентябрьского дня, решила, что урок все же провалила. Ничего из того, что заранее наметила, не сказала — одни только дежурные фразы и напутствия, никакого освобожденного от банальностей взгляда.

Дома Анна Николаевна первым делом расставила цветы, которые решила принести домой, извлекла приготовленные вазы, долго и тщательно обрезала кончики, соединяла стебельки в букеты, а потом, довольная полученным эффектом, разнесла вазы по разным комнатам, расставила цветовые акценты и собралась было сесть за письменный стол. Вовремя очнувшись, она силой увела себя на кухню: на завтра нет никакой срочной работы, все уроки будут вводными, ознакомительными, а значит можно отдохнуть, приготовить что-нибудь на ужин и почитать до возвращения домой мужа и детей. Скоро таких тихих и несуетных дней у нее уже не будет.

Анна Николаевна, анализируя урок, который она провела в своем десятом классе и оставшись им крайне недовольной, как всегда, ошибалась. Она судила себя очень строго. Так же было и в начале ее преподавательской деятельности. Сейчас ей казалось, что педагог с нее тогда был никакой. Что она могла дать школьникам, которые были младшее ее на семь лет? Чья эта была идея — дать ей, вчерашней студентке, старшие классы? Провальная идея — что и говорить! Но как она ошибалась тогда на свой счет и как заблуждалась сегодня!

Когда несколько лет назад ребята из далекого года детства, где она начала работать после университета, нашли ее в одной социальной сети, они одарили ее такой любовью, такими теплыми воспоминаниями, что она была просто потрясена. Неужели она все это заслужила? Неужели они, ее взрослые ученики, все эти годы помнили свою молодую учительницу, сохранив в памяти даже милые детали, о которых она уже позабыла? Сегодня по традиции многие из выпускников отправят ей поздравления с началом учебного года. Она всегда этого очень ждет.

Пока Анна Николаевна вспоминала прошлое и думала о завтрашних уроках, ее десятиклассники, собравшись группой из восьми человек, сидели в беседке, недалеко от любимой кофейни в центре города. Они уже успели переодеться, перекусить и ждали остальных, чтобы продолжить прогулку. Сидели в тени, разомлевшие и немного усталые от солнца и затянувшейся линейки.

— Смешная она, наша Анечка! Так расчувствовалась, когда нас приветствовала в школе! Чуть не расплакалась! — сказал Арсений. Близкие называли его Сеней, но ему больше нравилось его полное имя. Мама говорила, что его едва не назвали Александром в честь дедушки, но он считал, что Арсений — гораздо лучше. Интересное и достаточно редкое имя, в особенности если сравнивать с Сашками, Саньками и с Шурами — таких в его окружении много.

— Я тоже заметил, что голос у нее дрожал, — подтвердил Ромка, высматривая, не идет ли к ним кто-то из знакомых, у кого можно стянуть сигаретку. Ромка был из тех, на кого не действовали никакие воспитательные беседы о вреде курения.

— Дураки вы! Были, есть и будете, если до сих пор не поняли, как нам с ней повезло! — как всегда, резко подвела черту Ника.

Эту невысокую и хрупкую девчонку остерегались даже мальчишки, не хотели с ней спорить и учителя. Правды она не боялась, могла высказать в лицо все, что угодно, не боясь последствий. Красавчик Арсений, спортсмен и весельчак, всегда одетый с большим вкусом, на которого засматривались девчонки из параллельных классов, остерегался ее тоже, а она относилась к нему как к младшему и нерадивому брату и постоянно его воспитывала. Так было в детстве, на игровой площадке у дома, потом в начальной школе — ничего не изменилось и сейчас, когда ребятам исполнилось шестнадцать.

Не далее, как две недели назад, когда они веселой гурьбой шли к озеру, наслаждаясь последними беззаботными летними деньками, из-за глупой неосторожности едва не разгорелся конфликт. Арсений совершенно случайно задел рукой проходящего мимо парня — их компания уже возвращалась в город, — и тот вспыхнул, как огонь, придрался к Арсению и заодно ко всем ним и, судя по всему, готов был немедленно начать драку.

Сеня, собравшись духом (слишком много было зрителей и с той, и с другой стороны, выжидающе наблюдали за происходящим девочки, так что оплошать было никак нельзя), ответил на вызов, но друзья почувствовали, как дрожат его руки, как изменился его голос. При всей его внешней фактуре, Сеня дрался крайне редко и старался конфликтов избегать.

Тут вовремя вмешалась Ника, сказав всем пару добрых слов и разведя драчунов по разным углам ринга. «Ух ты! Вот так девчонка!» — присвистнули с одобрением ребята из другой компании, загоготали, отпустили несколько шуток и пошли дальше, решив не продолжать начатое. Уже отойдя на приличное расстояние, кто-то из них спросил, есть ли у Ники парень. Она отправила из подальше и так сделала это так умело, что они рассмеялись снова и Нику, конечно, запомнили.

Сеня с облегчением выдохнул, но Нику благодарить явно не собирался. Успокоившись, он всю дорогу говорил преувеличенно бодро и уверял, что готов был подраться и скорее всего одержал бы победу, не зря же он столько лет занимается спортом, но никто ему не поверил, а Ника в особенности, так что шутки насчет драки и решимости Арсения не утихали всю дорогу.

Вот и сейчас Ника смотрела на Сеню, которого знала с детского сада, с раздражением, но день у нее был хорошим, ранним утром она получила букет любимых пионов, так что на этот раз решила смолчать, сказав только одну фразу, под которой подписались бы все:

— Часто человеку нужен один хороший, настоящий учитель, а остальных можно даже не замечать. У нас есть наша Анечка. Жаль тех, кто этого не понимает, и тех, кому не так повезло, как нам. А вы, если не понимаете, тоже дураки!

— Да ладно, Ник! Мы Анечку любим, — вмешался Сашка, удививший всех, напросившись в десятый класс. — Она всегда за нас топит, и ее уроки самые интересные!

Группа опоздавших показалась в начале аллеи, от них отделилось несколько ребят, которые несли девчонкам мороженое. Все от радости, будто не виделись целую вечность, бросились друг другу с объятьями и стали шумно решать, перебивая друг друга, что они будут делать дальше и куда пойдут. В центре города было много выпускников, кафе переполнены, так что всем хотелось уйти подальше от шумных улиц. Думать о том, что и они на следующий год будут так же переживать о своем будущем и бояться выпускных экзаменов не хотелось, в конце концов до одиннадцатого класса еще много времени, целый год.

Ника, уткнувшись в телефон, раскачивалась с мороженым в руке на качелях. Светлана, бессменный ведущий на всех линейках и школьных мероприятиях, держалась своих подружек-двойняшек и искоса поглядывала на Нику. Анна Николаевна всегда говорила, что у девочек с начальной школы сложились непростые отношения.

Алиса делала фотографии, Коля любовался своими новыми дорогущими кроссовками, а Павла изыскивала момент, чтобы незаметно сбежать домой, выждав приличное для общей прогулки время. Папа обещал ее и младшую сестру отвезти в торговый центр и угостить пиццей. У Павлы там имелся свой интерес — большой книжный магазин, а младшая сестра обожала бессмысленные покупки, которые через день уже были ей совсем не нужны и захламляли ими детскую, наполняя коробки разной ерундой.

Светлана чувствовала себя здесь, в этой компании, неловко и тоже мечтала побыстрее улизнуть со своими тихими подружками куда-нибудь подальше, но в ней в этот момент боролись два противоположных чувства: ей так же сильно хотелось бы остаться, как и незаметно уйти. Она бы осталась с радостью, если бы могла чувствовать себя так же свободно и независимо, как Ника, если бы она осмелилась делать то, что ей хочется, не оглядываясь на мнение остальных. Пока эта ничем не примечательная, кроме успехов в учебе, рыжеволосая девочка с лицом, густо усыпанным веснушками, этого позволить себе не могла и очень от этого страдала. Ника восхищала ее и одновременно раздражала, с ней хотелось дружить и она вызывала зависть и раздражение, и бороться с этим было невозможно.

Анечку, конечно, с собой звали, но она почувствовала: это скорее из вежливости. Прошли те времена, когда она ходила с ними повсюду. В своем десятом она была уверена, ничего плохого с ними произойти не может. Ее предыдущий класс то и дело преподносил ужасные сюрпризы: мальчишки курили, прятали спиртное, нещадно дрались, попадались в разного рода неприятности, ее вызывали в полицию — чего только не было! Но их она все равно любила, хотя спала плохо и выдохнула, когда они наконец закончили школу. Как сказала директриса, вручая аттестат одному из самых драчливых и проблемных выпускников под свист, улюлюканье и долгие овации, «мы тоже очень рады, что Валера заканчивает школу, скучать не будем». Радость, похоже, была всеобщей.

Любимый десятый класс

Анна Николаевна в первый вечер нового учебного года нашла себе после ужина другое занятие. Муж и дети, увидев, сколько букетов она принесла домой, отметили, что их квартира снова превратилась в цветочный магазин. Теперь утро будет начинаться с того, что цветам будет меняться вода, освежаться кончики, а вазы после водных процедур станут возвращаться на место. Поникшие стебельки Анна обычно удаляет, оставшиеся соединяет в новые букеты и разносит снова по комнатам. Сейчас это доставляет ей большую радость, хотя раньше к цветам она была совсем равнодушна, да и сейчас садоводом и огородником не стала и любит цветы исключительно из эстетических соображений.

Мужу и детям удовольствие доставляют конфеты, чай и кофе — традиционные учительские подарки в праздничные дни, а у Анны Николаевны они вызывают неизменную скуку. Совсем другое дело — подарки творческие, с фантазией и воображением. Их она очень любит и бережно хранит, вспоминая тех, кто выбирал эти подарки именно для нее или делал своими руками.

C прошлого года кофе по утрам она неизменно пьет из ярко-желтой керамической кружки в форме сердца. Если добраться до самого дна и смыть остатки кофейной гущи, можно прочесть главное слово — «любовь». В женский праздник пакет с ленточкой, в котором устроилась та самая кружка с шутливой надписью о том, как лучше ухаживать за изделиями ручной работы, ей вручила Алиса — девочка в ее классе новая, появившаяся только два года назад, но уже успевшая Анне Николаевне полюбиться, хотя, надо признаться, любовь эта была не с первого взгляда.

Отойдя от кухонного стола и аккуратно разложенной на вафельном полотенце посудой, Анна Николаевна вновь вернулась к планам на завтрашний день. Теснясь и перегоняя друг друга, на волю просились не высказанные сегодня слова. Она достала из сумки ежедневник, торопливо сделала несколько заметок и подошла к комоду, в первом ящике которого хранились фотографии.

Несмотря на то, что век альбомов и распечатанных фотографий безвозвратно канул в вечность, Анна Николаевна взяла себе за правило обязательно распечатывать значимые для нее кадры несколько раз в год. Немного покопавшись, она нашла то, что искала. Ее десятый класс смотрел на нее глазами милых и слегка испуганных пятиклассников, расположившихся на той же лестнице у школы, где они толпились сегодня. В отличие от дня сегодняшнего, тогда расставить и успокоить малышей было не так уж просто. Они суетились и не понимали, что от них требуется, кто-то хотел встать поближе к новой учительнице, но были и такие, кто мечтал стать незаметными. Дети и родители рассматривали Анну Николаевну с интересом и недоверием одновременно: кто знает, чего от нее можно ждать?

Сегодня ее помощь во время фотосессии не понадобилась. Наоборот, приходилось отмахиваться и отказываться: столько позировать ей уже ей хотелось, а ребята настаивали. Сначала по традиции общий снимок, а потом с каждым из них по отдельности. Девчонки, конечно, фотографировались с большим удовольствием, чем ребята.

На фотографии пятилетней давности дети выстроились послушно в три ряда. В центре с большим букетом цветов стоит сама Анна Николаевна и обнимает свободной рукой Светлану, которая каким-то чудесным образом оказалась рядом. Тогда учительница еще не знала, что эта была привычка, усвоенная девочкой с первого класса. Арсений, уже тогда очень смешливый и обаятельный, смотрит в камеру и широко улыбается. Коля, одетый, как всегда, лучше всех, скучает и ждет, когда же все это закончится. Неразлучные двойняшки держатся вместе. Люба, самая забавная и миниатюрная, будто гномик из детской сказки, теребит одной рукой длинную косичку. В седьмом классе ее семья переехала в другой город. Павла, уже тогда самая высокая из всех девочек, смотрит бесстрашно и уверенно. Ника находится по другую сторону от Анны Николаевны. Чтобы обнять ее, учительнице пришлось бы избавиться от букета цветов. Стоило бы понять, что девочки рядом оказались совсем не случайно. Саша и Рома строят рожицы, Маша такая смешная с короткой стрижкой и огромным бантом, а вот Алисы на общей фотографии еще нет, она еще училась в другой школе. Можно узнать мрачного и неприветливого Тему (с ним пришлось повозиться), летающего в облаках Тимофея и Виту, тогда еще гадкого утенка, которая вдруг после седьмого класса расцвела, неожиданно для всех похорошела и решила, что будет заниматься вышивкой и дизайном.

Знакомство началось за полгода до того, как они стали пятиклассниками. Учительница начальных классов, прекрасно зная, что передает детей в хорошие руки, рассказала по возможности подробно о каждом из ребят, о семьях, характере, особенностях. Но Анна Николаевна прекрасно понимала: мнение она обязательно составит свое и, возможно, оно будет несколько иным.

Лучше и проще, конечно, опереться на надежных и активных родителей. Поэтому маму Светланы Анне Николаевне порекомендовали сразу, вручили, как драгоценный подарок, который нехотя приходится отрывать от себя: на нее всегда можно положиться, имейте это в виду! Сшить костюм к любому мероприятию, выучить огромное стихотворение для выступления в самый короткий срок, купить канцелярские принадлежности, подготовить альбом к празднику, поделку к выставке, сопроводить детей на экскурсию, распечатать варианты проверочных — эта родительница готова на все. И совсем не потому, что у нее большие возможности и много свободного времени. Мама Светланы — обычный менеджер в скромной компании, и движет ею большое и неуемное желание: ее единственная дочь должна обязательно достичь в жизни многого, гораздо больше, чем она, и для этого мама сделает все возможное и невозможное тоже.

Если всем остальным в тягость выучить сложный текст для выступления перед всей школой, Светлана обязательно справится и даже не будет капризничать. Если классу задали пересказать параграф, Светлана доведет его до совершенства и выучит назубок. Книги в ее портфеле находятся в идеальном порядке, на парте нет случайных предметов, ее тетради — сплошное загляденье, а дома, едва успев полюбоваться на только что собранный пазл, она отправляет все детальки прямиком обратно в коробку без слез и сожаленья, чтобы не мешались под ногами и не нарушали идеальный порядок на рабочем столе.

Анна Николаевна приняла такой подарок с радостью и благодарностью: ей ли не знать, что родителей обычно не допросишься, в родительский комитет не дозовешься, на экскурсии не заманишь, а тут такая удивительная помощница! Ничто не насторожило, ни о чем не заподозрила — вот тебе и опыт! Правы все-таки ее ученики: наивная она, их Анечка!

Арсения, ориентируясь по фамилии, она уже себе как-то представляла: в среднем звене училась тогда его сестра, впоследствии оказавшаяся не родной, а двоюродной, хотя дети были так близки, что вначале в это не верилось. Старшая сестра, нежная, акварельная красавица, стройная, всегда хорошо и со вкусом одетая, высокая, как фотомодель, отличалась еще и прекрасным характером и добрым сердцем. Никакой заносчивости, никакой гордыни при такой-то внешности!

Анна Николаевна удивилась, увидев темноволосого мальчишку с черными, как угольки, глазами и со смуглой кожей. Полная противоположность сестре. Но сколько в нем живости, яркости, чувства юмора, огня! Какое обаяние и жизнелюбие, особенно если сравнивать с тихой и полусонной красавицей-сестрой!

Некоторое время спустя стало ясно: детей в семье воспитывают вместе, матери их — родные сестры. Одна ветвь ушла в разбеленный ситец и нежные полевые цветы, а другая — в волосы цвета воронова крыла, оливковую кожу и южный темперамент.

Арсения полюбила сразу и вовсе не за то, что был он идеальным учеником, им то он никогда и не был. Смешливый, веселый, со своим особым юмором — обычный мальчишка, который может схватить тройку, не выполнить задание, но обязательно на завтра все исправить и не забыть извиниться. Глядя на него и тайком обсудив некоторые моменты с родителями, Анна поняла: и он принял ее сразу и полюбил. Эта взаимная любовь не мешала Анне Николаевне Арсения воспитывать, ставить заслуженные двойки и смеяться над его шутками — кстати говоря, последние приходились по вкусу далеко не всем учителям, и Анна Николаевна, как могла, столкновения эти улаживала: Арсения просила молчать, а учителей уговаривала не обижаться.

C Никой все сложилось не сразу. Поначалу смелость в высказываниях, самостоятельность и независимость девочки удивляли и даже отталкивали. Всему свое время, к чему такое раннее взросление, ведь девочке всего-то одиннадцать лет? Оказалось, что она ходит в школу сама со второго класса и сама выполняет домашнее задание. Никины родители были, похоже, этому рады: малышка справляется сама, можно уделить больше внимания младшему сыну. Ника с ранних лет была невысокой и хрупкой, но глаза горели, речь выдавала взрослого человека, не было в ней застенчивости и детской нерешительности. Во многих отношениях Ника вела себя не так, как дети ее возраста.

Что тут говорить, если первого сентября в начальной школе Ника покупала цветы самостоятельно? Мама будила ее раньше обычного, вручала деньги и давала напутствие: купи два букета и вручи тем учителям, которые тебе нравятся. С ранних лет ей давали право самостоятельно принимать решения. Ника важно несла цветы в школу, вливалась в поток тянущихся к школе учеников и родителей, смотрела свысока на Светлану, которую повсюду сопровождала мама и не отпускала от себя бабушка, на других детей, держащихся за руку родителей, и уже считала себя взрослой. А разве это не так?

Со временем у Анны Николаевны возникла и другая версия Никиного взросления. Возможно, с самого младенчества в девочке обозначился такой отчетливый, такой независимый характер, что по-другому с ней общаться было просто невозможно. Родители забывали, что перед ними маленький ребенок, нуждающийся в защите и покровительстве, и воспринимали ее как равную.

Неразлучные попугайчики, как про себя называла двойняшек Дашу и Катю Анна Николаевна, и в пятом, и в десятом классе держались одинаково вместе, будто их забыли разделить при рождении. Невидимая нить связывала их в единое целое. Скромные и сдержанные девочки общались исключительно друг с другом, изредка и по мере надобности обращались к одноклассникам, делая исключение только для Светланы. Наблюдая за троицей уже пять лет, Анна Николаевна решила, что назвать это настоящей дружбой нельзя. Причиной этого союза является одиночество. В глубине души они понимали, что нужно впустить в свой тесный, но надежный мирок кого-то еще, кто станет для них этакой связью с общественностью, их проводником в школьную жизнь. Светлана в силу своего одиночества отлично для этого подходила, так что дружба по обстоятельствам сложилась. За пять лет учительница ни разу не видела, чтобы троица ссорилась, конфликтовала, меж ними ни разу не пробегал черный кот зависти или соперничества. Попугайчики были не амбициозны, на Светланино первенство в учебе не посягали, мальчики, скорее всего, им тоже нравились разные.

Самым последним в третьем ряду стоял Тема, Артем, как его называли все, начиная от одноклассников и заканчивая учителями. Сократить его имя до уменьшительно-ласкательного никому не пришло бы в голову: мальчик смотрел на мир исподлобья, насупившись, заранее встав в стойку и готовясь к нападению. Он готов был напасть даже тогда, когда ему ничто не угрожало. А если вдруг ему что-то не нравилось, кто-то осмелился сделать ему замечание, поставить плохую отметку или дотронуться до его вещей, результат мог быть самым неожиданным, начиная от грубости и выхода их класса с громким захлопыванием дверей и заканчивая дракой.

Анна Николаевна долгое время присматривалась к этому волчонку и, решив в конце концов не портить себе настроение, все дурные новости и неприятные разговоры оставляла на конец занятий. Тогда эти новости и свое недовольство он нес домой и выплескивал на родителей. Мама, женщина во всех отношениях приятная, хохотушка и болтушка, по обыкновению звонила учительнице и, получив исчерпывающую информацию, проводила воспитательную работу дома. На утро Артем являлся в школу шелковым, вежливым и даже общительным. Правда, этого запаса жизнелюбия мальчику хватало ненадолго.

Нужно признать, так внимательны к особенностям характера непростого ученика были далеко не все преподаватели, поэтому поток возмущенных и обиженных учителей, несущих свое негодование в кабинет классного руководителя, никогда не иссякал. Анне Николаевне приходилось вести воспитательные беседы самой, звонить родителям, но все было совершенно бесполезно, потому что все в точности повторялось снова и сценарий был всегда одним и тем же.

В конце концов Анна Николаевна оказалось единственной, с кем у Артема сложились неплохие отношения: ей он приносил цветы по праздникам, с ней делился своими успехами в футболе (это было его страстью), рассказывал про младшего брата и делал это по-взрослому, покачивая головой и осуждая капризы и непослушание «мелкого». Учительница в глубине души улыбалась (Надо же! Себя не видит, а младшего уже воспитывает!), понимая, что дома или в общении, скажем, с любимой бабушкой Артем может быть совсем другим.

А в восьмом классе Артем с родителями переехал в другой город. Это решение мальчик принял с трудом, но ему пришлось согласиться: этого требовала работа отца. Анна Николаевна сочувствовала мальчику, зная, как непросто ему придется в новом коллективе. Из другого города Артем присылал ей поздравительные открытки — учительница благодарила и желала ему удачи, особенно в спорте, с которым он связывал свое будущее. Опыт подсказывал, что мальчику придется трудно. Знали об этом и его родители. Мама часто повторяла: «Артем, никто не обязан подстраиваться под тебя и твое настроение. Мы тебя любим и будем любить, потому что ты наш сын, но другие делать это не обязаны. Неужели ты хочешь жить в одиночестве?»

Анна Николаевна, оглянувшись на часы, поняла, что провела два часа, рассматривая фотографии. Она решительным жестом собрала их и убрала в верхний ящик комода — так можно смотреть бесконечно. За окном стояла чудесная погода, дул прохладный ветерок, приводя в движение невесомые полупрозрачные занавески. Наконец спала чудовищная августовская жара, и Анна очень этому радовалась, потому что не любила проводить уроки в душном помещении. Во время урока ей нравилось выглядывать в окно, наблюдать за меняющимся пейзажем. Сейчас время осенних астр и хризантем, яркой листвы и бабьего лета.

Она подумала, что все опять начинается сначала: еще один учебный год, веселая и беспокойная школьная жизнь, школьники, бегущие после уроков домой, машущие ей рукой и подпрыгивающие на ходу. Так было последние тридцать лет, и вот еще одно начало, еще один восход, а закат неизменно выпадал на конец мая, на окончание учебного года, когда деньки будут снова чистыми и ясными, а молодая зелень — яркой, еще не успевшей загрубеть и запылиться.

Муж уже второй раз настойчиво звал ее смотреть фильм — не любил он, когда Анна засиживалась и лишала себя из-за работы сна и отдыха. На сегодня и правда достаточно, дел никаких особых уже нет, день прошел так, как ему и следовало пройти: суетливо, шумно и с теплыми, немного грустными воспоминаниями.

Кем быть

На второе сентября была намечена вводная беседа о литературе девятнадцатого века. Анна Николаевна, сама влюбленная в Золотой век не меньше, чем в Серебряный, собиралась рассказать своему десятому о том, чем им предстоит заниматься весь год. Она хотела вкратце освятить все важные темы, которые волновали ее любимых писателей, хотя — тут уж ничего нового не придумаешь — любовь, слава, поиски смысла жизни и своего собственного предназначения — все это увлекало любого мыслящего человека и сейчас, и двести, и пятьсот лет тому назад. Здесь все как раз -таки было очень стабильно, и за это Анна Николаевна особенно любила классическую литературу. Всегда, в самых сложных ситуациях, можно было окунуться в этот бесконечный поток сознания и отыскать мысли, сомнения и тревоги, созвучные собственным.

Но все, как всегда, пошло немного в другую сторону, как только разговор зашел о поисках своего собственного пути и о том, как важно с этим не ошибиться. Десятый отреагировал бурно. Кто-то радовался тому, что решение не нужно принимать именно сейчас и у них есть в запасе время. Кто-то заявил, что уже знает, чем будет заниматься в будущем, но таких было меньшинство. А большинство ничего о себе еще не знало и готово было пустить все на самотек или во всем положиться на родителей.

— Я хочу стать дизайнером, но мама говорит, что это не серьезная профессия. Знаменитых дизайнеров — единицы, добились успеха в жизни не многие, а остальные просто не могут найти себе работу, — сказала Вита, Виталина, которая уже с прошлого года предлагает свои услуги подружкам: то рисует бабочки на джинсовых куртках, то шьет шопперы, то вышивает ромашки на джинсах.

— Для моих родителей дизайнеры и художники — это почти что бомжи. И вот как мне быть, Анна Николаевна? Скажите! Точные науки — это не мое, а мама хочет, чтобы я стала экономистом!

— Я тоже еще ничего не решил, но выбор у меня не большой: придется идти в медицину или продолжать семейный бизнес, — сказал Коля.

— А моя мама с детства мне внушает, что нужно учить английский. Только и слышу про международные отношения или про экономику. Папа говорит, что будущее за информационными технологиями, а бабушка мечтает, чтобы ее лечил свой надежный врач, так что я даже не знаю, кого мне слушать, — призналась Светлана.

— А ты послушай себя, — посоветовала Анна Николаевна. — Тебе-то самой что интересно?

— Да не знаю я! Математика дается мне плохо, но и языки без репетитора я бы не выучила. Родителям было важно, чтобы я училась на отлично, я и училась.

— Трудно мне вас понять, ребята. У меня никогда таких проблем не было. Жалко мне тех, кто ничего о себе не знает. Раньше у нас был учебно-производственный комбинат, где старшеклассникам предлагали освоить за два года рабочие специальности. Ребята получали документ и могли в крайнем случае устроиться на работу. Выбор там, конечно, был скромный, но в качестве автослесаря, водителя, продавца, швеи или повара можно было себя попробовать.

— Ну, сейчас у нас такой возможности нет, да и вряд ли кто-то захочет выбрать такие специальности, — заметил Тимофей.

— А вот и зря! Все стремятся получить высшее образование, а потом не могут найти себе работу. И вам предлагают тесты на профориентацию с определением будущей специальности — можно попробовать и что-то выбрать.

— Ерунда все это! Я пробовал, все бесполезно! — сказал Арсений.

— Скажите, Анна Николаевна, разве сейчас кто-нибудь хочет стать автослесарем или швеей? Мечта всей жизни — стать электриком! — захохотал Тима и многие его поддержали.

— Представьте, прихожу я домой и заявляю своим олдам, что я все решил — стану автослесарем. Они — в обморок. Мать за сердце схватится, отец — за ремень. Нет, это не наш варик!

— Тим, ты почему так разговариваешь? Мы же договорились: в кабинете русского языка мы говорим только по-русски.

Уже давно со всеобщего согласия было установлено несколько правил. Например, при входе в кабинет оставлять в корзине мобильные телефоны, общаться хотя бы здесь без сленга и ненормативной лексики или вот еще одно новое правило: подумать о значении цитаты, которую отправляет в группу или выписывает своим аккуратным почерком на доске Анна Николаевна.

— А мне вообще все равно! — сказал Ромка. — Я, может быть, в армию пойду и останусь там по контракту. Достали все со своим высшим образованием.

— Вот тут я с тобой совершенно согласна, — неожиданно для всех Анна Николаевна поддержала Ромку.

— Столько экономистов, юристов и менеджеров стране не нужно, особенно если они безработные. Лучше стать хорошим слесарем или механиком — они нужны всем. И вообще, ребята, только человек, любящий свое дело, может быть счастливым по-настоящему.

— Не всем же так повезло, как вам, — подметил Арсений.

— Ты совершенно прав, — согласилась учительница, — это потому, что я люблю свою работу, и очень хочу, чтобы вы тоже нашли себя в жизни.

— Выходит, Базаров был прав, когда говорил, что хороший химик во много раз полезнее любого поэта, — спросила Вита и захихикала.

— Я уже все для себя решила, — Ника оторвалась от книги и наконец высказалась. Анна Николаевна уже подумала, что ей нездоровится, уж очень неразговорчивой была сегодня Ника. Ей это не свойственно.

— В этом году возьму второй язык, буду поступать на лингвистику и переводить дистанционно. Может быть, с третьего курса учеников возьму, хотя дети и терпение — это не мое, но дистанционная работа дает свободу — буду путешествовать.

— Хорошая идея! Знаю, что английский тебе дается хорошо, и уверена, что все у тебя получится! — поддержала Анна Николаевна.

— Вот скажите, вы верите, что Толстой знал двадцать языков? — спросила Ника.

— Мне кажется, это невозможно — знать столько языков в совершенстве. Верю, что есть люди со способностями и что европейские языки, например, имеют сходство, но двадцать! Не знаю, не очень-то мне в это верится…

Ника думала, что любимая Анечка их, конечно, избаловала: с кем еще из учителей они могли так свободно говорить? Слушала она разговор вполуха, хотелось дочитать главу новой книги, но почему-то вспомнила, как в прошлом году их Анечка заболела и исчезла из их жизни на целых две недели. Навещать себя категорически запретила: не хотела, чтобы ее видели жалкой и неухоженной и не до посетителей ей тогда было. Девятый класс — выпускной, и завуч распорядилась о замене: нельзя было их оставлять без дела накануне экзаменов.

Ольга Михайловна, суетливая и хитрющая особа с бегающими глазами, не понравилась Нике сразу, но она решила держать свое мнение при себе, пока это ее не касается. Но удивительно то, что любимые всеми уроки русского языка и литературы вдруг потеряли всю свою прелесть без любимой учительницы. И дело было не только в том, что у доски стоял теперь стоял совсем другой человек, имеющий другие, странные порой требования: заучивания правил назубок, точной хронологии, будто они на уроке истории, сочинений исключительно по шаблону. В класс теперь входила не их любимая Анечка с широкой улыбкой на лице, всегда женственная и обаятельная, и атмосфера мгновенно стала другой. Ольга Михайловна садилась за учительский стол, брала с полки книги, заламывала страницы, проносила чайный пакетик над классным журналом и пользовалась всем, что лежало в выдвижных ящиках так, будто все это принадлежит ей.

Ника рассматривала Ольгу Михайловну с интересом, изучая: как она оказалась в школе? Что ее могло связывать с русским языком и литературой? Представить ее дома, сидящей с книгой или рассматривающей полки в книжном магазине, было невозможно. Однажды за таким занятием Ника застала Анну Николаевну в книжном и поняла, что лучше не мешать, не нарушать ее уединения. Ольгу Михайловну зато легко можно представить на рынке, вводящей в заблуждение покупателей и расхваливающей свой товар. Было в ней что-то предпринимательское, хищное, ненастоящее.

Но когда Ольга Михайловна стала требовать с них изложений слово в слово, обесценивать всю их подготовку к экзаменам и исподтишка унижать Анечку, Ника поняла, что медлить больше нельзя и пошла с ребятами к завучу.

— Анна Николаевна учит нас думать, разрешает выражать свое мнений, даже если оно отличается от ее собственного, а эта превратила литературу в зубрежку, кричит, унижает всех! Мы не будем ходить к ней на уроки! — так и сказала Ника от себя и всех своих одноклассников.

Наталья Петровна молча и недовольно перекладывала бумаги на своем столе и всем своим видом давала понять, что она очень занята, а они своими глупостями отнимают у нее драгоценное время и отвлекают от важных вещей. Выслушав других ребят тоже, она замолчала, а потом вдруг произнесла:

— Может быть, вы и в кое-чем правы, ребята, но я не могу вас, девятиклассников, оставить без уроков! Понимаете вы или нет? Не могу — и все тут! Потерпите еще неделю — выйдет ваша Анна Николаевна! Ох, и испортила же она вас! Мнение им свое высказать не дают — ты подумай только, какая трагедия!

— Все, идите в класс! Я вас услышала! И ведите себя смирно, а то все шишки полетят в сторону вашей Анечки! Что вылупились? Да вся школа знает, как вы ее называете! Все! Разошлись! Марш на урок!

В классе между тем, пока Ника задумалась, разговор ушел в другую сторону.

— Мы уже не дети, Анна Николаевна! — басом закричал Тима.

— Мы давно понимаем, что без денег в этом мире не выживешь. Может быть, мы глупые и инфантильные, но принципы принципами, а кушать хочется всегда!

— И одеваться, и в кино ходить, и на машине ездить! — беззлобно подхватил Сеня. — Вот мои родители сейчас ипотеку взяли, а как бы они ее выплачивали, если бы мало зарабатывали?

— Какие же вы глупые! Я и не собираюсь с вами спорить! Но не может человек всю жизнь заниматься нелюбимым делом! Если бы найдете что-то свое, то обязательно станете хорошим специалистом. Клиенты будут выстраиваться к вам в очередь, чтобы починить машину или для того, чтобы именно вы вышили им куртку!

Вита улыбнулась: Анечка ее поддерживает!

— Вас послушать, так выходит, что единственным критерием является материальное вознаграждение, а это не так! Как же тогда самореализация? Как же счастье идти на работу и счастье возвращаться домой?

— Анна Николаевна, так у нас вся страна состоит из одних только несчастных людей! — вмешался Ромка. — Я, кроме вас, знаю только пару человек, кто любит свою работу!

— Ничего, Роман, у тебя еще все впереди! Встретишь еще много счастливых людей в своей жизни! — пообещала учительница. Девочки захихикали, увидев, как Ромка паясничает, изображая молящегося человека.

Разошлись, конечно, по-доброму. Десятый пошел на математику, а классный руководитель пожелал им удачи и поприветствовал входящий в кабинет шестой класс. Здесь не будет никаких страстей и бурных обсуждений… Только заметила, как странно поглядывали на все новенькие — были среди них те, кто перешел из другой школы, и те, кто учился раньше в параллельных девятых классах.

Уже дома Анна подумала, как сложно сопротивляться духу времени, да и не стоит это делать, занятие бессмысленное. Жаль, что ребята так думают… Урок, неожиданно ушедший в другое направление, провальным все же не был. Ребята говорили о том, что их волнует, говорили искренне, честно. Возможно, более открыто, чем могли это сделать дома. Пусть это и отличается от того, как хотел построить свою жизнь Базаров, чем тяготился Болконский и какую теорию хотел проверить Раскольников, в общем они говорили об одном и том же.

Уже поздно вечером Анна вспомнила слова Светланы и поделилась этим с мужем. Они сидели на кухне и пили свой поздний чай, горел приглушенный свет, из окна тянуло осенней прохладой, а муж, очевидно, побыстрее хотел сбежать к телевизору, но Аня все-таки высказалась.

— Помнишь мою Светлану? Ту, что запрещает всем звать себя Светой с начальной школы? Только полное имя! Активистка моя, отличница, рыжеватые волосы и лицо, усыпанное веснушками.

— Да, что-то припоминаю, — муж сделал над собой усилие, стремясь вспомнить какую-то там девочку среди многочисленных учеников жены. Но по лицу было видно, что он страдает: как можно удержать в памяти всех бывших, настоящих, выпускников, их родителей, их детей, братьев и сестер?

— Представляешь, что она мне сегодня сказала, когда мы вместе шли домой? Я, говорит, прочитала несколько книг из того списка, что вы давали нам в мае, и вот какое у меня мнение: вся русская литература девятнадцатого века о бесправном положении женщин. Один сплошной абьюз! Начиная от Катерины Островского и заканчивая героинями Достоевского. Как можно так жить и почему они позволяли так к себе относиться? Я, мол, так не хочу!

— Ну… А ты что ей ответила? Защищала, небось, своих любимых писателей? Это они еще о свободной любви Серебряного века не знают! Потом держись, Анна Николаевна! — муж захихикал, зная, что Анна сейчас бросится в атаку, все объяснит и всех оправдает. Но этого он позволить ей не мог: начинался футбольный матч, и он быстро схватил свою кружку, воровато припрятал в карман несколько конфет и бросился из кухни вон, не дожидаясь ответа жены. Анна засмеялась и покачала головой.

Последние годы, засыпая, она старалась не думать ни о школе, ни о своих учениках. Есть же у нее своя личная жизнь — есть муж, есть взрослые дети, мечты о путешествиях, встречи с друзьями. Но у нее, надо признаться, это плохо получалось.

Возвращаясь с работы или проводив последнего ученика (как ни сопротивлялась, все-таки приходилось брать, не могла отказать хорошим детям), она ныряла в другое измерение, существовавшее параллельно школьной жизни, там она слушала оперу, читала книги, смотрела передачи про искусство, туда она совершала свой ежевечерний побег из реальности. Целительное уединение помогало ей переносить несовершенство реальности.

Литература вместе с музыкой и искусством, говорила она своим ученикам, открывает нам другой мир и помогает выжить. Сколько известно случаев, когда люди читали книги в окопах, в минуты тишины перед боем, в госпиталях! Даже во время страшной блокады не переставало работать радио, писались стихи, сочинялась музыка. Ребята слушали, открыв рты, кто-то соглашался, кто-то откровенно не понимал. Но даже те, кто пока не мог этому поверить, начинали спорить, не соглашаться, но главное — думать. Сама того не зная, Анна многому их учила и серьезно воспитывала. Упомянет, говоря о Пушкине, книгу Раевского, старенькую, поседевшую, доставшуюся ей от одной любительницы чтения, а они, пусть и не побегут в библиотеку мгновенно, но на нужные кнопочки все же нажмут. Пусть не все, но некоторые это точно сделают: скажи нам, Гугл Всемогущий, и покажи, что это за Раевский, что он такое написал о поэте и его потомках, чем интересна эта книга, если наша Анечка держит эту пожелтевшую от старости книгу, изданную в Средней Азии сто лет назад (ну ладно, не сто, чуть поменьше), бережно, как хрустальную вазу?

Будто бы случайно, коснется Анна Николаевна имени художника Кустодиева, рассказывая о силе человеческого духа, или Левитана, упомянув известный чеховский рассказ «Попрыгунья», а Ника со Светланой бегут наперегонки в школьную библиотеку за биографиями художников, чтобы узнать, что еще такого они сделали, какие из известных им картин писали?

Что такого необыкновенного написал известный всем с раннего детства писатель Паустовский, кроме этих самых рассказов о природе, если сама Марлен Дитрих опустилась перед ним на колени? «Телеграмму», конечно, читали — простой и без всяких изысков рассказ, а все-таки к чему такое почитание? Не то, чтобы они знали хоть что-то об этой актрисе и певице, но имя внушало трепет, особенно когда услышали, что связано оно с Ремарком и Хемингуэем, да и Анна Николаевна произносила ее имя по-особенному. Вот и потянулась веревочка — следом за Паустовским стали ребята спрашивать у вездесущего интернета про Дитрих, Ремарка и Хемингуэя, рассматривать фотографии этой сказочной красавицы и сутулого невысокого Паустовского, перечитывать рассказ «Телеграмма», который потряс актрису до слез.

Сходит Анна Николаевна с мужем в театр на пьесу современного французского драматурга и сразу же подумает о том, каким интересным рассказом завтра со своим классом поделится, как увлечется опять, забыв про школьную программу. Ей только кажется, что она уходит от основной и самой главной темы, а на самом деле это не так. Говорит она важные вещи, сажает в нужную почву семена, которые обязательно дадут урожай в нужное время.

Помнится, в ее детстве многих привлекала самая героическая, самая красивая и самоотверженная страница русской истории — восстание декабристов. Сейчас эта тема не особенно волнует современных детей, но Анна Николаевна не сдается и продолжает тренировать их сердце историями про войну 1812 года, про Великую Отечественную, про непризнанных при жизни художников и бедного страдальца Бима из повести Троепольского. Рассказывает, а сама слушает и наблюдает: как все это в них отзывается, какие струны их юных душ затрагивает?

Она считает, что дети, конечно, есть разные, но много среди них живых, трогательных, настоящих. Проще до них достучаться до начала подросткового периода, когда они еще не прячут свое естество и беззащитность под маской равнодушия и цинизма.

После таких разговоров, встреч с выпускниками жизнь Анечки определенно менялась к лучшему, она чувствовала интерес, наполнялась новой энергией и понимала, что она не огораживается от настоящей жизни глухой стеной, как говорили недоброжелатели, а по-настоящему живет и живет определенно не зря.