2

Анализ телефонных звонков только усложнил дело. Бригаде старшего инспектора полиции Монделло под руководством Джимонди пришлось немало потрудиться, чтобы осмыслить всю эту груду данных. Работа, если не считать обычных рутинных дел комиссариата, опустевшего в сезон летних отпусков, потребовала подключить еще троих сотрудников на пять дней. Но и этого не хватило, чтобы нащупать путь к быстрой разгадке загадок, которые так и налезали друг на друга.

Номер мобильника Гайи был включен весь день накануне ее гибели и отключился только после полуночи. По словам свидетелей, женщина аккуратно ходила на работу в разные офисы кооператива услуг, где служила уже давно. У нее была должность социального работника, но ее часто занимали и на других фронтах: в больницах, в центрах приема, обществах инвалидов и других организациях поддержки на всей территории столицы. В этот день, последний перед отпуском, она сопровождала коллегу из администрации района Буфалотта и вела себя как обычно, то есть выглядела спокойной и даже веселой. Со своей спутницей она говорила мало, хотя они были знакомы много лет и часто пускались в доверительные беседы интимного свойства. Гайя рассказывала о будущем отпуске в Хорватии, куда они с мужем собирались отправиться в «доме на колесах». Она была рада поездке, но не выказывала особого энтузиазма. Коллега, потрясенная происшедшим, вспомнила, что незадолго до этого Гайя поведала ей, что решила перестать предохраняться и попытаться забеременеть, но с тех пор этой темы больше не касалась.

Около шести вечера она, как обычно, вышла из офиса и отправилась в спортзал Париоли, в фитнес-клуб «Даблиу», который располагался близко от ее дома и куда она ходила уже несколько лет. В августе занятий с тренером не было, но хозяин спорткомплекса и некоторые посетители видели, как Гайя занималась одна, сначала аэробикой, потом на снарядах с отягощением, и закончила уже после половины девятого. Потом отправилась перекусить с какими-то незнакомыми людьми, не отходя далеко от дома. И действительно, ее мобильник находился в соте, совместимой и со спортзалом, и с квартирой, которую они занимали с мужем. Камеры слежения спортзала зафиксировали, как она вышла и направилась налево, в сторону улицы Королевы Маргариты. Отсюда одинаково удобно было дойти и до дома, и до многочисленных местных кафе и ресторанчиков. Выглядела Гайя спокойной, волосы были еще влажные, и она так и осталась в легком разноцветном гимнастическом комбинезоне. Просмотр видео с других камер результата не дал. Официанты крупных кафе, где подавали аперитив и можно было поужинать, ее не припомнили. Должно быть, она вернулась домой к полуночи или чуть раньше, как и сказала соседка. Потом отправила матери эсэмэску с пожеланием спокойной ночи, и та это подтвердила. В течение дня Гайя пару раз ответила на звонки мужа, один раз – после обеда – на звонок матери, потом несколько раз звонила на знакомые номера на работу. Был еще звонок с незнакомого номера, принадлежавшего какой-то китаянке. Этот номер не входил в число частых контактов (в последние десять дней ни с него, ни на него не звонили). С этим номером достаточно часто соединялись раньше, что неудивительно для того, кто постоянно заглядывает в «Фейсбук» и пользуется вотсапом или другими соцсетями (табуляграммы не показывают номера контактов в вотсапе, только общие данные). Связь прекратилась около часу ночи. Видимо, Гайя отключила телефон, как обычно поступала, не желая получать по ночам лишнее облучение. Телефон так нигде и не нашли. Сколько сыщики ни старались, сколько ни напрягали фантазию, им так и не удалось дать этому факту приемлемого объяснения. Может быть, Гайя отправила матери эсэмэску раньше, а не из дома, чтобы успокоить мать, что тоже естественно для тех, кого родители не решаются «спустить с поводка». Где бы она ни находилась, ее телефон все время был привязан к одной соте в Париоли и этой соты не покидал. Правда, она могла потерять телефон или кто-то мог его украсть, а потом выключить, чтобы замести следы. Гайя вполне могла отложить подачу заявления о краже и прочие неприятные хлопоты на утро, до которого ей не суждено было дожить. Она вернулась домой и отправилась спать. Перед сном у нее был сексуальный контакт с мужем, с которым у них уже несколько лет все было хорошо, как в один голос утверждали абсолютно все. А потом она была убита во сне выстрелом мужа.

По всеобщему мнению, это было объяснение правдоподобное, но маловероятное.

Табуляграммы телефона мужа вызывали меньше сомнений, но и в них содержались сюрпризы. Последний день своей жизни, в отличие от жены, Карло уже был в отпуске и весь день просидел дома – по крайней мере, об этом свидетельствовала сота телефона, из которой он не выходил. Видимо, он подсоединился к домашнему вай-фаю, потому что трафик данных у него не работал, и он получил всего четыре вызова. Один, поздно утром, пришел от отца. По телефону у отца спросили, о чем был разговор, и тот ответил, что они обсуждали некоторые детали, касающиеся «дома на колесах», на котором сын собирался ехать в отпуск. В тот же день после обеда тот привез ему ключи. Потом они в последний раз вместе попили кофе, и сын выглядел совершенно спокойным. Второй вызов пришел ранним вечером из офиса жены, с номера, принадлежащего китаянке, который был у Гайи в телефоне. И последний, оставшийся без ответа, – около девяти вечера, от самой Гайи, когда она уже выходила из спортзала.

Сабина и Джимонди передали результаты анализа данных и первых сопоставлений доктору Плачидо, прямо в его кабинет в прокуратуре. Роберто и Сабина часто виделись в эти дни, но встречи были по большей части тайные, и не всякий раз они говорили о работе. Таким образом, солидную часть информации магистрат получал впервые, но это никак не влияло на холодную трезвость его ума.

– Я полагаю, что китаянка – не более чем выдуманный «левый» абонент, какая-нибудь прислуга или домработница, иначе вы установили бы ее личность.

Сабина обожала говорить со своим кавалером о работе – и в офисе, и вне его.

– И правильно полагаете, доктор. Мы ее уже вычислили: это уборщица-сингалезка, она служит во многих домах на этой площади и одевается исключительно в черное. В августе обычно уезжает к себе на родину, а вот по возвращении мы ее выслушаем и поймем, знает ли она что-нибудь о домашнем равновесии в семействе Брульи.

– Еще одна ложная версия, как и версия о друзьях и родственниках, которые, насколько я понял, думали, что у этой пары всё в порядке.

– Вот именно. Сегодня мы принесли вам запрос от табуляторов на номер китаянки… другого выхода у нас нет.

Магистрат встал и подошел к окну. Несколько секунд он наблюдал за спокойным августовским движением, потом заговорил:

– Поправьте меня, если ошибусь. Входная дверь была закрыта, но на ключ не заперта, что необычно, по словам сплетницы-соседки, которая не могла уснуть, пока не услышит, как ключ поворачивается в замке. Мы не можем исключить, что некто каким-то образом проник в дом ночью, возможно, имея копии ключей, разбудил Карло и, заставляя его молчать, «заткнул» ему рот дулом пистолета и выстрелил, убив тем же выстрелом и жену. След пороховых газов на руке Карло не в счет, мы это знаем. Достаточно вложить пистолет ему в руку через секунду после выстрела, и смыв с ладони даст положительный результат. После такой предосторожности убийца еще забрал с собой телефон Гайи: видимо, в нем было что-то, полезное для нас. А потом тем же путем вышел, не заперев дверь, чтобы не создавать лишнего шума. Я в чем-то ошибаюсь?

– Великолепно, доктор.

– Гильзы бывают раскалены; возможно, убийца наступил на гильзу, и та застряла у него в резиновой подошве. До сих пор вы были на высоте, но что-то все-таки от нас ускользнуло… Да и я завтра ухожу в отпуск. Просто чудо, что газетчики еще не нажились на странностях этого дела, и все оттого, что редакции опустели: время отпусков. Значит, пока это вопрос времени. Если же «нарыв» лопнет в мое отсутствие, возникнет серьезная проблема, и к этому мы должны подготовиться. Вы на машине?

– Конечно, доктор.

– Ладно, пусть будет ваш «Пунто», не переживайте. Поехали в тот дом.

Сабина попыталась сдержаться, но не выдержала и рассмеялась:

– Если уж быть точными, то этот «Пунто» еще прошлого века, но до Париоли довезет.

* * *

Когда они подъехали к дому, их уже поджидал патрульный автомобиль с ключами от квартиры. Они сорвали печати (листки бумаги А4 со штампом полиции, приклеенные скотчем к двери) и вошли. Внутри стоял мерзкий запах, потому что, по распоряжению магистратуры, комнату не прибирали, и остатки пищи и прочий мусор уже начали разлагаться на августовской жаре. Джимонди сразу же открыл окна, чтобы хоть чуть-чуть проветрить комнату.

Они осторожно огляделись и прошли в гостиную.

– Господа, – начал Роберто, – вы отлично поработали, тут ничего не скажешь. Начиная с этого момента и дальше, давайте подумаем, что бы нам следовало сделать с самого начала, если б дело шло о самоубийстве. Таким образом, если убийства не было, мы сможем это доказать. Понимаете?

Оба сосредоточенно кивнули.

Коллеги из комиссариата весьма кстати доставили для всех латексные перчатки и полиэтиленовые пакеты для вещдоков. После пятиминутного осмотра все снова собрались в гостиной и уселись на диван. Джимонди держал наготове записную книжку, чтобы сразу же запротоколировать осмотр места преступления.

– Итак, господа полицейские, что мы имеем?

– Мы имеем полный абсурд, доктор, – отчеканила Сабина. – Гайя принимала противозачаточные таблетки, – она подняла вверх прозрачный пакетик, куда положила упаковку таблеток, уже наполовину опустевшую. – Судя по тому, что половина израсходована, она принимала их каждый день.

Тут вмешался Джимонди, поднимая еще один пакет:

– А в корзинке в ванной было вот это: упаковка от презерватива. А сам презерватив бесследно исчез.

– Но нам известно, что во влагалище Гайи были следы спермы, так?

Джимонди подтвердил. Роберто тут же решительно возразил:

– Очень странно. Прошу вас, немедленно позвоните врачу, которому я поручил произвести вскрытие; скажите ему, что вы находитесь здесь со мной, и запросите у него сведения о вскрытии в реальном времени. Возможно, тогда мы сможем выдвинуть более детальную гипотезу.

Пока Джимонди звонил из кухни, Роберто и Сабина оставались в гостиной одни, с трудом сдерживаясь, чтобы не пуститься в любовные игры. Чтобы отвлечься, они начали обсуждать безвкусную мебель, очень дорогую и малофункциональную, зато шикарную. Минуты через две вернулся Джимонди. Вид у него был решительный.

– У меня новость!

Сабина жестом попросила его продолжать, втайне надеясь, что ей удастся унять невероятное многословие напарника, которое увеличивалось, когда перед ним находился кто-то из начальства.

– Доктор Бизоли, которая производила вскрытие, упорствовала, а когда я на нее прикрикнул, то позволила себе прекратить работу!

– С чего бы это?

Сабина тут же пожалела, что отпустила такой комментарий, но мужчины дружно рассмеялись.

– Она подтверждает, что во влагалище Гайи действительно обнаружена сперма, но мы пока не знаем, чья она. На это потребуется еще несколько дней – будем надеяться, что меньше десяти, но от нее это уже не зависит. Сексуальный контакт, вероятно, произошел по взаимному согласию, потому что никаких повреждений ни во влагалищном канале, ни на слизистой нет. Новость состоит в другом: установлено, что у женщины, вероятно, был еще и анальный контакт. Судя по ссадинам на анусе, достаточно жесткий. На ягодицах наблюдаются кровоподтеки, характерные для насилия, с яркими красными пятнами, как от сильных ударов. Кровоподтеки быстро побледнели из-за остановки сердца, но доктор Бизоли утверждает, что удары Гайе нанесли за несколько часов до смерти. Она консультировалась по этому поводу с другими специалистами, но в заключении, скорее всего, будет указан интервал от двух до четырех часов.

Сабина и Роберто хором воскликнули:

– Вот и мотив!

И Сабина тут же в волнении добавила:

– Доктор, вы позволите мне изложить версию?

– Конечно!

– Выйдя из спортзала, Гайя позвонила мужу предупредить, чтобы не ждал ее к ужину. Он не ответил, и тогда она отправила эсэмэску. Муж не возражал: мало ли что, может, хотела посидеть с подружками, попрощаться перед отпуском… Но тут ее настиг некий «особенный» друг, неистовые отношения с которым имеют другой характер: обычно они оставляют на теле следы. Она на все была согласна, а дружок, разобиженный предстоящим ей романтическим путешествием, с удовольствием ставил ей синяки, чтобы и ее наказать, и мужу бросить вызов. Когда Гайя вернулась домой к Карло, у них тоже был сексуальный контакт: скучный, однообразный, по обоюдному согласию. Он заметил и кровоподтеки, и то, что у Гайи болят ягодицы. Она принимала противозачаточные пилюли, а потому он кончил в нее, а потом, обезумев от обиды, что история с изменой, принесшая столько горя в прошлом, повторилась, причем как раз перед долгожданным отпуском, решил наказать ее и вообще положить конец этому делу, чтобы избежать последствий своего поступка.

Роберто выгнул бровь, оценивая такую реконструкцию события.

– Изумительно, доктор Монделло, но эта версия не возвращает на место ни гильзу, ни телефон и не объясняет упаковку от презерватива. С вопросом о гильзе я еще могу как-то повременить – может, она действительно прилипла к подошве сапога кого-нибудь из сто восемнадцатой бригады, а потом где-то потерялась раньше, чем вы потребовали ее найти. А вот как быть с остальными неувязками?

Джимонди так хотелось принять участие в этом увлекательном параде серого вещества, что он не выдержал:

– Доктор, но, возможно, когда жена заснула, Карло порылся в ее телефоне, лежавшем на ночном столике. Телефон был выключен, но он знал пин-код. Там он нашел подтверждение своих подозрений – может, фото или сообщения, – с горя повредился в уме и решил одним ударом со всем этим покончить. А чтобы никто больше не узнал, что он снова рогат, Карло уничтожил доказательство, то есть телефон. Исходя из того, что нам о нем известно, он мог потихоньку выйти из дома и выбросить улику в контейнер для мусора. Это объясняет, почему дверь не была заперта: он не хотел шуметь в такой поздний час.

– Браво, Джимонди, вы вполне могли бы занимать руководящую должность. А презерватив, который, между тем, тоже исчез?

Сабина отозвалась со всей присущей ей естественностью:

– Насколько нам известно, им мог воспользоваться кто-то другой. Они ведь были свободной парой. Я в юности выбрасывала их в унитаз, завернув в туалетную бумагу, и спускала воду. Я знаю, что так не делают, и мне очень стыдно, но я поступала именно так, и все мои подруги тоже.

Роберто несколько секунд помедлил с ответом, а она старалась поймать его взгляд. Он не поднимал глаз, а потом вдруг в упор посмотрел на нее. Сабина вся сжалась от непривычного ощущения, по телу пробежала дрожь: ей показалось, что перед ней фурия, готовая нанести удар.

Испуганная и смущенная, она обернулась к Джимонди, но инспектор уткнулся в свою записную книжку и, казалось, не уловил сути. Тогда Сабина посмотрела на магистрата и заметила, что напугавшая ее гримаса исчезла с его лица, уступив место привычному высокомерному, но сдержанному выражению, какое бывает у человека, привыкшего везде быть первым.

Сабина успокоилась и, зная любовника как свои пять пальцев, поняла, что такая откровенность его больно ранила. Несомненно, намек на множество презервативов, утопленных в унитазе, вызвали в его мозгу образы такого же множества отменных жеребцов, развлекавшихся с его женщиной. Пришлось ей пожалеть о своих словах: ведь она не хотела сделать ему больно. Снова ища глазами его взгляд, Сабина робко, заговорщицки улыбнулась и подмигнула ему. Это было обещание: она наверняка найдет какой-нибудь необычный способ добиться прощения при первом же удобном случае.

Роберто снова овладел собой и ситуацией:

– Нет, доктор, вы меня все-таки не убедили. И прежде всего потому, что объясняете отсутствие презерватива, но не причину им воспользоваться. Версия, что им воспользовался кто-то другой, критики не выдерживает. Не думаю, что Карло не знал, что его жена принимает пилюли. Где вы нашли пилюлю?

– Возле зеркала в ванной, с той стороны, где лежали всякие кремы и прочие предметы, принадлежавшие жене.

– Ну, вот видите, это вовсе не было тайной. А что лежало с другой стороны?

– Обычный мужской набор, – ответил Джимонди. – Крем после бритья, одноразовые лезвия для безопасной бритвы – и вот это!

Он поднял еще один полиэтиленовый пакетик, где лежала белая пластмассовая баночка, и прибавил:

– Снотворное на базе бензодиазепина, насколько я в этом разбираюсь, и довольно сильное.

Роберто уже окончательно пришел в себя и сосредоточенно задумался. Потом спокойно сказал:

– На вскрытии возможно определить, предохранялись ли оба партнера, и мужчина, и женщина?

Полицейские переглянулись и покачали головами. Ответил Джимонди, который имел уже тридцатилетний опыт работы с телами жертв:

– Если честно, то не знаю. Мне не приходилось.

– Вот и мне тоже. Надо затребовать дополнительный анализ образчиков материи с одежды погибших. На одежде всегда сохраняются какие-то следы. Надо внимательно изучить принцип действия снотворного и противозачаточной пилюли, и тогда мы определим, откуда взялся презерватив. Если опытнейшая доктор Бизоли даст нам письменный отчет, где будет сказано, что существует только одна вероятность анального контакта, и он произошел между супругами, этот ответ меня удовлетворит и мы сдадим дело в архив. Правда, тогда теряется непосредственный мотив. Но такой мотив Карло, которому жена уже изменяла в прошлом, вполне мог найти в ее мобильнике, и тот же мотив побудил его этот мобильник уничтожить, как предположили вы, Джимонди. Если же нет возможности прояснить ситуацию с презервативом и мне не удастся уговорить прекрасную доктора Бизоли завершить анализы раньше, то тогда либо на это потребуется, как обычно, месяца полтора, либо мы перейдем к более агрессивным методам расследования. Что скажете?

Сабина еле сдержала улыбку. Поскольку ей не терпелось поскорее избавиться от этого противного дела, ее зацепила реакция Роберто, который, с трудом справившись с ударом от тысячи презервативов, выброшенных в унитаз молодой любовницей, не удержался, чтобы не подчеркнуть свои «особые» отношения с доктором Бизоли и не довести эту партию до ничьей. Как бы ни были мужики окультурены, образованны и реализованы, все они всё равно одинаковы. Но своего она обожала, и ее вовсе не трогало, что в это утро Джимонди мог заметить кучу деталей, которые дадут пищу для сплетен. Наоборот, она будет счастлива, если теперь все узнают, что Роберто Плачидо принадлежит ей.

Сделав хорошую мину при плохой игре, Сабина сказала:

– Доктор, вы, как я полагаю, наверное, думаете о том, чтобы срочно установить прослушку на телефон таинственной китаянки…

– Совершенно верно. Это неизвестный номер, зарегистрированный на какого-то неизвестного иммигранта, который днем звонил обоим супругам, погибшим той же ночью. Я бы позвонил «китаянке», и тогда у нас не осталось бы белых пятен. И у меня нет сомнений, что вы, как никто другой, сумеете придумать причину для звонка этой особе.

Это уже тянуло на удар ниже пояса, потому что запустить без нужных данных работу технического отдела в середине августа означало поставить раком весь комиссариат. Похоже, Джимонди эта идея не понравилась. Но здесь надо, однако, добавить, что доктор Плачидо был человеком щепетильным и деликатным, и в прокуратуре его знали и уважали за профессионализм. Сабина старалась занять нейтральную позицию, но не удержалась, чтобы не вставить ответную шпильку:

– Ну, разумеется, никто и не сомневается, известно, что мы самые лучшие. Совсем скоро нам позвонит прекрасная доктор Бизоли, а ближе к вечеру у нее будет мой запрос со срочным заданием для технического отдела. В запросе она будет уполномочена его выполнить, прежде чем доктор Плачидо отправится в заслуженный отпуск вместе со своей столь же прекрасной супругой, синьорой Маддаленой. А теперь, если вы не против, отправимся в сицилийскую кондитерскую. Я угощаю всех вторым завтраком. Доктор, даже не пытайтесь: всем давно известно, что магистраты никогда не платят, а потому обойдемся без обычной комедии. Джимонди, и ты успокойся: плачу я. И это приказ.

* * *

На номер «китаянки» поставили прослушку по срочному запросу через два дня, то есть утром в воскресенье, ибо «везенье слепо, а невезенье скверно», как гласил плакатик, кстати, не очень-то и оригинальный, висевший за спиной Джимонди над его письменным столом. Чтобы никого не подвести, инспектор пропустил очередной перерыв и привел в действие все средства информатики, необходимые для принятия удаленного сигнала в зале прослушки комиссариата Париоли. Подсоединившись к номеру, он отправил шефу сообщение по вотсапу, уточнив, что номер выключен. Все утро инспектор просидел в офисе, дожидаясь сигнала и убивая время за изучением предшествующих звонков с этого номера за месяц.

Сабина, в парадном пляжном наряде, появилась в офисе около десяти, чтобы выпить кофе из кофеварки, слишком горячего и сладкого, но все-таки действующего лучше, чем какая-нибудь индустриальная бурда. Ее заместитель по документам уголовной полиции на три недели ушел в отпуск. Она решила, что будет правильно показаться на работе, учитывая то задание, которым так недвусмысленно нагрузили ее и Джимонди. Тот вообще слыл неутомимым, а запуск технических средств считался событием, и его требовалось обмыть кофейком. Традиции следует соблюдать.

– Приветствую шефа!

Джимонди весь пропах дымом, как Чернобыль после аварии, но на лице его сияла искренняя улыбка. Сабина спросила себя, какой же конец ждет Италию, когда последнее поколение таких, как он, уйдет на пенсию. Она тоже улыбнулась своей самой обворожительной улыбкой, чтобы в ответ отблагодарить его за самоотверженность.

– Привет, ментяра[5]! Ну что, отпразднуем наше дело кофейком? Но угощаешь ты.

Стоя перед кофеваркой, специально размещенной возле туалета, инспектор доложил, что мобильник «китаянки» начал отправлять и принимать информацию. По-видимому, его хозяйка опомнилась после событий субботней ночи и вышла в Сеть и в вотсап.

– Ага, по крайней мере, мы знаем, что она не в Китае, это уже кое-что.

Оба с удовольствием рассмеялись, а вместе с ними и еще два-три агента, что оказались на службе в это злосчастное августовское воскресенье. Их начальница тоже позвала на кофе.

– Вы были на прогулке, доктор Монделло?

– Да. Я пользуюсь бассейном карабинеров в спортивной зоне, хожу туда с моей коллегой лейтенантом. Все лучше, чем торчать в очереди к морю, вот я и прикидываюсь военной, поглядите…

– Ого, даже «черные»[6] на что-то годятся! – вставил Джимонди.

Снова раздался дружный хохот, потому что для полицейских посмеяться над карабинерами – все равно что для гибеллинов натянуть нос гвельфам. Потом все разошлись по своим делам, а инспектор пригласил свою начальницу к себе в кабинет, где занимался анализом полученных от прослушки данных. Он пообещал, что не задержит ее дольше, чем на пару минут.

– Я выборочно просмотрел результаты, доктор Монделло. У этой «китаянки», или кто там прячется под этим именем, впечатляющая активность в Сети. На самом деле очень странно, что она так долго молчала, когда я начал прослушку, потому что вообще она очень активна: и вызовы, и эсэмэски, и корзина…

– Это меня не удивляет. Ладно, давай, говори уже, а то я вся как на иголках. Скажи наконец то, что я хочу услышать, черт побери; ведь знаю, ты уже заглянул, куда надо…

– В день смерти Карло и Гайи «китаянка» находилась в соте Париоли, если это то, что вы хотели узнать.

Сабина вытаращила глаза от удивления, но он не дал ей времени, чтобы выругаться:

– А вот в часы, примерно совпадающие с временем выстрела, она была уже далеко, в соте Чивитавеккья или где-то неподалеку.

Сабина резко выдохнула. Это известие свидетельствовало о невиновности владельца номера, кто бы он ни был. Остальным периодом срочной прослушки они воспользуются, чтобы идентифицировать его – и до свидания, дело об убийстве-самоубийстве закрыто, нравится это Роберто или нет.

– А когда она была еще в Париоли?

– Где-то около шести вечера. Потом нырнула в зону EUR[7], потом сместилась в соту Чивитавеккья, и снова в еврозону. Сейчас она находится в соте Прато Смеральдо-Понте, недалеко от Лаурентина. Мне известно, что «китаянка» живет там.

– Хорошо, не трать больше на это времени, Джимонди, и ступай домой, к жене.

– Только в том случае, если это приказ…

– Ясное дело, приказ! Нет тут ни похитителей, ни мафиози, и нам не надо предотвращать неминуемые преступления. Увидимся завтра. Спасибо за все, мой дорогой.

– И вам спасибо, доктор Монделло. Созвонимся, если будет что-нибудь срочное.

– Не будет. Сейчас август, воскресенье, и от жары можно сдохнуть. Какие там срочные новости!

Сабина подмигнула и вышла. Джимонди проводил ее глазами. Вот бы она оставалась с ними, и как можно дольше! Красивая, знающая, вежливая, с чертовски ясным умом… Все эти качества вместе так редко встречаются среди руководителей ее уровня! К тому же у нее был особый талант редактировать акты уголовной полиции. Когда она за это бралась, ей удавалось сделать документацию следствия защищенной и неприступной, создав при этом условия быстрой работы для магистратов.

Что касается Сабины, то она не сомневалась, что Джимонди останется еще надолго, отчасти чтобы не встречаться с женой, отчасти потому, что, когда такой мастино, как он, берет след, он уже ни о чем другом не думает.

И правда, в обеденное время она получила сообщение по вотсапу:

Китаянка оказалась мужчиной, самым что ни на есть итальянцем, его зовут Нардо. Насколько я понял, он делает массажи шиацу, или как их там… Иду домой, дальше у меня отмазаться не получится. До завтра, шеф!

3

Закрученная августовским водоворотом, царившим в любом учреждении, когда надо заменять сотрудников, ушедших в отпуск, когда каждый норовит увильнуть, и ты не знаешь, чем бы залатать дыры, Сабина на несколько дней утратила интерес к прослушке и попросила Джимонди и его помощника сообщать ей, только если возникнет что-нибудь очень срочное.

Когда Роберто отправился в отпуск, она сразу как-то сникла. Отсутствие любимого иссушало ее, и каждый день больно ранила мысль, что он сейчас где-нибудь прогуливается под ручку с женой, держа за руку одиннадцатилетнего сына. Мальчик чуть отставал в развитии, так, ничего серьезного, но это была одна из главных причин, почему Роберто так твердо стоял на позиции отцовской ответственности.

Он никогда не скрывал, что женат; в основе их отношений всегда лежала искренность. За месяцы, прошедшие со дня первого поцелуя, они очень сблизились, и Сабина боялась, что нашла того самого мужчину, которого искала с того дня, как почувствовала себя женщиной. Столько браков распадалось, и поэтому она не чувствовала за собой никакой вины, когда ей страстно хотелось, чтобы то же самое случилось с Роберто и Маддаленой, судьей Государственного совета. Шли месяцы, но, несмотря на растущую между ними привязанность, гранитная прочность отношений обоих магистратов, сосредоточенных на мальчугане, которому не повезло, похоже, не дала ни одной трещины. Однако чего-то ей все-таки не хватало, чтобы «изменить» ему, хотя назвать изменой случайное легкое приключение не смог бы ни один мало-мальски мыслящий человек. Случаев было хоть отбавляй, но Сабина научилась сдерживаться. Таким своим поведением она очень гордилась, а постоянное внимание Роберто подпитывало эту гордость. Вне всяких сомнений, в любви он был настоящим, не то что все кавалеры ее подружек. Страх потерять этого человека был огромен и сравним разве что с огромным желанием владеть им безраздельно. Она понимала, что, узнай Роберто о каких-нибудь ее увлечениях, он исчезнет из ее жизни, как дым, унесенный ветром.

Если появятся какие-нибудь новости в деле супругов Брульи, Сабина должна будет сообщить об этом магистрату, но мысль звонить ему во время отпуска как-то не увлекала. Эти звонки станут очередным поводом для страданий, чего никогда не случалось, если Роберто был рядом. Она была благодарна, что технические средства связи не передавали вспышки эмоций, и с головой уходила в работу. Роберто же ограничивался парой ежедневных сообщений в вотсапе, с трудом скрывая замешательство.

Джимонди был не дурак; он сразу понял, в каком душевном состоянии пребывает начальница, и предоставил ей полную свободу бродить по ментальным лугам и болотам, однако предупредив ее, что от судьи получено подтверждение безотлагательности проведения предварительных следственных действий.

Дней через десять Сабина, которую постоянно теребил Джимонди, уже не смогла больше ничего откладывать. Инспектор вежливо, но настойчиво желал знать, надо ли ему запрашивать продление работы технических служб. Сдав утром в архив законченные дела, она направилась в кабинет, который Джимонди делил еще с двумя коллегами по группе уголовной полиции, в основном занимавшейся более системными расследованиями.

Улыбаясь, Сабина вошла в кабинет и с удовольствием заметила, что сотрудники ей рады, а самый старший уступил ей свое место за столом. С ее появлением в кабинете воцарились покой и ясность, что довольно редко случается в таких заведениях.

– Джимонди, вот я и пришла. Извини за задержку, но, кроме всего прочего, мне в одиночку пришлось отвечать за общественный порядок в Риме, а может, и во всей области Лацио, как ты, наверное, заметил. Я просто разрываюсь на куски.

– Не переживайте, доктор, расслабьтесь. Здесь вы дома, среди друзей. А мы постараемся создать вам поменьше проблем и снабдить нужной информацией.

– Знаю, и очень вам за это благодарна. За такой дифирамб приглашаю вас выпить по чашечке кофе на воздухе, как только освободитесь… Ну, так представь мне этого Нардо, массажиста шиацу!

Оба соседа Джимонди по кабинету заговорили хором:

– Он оператор шиацу и не только делает массаж, но и лечит!

Все расхохотались, и Сабина дала им отсмеяться. Когда с головой окунешься в чисто технические задачи, то зачастую общаешься с задержанными больше, чем с собственной семьей. И тогда голос обвиняемого, его акцент, его манера говорить и характерные «шуточки» становятся твоими.

Едва кончилось веселье, Джимонди протянул Сабине копию карты идентификации с припиской из Бальдиссеро Торинезе: «Вот ваша китаянка, она же Бернардо Баджо, по прозвищу Нардо, год рождения 1969, зарегистрирован в Риводоре, муниципальный округ Бальдиссеро Торинезе, Турин, но давно проживает в Риме, EUR, улица Винья Мурата, 320».

Сабина взяла карточку и внимательно вгляделась в человека на фотографии. Лет сорока, может, чуть моложе, лицо квадратное, ничем не примечательное, глубокие светлые глаза глядят решительно, волосы острижены по-военному. Однако всё в комплексе вызывает симпатию. Сабина отметила, что по гороскопу он Рак, и ей довольно часто в жизни встречались люди этого знака. Год рождения совпадает с годом Роберто, но тот не Рак, а Скорпион. От комментариев она пока воздержалась – обстановка к тому не располагала.

– Проблемы с законом были?

– Были. Лет пятнадцать назад на него поступило заявление, и ему дали восемь месяцев условно за то, что сейчас мы называем сталкингом. А тогда это называлось угрозами, побоями и так далее. Очевидно, они не ладили с бывшей женой Барбарой, и все потому, что она его ровесница и тоже родом из Турина. И всё, больше об этом светоче ума ничего накопать не удалось.

– В общем, не густо. А из телефона удалось выудить что-нибудь полезное?

– И да, и нет. Короче: никаких намеков на семейство Брульи, даже случайных.

– Вот радость-то…

– Это точно. Я еще проверил, есть ли у него машина. Есть. Сто пятьдесят девятый «Альфа Ромео»; на нем установлен видеорегистратор, который подтверждает, что он ездил в Чивитавеккья по автостраде в ночь убийства. И местонахождение его телефона говорит о том же. Но, как вам известно, мы можем засечь только эсэмэски, у нас устаревшее оборудование. А звонков он сделал очень мало. Вероятно, вовсю пользуется либо вотсапом, либо похожими мессенджерами, потому что его номер постоянно занят.

– А особые привычки, график дня? Ну, чтобы понять, что он за человек.

– Из нашей информации можно заключить, что работает он на дому, по утрам принимает много пациентов и проводит процедуры шиацу, но никогда не мешает их с массажем. Если же кто-то настаивает, это приводит его в бешенство… Вывод напрашивается сам собой: он не сбрасывает данные, подключаясь к вай-фаю, а кроме того, когда линия перегружена, отвечает с опозданием и на вызовы, и на сообщения. У него нет рекламы ни в интернете, ни на других обычных каналах, но имеется счет с НДС на разрешенную деятельность, в который он достаточно аккуратно вносит записи. Очень много ездит и декларирует порядочные суммы. Я произвел перекрестную проверку в торговой палате и в агентстве поступлений. Не исключено, что в своем густонаселенном районе он пользуется паролем, а значит, время от времени лечит на дому. А с вечера и до утра без отдыха мечется, как подорванный, пешком по всей столице. Кажется, что он вообще не спит. Впечатляющая картина…

– Я бы, наоборот, только и спала… Ну ладно. Что еще интересного?

– Интересного полно. Прежде всего, во многих своих контактах он пользуется каким-то странным кодом. Все время говорит о «цвете поля», о «яблоке, падающем на землю», или ввинчивает еще какие-нибудь метафоры, которые вне контекста понять невозможно. Они похожи на фразы, которые используют при общении наркодилеры, чтобы не говорить о наркотиках по телефону, но здесь, очевидно, речь идет о другом. Что же касается вызовов, то один я сейчас дам тебе прослушать. Он был сделан вчера вечером. Все они похожи друг на друга, но этот отличается. Надевай наушники.

Сабина надела наушники Джимонди, которые настолько пропахли табаком, что можно было задохнуться, задержала дыхание и сделала знак Джимонди, чтобы включал. В наушниках что-то затрещало, потом послышался уличный шум и голоса, как будто звонили с улицы или из какого-нибудь кафе. Женский голос, ожидая ответа, шептал:

– Ну, давай, ну, возьми трубку!..

После нескольких гудков мужской голос ответил:

– Привет, Джорджия, что-нибудь случилось?

– Да, он здесь, он меня преследует, Нардо!

– Ты где?

– Я на работе, на пьяцца Ре ди Рома. Ты придешь?

– Я уже здесь, успокойся. Скажи точнее, где ты.

– Ой, слава богу! Я вышла из мороженицы, стою рядом с обувным магазином. Он напротив меня, в сквере рядом с метро. Смотрит на меня и лыбится, гад такой…

– Я тебя увидел, и его тоже вижу. Войди в магазин, заговори с кем-нибудь из продавцов и делай вид, что ничего не происходит. Держись спокойно.

– Мне страшно, Нардо!

– Не надо бояться. Я все беру на себя.

– Спасибо, спасибо тебе…

– Да не за что. Напиши мне потом по вотсапу.

Ничего не говоря, Джимонди включил еще пару записей, сделанных накануне. Все они походили друг на друга: это были диалоги в тревожных ситуациях, во время стресса или в опасности. Напуганным женщинам отвечал спокойный, как статуя, Нардо, успокаивал их и обещал быстро избавить от страха.

Сабина положила наушники на стол и задумалась. Джимонди какое-то время ей не мешал, потом продолжил:

– Эсэмэсок было немного, по большей части их отправляли женщины, и почти всегда он просил их потом написать ему в вотсапе или в «Телеграме».

– Похоже, наш друг не хочет, чтобы его засекли.

– Или хочет сэкономить… Кто сейчас больше пользуется эсэмэсками?

– Моя мама. И мать бедняги Гайи, к примеру.

– То есть старшее поколение.

– Ну да. И все-таки все это очень странно… Ты просмотрел контакты?

– Браво, доктор, вы сразу ухватили самую суть. Конечно же, просмотрел – вернее, мы вместе с ребятами просмотрели, потому что работы было немерено. Табуляграммы за месяц до начала прослушки да еще номера разных служб, механика и тому подобные, звонки, чтобы уточнить время лечебного сеанса… В общем, наш приятель за тридцать дней более или менее часто перезванивался с парой сотен женщин.

– Вот черт! Представляю, как ему завидуют…

Джимонди ухмыльнулся, а следом за ним – остальные.

– И вы всех прозондировали?

– Ну, почти всех. И результаты, надо сказать, тревожные.

– Выкладывай!

– Все женщины возраста от двадцати до пятидесяти. В большинстве случаев звонили очень часто, в любое время дня и ночи. По сотам можно определить, что в период самого большого наплыва пациенток Нардо и эти женщины часто встречались. Он колесил по всему Риму и окрестностям, а чаще всего – в районе своего дома.

– Интересно… А главный сценический эффект ты приберегаешь для финала, Джимонди?

– Ну, вы же меня знаете, мой прекрасный доктор.

– Можешь сказать во всеуслышание. Валяй, я готова.

– Эти девушки, все без исключения, подали заявления как жертвы недавних и очень жестоких преследований.

– О, санта Клеопатра!

* * *

Сабина решила не передавать Роберто эту новость. Дело приняло неожиданный и очень интересный оборот, но этот виток в расследовании уводил далеко от уже принятой гипотезы преступления, ради которой запрашивали разрешение на прослушку. В следующие дни она ограничивалась короткими ответами на его сообщения с Балеарских островов, регулярными, но довольно холодными, и старалась не входить в рабочие подробности. После почти двух недель отсутствия Роберто нехватка физического контакта с ним, а прежде всего эмоциональной поддержки начинала ее тяготить, но она старалась не подавать виду ни ему, ни всем остальным. Сабина касалась этой темы только с Кармен, офицером карабинеров, когда обе выходили в мороженицу или выпить чего-нибудь. Кармен была женщина приятная, дружелюбная, не исключено, что лесбиянка. Ее общество, несомненно, приносило пользу, ибо разделить с кем-нибудь свои секреты помогает, хотя и ничего не решает. Они должны были увидеться через несколько дней, и Сабина не могла дождаться этой встречи.

Чтобы придать надлежащий вид делу, порученному прокуратурой, она попросила Джимонди параллельно ходу расследования организовать слежку за подозреваемым, надеясь, что новых разрешений запрашивать не придется и дело можно будет закрыть.

Эта надежда рухнула, с оглушительным грохотом разбившись о землю, как раз в последний день, когда можно было подать еще один запрос на телефонную прослушку. Виной всему был странный случай, произошедший почти в то же самое время и очертивший контуры настоящего кошмара, апокалипсиса, который трудно себе представить даже холодному рассудку, при всем пессимизме и негативном взгляде на вещи, которые Сабине удалось собрать воедино.

Около семи утра ее поднял с постели звонок Джимонди, известного «жаворонка», который сообщил, что нарыв наконец лопнул, причем лопнул на редкость болезненно. Местные, да и некоторые национальные газеты вышли с броскими заголовками на первых страницах о «Детективе в Париоли», выдвигая гипотезы одна невероятнее другой: и о таинственных серийных убийцах, и о том, что следователи намеренно всё замалчивают, чтобы не тревожить население. Они пронюхали о пропавшей гильзе, о том, что у супругов уже были прецеденты со сталкингом, об отпуске в Хорватии, об автофургоне, о том, что заместитель прокурора дважды заходил к жертвам в дом. Помимо этого, появилось множество самых невероятных сведений, щедро напичканных подробностями.

Сам комиссар полиции позвонил из Южной Америки, где проводил отпуск, причем его звонок опередил звонок Джимонди. Звонок был вежливый и тактичный, но Сабина почувствовала, что ее обвиняют: прежде всего, в утечке информации, и еще в том, что до сих пор не найдено доказательство отсутствия состава преступления. Что-то ведь надо бросить в лицо журналистам, которым любой ценой нужна сенсация. Она срочно информировала высокое начальство о неожиданном повороте дела, связанном с Нардо Баджо, хотя бы для того, чтобы комиссар осознал объем проделанной работы. Но его это, видимо, не впечатлило, и он быстро свернул разговор, пожелав ей успехов в работе и скорейшего разрешения неприятных инцидентов с прессой, которые, естественно, бросали тень на деятельность полиции всей столицы.

Не обращая внимания на звонки доктора Мильорини, начальника мобильной бригады, наверняка уже готового взять ситуацию под личный контроль, чтобы потом посылать ей очередные фантасмагорические указания, Сабина принялась просматривать непрочитанные сообщения в вотсапе. Она сидела в туалете на единственном седалище и пи́сала, а у ног терся кот. Ей хотелось найти хоть весточку от Роберто, чтобы стало чуть полегче. Конечно, надо будет позвонить ему чуть погодя, в надежде, что этот разговор сможет рассеять тоску перед грядущими неприятностями, как часто случалось в прошлом.

Долгожданное письмо нашлось, и она с надеждой принялась читать:

Сабина, я считаю, что настал момент сказать тебе одну вещь. Думаю, неправильно скрывать это дальше. Маддалена беременна. Мы пока не знаем пол ребенка, еще рано. Мне очень жаль, но давай поговорим об этом, когда я вернусь, осталось всего несколько дней. Знай, что я все время думаю о тебе, я рядом с тобой. Твой Р.

Тошнота. Головокружение, гнев, отчаяние… Не может быть!.. Снова тошнота.

Рвота.

Уничтоженная, сломленная, оглушенная, выблевав всю желчь в унитаз, Сабина появилась в офисе без всякой косметики, надеясь, что коллеги, увидев ее, не схватятся за стоящий в приемной дефибриллятор, чтобы вернуть ее в мир живых. Однако по глазам Джимонди она поняла, что новости не кончились и что ее психоэмоциональное состояние быстро отойдет на второй план. В некотором смысле все это принесло ей даже видимость облегчения.

– Здравствуйте, доктор. У вас был с кем-то боксерский поединок и вы проиграли?

– Ага. Нокаут в первом раунде… Ну и черт с ним. Какую еще скверную новость ты мне приготовил?

– Нардо Баджо едет сюда с адвокатом, чтобы дать свидетельские показания.

Сабине вдруг стало легче – точнее, согласно теории доминантной боли, известие отвлекло ее внимание.

– Что? А зачем? А самое главное, откуда ты это узнал?

– Он сам сообщил мне на автоответчик, мы только что прослушали запись. Сегодня рано утром он, как и все, просмотрел газеты, позвонил своему адвокату и назначил ему встречу в комиссариате в восемь утра. Невиданное дело, доктор, я просто не знаю, что сказать…

– О господи, уже восемь без пяти!

– Доктор, ну вы же знаете, что надо сделать, и сделать быстро. Если доктор Плачидо вам не ответит, звоните дежурному магистрату и запрашивайте инструкции. Если мы тут проявим собственную инициативу, нарвемся на неприятности.

– Боже, ну и денек, Джимонди… Ну и денек!

* * *

Роберто ответил после долгих гудков притворно спокойным голосом. Сабина надеялась, что телефон будет выключен, но доктор Плачидо был слишком серьезным профессионалом, чтобы в отпуске забыть о своих обязанностях, тем более относящихся к работе.

– Доброе утро, доктор Монделло. Я так полагаю, что у нас есть новости по делу Брульи?

Голос у Роберто был бодрый и деловой, но при появлении номера Сабины на дисплее он никогда не умел сделать вид, что ничего не случилось. Судя по голосу, ему не удалось отойти от жены подальше. А имея рядом Маддалену, тоже магистрата, Роберто уже не мог отговориться служебной тайной, чтобы избавить ее от разговоров о работе. К тому же он, вероятно, боялся, что Сабина заведет речь о содержании утреннего сообщения.

– Доброе утро. Прошу прощения, что тревожу вас во время отпуска с семьей, но мне очень нужны неотложные указания по текущему делу.

– Видимо, указания, которые дежурный коллега дать не может?

– Нет, доктор, нет!

– Ну, тогда я вас слушаю.

Сабина и сама удивилась, насколько точно, исчерпывающе, а главное, хладнокровно все изложила. Как только Роберто понял истинную причину звонка, он тут же переключился на рабочий лад и дал указания, пунктуальные и точные, как всегда. Сабина услышала в трубке чьи-то шаги, которые постепенно удалялись. Видимо, Роберто удалось отослать жену и сына. Когда деловая тема была исчерпана, он понизил голос и заговорил с чисто отеческими интонациями, словно хотел ее утешить. И в эту минуту впервые предстал перед возлюбленной жалким идиотом.

– Как ты, Сабина?

– Прекрасно, спасибо, доктор. А как вы? Как ваша большая семья?

Она ненавидела себя за то, что под конец не смогла удержаться от колкости, но такая смена тона снова погрузила ее в болота эмоций, из которых она с трудом пыталась выплыть с той минуты, когда прочла проклятое сообщение.

Роберто не ответил. Сабина сжалась и коротко отрезала:

– Если у вас всё, доктор, то я прощаюсь и бегу выполнять ваши блистательные указания.

– У меня всё. Удачи тебе, и держи меня, пожалуйста, в курсе. В курсе всего…

Сабина отсоединилась, не прощаясь, и сразу позвала Джимонди, может быть, слишком громко:

– Джимонди! Мы должны выслушать этого Нардо. Мы с тобой. Таково распоряжение доктора Плачидо. Приготовься.

– Да я всегда готов, доктор, и наш друг уже в приемной.

4

Все прождали почти три четверти часа, прежде чем удалось принять нежданного визитера. Строго говоря, им пришлось притвориться, что они понятия не имеют, зачем он здесь. Поэтому его оставили дожидаться своей очереди, а те, кто должен был его встретить, обращались к нему, как к совершенно незнакомому человеку. В результате его заставили несколько раз объяснять разным сотрудникам, почему он здесь оказался. А коллеги, соответствующим образом проинструктированные, делали вид, что ничего не понимают.

Между тем Сабина внимательно следила за всей сценой через видеокамеру, установленную в приемной. Кадр выглядел чуть-чуть размытым, но на нем ясно был виден мужчина средних лет, в хорошей спортивной форме, а рядом с ним – девушка намного моложе его, к которой он, похоже, имел особое доверие.

Заставив их немного поскучать в приемной, Сабина велела быстро познакомить ее с техникой, поскольку собиралась вести тонкую игру с противником, у которого на руках очень сильная карта, и ей надо было воспользоваться всеми преимуществами своей позиции. Джимонди, как всегда, точно и безупречно ввел ее в курс дела, она максимально сосредоточилась, и это помогло ей хотя бы на время отодвинуть в сторону мысли о жестокости.

– Ну, а в целом, Джимонди, как помогает этот Нардо женщинам, которых кто-то преследует?

– Тут в ход идет уже не массаж, а лечение.

– Господи, тоска какая… Ну ладно, лечение так лечение, но ты ответь!

– Он помогает им так, как должны бы помогать мы, да только у нас не получается, мой милый доктор…

– То есть?

– Много с ними возится, охраняет их, выслушивает, дает советы. Они становятся его подругами, и он обеспечивает им моральную поддержку, а если надо, то и физическую.

– В каком смысле?

– Насколько нам удалось понаблюдать, во всех… Но то, что нас интересует, больше относится, скажем так, к импульсу попадания.

– Слушай, не темни, говори яснее.

– Спокойнее, доктор, спокойнее – и Джимонди, как всегда, вам все объяснит.

– Ты прав, извини… что-то меня занесло. Продолжай.

– Мы обнаружили некоторые совпадения в звонках, как бы это сказать… наиболее «динамичных»…

– В тех, где речь явно идет о прямой опасности?

– Именно. Помните звонок с пьяцца Ре ди Рома? Мы выяснили, что служба «один-один-восемь» приехала через двадцать минут после звонка, потому что бывший муж звонившей Нардо женщины «упал с лестницы» в метро и сломал себе тазовую и бедренную кости.

– О боже! Это Нардо?

– Нет, судя по рассказу самого пострадавшего, который передали санитары. Он действительно упал…

– И мы ему поверим?

– На первый раз – да. На второй – может быть. Но когда возникают и третий, и четвертый – верим всё меньше.

– А еще такие эпизоды случались?

– Нет, и в этом плюс. Фактов много, но все сильно отличаются друг от друга. Скажем так, писавший этот роман обладает чрезмерной фантазией.

– Да говори же ты понятнее; слушать тебя – одно горе…

– Помните торговый центр «Ананьина», где находится «ИКЕА»?

Сабина быстро кивнула.

– Некий «сталкер», реальный или предполагаемый, скажем так, адресат заявления о преследовании, через несколько минут после телефонного разговора Нардо с его бывшей женой заявил, что его похитили и избили двое неизвестных, возможно, иммигранты. Описать их он толком не смог. Они быстро скрылись в закоулках южных районов города и, что примечательно, ничего не украли. Заявление приняли карабинеры Гроттаферраты. Еще один случай. Как раз вчера, в районе Прати, когда Нардо сопровождал чью-то бывшую невесту, попросившую о помощи, кто-то увидел, как он поджигает припаркованную неподалеку машину. Подоспевшим полицейским Нардо заявил, что это было самовозгорание, и клялся, что машина неисправна. У него был подбит глаз и сломаны два пальца, но он утверждал, что поранился, когда упал, испугавшись пожара. И вот увидите, всплывут и еще случаи…

– Но нам удастся доказать, что поджег именно он?

– Можно, конечно, попытаться, но это будет адова работа. Этот Нардо – тот еще прохиндей, доктор. И потом, сказать по правде, методы у него необычные, но ведь работают, верно? Я говорил со многими знающими коллегами: после таких фактов случаи жестокого преследования немедленно прекратились.

– Но кто он? Бэтмен для жертв преследований?

– Похоже на то.

– В таком случае пришло время позвать его; мне не терпится с ним познакомиться. Тем не менее мы должны говорить с ним только о супругах Брульи – об остальном мы ничего не знаем, договорились?

– Само собой. Ну что, доктор, справитесь?

Поначалу Сабина рассердилась, но потом успокоилась: ведь Джимонди всегда очень тепло к ней относился. Он был не дурак и кое-что наверняка замечал.

– Справлюсь? Да я его проглочу, как легкий аперитив.

– О! Вот это мне нравится, командир! Тогда я велю пригласить его ко мне, в мой бардак. Не надо давать ему повод подумать, что его принимают с особыми почестями. Верно?

– Точно. Ты его измотаешь, а потом приду я – и добью.

– Согласен. Будет нам чем поразвлечься.

Сабина быстро зашла в свою личную туалетную комнату, где держала косметику для непредвиденных случаев, протерла лицо увлажняющим гелем, нанесла на него мягкий тональный крем «Диор бэкстейдж» нежно-розового цвета, подвела глаза и тронула губы помадой «Героиня», которой пользовалась постоянно. Довольная результатом и гордая быстротой перевоплощения, она вошла в кабинет, включила компьютер, чтобы просмотреть почту, и собралась уже подписать документы разной степени бесполезности, которые ей каждое утро клали на стол. Надо было обязательно сделать вид, что она с головой погружена в ежедневную рутинную работу. Однако известие с Балеарских островов никуда не делось и взяло верх над безмятежным настроением. И как раз в этот момент ее выбил из колеи очередной сценический эффект. В кабинет без стука вошел Джимонди.

– Доктор, у нас новость. Только что принесли мобильник Карло Брульи с карточкой техосмотра. Он разблокирован и готов к анализу.

– Вот это исполнительность! Слушай, надо на него хоть взглянуть, прежде чем выслушать Баджо…

– Я думаю, надо, но Баджо и так слишком долго ждет, как бы не ушел… Давайте я приведу его сюда? Вы единственная, кто в курсе расследования, кроме меня и моих ребят. Сосредоточьтесь, подготовьте протокол, а я за десять минут с помощью ребят разберусь с телефоном и приду вам на помощь. Ну что, идет? Договорились?

Сабина не любила, когда ее способности ставили под сомнение, и не позволяла такого даже самым преданным сотрудникам, а уж особенно два раза подряд за несколько минут. Она и так была на взводе, а тут просто вышла из себя, что случалось с ней довольно редко:

– Джимонди, сделай одолжение, перестань все время переспрашивать меня, договорились мы или нет. В этом кабинете я определяю и я договариваюсь. Тебе ясно? Веди сюда этого парня и посмотри, что там в телефоне. Как будешь готов, вежливо попроси меня на минуточку, доложи, что удалось с телефоном, и закончим допрос вместе. Давай, действуй!

Джимонди принял удар с достоинством, которое формируется только после нескольких лет общения с начальством.

– Слушаюсь, командир. И примите мои комплименты вашей губной помаде.

Все еще взъерошенная собственной отповедью, Сабина постояла немного, глядя прямо перед собой и не решаясь что-либо предпринять. К горлу снова подступила тошнота. Но тут, к счастью, в дверь просунулась голова незнакомца:

– Можно?

Сабина встряхнулась и ответила:

– Да, заходите, пожалуйста.

На вид незнакомец оказался вовсе не таким, как она его представляла, глядя на старую фотографию с карты идентификации. Он вошел проворным шагом атлета – и на самом деле был в великолепной форме. Не слишком высокий, около метра семидесяти, а может, и чуть ниже, он компенсировал это прекрасным тонусом. Мускулистые ноги, живот как гранит, мощная грудь и ни капли жира. На нем была дорогая голубая рубашка с закатанными до локтя рукавами. Прекрасно вылепленные предплечья поросли густыми волосами, такую же растительность открывали две расстегнутые на груди пуговицы. Отлично выглаженные полотняные брюки цвета хаки, кожаный пояс цвета бордо и синие спортивные туфли «Тимберленд». Такой наряд Сабина автоматически оценила как великолепный. Он отличался простотой, удобством и хорошим вкусом.

Человек посмотрел на Сабину и шагнул вперед, протягивая руку:

– Здравствуйте, доктор. Бернардо Баджо, для всех Нардо. Очень приятно.

Она чуть приподнялась и, слегка улыбнувшись, позволила до хруста сжать себе руку. И тут же почувствовала, что летит в бездну глаз, светящихся перед ней, как два серо-голубых фонаря. Они напоминали глаза филина, которого Сабина однажды увидела ночью в лесу, когда была еще маленькой. С тех пор она ни разу больше не встречала этот взгляд ночного хищника, но забыть его не могла. Это был взгляд похитителя душ.

Ухоженная, но слишком длинная, как у священника, борода с проседью придавала ему известное очарование. Тщательно причесанные волосы лежали красиво и аккуратно. И вообще, весь его вид говорил о строгой воздержанности, твердости и гармонии с собой.

Нардо уселся на стул слева, но не раньше, чем помог удобно усесться кукле Барби лет тридцати – видимо, своему адвокату. Такие симпатичные адвокаты еще не появлялись в этих стенах. В другое время Сабина придирчиво оглядела бы ее с головы до пят. Но сейчас, хотя и заметила ее умопомрачительный костюм и туфли, идеально подходящие к поясу, сумочке и губной помаде, не могла оторвать глаз от ее спутника. А тот, удобно устроившись на стуле, вежливо кивнул адвокатессе и снова с легкой улыбкой воззрился на Сабину.

И она вдруг почувствовала себя свободной и безмятежной. Несмотря на нервозность и запутанность ситуации и на начало дня, мягко говоря, не самое мирное, одного присутствия этого человека было достаточно, чтобы вселить в нее уверенность и покой. До ее ноздрей долетел терпкий аромат духов, настоянных на тимьяне знающим свое дело мастером. Этот запах, мужской и в то же время деликатный, прекрасно подходил источавшему его человеку.

Вместе с запахом Сабина вобрала в себя кристально чистую энергию Нардо Баджо – и в ту же секунду поняла, почему он становился «другом» всем этим женщинам. Он был природным магнитом, рядом с которым она чувствовала себя кусочком железа. И дело было не в физической привлекательности – наоборот, такой тип мужчин ей не нравился. Сабина очень доверяла теориям энергетических потоков и ауры человека и теперь поняла, что это ощущение имеет гораздо более глубокие корни, поскольку перед ней оказалось живое воплощение всего, чему она посвятила много часов, читая о притягательных материях тонкого мира.

Все эти эмоции ее напугали, и она решила провести маленький эксперимент, вызвав в памяти боль, которую причинило ей письмо Роберто. Обида еще не улеглась и в следующие дни будет грызть и скрестись, пока не докопается до самой души, и Сабина это знала. Но произошло невероятное: ей без малейшего труда удалось прогнать обиду. Просто в этот миг стремление ближе приглядеться к Нардо заслонило все остальное.

Барби позаботилась о том, чтобы прервать эту магию, и заговорила пронзительным и визгливым голоском:

– Добрый день, доктор. Я адвокат Римского трибунала Ребекка Фонтана-Машюлли. Мой клиент хотел бы дать разъяснения по делу супругов Брульи, и я его советник.

«Двойная фамилия[8], – подумала Сабина. – Судя по прикиду, чего-то подобного следовало ожидать». Она уклончиво махнула рукой и быстро взглянула на зажужжавший телефон: это было послание от Джимонди.

Сделав вид, что ее это мало интересует, Сабина начала читать:

Доктор, адвокатесса, сидящая перед вами, – одна из «клиенток» Нардо. Они довольно часто перезваниваются; думаю, дело касается «лечебных процедур», поскольку он ездит к ней. Стоит ли говорить, что пару лет назад она подала заявление о преследованиях со стороны бывшего любовника, а через несколько недель забрала его. Сейчас мы начали изучать телефон Карло. Я буду высылать вам сведения по мере их поступления, всегда по и-мейлу. Если понадоблюсь, звоните мне по внутреннему телефону, и я сразу приду.

«Бьюсь об заклад, что эти двое спят вместе», – подумала Сабина. Не то чтобы ей это было неприятно, с чего бы вдруг? Конечно, лучше б это был обычный адвокат с «Ролексом», смартфоном на две симки и в туфлях на шпильках. Она послала Джимонди свой «ок» и снова сосредоточилась на собеседниках. Голова была ясная и светлая, все сомнения и неуверенность улетучились.

– Итак, синьор Баджо, должна вам сразу сказать, что обычно я такими вещами не занимаюсь, но, как вы, видимо, догадываетесь, сегодняшний день не совсем обычен.

Баджо серьезно ответил:

– Однако я полагаю, что доктор Плачидо хотел, чтобы меня выслушали именно вы, и он мне это гарантировал. Может быть, я не так понял?

Наступило молчание. По всей видимости, комедия уже окончена, и у нее теперь не осталось никаких преимуществ в борьбе с новым неприятелем. Она припомнила, что имя магистрата действительно фигурировало в статье, но у нее все равно возникло ощущение, что собеседник почему-то знает ее давно, очень давно…

Сабина попыталась сделать хорошую мину при плохой игре, дистанцируясь от него:

– Позвольте мне руководить следствием, и, если я могу чем-то помочь, то скажите, чем именно. У меня очень много дел, и мне хотелось бы освободиться поскорее.

Нардо снисходительно, без всякой злобы улыбнулся, и это, насколько возможно, увеличило обаяние, которое он излучал. А Барби, наоборот, снова совершила рискованный бросок:

– Доктор Монделло, вы здесь не единственная, у кого много дел.

Сабина надеялась избежать перебранки, а потому нарочито громко выдохнула и попыталась вывернуться из ситуации:

– В таком случае давайте бережно отнесемся к своим делам. Скажите, пожалуйста, если вас не затруднит, почему синьор Баджо ощутил потребность в сопровождении адвоката. Это, по меньшей мере, любопытно.

Блондинка-адвокатша, задетая за живое, уже приготовилась парировать, но подопечный вежливым жестом остановил ее. Она задержала дыхание, заупрямилась, но потом подчинилась. Нардо улыбнулся и так задушевно подмигнул ей, что она сразу зарделась. Сабине это порядком не понравилось, и ее вдруг охватило отвращение, идущее откуда-то изнутри, из необследованных глубин сознания.

И тут Нардо произнес спич. И, насколько позволяли его внешность и дурная слава, несколькими фразами разрядил напряжение:

– Доктор Монделло, позвольте мне все объяснить. Но прежде всего еще раз поблагодарить вас за то, что приняли нас лично, без предварительной договоренности. Я явился, чтобы оказать помощь, если смогу. Я вовсе не хочу создавать проблем; напротив, если это возможно, хотел бы посодействовать их разрешению. Сегодня утром я просмотрел газеты и теперь думаю, что был одним из последних, кто имел контакты с супругами Брульи. Впрочем, я их достаточно хорошо знал. До сегодняшнего дня меня никто не вызывал, хотя вы, несомненно, проверите все наши телефонные контакты. Но я здесь по собственной инициативе, чтобы сэкономить всем время.

Голос у него был какого-то необычного тембра. Сквозь густой, явно мужской тенор прорывались высокие нотки, и причиной тому была мешанина из разных говоров, которые нелегко было распознать, настолько они вклинивались друг в друга. Основу составлял пьемонтский выговор, чуть подпорченный вкраплениями южных диалектов. Но поскольку Баджо долго прожил в Риме, к этому примешался еще и отзвук немелодичного романского. Манера говорить у него была решительная, уверенная и до жути невозмутимая. Слушая его, Сабина поймала себя на ощущении, что наслаждается густым имбирным чаем, в котором растворен мед.

Отметив стремление Нардо обойти все острые углы, она согласно кивнула и отважилась на вопрос, который не могла не задать, учитывая, что твердо решила держаться намеченного распределения ролей:

– Благодарю вас за уточнение, синьор Баджо. Но это не объясняет присутствие здесь вашего адвоката…

– Ребекка подпишет протокол, если вы сочтете мою информацию важной и если мы этот протокол, разумеется, составим. Таким образом, данный документ будет годен к использованию, каков бы ни был мой статус.

Сабина кивнула. Каким образом задать следующий вопрос, она не знала, но Нардо вывел ее из затруднения:

– Если вы собираетесь спросить, помню ли я, что в этом деле являюсь подозреваемым, то мой ответ: да, помню. А стало быть, поправьте меня, если я ошибаюсь: каждое мое заявление будет считаться недействительным, если все страницы не подпишет мой адвокат. Возможно, при таком раскладе вы почувствуете себя не в состоянии спросить, откуда у меня такое чутье, а я, из стремления всегда быть первым, сам вам откровенно отвечу на этот вопрос.

Сабина вмиг лишилась своих позиций. То преимущество, на которое она рассчитывала благодаря расследованию, пришлось срочно аннулировать, а то, которым она обладала благодаря своему профессионализму, еще не выступило на сцену. Если б не способность собеседника излучать спокойствие, как магическое дерево источает нежный аромат, она давно сбежала бы под каким-нибудь предлогом или злоупотребила бы своим служебным положением, что иногда помогает. Но она ограничилась тем, что сдержанно кивнула, сделав вид, что ей все равно. А Нардо, словно ни в чем не бывало, продолжил, улыбаясь, как хитрый мальчишка:

– Тот серый «Пунто», что сейчас припаркован внизу и появлялся на фото в газете, сделанном в день преступления, уже дня три-четыре дежурит возле моего дома, словно по расписанию. Я сложил два и два…

В других обстоятельствах Сабина расплакалась бы, увидев, как у нее на глазах взрывается несущая конструкция системы, которой она отдала свою молодость. Но этот чертов Нардо умудрился разрушить старый театральный прием «хороший полицейский – плохой полицейский» с такой невозмутимостью и знанием дела, что она не выдержала и прыснула. Нардо тут же отозвался звонким, энергичным смехом, а адвокатесса наморщила носик и скорчила гримасу, сразу выдавшую плохо скрытую ревность.

Когда все успокоились, Сабина краем глаза просмотрела сообщение от Джимонди, где он предупреждал, что Нардо с номера «китаянки» писал Карло в вотсапе в день трагедии ближе к вечеру и предлагал сеанс терапии на дому, на что тот с радостью согласился. Сабина быстро ответила и велела своей группе продолжать анализ. При этом, однако, не написала им, что наружку они организовали хуже некуда, на уровне глупых дилетантов, хотя это сильно ее задело. Потом скажет, когда придет время.

Теперь доктор Монделло серьезно взглянула на своего собеседника:

– Синьор Баджо, я полагаю, что ваш визит был более чем кстати. Если вы не возражаете, я составлю протокол устного опроса по всем правилам и со всеми гарантиями протокола допроса свидетеля. Я вынуждена напомнить вам, что вы не обязаны отвечать на все поставленные вопросы. Если вы согласны, то можете говорить свободно, я очень быстро печатаю, вот увидите. Согласны? А вы, госпожа адвокат?

Оба с довольным видом кивнули. При заполнении графы «предварительные сведения» мужчина представился как Бернардо Чезаре Баджо, родившийся в Турине в 1969 году, разведенный, по профессии «специалист по холистической медицине». Он подтвердил, что зарегистрирован в Пьемонте, где провел детство и юность, а сейчас проживает в Риме на улице Винья Мурата, где у него профессиональная студия. После этого ему дали слово, и он начал:

– Итак, доктор Монделло, я не знаю, какие сведения есть у вас на мой счет, но я скажу всё – потому что, во-первых, секретов у меня нет, а во-вторых, не хотелось бы тратить время на всяческие инсценировки. Хорошо?

Сабина ограничилась согласным кивком.

– Я познакомился с супругами Брульи пару лет назад. Если нужно, могу потом уточнить дату. Сначала я лечил на дому женщину с применением шиацу, потом познакомился с ее мужем, и он тоже стал моим клиентом. У них тогда была черная полоса, они разводились, и я в какой-то мере протянул им руку, дабы успокоить их и сделать все возможное, чтобы развод не состоялся. Я остался другом для Гайи, и большим другом, но потом мы стали видеться все реже. За день до страшной выходки Карло я был в Париоли и, как обычно, пригласил их встретиться, выпить чего-нибудь вместе и провести сеанс лечения, если им будет нужно. Сначала я написал Карло, но он сказал, что выходные проведет дома. У него болела шея: застарелая проблема. Тогда мы созвонились, я приехал к ним и примерно час занимался лечением Карло. Когда я работаю, особенно с друзьями, то редко смотрю на часы. Он предложил мне выпить, а я спросил его про Гайю, которая еще не вернулась с работы. На другой день они должны были уезжать в отпуск в «доме на колесах», а поскольку мы давно не виделись, я написал ей, не выпьет ли она со мной после спортзала. Я знал, что спортзал Гайя не пропустит ни за что. Она согласилась, а Карло устал после сеанса: я делал ему глубокий массаж, помня, что ему предстоит много часов провести за рулем. Он сказал, что лучше пойдет спать. Я попрощался с ним, потом встретился еще с парой знакомых в этом районе. Если понадобится, я дам их координаты, и они это подтвердят. Потом я встретился с Гайей, и мы пошли пешком на улицу Королевы Маргариты поесть суши. Вы успеваете записывать?

Сабина вспомнила, что в акте вскрытия упоминалась сырая рыба, найденная в желудке Гайи, но ничего не сказала.

– Да, продолжайте, пожалуйста. Если я не смотрю на вас, то только потому, что пишу. А название ресторана не припомните?

– К сожалению, нет. Но помню расположение: если идти по направлению к Пиперу от перекрестка с бульваром Романия, он находится слева. Если хотите, то, выходя – если вы меня не арестуете, – я дойду до него, посмотрю и сообщу вам.

Сабина улыбнулась и ответила весело, чего никак не ожидала от себя в такой трудный день:

– Полагаю, вы уйдете отсюда на своих ногах, синьор Баджо; более того, я в этом уверена. Вам нет нужды вспоминать название – если понадобится, мы найдем ресторан. Продолжайте, пожалуйста…

– Хорошо. После ужина Гайя попрощалась со мной и отправилась домой, а я немного задержался поболтать с хозяином заведения и с несколькими посетителями, которых знал в лицо. А потом поехал в EUR. С этого момента и дальше не смогу сообщить вам ничего полезного.

Сабина печатала очень быстро. Не отрывая взгляда от экрана и не останавливаясь, она спросила:

– Вы помните хотя бы приблизительно, в котором часу расстались?

– Я этого и не сказал, потому что не помню. С пистолетом у виска, наверное, сказал бы, что около десяти вечера, но могу ошибиться. Не надо никого посылать проверять видеокамеры: в этом заведении их просто нет.

Сабина оторвалась от клавиатуры и посмотрела на Нардо.

– Простите, а откуда вы это знаете?

– Я шапочно знаком с хозяином и спросил у него сегодня утром, по дороге сюда, поскольку подумал, что вы зададите этот вопрос. Если хотите, можете проверить, но камер у них нет. В ближайшем табачном киоске есть, но, по моему опыту, поверх этих записей могли уже записать другие: слишком много времени прошло.

Такое вмешательство в зону ее компетенции всегда сильно раздражало Сабину, и она могла сорваться, как совсем недавно с Джимонди. Но Нардо был настолько солиден и точен, настолько уверен в себе и в то же время уважителен, что ей не хватило сил поставить его на место, как она поступила бы с любым другим.

– Синьор Баджо, благодарю вас за уточнения, но уж позвольте нам самим заняться проверкой данных. Разумеется, я говорю это только в вашу пользу.

– Я тоже благодарю вас за любезность. Прошу прощения, доктор.

«Любезность, слово-то какое… непривычное и благородное», – подумала Сабина, пообещав себе освежить его в памяти и включить в свой словарь.

В этот момент прозвучал знакомый короткий сигнал: пришло очередное сообщение от Джимонди:

Телефон Карло Брульи битком набит рискованными фотографиями. Они все в галерее, значит, их сделал он сам. На них изображены половые акты в самых невероятных позициях, в любое время дня и ночи. Лица женщины никогда не видно, но по телосложению и по татуировке на плече, которая появляется всякий раз, я сказал бы, что это его жена. Эти ребята вытворяют черт-те что, без всяких границ…

Сабину слегка передернуло, когда она вспомнила, что у Роберто была та же привычка снимать на телефон некоторые интимные моменты. Отвращение от воспоминания смягчила симпатия к Гайе, у которой было с ней гораздо больше общего, чем казалось вначале. Она продолжила разговор:

– А теперь, синьор Баджо, поскольку вы разговаривали с супругами Брульи за два часа до их гибели, может быть, вы догадываетесь о вероятных мотивах, которые могли бы оправдать такую жестокость?

– Ну конечно, несомненно.

Сабина и Ребекка обе подались вперед и даже продвинулись к краешкам стульев. А Нардо, наоборот, казалось, полностью расслабился. Выждав несколько секунд, чтобы увеличить напряжение, он продолжал:

– Когда-то давно у Гайи был роман с другим.

Снова наступила тишина. Все молчали слишком долго, и, чтобы комната не вспыхнула от той атмосферы, что он искусственно нагнал, Нардо с достоинством произнес:

– Прошу прощения, доктор Монделло, что снова забегаю вперед, я этого вовсе не хотел. От меня вы вряд ли получите все детали, которые хотите получить, потому что я их попросту не знаю.

– Объясните понятнее, будьте любезны.

– Конечно. Я хорошо знаю Гайю и во время ужина понял, что ее что-то мучает, что-то с ней не так. И тут она созналась, что любит какого-то парня, кажется, из спортзала… впрочем, она не уточняла. Я уже говорил, что когда-то мы полностью доверяли друг другу, но подумал тогда, что сейчас она уже не может мне так доверять, оттого что я дружен с ее мужем. Если вы не обнаружили никаких следов измен в ее телефоне, значит, она тщательно следила за тем, чтобы вовремя удалять все сообщения от любовника. Мне показалось, что связь эта очень сильная, глубинная, и она решила от нее не отказываться.

Похоже, Нардо ничего не знал о пропавшем телефоне, потому что эти сведения не просочились в прессу. Кроме того, Сабина вдруг почувствовала, что эти известия ее порадовали. И дело было не в том, что супруги слишком увлекались сексом. Известно, что зачастую такое поведение говорит о стремлении компенсировать острую нехватку чего-то другого. Судя по рассказам Нардо, все кусочки пазла встали на свои места, и для Сабины это имело единственно важное последствие: возможность немедленно прекратить расследование и больше не иметь никакого дела с начальником, этим говнюком Роберто Плачидо.

Она по-прежнему держалась с достоинством:

– Вам известно, собиралась ли она все рассказать мужу?

– Напрямую она об этом не говорила, но если хотите знать мое мнение, то думаю, что собиралась. Могу сказать точно, что неизбежный отпуск с мужем в Хорватии Гайя воспринимала как кошмар. Печально, что все то же самое она с огромным энтузиазмом говорила мне несколькими часами раньше.

– Что вы имеете в виду?

– Мне не хочется делать никаких выводов, ведь это ваше ремесло – делать выводы?

– Хорошо, но, скажем так… не для протокола… вы действительно думаете, что Гайя могла, вернувшись домой, что-то сказать мужу? Прямо накануне отпуска? Что-то такое, из-за чего весь мир рухнул на беднягу Карло?

– Не будем заносить это в протокол, ладно?

– Ладно, и будьте спокойны: это не будет иметь никакого значения.

– Я считаю это вполне возможным, более того, я почти уверен, что так оно и было. И то, что я не настоял и не предотвратил беду, до сих пор мучает меня с того самого дня, когда я прочел в газетах о том, что произошло.

Остальную часть протокола Сабина заполнила быстро, профессионально и продуктивно, занеся все необходимые детали и задав неизбежный вопрос, где был Баджо в момент совершения преступления. Он ответил, что навещал «очень близкую подругу», которая обитает в Чивитавеккья, и в любой момент может предоставить ее данные для проверки. При этом, если такая необходимость возникнет, он просил обращаться с ней очень тактично, поскольку она замужем. Сабина его успокоила, вспомнив, что и табуляграммы, и телепасс Нардо эту информацию подтверждали.

Джимонди, который больше не прислал ни одного сообщения, явился лично в кабинет к начальнице, притащив за собой шлейф табачного дыма. Беседа уже подходила к концу. После положенных представлений они вместе прочли, распечатали и подписали протокол. К огромному облегчению всех присутствующих, адвокатесса больше ни разу не раскрыла рта и сердечно пожала руку комиссару Монделло, опередив своего доверителя.

Нардо Баджо выходил из кабинета последним. У самого порога он обернулся и подмигнул Сабине, но без лукавства, а, наоборот, дружески и солидарно. Она еще находилась во власти вихря противоречивых эмоций, которые этот человек постарался направить в нужную сторону, а потому едва улыбнулась ему.

А он шепнул:

– У тебя необыкновенное имя, Сабина. До скорой встречи!

Сабина ничего не ответила, но странно: такой фамильярный выпад ее не задел. А последовавшее за ним обещание она расценила как добрую весть.

5

Когда Сабина и Кармен переодевались после работы, снимая с себя форму, они вполне могли сойти за двух сестер. Почти ровесницы, невысокие и черноволосые, с короткими стрижками и с такими фигурами, что, когда они входили в кафе или в бар, вся мужская часть посетителей сразу умолкала. В тот вечер они заставили замолчать клиентов весьма необычного бара-бистро на улице Кастеллини в Париоли, неподалеку от комендатуры карабинеров, где служила Кармен. Капитан медицинской службы, она была родом из Апулии и на службу в Риме поступила недавно. Сабина и Кармен познакомились прошлой зимой на рождественском поздравлении префекта и сразу подружились. Теперь они часто выбирались куда-нибудь вместе, много болтали, смеялись и поверяли друг другу свои тайны.

В ожидании сэндвичей, которые они заказали, Кармен рассказывала подруге о том, как идет сближение с таинственным коллегой по службе, у которого была семья и дети, что, конечно, затрудняло их отношения. Сабина была уверена, что на самом деле «коллега» была женщина, но понимала колебания девушки: той не очень хотелось открывать ничем не прикрытую правду. Кармен не спешила: что бы ни случилось, «коллеги» выбрали правильный путь.

Как только принесли заказ, Сабина жадно набросилась на еду. С того самого утра три дня назад, когда ее жизнь смело бурей, которую Роберто решил швырнуть ей в лицо, она ела очень мало или вовсе ничего. Отчасти из-за вихря рабочих проблем, закружившего ее, отчасти из-за «послевкусия смерти», которое поселилось в ее душе после выходки Роберто. Теперь приближалась ее очередь делиться секретом, и она знала, что от этого ее желудок снова завяжется в узел. Значит, надо принять предупредительные меры.

Кармен потеряла дар речи. Она поставила на стол стакан, положила сэндвич и с ужасом уставилась на Сабину. «Не лучший способ оказания психологической помощи», – промелькнуло у той в голове. Прошли несколько бесконечных секунд; затем Кармен произнесла низким, осипшим голосом:

– Так и написал в сообщении?

– Ну да…

– Нет, прости, конечно, но он что, сдурел? Мог бы сказать и раньше при встрече, ведь знал наверняка… Ну, хотя бы по приезде… Что за хрен моржовый! Сколько осталось до его приезда?

– К сожалению, совсем чуть-чуть. Я не в курсе, но вполне возможно, что он будет в Риме сегодня вечером. Ну, наверное, у него был мотив так поступить, хотя, честно говоря, я не могу его понять. От него я такого не ожидала, ты права. Такие вещи не сообщают в эсэмэсках; это все-таки вопрос уважения, черт возьми!

– А с того дня ты с ним хоть раз еще разговаривала?

– Да, в тот же день, по работе. А потом – всё! Учитывая все, что он устроил мне в вотсапе, я его заблокировала – пока по минимуму. И больше не разблокировала. Он пытался до меня дозвониться раз двадцать, но я пока не отвечаю… О, смотри-ка, он и сейчас звонит. Не будь он моим начальником в расследовании, я бы заблокировала его намертво, клянусь.

– Что там творится в Париоли с расследованием убийства-самоубийства? Ты позволяешь себе не отвечать?

– Да. Я доложила ему о ходе расследования в тот же день по электронной почте, и ему не в чем меня упрекнуть. Сознаюсь, что была вынуждена пойти на жесткие меры в тот день, когда вышли статьи в газетах. Я закрыла дело с окончательным подробным отчетом, где доложила в прокуратуру, что, на мой взгляд, исходя из возникших новых обстоятельств, заинтересованность третьих лиц не обнаружена. Речь действительно идет об убийстве-самоубийстве. Благодарю вас и до свидания, доктор Плачидо.

Кармен задумалась. Чувствовалось, что ей хотелось поддержать подругу в этом поединке.

– Сабина, я могу говорить с тобой откровенно?

– Ну, я ведь тоже с тобой откровенна, девочка. Мне это очень нужно.

– Ты его любишь?

– До безумия.

– И в этом все дело. Однако, прости, ведь ситуация тебе прекрасно известна. Что для тебя изменится, если его жена ждет второго ребенка? Если вдуматься, почти ничего.

– Я знаю, куда ты клонишь. Но я чувствую себя преданной, Кармен, причем в самом скандальном смысле этого слова. Сын, который у них уже есть, скажем так, не совсем удачный, – его главное оправдание, и он крепко этого оправдания держится и своим долгом не пренебрегает. А теперь все усложнится и станет труднее. Пройдут годы, прежде чем он почувствует, что свободен… Понимаешь?

– Ну, а точнее: что усложняется? Ты хочешь выйти за него замуж, купить миленькую виллу и наполнить сад целой оравой детишек с грязными носами и разбитыми коленками? Ты мечтаешь о таком будущем?

– Ну… в какой-то мере да…

– Ну ты и зануда, Сабина, сознайся.

Та не успела еще опомниться от удара и не скрывала этого, однако, вместо того чтобы обороняться, жестом пригласила собеседницу продолжать. Ей стало любопытно. Кармен не заставила себя долго просить:

– Господи, да не делай ты из себя старуху! Ты красивая, еще молодая, ты делаешь хорошую карьеру, и проблем с деньгами у тебя нет. У тебя в любовниках самый отпадный магистрат из прокуратуры, ты руководишь комиссариатом класса А, практически весь Рим у твоих ног… Не могу представить, чтобы ты по воскресеньям готовила пиццу мужу не первой молодости, который трахает всех баб направо и налево и только и мечтает, чтобы «прикорнуть» рядышком с комиссаршей, что заменит тебя в Париоли. Давай, валяй!

– Однако, ну и картинка! А интересно, какой же ты меня видишь?

– Да такой, как ты есть: стратосферной мандюшкой, у которой больше мозгов, чем у всех, кто ее трахал, вместе взятых. А таких, надо заметить, было немало.

– Эй, подруга, если будешь продолжать в том же духе, сегодня плачу я, так и знай.

– Я говорю все это вовсе не для того, чтобы подбодрить тебя, красавица. Я действительно так думаю. Теперь у тебя два выхода: либо месяцами сидеть дома и бичевать себя, изредка вылезая на улицу, либо наплевать на все, по всем статьям сожрать живьем красавчика Роберто, как только вернется, а потом доконать его, наставив ему рога с любым, кто хоть чуть тебя вдохновит. И при этом как ни в чем не бывало продолжать развлекаться с ним или в его машине, или в кабинете. Я тебе почти завидую…

Сабина улыбнулась такому неожиданному порыву подруги, и обе на какое-то время занялись едой. Еще несколько минут назад они о таком даже не подумали бы. Линия поведения, которую предложила Кармен, на бумаге была не так уж и плоха, но Сабина хорошо знала, что следовать ей будет нелегко. Еще несколько минут они болтали и дурачились, потом Кармен вернулась к разговору:

– Можно, я еще кое-что прибавлю?

– Прибавляй, что хочешь, ты свой ужин уже заработала…

– Знаешь, глядя на тебя, я бы не сказала, что ты приняла этот удар и смирилась. Значит, я права и какая-то надежда все-таки осталась…

– Ха, да я довольна! Все дело в том, что в расследовании появились совершенно неожиданные подвижки, и мне, по счастью, все это время было о ком думать.

– Какие подвижки?.. Ах да, я сегодня читала в газете, что провели повторный осмотр места преступления. Это правда?

– Ага. Журналисты подняли шум, и мобильная бригада дала задний ход и вернулась, на этот раз со всеми атрибутами и аппаратурой. Это пока в прессу не просочилось, но гильзу нашли в садике в земле. Почти наверняка она прилипла к сапогу одного из санитаров, а потом отвалилась, когда он уходил. Дело закрыто, ваша честь.

– А вы что же, об этом не подумали, не посмотрели везде?

– Глянули в общих чертах, я тоже взглянула… Мы сосредоточились на доме, и потом, хочу тебе напомнить: поначалу все сводилось к убийству-самоубийству.

– Понятно. У тебя по этому поводу могут быть неприятности? Пресса докопается?

– Не думаю, что возникнут серьезные неприятности. Конечно, я вляпалась, но в нашей профессии это бывает. Сейчас важно все исправить, и дело с концом. Теперь передача данных происходит централизованно, и это известие обнародуют позже, в нужный момент. Но настоящая новость совсем в другом…

Кармен, уловив нотку лукавства в этой фразе, улыбнулась:

– Давай, выкладывай!

– Тебе не приходило в голову, что именно не попало в зону прослушки, а главное – кто в нее не попал?

– Судя по тому, как ты это сказала, этим вопросом мы займемся позже. Хоть я и врач, но прежде всего я мент, не забывай об этом, – а потому прошу тебя не опускать ни одной смачной подробности.

– Сядь поудобнее.

* * *

Сабина вернулась домой очень поздно, довольная хорошо проведенным вечером и отчасти воодушевленная теплым и по-студенчески дружеским отношением коллеги. Она никогда не занимала служебной жилплощади, которую предоставляла администрация, а предпочитала поселиться в съемной двушке недалеко от комиссариата. Ежемесячная плата не особенно тяготила ее бюджет, а когда вся семья состоит из тебя да кота, такие траты – вообще ничто в сравнении с величайшим благом собственного жилья.

Она открыла дверь – и в лицо ей ударил тяжелый запах. Все вокруг было заляпано кровью и чем-то желтоватым. Сабина в смятении прошла по кровавому следу по коридору до самой гостиной. Затаив дыхание, не обнаружив ничего подозрительного, заглянула за диван и увидела другие следы, более красные, которые привели ее к мраморному островку в углу кухни, который служил еще и столом. Она подошла, пошатываясь, и увидела его: Фабер, ее кот, неподвижно распростерся на полу в какой-то вонючей разноцветной жиже. Он уже окоченел, в его широко раскрытых глазах застыли ужас и боль. Сабина на своем веку перевидала множество трупов, но не смогла сдержаться и закричала во всю силу легких. Ее семья уменьшилась.

* * *

Через три дня старшего инспектора Сабину Монделло рано утром вызвал к себе комиссар полиции. Бледную и исхудавшую, ее весьма холодно встретили служащие офиса и попросили подождать в приемной. Пока она рассеянно разглядывала экран мобильника, чтобы скоротать время, вошел доктор Мильорини, командир мобильной бригады. Он поздоровался с ней и скрылся за дверью кабинета доктора Франджипане. Еще минут через десять дверь отворилась, из нее высунулся Мильорини и как-то уж очень театрально пригласил ее войти.

Сабина сдержанно поздоровалась с комиссаром полиции и уселась напротив. А тот, властный и уверенный в себе, начал с вопроса, который она и ожидала услышать:

– Прежде всего, как вы себя чувствуете, доктор Монделло?

– Бывало и лучше, но бывало и хуже. Прошу вас, если можно, разрешить мне надеть темные очки. Свет режет мне глаза.

– О, нет проблем. Я знаю, что вы нездоровы, и поэтому благодарю, что согласились прийти. Я высоко это ценю.

– Это мой долг, доктор.

– Я перейду сразу к делу. Сообразуясь с нашим человеческим ресурсом, я временно снимаю вас с руководства комиссариатом Париоли. Как только вы поправитесь, мы посоветуемся с центральными офисами, а пока я думаю перевести вас в паспортный отдел, сюда, к нам в квестуру, где ваш опыт принесет всем нам больше пользы, особенно в такой момент… Ну, вы сами понимаете, иммигранты…

Сабина не пошевелилась. Собеседники не поняли, чего от нее можно ожидать в следующий момент. Прошло несколько секунд, и Мильорини обеспокоенно спросил:

– Сабина, всё в порядке?

Она тихонько рассмеялась, выходя из оцепенения, в котором укрывалась, как в убежище.

– Нет, доктор, не в порядке. Совсем.

– Ну, зачем ты так? Ведь это ненадолго. Вот увидишь, все образуется…

– Зачем надеяться на разрешение проблемы, когда можно ее просто избежать?

Тут с серьезным видом вмешался комиссар полиции:

– Доктор Монделло, неужели вы не понимаете, что мы вам помогаем?

– Но каким образом, простите за нескромность? Разрушая мою карьеру?

– Совсем наоборот, поддерживая вас. Сейчас вы возбуждены, но со временем сами всё поймете, когда поправитесь. Вы должны нам доверять.

– Вы вольны делать со мной, что хотите, – такова ролевая игра, в которую я вписалась и условия которой приняла, поступая в полицию. Но если вы взываете к моему доверию, то, при всем моем уважении к вам, вы должны его заслужить. Следовательно, должны озвучить истинный мотив. Я хочу его услышать, а не гадать неделями под косыми взглядами тех, кто злословит за моей спиной, пока я ставлю печати в паспорта.

Мильорини вздохнул, а комиссар великодушно принял удар на себя:

– Что именно вы хотите от меня услышать, доктор Монделло?

– Правду. Или какое-нибудь указание, которое поможет мне ее понять. Мы ведь люди взрослые, профессионалы с задубевшими сердцами. И забудьте, что я женщина, если, конечно, хотите чего-то от меня добиться.

Оба чиновника переглянулись, явно собираясь вилять и выкручиваться. Она не сдавалась:

– А указание, случайно, пришло не из прокуратуры?

По их реакции Сабина сразу поняла, что попала в точку: оба пришли в замешательство. Комиссар полиции снова взял все на себя. Видимо, за годы пребывания на высоком посту он к этому привык.

– Доктор Монделло, я сейчас все объясню, чтобы в дальнейшем между нами не возникло недопонимания…

– Благодарю вас.

– Указание действительно пришло от главного прокурора. Но там нет ни слова ни о какой «болтовне» в ваш адрес. Кстати, если хотите знать, такая «болтовня» приходила и сюда, к нам на стол. Поверьте, я научился не обращать внимания на сплетни. И именно таково мое свойство – одна из причин, почему это кресло, которое нелегко мне досталось, все еще хранит тепло моей задницы. Я понятно объясняю?

– Великолепно, как всегда. Из чего я делаю вывод, что проблему можно назвать чисто профессиональной.

– Совершенно верно. Позвольте мне быть искренним. Ни главному прокурору, ни мне не понравилось, как вы расследовали дело супругов Брульи. Если хотите, я могу сказать вам почему – ведь у таких профессионалов, как мы, не может быть секретов друг от друга. Я натолкнулся на это в первые же секунды, оценив ситуацию; однако, если для вас это проблемы не составляет, то я могу и не продолжать.

– Для меня это действительно не составляет никакой проблемы, и я прошу вас продолжать, доктор.

– Расследование с самого начала проведено очень поверхностно, и вина, несомненно, отчасти ложится на того, с кем вы сейчас разговариваете, и на того, кто нас слушает.

Командир мобильной бригады нехотя кивнул. А комиссар полиции снова заговорил:

– В какой момент расследования, доктор Монделло, вас проинформировали об идее нового мотива?

– В момент обнаружения гильзы, доктор. Запись об этом по всем правилам появилась в журнале на следующий день и была сделана явно не моей рукой.

– Я вам верю. Однако прежде чем продолжить, давайте попросим доктора Мильорини ввести нас обоих в курс расследования, чтобы внести ясность, посмотрев на дело с противоположной стороны. Прошу вас, доктор.

Мильорини быстро и точно рассказал обо всем, что обнаружили за то время, пока не были известны результаты обоих вскрытий. Во время осмотра места преступления в квартире не нашлось пригодных для анализа отпечатков пальцев, кроме отпечатков покойных супругов. Были еще частичные и смазанные, не пригодные для того, чтобы сличить их с базой данных.

Тут командир мобильной бригады вынул из кожаной сумки телефон, лежавший в конверте, и дал всем прослушать несколько голосовых сообщений, которыми Карло обменивался с отцом. Они были зарегистрированы в день трагедии. Парень говорил чуть визгливым, довольно вульгарным голосом, с ярко выраженными чертами диалекта. Похоже, он был спокоен, даже расслаблен. После нескольких чисто технических разговоров о том, как разместить в «доме на колесах» газовый баллон, он спросил отца, не брал ли тот случайно его ключи от дома, и получил ответ «нет». Потом поинтересовался, как лучше проехать по городу, чтобы не пересекать авострады, потом они немного поговорили о семейных делах, но это уже неинтересно. Наконец Карло объявил, что пойдет спать, потому что завтра ему почти весь день сидеть за рулем и что он собирается «по совету врача» выпить снотворное. Домашний врач обоих супругов, которому сразу позвонили, подтвердил, что действительно когда-то выписывал снотворное мужчине, страдавшему бессонницей, но заявил, что в тот день никакого лекарства ему не советовал. Другое голосовое сообщение от жены, отправленное за тем, на которое Карло не ответил, уведомляло его, что после спортзала ужинать она будет не дома, и завершалось фразой «Жду не дождусь, чтобы уехать с тобой, я так тебя люблю». Голос Гайи звучал тихо и не очень убедительно, но притворным не казался, разве что совсем чуть-чуть. Карло ответил ей в вотсапе: «Прости, любимая, я в ду́ше. Я уже поужинал, увидимся позже. Я тоже тебя люблю».

По этому поводу все родственники и друзья, опрошенные по горячим следам, в один голос заявляли: взаимоотношения супругов Брульи перед трагедией были безмятежными, как никогда. При этом Мильорини подчеркнул, что только одна из кузин супруги, ее ровесница и наперсница, не под протокол заявила, что несколько месяцев назад у Гайи, похоже, были отношения с кем-то другим. На то же самое намекала и одна из ее сотрудниц. И обе замечали, что после недавних скандалов с мужем Гайя стала очень осмотрительна и старалась, чтобы ни намека на эти отношения не попало ни в телефон, ни куда-нибудь еще.

Сабина снова почувствовала себя детективом, а потому, как губка, впитала в себя все эти сведения и быстро их обработала, позабыв о недавних унижениях.

Когда же Мильорини закончил обзор, сделав его, кстати, очень профессионально, она пробормотала:

– Стало быть, многоуважаемые коллеги, вы хотите сказать, что мы снова ищем убийцу?

В ответ оба высоких должностных лица промолчали, давая ей понять, что с этого момента она не будет больше получать никакой информации о расследовании. Задетая за живое, но не сломленная, Сабина ринулась в атаку:

– Синьоры, а вы читали протокол с информацией о некоем Бернардо Баджо, который составили мы с Джимонди? Баджо был последним, кто общался с супругами Брульи, и по результатам технического анализа в момент преступления находился в ста километрах от Париоли.

Ей ответил Мильорини:

– Конечно, Сабина. Кстати, протокол просто великолепен.

– Благодарю. Вы позвонили той женщине, к которой он тогда ездил?

– Нет, ведь она могла сразу же предупредить подозреваемого. Пока что мы полагаемся на информацию технических средств.

По этому ответу Сабина поняла, что Нардо все еще под подозрением, и продолжила:

– Тогда о чем мы говорим? Гайя врала и мужу, и всем вокруг, потому что хотела казаться добропорядочной женушкой, которой вовсе не была раньше и вовсе не стала, мир праху ее. На самом деле после суши она отправилась развлекаться с человеком, о существовании которого догадывались ее подруги. Этот некто оставил у нее на теле кучу засосов. А муж обнаружил синяки, когда они в последний раз занимались любовью, и усыпил ее снотворным, чтобы беспрепятственно проверить ее телефон. Мы прекрасно знаем, что в любом телефоне всегда что-нибудь найдется. Потом он стер весь компромат, чтобы скрыть причину, по которой обзавелся рогами, и положил конец всему этому фарсу. Просто и прямолинейно.

Мильорини возразил слегка осипшим голосом:

– Молодчина. А как насчет презерватива?

– Вы меня об этом спрашиваете? Насколько я понимаю, теперь это забота мобильной бригады… И будь начеку, Марко, потому что на этом месте прокуратура тебя и сместит, если немедленно не найдется виновный.

Тут решительно вмешался комиссар полиции:

– Доктор Монделло, прошу вас, давайте не будем впадать в излишества. Ваши недочеты лежат в другой плоскости, и думаю, что вы признаете их без проблем, как положено, то есть интеллигентно.

– Ну да, еще бы! К примеру, корм, который я обычно даю своему коту и который вдруг почему-то выжег его изнутри и заставил выблевать все кишки.

Если доходило до петли, Сабина могла стоять твердо, и оба ее коллеги это прекрасно знали. Они опять быстро переглянулись, видимо, договариваясь не опускать нож гильотины. Комиссар полиции снова заговорил:

– Это прискорбное событие, доктор Монделло, и, уверяю вас, мы сделаем все возможное, чтобы выяснить, как это произошло. Однако не забывайте, что мы – полицейские, мы – следователи; мы должны всегда иметь ясную голову и никогда этой ясности не терять. Ваш комиссариат блестяще вел дела в недавнем прошлом, и наши враги, а первым делом представители власть имущих, умеют мстить исподтишка. Нам не следует обязательно связывать этот факт со следствием по делу супругов Брульи или с проблемами личного характера, так сказать, «частными». Вы это тоже хорошо понимаете…

– Я все понимаю. Только вот до сих пор не поняла, что так не понравилось прокуратуре в моей работе.

– Расследование велось в спешке, и, учтите, я думаю точно так же. И доктор Мильорини тоже получил свою долю упреков, потому что первичный осмотр места преступления делала его бригада. И гильза никак не могла отыскаться через две недели, это дискредитирует всю организацию.

Мильорини кивнул и, выждав момент, когда комиссар полиции на него не смотрел, подмигнул Сабине. Она слабо улыбнулась, сочтя это искренним сочувствием. А их начальник продолжал:

– Однако, доктор Монделло, не забывайте о том, что заключительный отчет с решением о закрытии дела вы написали задолго до того, как была найдена гильза. Я его читал, это заключение профессиональное и прекрасно изложенное, но, несомненно, преждевременное и слишком поспешное. Куда вы так торопились? Если не хотели продлить прослушку, вам было достаточно ее не запрашивать и спокойно ждать развития событий.

– Я сочла достаточными данные, собранные техническими службами. Последующие сопоставления подтверждают мою правоту.

– Я с этим не согласен, доктор, и мне очень не нравится, что вы так упрямо настаиваете на своем. И потом, если единственный подследственный вдруг сам является в комиссариат, чтобы дать показания, это отнюдь не говорит о дальновидном руководстве следствием. Я надеюсь, хоть с этим вы согласны?

Сабина ничего не ответила. Не было смысла убеждать начальника, что этот загадочный Нардо был достаточно ловок, чтобы преподать им всем уроки уголовного расследования. Но она все еще была в игре, а когда падаешь в пропасть, нет смысла переживать о плохо выглаженном костюме. Она догадывалась, что будет наказана за то, что собиралась сказать, – и все-таки не удержалась:

– А каким образом, доктор, мои взаимоотношения с доктором Плачидо повлияли на ход дела? Да, конечно, может быть, я и поспешила с выводами, но я могу назвать многих следователей, допускавших пробелы и даже целые провалы в расследовании, гораздо серьезнее недочетов в деле супругов Брульи и также под вашим блестящим руководством. Но они спокойно руководят своими отделами без всяких проблем и затруднений…

В этот момент засветился экран ее телефона: это был входящий вызов. Сабина вздохнула и подняла телефон так, чтобы ее собеседникам было видно имя звонящего: Роберто Плачидо.

В наступившей тишине она вдруг поняла, что сейчас очень поспособствовала крушению собственной карьеры в полиции. Лицо командира мобильной бригады обрело оттенок лежалого трупа; казалось, он вообще лишился дыхания. А комиссар полиции, наоборот, вдруг развалился в «кожаном кресле курсанта», как он сам иногда в шутку называл свое седалище, и улыбнулся.

Через несколько секунд он попросил Мильорини выйти. Подождав, когда дверь за ним закроется, заговорил очень высокомерно, словно преподавая урок выдержанности и превосходства, который Сабина никогда не забудет. И то, что он стоит во главе полиции столицы, да и всей Италии тоже, безусловно, в его глазах оправдывало такой тон.

– Сабина, я позволю себе обратиться к тебе на «ты». Я сейчас скажу тебе одну вещь, но учти, что тебе не будет позволено дать никакого другого ответа, кроме как «спасибо, доктор».

Ты очень много сил отдала полиции, это всем нам ясно. И результат достаточно скоро не заставит себя ждать. Поверь мне, нынче я не могу исключить, что однажды ты займешь мое место, если снова поднимешь голову и будешь так же, как и раньше, отдавать годы этой проклятой профессии, которую мы все, как ни странно, так любим. Ты молода, предприимчива, ты многому научилась и добилась блестящих результатов на всех фронтах. И пусть не говорят, что из-за нашей чертовой профессии ты должна себя в чем-то ограничивать или идти только приятными дорогами. А чем ты занимаешься в свободное время и с кем его проводишь – это не мое дело. И не должно становиться моим делом, потому что я об этом вообще не желаю знать. Вплоть до последних дней ты вела себя очень умно, хотя и возбуждала зависть – чувство, которое всегда сопровождает людей неординарных.

Сабина кивнула и мысленно продолжила: «А потом по собственной наивности понаделала ошибок. Не знаю, почему ты их понаделала, и знать не хочу, но если ты на службе, то, что бы ни случилось в твоей личной жизни, ты не имеешь права делать поспешные выводы, а прежде всего – не отвечать на звонки заместителя прокурора, который звонит по делу, порученному тебе. Тем самым ты делаешь шаг от простой ошибки к отстранению».

– На твое счастье, в предназначенном тебе кресле сидит старый мент, у которого две дочери-подростка. Старый мент знает, как устроен этот мир, и никогда ни во что не вмешивается без видимых причин. Я отстраняю тебя, Сабина, от руководства комиссариатом, чтобы дать тебе право не отвечать вот на такие звонки и не встречаться с тем, с кем встречаться не хочешь. А если телефон продолжит названивать и если в твоей жизни случится еще что-нибудь ужасное, приходи к старому менту. Уверяю тебя, что виновный, кто бы он ни был, за это заплатит.

Сабина почувствовала, что сейчас расплачется. Но не расплакалась, а тихо прошептала:

– Спасибо, доктор…

6

Доехав до улицы Винья Мурата, Сабина не обнаружила парковки перед входом, который искала. Тогда она доехала до ближнего супермаркета и со вздохом оставила машину там. Придется пройтись пешком, а в ее состоянии, особенно в смысле психики, это чрезмерная нагрузка. Она без труда узнала апартаменты, описанные в рапорте Джимонди: беспорядочные и очень необычные постройки в стиле ретро. Да, жить здесь было бы здорово, тем более что ей очень не хватало любимой Мантуи, и она бы душу отдала, чтобы работать и жить в таком вот благородном месте, особенно в тяжелый жизненный период, который у нее настал.

Ворота были открыты. Сабина вошла, и дальше ее повел запах, исходивший из двери на первом этаже: свежий и притягательный аромат настоянных на лаванде духов. Она не была до конца уверена, что нашла нужную квартиру, потому что никаких табличек на дверях не было, но решила рискнуть и позвонила в колокольчик.

Дверь открыл Нардо в зеленой врачебной робе. Физиономия у него была мрачная. Он несколько секунд внимательно в нее вглядывался, потом узнал, но, как ни странно, угрюмое выражение не сошло с его лица.

– Привет, Сабина. Милости просим.

– Здравствуйте, синьор Баджо. Прошу прощения, что не предупредила.

– Я тебя прощу только в том случае, если будешь говорить мне «ты». Пожалуйста, входи.

Он провел ее в большую прихожую, видимо, служившую залом ожидания. Там группами стояли штук десять кресел белой кожи с откидными сиденьями, и при каждой группе свой столик. Два кресла были заняты ожидающими. В углу располагалась «зона комфорта», как в салонах красоты, с разными напитками, травяными отварами, закусками и большими керамическими чашками. С другой стороны комнаты винтовая лестница вела на верхний этаж. Все выглядело чисто, профессионально и очень уютно. Сабина сразу почувствовала себя как дома.

Нардо закрыл дверь и остановился перед ней, вблизи оказавшись лишь чуть-чуть выше ее ростом. Каждой клеточкой он излучал энергию, как и в первую их встречу. Губы еле заметно улыбались, а глаза так сияли, что могли бы, наверное, пробить своим светом облака.

– Мне готовиться к наручникам, или ты пришла с визитом вежливости?

Сабина спокойно улыбнулась, чего с ней не бывало уже много дней.

– Пока что никаких наручников. Но если у тебя найдется для меня минут пять, я бы воспользовалась твоими услугами.

– Ну ладно, осмелюсь предположить, что тебе и вправду нужно лечение.

– Знаю.

– Прекрасно, Сабина. Ты, наверное, догадываешься, что у меня обычно назначено много встреч. Но по утрам бывает гораздо спокойнее. Возвращайся часа через два, или, если хочешь, подожди здесь.

– Если не возражаешь, я подожду.

– Наоборот, я очень рад. Все, что ты видишь, в твоем распоряжении. Отдохни, расслабься, а потом я тобой займусь.

Он подарил ей одну из своих ослепительных улыбок и исчез в смежной комнате, где его ожидала какая-то девушка, лежа на коврике, напоминавшем татами.

Сабина глубоко вздохнула и огляделась. Обе женщины, ожидавшие своей очереди, подняли глаза и кивнули в знак приветствия. Одной, с перевязанным ухом, было лет тридцать; все ее тело покрывала разноцветная татуировка, глаза смотрели печально. Вторая, лет шестидесяти, изысканно улыбнулась. Обе сразу же снова уткнулись в свои журналы и больше не обращали на нее внимания.

Присутствие Нардо обострило все ее чувства, и потому она только сейчас различила звучащую откуда-то ненавязчивую музыку, а точнее – божественный голос Стинга. Слева возвышался до самого потолка книжный стеллаж, где было все, что душе угодно, на любой вкус. На Сабину книги действовали, как мед на медведя. Она подошла к стеллажу и увидела с почтением вставленные в фоторамку напечатанные шелкотрафаретной печатью слова Франческо Петрарки: «Поскольку ты не считаешь меня свободным от всех людских ошибок, то знай, что мною снова овладела ненасытная жажда, которую до сего дня я не могу, да и не хочу обуздать. Ты, верно, ждешь, что я скажу тебе, что это за болезнь? Так вот: я не могу насытиться книгами».

Будучи воспитана на классике, Сабина много часов посвятила чтению тосканского поэта, но такого письма не помнила. Эта фраза еще больше успокоила ее и помогла преодолеть все колебания, которые мешали ей обратиться к Нардо раньше: она поняла, что находится именно в том месте, куда должна была попасть.

Пробежала глазами названия книг, очевидно, расставленных по тематике. Слева стояли публикации по холистической медицине и близкие к этой теме, справа расположилась художественная литература, по большей части классика. Тут были Пруст, Толстой, Д’Аннунцио, Макиавелли и более современные авторы, как Вирджиния Вулф, Фаллачи, Шарлотта Линк… И ей вдруг стало уютно, как дома. А по центру стояли книги великолепной белой серии: несчетное количество трудов по антропологии, зоологии и смежным наукам.

Сабине стало интересно, да и как могло не стать? Но она решила не доставать книги со стеллажа, а просто наслаждаться тем спокойствием, которое, казалось, вливается в сосуды просто так, без малейшего усилия. Налив себе в чашку кипятка, выбрала для заварки смесь фенхеля и имбиря и уселась в одно из кресел, которое оказалось очень удобным.

Сабина мгновенно заснула и проспала как убитая около полутора часов, чего с ней давно уже не случалось. Когда она проснулась, зал опустел, только Стинг по-прежнему был безупречен в своем мастерстве заклинателя душ. Отвар, к которому она так и не прикоснулась, остыл, и она встала, чтобы долить в него горячей воды. Краем глаза заметила, что по винтовой лестнице кто-то спускается, остановилась и помахала рукой. Это оказалась молодая симпатичная девушка в белом махровом халате. Они улыбнулись друг другу, и Сабина пропустила девушку вперед, чтобы та могла воспользоваться «зоной комфорта». Девушка снова улыбнулась ей и упорхнула наверх, как бестелесное создание. Сабину одолели сомнения: что там находится наверху, тоже лечебные кабинеты? Или девушка была подругой хозяина, судя по фамильярности, с какой она передвигалась по дому?

Спустя несколько секунд из двери еще одной комнаты показался Нардо. Он проводил к выходу какую-то даму в возрасте и почтительно с ней распрощался. Потом серьезно обратился к Сабине:

– Ну, вот и я. Теперь я весь твой наконец-то. Располагайся.

Он провел ее в центральную комнату, где стоял письменный стол с компьютером, указал на белую медицинскую кушетку и велел лечь, пока он моет руки над умывальником. Она отказалась и уселась на краешек кушетки, но Нардо убедил ее своей неотразимой улыбкой и, осторожно положив ей одну ладонь на грудину, а другую под затылок, мягко уложил на спину. Сабина подчинилась и уловила исходящий от него аромат каких-то заморских эфирных масел, чистоты, безукоризненного профессионализма и совершенно непристойной самоуверенности.

– Нардо, подожди, на самом деле я просто хотела с тобой поговорить…

– Я знаю, зачем ты пришла, Сабина, но для начала позволь мне немного тебя полечить.

– Мне не хочется отнимать у тебя время, и потом, у меня нет с собой денег, я хотела только…

– У меня на это утро больше не назначено пациентов. Расслабься и позволь мне с тобой поработать, ты в этом нуждаешься… А деньги меня мало интересуют. Прошу тебя, доверься мне.

Начало лечения было болезненным: Нардо уверенными движениями сначала размял ей мышцы шеи, а потом принялся слегка их растягивать. Прошло несколько минут – и Сабина полностью расслабилась под волнообразными движениями его рук и постепенно вошла в состояние почти экстаза.

Она заснула, а может, впала в транс и не могла бы сказать, сколько прошло времени. Проснулась она с таким ощущением, что умерла и снова воскресла. Нардо сидел возле нее на диванчике и читал какую-то книгу. Теперь отовсюду тихо доносился мягкий, убаюкивающий голос Пола Маккартни; он говорил о небесах Калико и о вечной любви[9]. Увидев, что она проснулась, Нардо снисходительно произнес:

– С возвращением, Сабина. Постарайся спокойно сесть и скажи, как ты себя чувствуешь.

Она смутилась и послушно, очень медленно пошевелилась, чтобы сесть. Потом повертела головой, закрыла глаза и выдохнула:

– Я чувствую себя чудесно. Просто божественно. Что ты сделал? Накачал меня наркотиком?

Он безмятежно рассмеялся.

– Нет, хотя в каком-то смысле ты недалека от истины. В тебе было полно сильного напряжения и контрастных потоков энергии, которые не находили выхода. Я их высвободил, да и тебя слегка подлечил и разжал. Действие, которое оказывает первый сеанс лечения такого типа на того, кто никогда не испытывал ничего подобного, и, как ты, плохо внутренне согласован и предрасположен к холистической медицине, сравнимо с одновременным приемом двух доз успокоительного и одной понюшки кокаина.

– Боже мой! Да ты настоящий колдун, только добрый…

– Нет, девочка. Это тысячелетняя наука, и по большей части она очень точна. Ты никогда не пробовала?

Он отложил книгу, ловким движением поднялся и направился к ней. В полуметре от нее остановился и пристально посмотрел ей в глаза. Сабина снова отчетливо ощутила мощный поток энергии, исходившей от него, и подумала, что, может быть, такое ощущение возникло оттого, что между ними впервые установился физический контакт. Она не сопротивлялась и не стремилась освободиться от власти этого взгляда, такого пронзительного, что в других обстоятельствах, пожалуй, опустила бы глаза. Нардо отвел взгляд и положил одну руку ей на плечо, а другую – на шею, и ей пришлось закрыть глаза, чтобы справиться с дрожью, прошедшей по спине. Он быстро прощупал пальцами ее шею возле затылка и вынес вердикт:

– Ну вот, теперь гораздо лучше. Пойдем наверх, в дом, там и поговорим.

На верхнем этаже не было ни помещений, связанных с техниками шиацу, ни рыжей девицы, что встретилась ей раньше. По стилю здесь все отличалось от кабинетов первого этажа и было не таким современным, но повсюду царили та же простота и чистота. Нардо усадил ее на красивый белый диван, обитый экокожей, и через несколько минут появился с дымящейся чашкой в руках. В чашке был тот самый настой, который Сабина выбрала еще перед сеансом, но так и не попробовала. Нардо успел переодеться; теперь на нем были шорты и поло одного цвета, тщательно выстиранные и выглаженные. Он постоянно прикладывался к телефону, и Сабина поняла, что у него началась обычная ежедневная работа: он консультирует онлайн.

Нардо, как был, босиком, быстро решил пару вопросов, послал пару голосовых сообщений и уселся на диван напротив нее, соблюдая почтительное расстояние, что немного расстроило Сабину. Здесь не было никакой аппаратуры для трансляции звука, только бейджик, скорее всего, соединенный с телефоном с помощью блютус. Из него и доносилась далекая нежная музыка, в которую врывались звуки надоедливой сирены. Сабина решила, что это стереофоническое устройство. Нардо, видимо, угадал, о чем она думает, и чуть увеличил громкость на телефоне, после чего заговорил:

– Доктор Монделло, дорогая Сабина, я весь внимание.

Она отхлебнула поистине великолепного настоя и набралась смелости.

– Начну напрямую, без преамбул: я по уши в дерьме, Нардо, и не знаю, как выбраться.

– Если в этом, как я догадываюсь, замешан мужчина, то ты именно там, где следует.

– Так-то оно так, но все гораздо сложнее, чем ты можешь себе представить.

– Чем сложнее все кажется, Сабина, тем эффективнее срабатывают простые методы вроде моего, вот увидишь. Но, прежде чем я продолжу, мне нужно озвучить предварительное условие, которое я считаю необходимым.

– Конечно, это не помешало бы.

– Совсем недавно в твоем офисе мы с тобой посмотрели друг другу в глаза, и между нами установилась «высшая» связь. Это поняли мы оба, у меня нет сомнений. Подтверждаешь?

– Ну… да, в какой-то мере да, я не отрицаю…

– Эта связь еще существует и будет существовать всегда, что бы мы вокруг нее ни нагромоздили, а потом случайно ни разрушили, как это часто бывает. Она осязаема, она здесь, и она нас согревает. Ты это подтверждаешь? Ну давай, без всяких страхов, со мной страхи ни к чему!

– Да.

– Отлично. Следовательно, я полагаюсь на тебя, несмотря ни на что, пока не получу доказательства, что связь прервалась. Я уже нахожусь «по ту сторону» всяких конвенций, формальных отношений и прочей хрени, которая нас ограничивает и ежедневно ставит нам заслоны. Ты быстро научишься меня понимать, но, чтобы помочь тебе, я должен предупредить: меня не интересует, что ты служишь в полиции, что я для тебя подследственный, что ты за мной следила и прослушивала меня и что твоя бригада, возможно, все еще этим занимается. Меня не интересует, известно ли тебе о небольшом эпизоде насилия над женщиной, который у меня произошел, и какие мысли вызывает у тебя моя, так сказать, «побочная» деятельность.

Ты мне очень нравишься, Сабина, у тебя чудесное имя и огромный запас жизненной энергии, правда, сейчас еще не проявившейся. Ты – счастливая звезда и сама пока этого не понимаешь. И я тоже тебе нравлюсь, это очевидно, но ты еще этого не знаешь, потому что побаиваешься меня. Однако, даже помимо всего этого, я ведь тебе нужен? Вот он я, без всяких прикрас, абсолютно равнодушный к тому, каковы будут последствия для меня, для тебя и для тех, кто попробует вмешаться.

Сабина не привыкла к таким диалогам, но без усилий поняла две вещи: прежде всего, Нардо был ужасающе прав и, что еще важнее, привык полагаться на осознание своей правоты. Об этом говорила его авторитарная повадка, теплая и спокойная манера говорить и пристальный взгляд двух ярких светильников, вставленных в глазные впадины. Безошибочный взгляд хищника, уже завладевшего жертвой.

Вслушиваясь в его речь, Сабина представляла себе сурового лесоруба, задача которого – одним взмахом разрубать на куски стволы огромных деревьев и при этом читать стихи, способные сломить любую женщину. Удивленная и очарованная, она покачала головой и пригубила отвар, чтобы найти в нем мужество и разрушить разделяющую их стену. И почувствовала, что поступает правильно.

Без всякого смущения она рассказала Нардо историю своих отношений с Роберто, с самого начала и до того момента, когда все переменилось так резко, жестоко и неожиданно. Ей хотелось выговориться, и она поведала ему, как в самые важные дни расследования на нее нашло затмение и что из этого вышло. Тогда она еще не поборола этот недуг и ждала, как руководство поступит с ее профессиональным будущим. В подробностях рассказала, как просила запротоколировать позицию Нардо Баджо в расследовании дела супругов Брульи, однако на самом деле больше ничего об этом деле не знала.

А потом рассказала обо всем, что случилось с ней, когда она заблокировала в вотсапе своего бывшего возлюбленного, а после отстранения от расследования – и от всех доступных телефонных каналов связи. Мало того, что отравили ее кота, – кто-то начал подбрасывать ей домой и на работу пакеты с собачьим дерьмом, а на стене ее дома стала появляться всякая похабщина и оскорбления в ее адрес. Дальше – больше. «Некто» записал на стене бани в самом центре Рима ее телефон с обещанием бесплатно предоставлять любые сексуальные услуги. В результате ей непрерывно приходили десятки предложений от сексуально озабоченных типов всех возрастов, а вдобавок еще и днем и ночью сыпались анонимные предложения. Пришлось купить приватный номер телефона, до предела ограничив круг допущенных к нему абонентов. На ее персональный электронный адрес приходила куча спама, в основном сексуального содержания, ибо кому-то очень нравилось развлекаться, посылая ей всякую помоечную мерзость просто так, чтобы подразнить. Почти каждый вечер у нее появлялись посыльные с пиццей или другими продуктами, зачастую очень дорогими, хотя она, естественно, ничего не заказывала.

Нардо выслушал ее молча, ни разу не посчитав нужным даже кивнуть и не проявив никакого участия, а тем более сочувствия. Ну, по крайней мере, в том виде, какого обычно ожидаешь от нормального человека. В конце концов такое поведение стало раздражать Сабину, но не потому, что ей хотелось морального комфорта, а потому, что она и сама очень часто вела себя точно так же, когда какая-нибудь жертва очередного преступления рассказывала о своих болячках. Она не привыкла находиться по ту сторону баррикад, где стояли слабые. Но недовольство нарастало не только из-за этого, и, продолжив рассказ, она отдала себе в этом отчет. Разговаривать с Нардо означало вступить в диалог с человеком, который уже в середине каждой твоей фразы понимает, каков будет вывод, угадывает, как ты поступишь, и при этом только из вежливости пытается не заскучать.

И тогда Сабина вдруг сменила тактику и, вместо того чтобы подчиниться, приняла вызов. Отбросив ненужные подробности, она быстро ухватила суть и, подстегнутая одобрительной реакцией собеседника, у которого на лице появилась улыбка, начала предвосхищать его вопросы. Это сработало, и теперь монолог давался ей гораздо легче. Она будто заново пережила давно забытые ощущения, возникавшие еще во время учебы на юрфаке, когда под конец собеседования во время ответственного и утомительного экзамена понимала, что сможет получить в зачетку хорошую оценку. То, что она испытывает те далекие ощущения, рассказывая свою жизнь совершенно чужому человеку, показалось ей абсурдом, но не обескуражило. Просто-напросто она вдруг оказалась лицом к лицу с разумом, намного ее превосходящим, и сумела найти верный способ разговаривать с ним на равных.

– Теперь, Нардо, ты наверняка спросишь себя, почему я, столько лет прослужив в полиции, спасовала перед натиском всех этих событий. Более того, если не принимать во внимание, что меня ограничили в самом главном, учреждение, где я состою на службе, вовсе не собирается выставлять против меня тяжелую артиллерию.

– Нет, ни о чем я себя не спрошу, потому что заранее знаю ответ.

Сабина улыбнулась, признав за собой маленькое поражение:

– Ну, тогда просвети меня. А там разберемся!

– Те, кто не привык барахтаться в болоте отношений парочки дегенератов, зачастую думают, что полиции достаточно погрозить злодею лопаткой, и проблема разрешится сама собой. Но я-то хорошо знаю, что это не так. Уже сам факт, что жертвой стала сотрудница полиции, а предполагаемый палач – прокурор, делает болото еще опаснее, это понять нетрудно. Хочешь, попробую нарисовать тебе картину того ада, в котором ты жила все последние недели?

– Валяй.

– Из-за профессиональной деформации ты поначалу известила всех об атаках, которым подвергалась. Амбо[10]?

– Амбо.

– Из осторожности твои начальники, хотя и знали имя злодея, убедили тебя сделать заявление о бесчинствах неизвестных. Терно?

– Терно.

– Твои бывшие подчиненные из комиссариата, до обморока испугавшись противостояния со своей бывшей начальницей и со всей организацией, принялись искать совпадения, что обычно не ведет к преследованию других жертв, даже при наличии фактов и потяжелее. Попав несколько раз пальцем в небо, все, даже умники из мобильной бригады, начали подавать руки и сыпать щедрыми обещаниями. Кватерна?

– По полной!

– Ни один администратор придорожной забегаловки или какого-нибудь кабака не смог бы указать на авторов надписей в банях. Пакеты с дерьмом явно приносили лично, не нанимая курьера. Все агрессивные деяния происходили вдали от телекамер. Никто не давал согласия ни на вскрытие трупика отравленного кота, ни на анализы по поводу отравления, – а вот один рассеянный магистрат, приятель твоих людей, напротив, дал добро на перлюстрацию твоих телефонных разговоров. Она показала, что все анонимные звонки поступали тебе с телефонов-автоматов, расположенных достаточно далеко от прокуратуры и от Касал Палокко, где обитает добрая половина римских прокуроров. Чинквина?

Сабина тряхнула головой не то с недоверием, не то с любопытством:

– Чинквина, в самую точку. Только вот еще что… через несколько дней после того как Роберто сказал мне, что его жена беременна, в комиссариат прислали девять красных роз – разумеется, анонимно. Мои ребята как следует прижали цветочника, и тот подтвердил, что заказ был сделан в фирме «Интерфлора» и оплачен за границей кредитной картой. Роберто тогда как раз находился за границей.

– Не бог весть что, в смысле сравнений и совпадений, но хоть что-то… Я продолжу с номерами?

– Давай!

– Возможно, «просто человека из толпы» после такого количества агрессивных атак и заподозрили бы, а может, и задержали. Но с магистратами это не проходит, потому что по закону этим занимаются другие прокуратуры, и тот, кто затеет это дело, почти наверняка в будущем нарвется на процесс о несоответствии, признают злодея виновным или нет. А тем временем комиссару полиции или его ВРИО, несмотря на все обещания, посоветуют поболеть подольше и на пару месяцев вернуться к маме. А дальше, со временем, все образуется. Ну что, Томбола?

– Томбола, в яблочко! А скорее, бинго и еще тройной дуплет одним шаром!

Оба рассмеялись, как заговорщики, и между ними окончательно установилось взаимопонимание. Нардо подождал, пока стихнет смех, и с хитрым видом прибавил:

– «Государство огорчает, унижает, обязывает, а потом с большим достоинством выходит из игры», – пел Де Андре[11]. Помнишь?

– Конечно, и очень хорошо помню: «Дон Раффае», настоящий шедевр.

– Ну ладно, когда что-нибудь произойдет, а теперь, я думаю, ты об этом знаешь, я вступаю в игру. И будь злодей хоть слесарем второго разряда, хоть кассационным судьей, для меня это ничего не меняет. Наоборот, во втором случае я повеселюсь от души.

– Какое удовольствие тебя слушать!

– А теперь давай расскажу, что я собираюсь предпринять. В общем, я не хочу слишком стеснять себя в маркетинге, но и «зверствовать», как у вас это называют в офисе, тоже не хочу.

Сабина снова тряхнула головой.

– Да ты просто феномен! С такой рекламой – да пожалуйста!

– Отлично. Я хочу тысячу евро сразу – и гарантирую успех или возврат денег. А вполне аккуратный счет я тебе выставлю за «холистическое лечение». На самом деле месячной платы будет достаточно, и ты хоть с завтрашнего дня сможешь ходить на лечение ежедневно.

– Интересно. А если тебе понадобится больше, чем месяц, чтобы выполнить обязательство?

– Такого у меня не бывало, следовательно, точно ответить я не могу. Если же в твоем случае такое произойдет, то мы сумеем прийти к соглашению, не сомневаюсь. Счет покрывает все мои расходы, от пользования необходимой аппаратурой до перемещений и питания.

– Неплохо в качестве стратегии. Только бы результат того стоил и был бы достаточно быстрым, иначе много не заработаешь, я думаю…

– Ты права, так и есть. Но я же не говорю, что у меня всегда все получается, это было бы нечестно. Конечно, есть какой-то процент физиологических сбоев, но он ничтожен. К тому же надо учитывать, что отнюдь не все жертвы хотят, чтобы за них действительно отомстили. Я никогда не возвращаю деньги сразу, потому что, если после моего вмешательства, эффективного или нет, ты ринешься к своему милому, быстренько выйдешь за него и родишь ему двоих сыновей, я за это в ответе. Согласна?

Сабина хорошо знала, насколько конкретна эта вероятность. Сколько раз события разворачивались у нее буквально на глазах… Нардо говорил с ней на одном языке.

– Возможность, конечно, невелика, но я согласна.

– Но все случается очень, очень, очень часто, Сабина.

– Я знаю. Но со мной все по-другому.

– Первая ошибка, и весьма серьезная. Один из главных принципов моей работы, от которого, уж поверь мне, зависит успех: отталкиваться от предположения, что все мы одинаковы, все мы животные, все мы голые обезьяны.

– Голые обезьяны?

– Да, с точки зрения физиологии. Но углубимся в проблему, если хочешь. Прежде чем подписать контракт, для которого мне достаточно крепкого рукопожатия, я должен назвать тебе другие правила, лежащие в основе игры.

– Давай.

– Ты должна полностью доверить мне все, что касается твоих чувств. Никаких запретов или препятствий, никаких фильтров. Чтобы ликвидировать противоречие, я должен знать все о тебе, о вас двоих, и все, что ты знаешь о нем или полагаешь, что знаешь. Из-за дел сердечных люди идут на самоубийства, и тебе это прекрасно известно. Я смогу уберечь от этого, если вмешаюсь вовремя. Однако по условиям игры я – хороший, он – плохой, а ты – моя рабыня. Других ролевых вариантов не существует.

– Сказать по правде, все это мне не очень нравится.

– Но это доступ, Сабина. Я тебя ничего не заставляю делать, но если ты даешь мне деньги, ты даешь мне доступ к твоим воспоминаниям, к твоему дому, мобильнику, даже к твоей душе, если понадобится. Если я решу, что тебе надо помолчать, ты станешь немой. Если я решу, что тебе следует с ним поговорить, ты с ним поговоришь и скажешь все, что я велю сказать, слово в слово. Если я решу, что тебе надо с ним встретиться, ты с ним встретишься и сообщишь то, что скажу тебе я, а если что-то пойдет не так, знай, что я рядом, чтобы вовремя вмешаться. Если я решу, что тебе следует исчезнуть, ты исчезнешь. Если решу, что мне самому надо с ним встретиться, то не спрашивай меня, что я собираюсь делать. Если же ты хоть что-то сделаешь по своей инициативе, будь то хоть такая мелочь, как лайк в «Фейсбуке», или хоть раз нарушишь мою инструкцию, ты больше меня не увидишь, даже на фотографии. Я заберу деньги, а мяч опять окажется на стороне полиции.

Сабина снова смутилась. Она представила себе, сколько женщин, оказавшихся в такой же ситуации, до нее сидели на этом диване. Еще в ходе расследования она знала, что таких было много. Ей вспомнилось, как Джимонди, проследив за Нардо долгим взглядом сыщика, вынужден был, стиснув зубы, признать, насколько тот убедителен. Мысль о том, что этот Нардо, личность настолько неординарная, что кажется ненастоящей, сможет помочь ей выбраться из кошмара, в котором она жила, очень ее ободрила и вселила надежду. Но, видимо, из-за профессиональной деформации Сабина ощутила, что на нее надевают узду.

Ей вдруг пришла мысль – и она сосредоточилась на этой мысли, не слишком на ней задерживаясь, но довольная, что может отсрочить решение:

– Нардо, я думаю, что на данный момент ты можешь стать единственным решением моих проблем. Здесь мне было хорошо, я чувствую себя как дома…

– Но хочешь еще немного подумать, главным образом по причине своего неприятного положения, чтобы холодно и спокойно оценить все за и против, а потом мне свистнуть. Я правильно понял?

Сабина фыркнула, почувствовав, что снова потерпела поражение, но скрыла неловкость за широкой профессиональной улыбкой. Наверное, Нардо все понял, потому что в ответ, не говоря ни слова, спешно прервал беседу и проводил гостью к выходу. Он шел впереди, но вдруг обернулся, словно вспомнив что-то важное, что совсем забыл сказать. Ни обиженным, ни разочарованным он не выглядел, а произнес совершенно спокойно:

– И вот еще что, Сабина: в течение всего месяца, что ты оплатишь, и того времени, что может понадобиться дальше, можешь считать этот дом своим. Я живу один, у меня много спальных мест, и для меня поселить здесь «клиентов», находящихся в опасности, – обычное дело. Многие из них по разным причинам хотят покинуть свои дома, пусть ненадолго. Разумеется, расходы на проживание – за мной.

Теперь Сабина поняла, как оказалась в доме та красотка в халате, и это ее немого успокоило.

– Фирма Баджо, как я вижу, предлагает лечение по полной программе… Ты намного превосходишь все «центры помощи женщинам».

– Мне бы надо составить вопросник по рейтингу популярности, так, для уверенности, – сказал Нардо с улыбкой.

Он открыл перед ней дверь и рассеянно махнул рукой. На столике в зале его телефон принимал одно за другим сообщения, ибо для доктора Баджо наступил час работы.

Сабина осталась одна на лестничной площадке второго этажа – и вдруг почувствовала себя до боли одинокой. Но она устояла перед желанием броситься звонить в колокольчик, стиснуть руку Баджо и заключить наконец этот чертов договор. Ее не покидало убеждение, что будет лучше немного подождать.

Прошло немногим более пяти минут, и колокольчик снова зазвонил. Нардо сразу же открыл дверь и увидел Сабину, всю в слезах:

– Мою машину сожгли, Нардо. Там пожарные, и вот-вот приедет полиция. Я не хочу их видеть.

Он не ответил, вдруг став холодным и серьезным. А Сабина прибавила, улыбаясь дрожащими губами:

– У тебя найдется зубная щетка для новой клиентки?

7

Плакаться в жилетку было не время: через десять секунд после того, как Нардо устроил Сабину в доме, раздался телефонный звонок. Нардо взглянул на экран мобильника и, извинившись, сказал, что вызов срочный. Усадив Сабину снова на диван, он улыбнулся ей и выскочил в кухню.

Уловив неотложность момента, Сабина отстранилась от своих невзгод и прислушалась. Нардо говорил довольно громко и спокойно, но в голосе его слышались властные нотки.

– Нет, Кира, еще не время, это опасно.

Его собеседница пыталась отстаивать свою точку зрения, но безуспешно. Нардо ее перебил:

– Я сказал нет, я еще не уверен, да и ты пока не готова. Встречу нам надо хорошенько подготовить.

Он вышел из кухни и быстро прошел в гостиную, на ходу подмигнув Сабине. Из телефона доносился далекий женский голос, явно возбужденный, хотя слов было не разобрать. Нардо открыл боковую дверь, вытащил пару спортивных туфель и быстро натянул их, не отрываясь от разговора.

– Хорошо, я понял. Тебе удастся хотя бы выиграть время? Час, не больше. Я сразу выезжаю, увидимся возле твоего дома. О’кей? Не переживай!

Уже возле самой двери, держа в руке несколько листков бумаги и ключи от машины, он решительно сказал своей новой клиентке:

– Хочешь поехать со мной? Это тебя отвлечет.

– Ну… а почему бы и нет? А можно?

– Конечно. Увидишь, как я работаю, а может, и поддержишь меня. Пошли, только быстро, бегом!

Нардо вел машину, как настоящий автогонщик. Черный «Альфа Ромео» с готовностью отвечал на все броски руля, к которым прибавились еще и четыре мили колдобин и ухабов и в районе Ардеатины. По этой огороженной дороге, ведущей на запад, они за несколько минут добрались до развязки. Время было обеденное, и движение пока не отличалось густотой, хотя через несколько часов в этом месте, как и каждый день, будут сплошные пробки, несмотря на то что на дворе август. Сабина подумала, что Нардо и тут все рассчитал до мелочей и что она имеет дело с маниакальным профессионалом, даже если он и занимается делом, фактически не внесенным в число разрешенных.

Они заносом лихо выехали на крутой поворот, защищенный барьером, и оказались на «Морской дороге», на автостраде, которую Муссолини поначалу предназначал для промышленных нужд, а потом продал населению, чтобы людям легче и быстрее было добираться до моря в районе Ачилия.

Нардо уверенно вел машину, и Сабина чувствовала себя в привычной обстановке, ибо такая езда была ей не в новинку. Он отдал ей небольшую коричневую папку с копиями полицейских документов с надписью: «Кира Маньяни, 24 года, студентка медицинского факультета». Уже несколько недель Кира засыпа́ла отделение полиции заявлениями на некоего Джордано Гаудио, своего ровесника и земляка. Сабина быстро пробежала документы опытным взглядом и догадалась, что речь в них шла о бесчисленных преследованиях, которым он подвергал девушку после разрыва отношений. Бывший возлюбленный никак не мог успокоиться. Было нетрудно догадаться, что в этом случае заявления отличались серьезностью и обстоятельностью, не то что множество других легкомысленных заявлений того же рода, которые только засоряют прокуратуру и отвлекают внимание от случаев действительно тяжелых, как случай Киры.

Концентрация внимания и дорожный адреналин позволили ей больше не думать о своем пылающем «смартике». Телефон молчал, потому что новый номер она дала только самым близким друзьям. А тот, кто захочет добиться контакта, взломав Сеть, будет иметь немалые проблемы. И этим она была очень довольна.

Удостоверившись, что Сабина ознакомилась с документами, Нардо, не сбавляя скорости, нарушил молчание:

– Что думаешь по этому поводу, полицейская ищейка?

– Это не тот случай, который можно недооценить. Милейший Джордано не простит этого расставания, он потерял голову.

– Молодец. Но уверяю тебя: то, что пишет Кира в своих бумажках, правда только наполовину.

– Я в этом не сомневаюсь. А что за имя такое, Кира?

– Мать – мавританка с английским паспортом, а отец здешний. Она мулатка, очень красивая девушка.

– Дело тянется уже давно, но последнее заявление поступило пару месяцев назад.

– Угадай почему?

– Потому, что она стала твоей клиенткой?

– Именно. Нам удалось его обуздать. Я никогда не верил, что мне удастся их помирить: я этих бестий знаю хорошо. Но мы уже вплотную подошли к результату. Однако сегодня что-то произошло, она что-то от меня скрывает и рассказывает не всё. Он любой ценой хочет увидеть ее сегодня. Это плохо.

– И на какого зверя похож Джордано?

– На раненого самца. Такой зверь вообще очень опасен, даже если от него абстрагироваться, а в нашем случае и тем более.

– Постарайся объяснить понятнее, ладно?

– Ну конечно. Джордано и Кира знакомы с начальных классов. Они вместе перешли в среднюю школу, учились в одном классе. И с той поры их родители часто приглашали друг друга в гости по выходным. Они были счастливы, всё время проводили вместе, и первые опыты жизни тоже прошли вместе. А повзрослев, стали все больше отдаляться друг от друга. Он – добряк, здоровяк, очень симпатичный и шумливый баламут, если прибегнуть к диалекту. А она – фотомодель, и этим все сказано.

– Ой-ёй…

– Он – этакий римский хулиган, весь в татуировках – в основном героев видеоигр, – и, судя по количеству пива, которое выпивает, уже недалек от алкоголизма. Завсегдатай дешевых мест на стадионе, фанат «Ромы», потолок его культурных увлечений – фильмы о футболе. Она же увлекается йогой, а потому вегетарианка, ходит на театральные и литературные курсы.

– То есть – день и ночь…

– Именно. Тем не менее они долго были вместе, очень любили друг друга, да и сейчас еще любят. А потом, окончив лицей, он остановился, а она поступила на медицинский с очень высокими баллами. Теперь она блестящая, подающая большие надежды студентка.

– Я прочла, что он стал рабочим.

– На самом деле он безработный. Работал в баре, нанимался каменщиком, чем-то приторговывал, чтобы подработать и быть рядом с ней. У него даже отбирали права за вождение в нетрезвом виде… Ну, в общем, ты поняла.

– Разные миры, разные скорости…

– Вот-вот. Но обрати внимание, что Кира очаровательная, симпатичная и добрая девушка, и она вовсе не похожа на классическую хорошенькую стерву.

– Но она сменила круг общения, познакомилась в университете с новыми людьми и постепенно поняла, что Джордано следует переместить в «зону друзей».

– Совершенно верно. У нее уже есть другой мужчина; я с ним познакомился, хотя Джордано не знает, кто это. Очень славный парень, и он определенно лучше подходит состоятельной девушке с высшим образованием. Я думаю, надолго они не уживутся, но это неважно. Кира порвала с Джордано и назад не вернется.

– И тут взвилась ревность.

– Ну, это бывает со всеми, это вопрос инстинкта. Проблема в том, чтобы держать ревность под контролем. Он с этим не справится, я всегда это знал.

– Из-за своей ограниченности?

– Нет, это тут ни при чем. Даже крупные руководители или ученые способны убить из ревности. Проблема здесь в том, что у Джордано больше ничего нет. У него была только Кира; в ней заключалась и его значимость, и достоинство. А теперь ему незачем жить.

– И он может покончить с собой?

– Может. Но не раньше, чем сможет установить равновесие, которое Кира разрушила. Это что-то вроде закона сообщающихся сосудов, помнишь?

– Да, что-то припоминаю… А ты можешь ехать не двести в час, а чуть поменьше? Пожалуйста…

– Нет. Если боишься, выходи из машины, я дам тебе денег на такси.

Сабина замолчала: она не привыкла, чтобы с ней так обращались. Через несколько секунд, дав себя обогнать американскому полицейскому, Нардо продолжил разговор. Сабина уговаривала себя, что он вовсе не грубиян, а просто максимально сосредоточен.

– Когда между двумя людьми существуют близкие отношения, в особенности если в них присутствует чувство, попробуй представить себе два наполненных жидкостью сосуда. Они будут разного размера, потому что все мы разные, но общий принцип не изменится. Когда у людей завязываются отношения, оба сосуда соединяются каналами, и, чтобы достичь равновесия, они должны, как в известном физическом опыте, перетекать один в другой.

– Скажем так, во всех смыслах…

– Да, но необязательно. Это работает на всех уровнях отношений – например, между друзьями или коллегами, – но кульминации достигает там, где речь идет о паре. Физический закон предусматривает, что, как бы там ни было, а равновесие жидкости в сосудах все равно установится.

– Захватывающе. А главное – очень убедительно. Я поняла, что ты имеешь в виду. Если в отношениях возникает перекос – ссоры, взаимные обвинения и прочее, – а отсюда и уменьшение жидкости с той или другой стороны, равновесие все равно восстановится, неважно, каким образом.

– Верно, и это непреложный закон физики. А как думаешь, что бывает, когда отношения прерываются?

– Соединительный канал рвется?

– Пожалуй, нет. Соединение остается, иногда годами, но в одном направлении уже ничего не поступает… понимаешь?

– А… Значит, один из двоих, тот, кто не хотел прерывать отношения, начинает от этого… страдать.

– И не только от этого. Он страдает от разлуки, просто от произошедшей перемены… Но весь ужас в том, что, когда человек привыкает к этой игре равновесий, зачастую приносящей удовлетворение, он домогается продолжения. И я не случайно воспользовался термином «домогаться»: продолжение отношений ему кажется естественным, обязательным, как между двумя сообщающимися сосудами. Если между ними есть равновесие, оно должно восполняться, как яблоко, сорвавшееся с ветки, должно упасть на землю. Это закон. А если это не так, то человек чувствует себя вправе взбеситься до полного охренения. Я понятно объясняю? А теперь подведи под этот принцип все заявления о преследованиях, которые читала, или всех начальников, которых припомнишь, и скажи, что он не работает.

Сабина увидела, как из-за поворота на нее вылетает дерево – на скорости, которой вполне хватит, чтобы разорвать ее на куски, – и вспомнила Джимонди. Он как-то говорил о странных фразах, попадавшихся в телефонных разговорах Нардо, вроде той фразы о яблоке. Она попыталась сосредоточиться. Эта игра ей начинала нравиться, и она произнесла:

– Еще как работает…

– Очень важно, чтобы ты поняла эту концепцию. Если она станет твоей, считай, что полдела мы сделали. Преследователь утратит демонические черты. Если ты поймешь, что его поведение, как и поведение любого другого, подчинено законам физики, его будет нетрудно прогнозировать и нейтрализовать. Уже сама по себе эта тенденция объясняет неодолимую потребность брошенного человека заполнить свою «витрину» в «Фейсбуке» скрытыми месседжами, заклинаниями или еще какой-нибудь чепухой. Это всего лишь компенсация, в чистом виде.

– Боже мой, насколько же это верно…

– Но имей в виду, что длительные сексуальные отношения, прерванные на долгое время, в какой-то мере увеличивают объем сосуда, через который происходит контакт. Поэтому самоубийства среди бывших любовников случаются чаще, чем среди бывших друзей. С этой точки зрения любые истории, в том числе те, что выдуманы просто так, забавы ради, неизбежно приводят к тому, что выдумка смешивается с настоящим чувством. Но как влияет секс на наше обезьянье поведение, мы с тобой обсудим в другой раз: мы подъезжаем.

– Ладно, но не забывай: мне это очень интересно.

– Я не могу об этом забыть: секс лежит в основе нашей эволюции, и для нас, голых обезьян, очень важен. Гораздо важнее, чем для других животных и чем считаем мы сами.

– Но разве не существует лечения, какого-нибудь домашнего средства, чтобы отрезать эту пуповину, этот сообщающийся сосуд?

– И прекратить страдания при первой возможности? То есть ты просишь меня сразу начать лечение?

– Прошу…

– Но имей в виду: едва кончается история, мы еще месяцами мучаемся, перебирая в уме все пережитое, все сказанное, все несбывшиеся планы. Ты к этому готова?

– К сожалению, да.

– Это мастерски описано у «битлов», с таким единением музыки и слов – хоть в антологию помещай. «Ни для кого», For no one, – помнишь?

– Нет, но клянусь, что бегом побегу слушать, если выживу после этого путешествия.

Нардо рассмеялся:

– Выживешь, не волнуйся. Груда разных пыточных инструментов, назовем их так, которыми мы пользуемся, чтобы мучить себя, когда убеждены, что страдаем из-за кого-то, похожа на поленницу дров. В яростном стремлении докопаться мы думаем и думаем, а потом снова думаем и думаем и понемногу разжигаем эту поленницу. А потом наступает момент, когда боль от ожога проходит.

– Но случается, что не проходит никогда…

– Чушь собачья. Ты сильно страдала из-за своего первого парня, когда вы расстались?

– Смертельно.

– Но ведь все прошло, хотя в то время тебе казалось, что эта боль никогда не пройдет…

– Да, наверное, ты прав.

– Вот видишь. Просто дрова кончились. И то же самое будет с Роберто.

– А как бы так сделать, чтобы они кончились поскорее?

– Их надо сжечь, другого способа нет. Но есть один приемчик, чтобы поленница не разрасталась…

– Что за приемчик?

– Молчать. Если отношения не вырождаются, а значит, вмешательства Нардо не требуется, то молчание почти всегда становится великолепным союзником. Это мощнейшее оружие, которым трудно пользоваться, и его часто недооценивают. Молчание есть и осведомленность, и освобождение, и возрождение.

– Значит, в сущности, я хорошо сделала, заблокировав Роберто?

– Не просто хорошо, ты сделала великолепно! Даже если для тебя сейчас не слышать его равно агонии и ты каждые пять минут заглядываешь в телефон, не пришел ли от него мейл. А вдруг Роберто отважится использовать этот канал, чтобы сказать тебе, что он бросил жену и дожидается тебя на белом коне, чтобы ускакать с тобой вместе к светлому будущему? Или я ошибаюсь?

Сабина вспыхнула. Она действительно, в который уже раз, заглянула в почту буквально мгновение назад, и отрицать это смысла не было.

– Нет. Не ошибаешься.

– Ваша «пуповина» все еще целиком открыта, девочка моя. Ты просто страдаешь, а он в безумии подбрасывает дровишек…

Сабина тяжело вздохнула: в какой-то мере она была уничтожена, но ничего больше не сказала.

Как только они въехали в жилые кварталы, Нардо притормозил и несся уже чуть помедленнее скорости звука. Сабина наконец смогла расслабиться и оглядеться. Немногим менее часа назад она хотела умереть, когда увидела свой сожженный «смартик», превратившийся в гору пепла, – а теперь была счастлива, что осталась жива в бешеном ралли, заинтересована рассуждениями Нардо и возбуждена перспективой принять участие в реальных действиях своего Бэтмена.

После железнодорожной станции Нардо свернул направо, на улицу, пестревшую маленькими домиками, наследием двадцатого века. По тому, как изменилась скорость, Сабина поняла, что они у цели. Нардо снова заговорил:

– С твоей ситуацией мы будем разбираться позже, Сабина. А теперь подумаем о Кире. Ее пуповина еще крепка и вместительна, наполовину заполнена, и у нее множество возможностей ее пополнять. Она все еще слишком прочно присоединена к пуповине Джордано, большой, как кофейная чашка, и почти пустой. Ты меня правильно понимаешь?

Они с ревом доехали до комплекса небольших палаццо, который со смотровой площадки охраняли двое карабинеров. Наверное, те очень удивились, услышав шум мотора. Нардо, даже взглядом их не удостоив, припарковал машину возле мороженицы и послал эсэмэску Кире. Потом, не говоря ни слова, вышел и стал копаться в черном чемоданчике, который возил в багажнике. Сабина вся подобралась, как всегда бывало, когда она приезжала на место происшествия. Обычно на таких выездах она была руководителем согласно званию, а теперь ощущала себя в роли наблюдателя. Учитывая обстоятельства, это ее ничуть не смущало.

С другой стороны улицы к ним подбежала девушка ослепительной красоты, высокая мулатка в прекрасной физической форме. На ней были элегантные облегающие джинсы и тенниска с широким воротом. Она, запыхавшись, кивнула Нардо и быстро села в машину. По ее глазам Сабина догадалась, что девушка очень взволнована и недавно плакала, но сразу заметила, насколько благотворно на нее подействовало появление «консультанта». Они с Нардо порывисто обнялись, даже слишком порывисто, учитывая обстоятельства. Хотя, возможно, дела у них двигались, и они уже достигли известной степени взаимного доверия. Сабина тоже решила вылезти из машины и подошла к ним сзади. Нардо улыбнулся и представил их друг другу:

– Кира, это Сабина; недавно она заключила со мной договор, а потому доверяй ей, как доверяешь мне.

Девушка ограничилась сердечной улыбкой – видимо, голова у нее была занята совсем другим. Нардо посмотрел ей прямо в глаза, и она позабыла обо всем на свете.

– Кира, я примчался по первому зову, но мне нужно, чтобы ты была со мной искренна, здесь не до шуток. Зачем ему надо тебя видеть, почему он так настаивает?

– Он узнал о Марко.

– Ты что, сама ему сказала?

– Да… Он меня преследовал, довел меня до полного отчаяния, ты же знаешь, как это бывает…

– По вотсапу?

– Да.

Кира порылась у себя в телефоне и показала его Нардо, а тот, загораживая экран от яркого августовского солнца, быстро пробежал глазами диалог, качая головой:

– Могла бы, по крайней мере, предупредить меня или подождать, черт возьми! Такие вещи не говорятся в сообщениях, и уж во всяком случае не так. Мы же договорились: он должен был оставаться в сомнении относительно личности того, кто его заменил. А потом, через несколько месяцев, Марко должен был возникнуть из ниоткуда в качестве «нового друга». Да любой мужик глубоко, брюхом ненавидит того, кто пришел ему на замену, а всех остальных, тех, кто последует, – все слабее и слабее, по нисходящей. Ненависть стихает, и ты это знаешь, Кира.

– Знаю, Нардо, я совершила ошибку. Что делать?

– А он, случайно, не хочет вернуть тебе твои вещи и подарки?

– Именно так.

– Типичный случай. Все это плохо, Кира. Я все-таки не советую тебе с ним встречаться. Не нравится мне это.

– Но он все время караулит меня возле дома, ты же знаешь. Я не хотела… мне мучительно видеть, как он страдает. Не хочется его доканывать и вызывать полицию – я все-таки люблю его, а сейчас ему очень трудно. Если я с ним не встречусь, кончится тем, что он окажется в тюрьме. Я этого не хочу. Помоги мне, Нардо. Если ты рядом, я спокойна; я знаю, чего не следует говорить, обдумываю все слова. Я сегодня же порву с ним, вот увидишь.

Девушка расплакалась, ей было страшно. В Сабине шевельнулось сострадание. Наверное, то, что она сама сейчас переживала, вытащило на поверхность ту самую эмпатию, ту человечность, о которой полицейские вынуждены забывать, чтобы не спятить. Нардо умело погасил этот кризис, снова обнял ее и заговорил с ней по-отечески, пока не убедился, что можно продолжать. Из чемоданчика он достал что-то вроде «жучка» в форме пуговицы и замаскировал его за застежкой сумочки Киры. Потом вытащил более объемистый черный аппарат, снабженный антенной, и быстро проверил, как он действует.

– А теперь, Кира, слушай меня внимательно. Мы останемся здесь, совсем близко; даже если ты не будешь нас видеть, знай, что мы рядом. Сумочку из рук не выпускай: этот аппарат действует в радиусе ста метров, и мы будем слышать всё, о чем вы говорите. Я ничего не могу установить у тебя в машине, потому что вы можете пойти что-нибудь выпить или просто пройтись, и не могу дать тебе наушники. Вы будете слишком близко друг от друга. Если он попытается тебя поцеловать – а будь спокойна, он наверняка попытается, – наушники тебя выдадут.

– Хорошо.

– И прошу тебя, Кира, помни, что можно говорить, а что ни в коем случае нельзя. Помни, что мы – обезьяны, и у этого самца, которого ты знала с детства, еще маленькой обезьянкой, кроме тебя, никого нет. Он может потерять над собой контроль.

– Я знаю это, Нардо, и знаю хорошо.

– Никаких обвинений, никаких обид. Не будь ни излишне жесткой, ни слишком уступчивой. Оставь открытым узкий и далекий просвет, не назначай времени, не бери никаких обязательств. На сегодня он – самый важный человек в твоей жизни, помни об этом сама и напоминай об этом ему. Тебе просто надо немного прогуляться и подышать воздухом. Он станет обижаться, попытается поставить тебя в неловкое положение, но ведь ты умнее его. Ты-то знаешь, что он всего лишь обезьяна, хоть и думает, что из всех мужчин он самый лучший. Играй умницу, подавляй его. Если будешь спокойной, то запросто слопаешь его, как закуску. Улавливаешь?

– Улавливаю.

– Ты понимаешь, что он может попросить секса?

– Понимаю, но это не проблема. Для меня заняться с ним сексом – все равно что выпить кофе. Вот только кофе возбуждает гораздо сильнее.

– Молодец, вот такой ты мне нравишься. Где у вас свидание?

– Возле его дома, через десять минут. Мне пора идти.

– Помнишь секретную фразу?

– Да.

– Как только ты ее произнесешь, я вмешаюсь.

– И сделаешь ему больно?

– Очень, очень больно.

– Это не понадобится. Я пошла.

– Я слежу за тобой издали. Иди.

* * *

Сабина не могла выговорить ни слова. Она на правах гостя присутствовала в каком-то параллельном мире, диаметрально противоположном ее миру, зажатому в границах общественных институтов, которые на бумаге вроде бы должны защищать интересы гражданина, а на деле зачастую лишены такой возможности. Она в какой-то степени была шокирована, потому что прекрасно знала, что, будучи сотрудником полиции, ни за что не смогла бы обеспечить жертве преследования такую эмоциональную поддержку, которую Нардо обеспечивал в полной мере. При этой поддержке такая девушка, как Кира, находясь на грани отчаяния, доверяла ему безгранично. Сабина чувствовала себя не в своей тарелке, что было ей несвойственно: она привыкла быть четко ориентированной и уверенной в себе благодаря своему положению, достигнутым результатам и вполне законным ожиданиям благополучного и престижного будущего. Однако ей было гораздо важнее сейчас, в тяжелый для нее период, пережить эти эмоции; все остальное значения не имело.

Нардо попросил ее сесть за руль, и она, не споря, уселась на водительское место. Кира вывела свою машину из гаража, Нардо быстро подошел к ней и, проворно нагнувшись, прикрепил на магните под бампером какую-то маленькую штучку. «GPS-навигатор», – догадалась Сабина, не выключая двигателя. Нардо сел в машину и попросил ее несколько секунд подождать. Когда голубой «Фиат 500» девушки проехал половину улицы, он махнул рукой и показал Сабине экран планшета, на котором курсором четко обозначалось, где находится автомобиль. Такая аппаратура продавалась свободно, и в том не было ничего противозаконного. На первый взгляд она была гораздо информативнее, чем та, которой пользовалась полиция.

Они тронулись с места и тут же, метров через двести, снизили скорость, потому что карабинеры, замеченные раньше, сделали им знак остановиться. Нардо ничего не сказал, но было видно, что он рассержен. Он внимательно следил за курсором, который, по счастью, продолжал мигать, хотя «Фиат» уже был вне видимости.

Сабина не понимала, как вести себя в такой ситуации, и послушно прижалась к правой бровке. Судя по знаку на поясах карабинеров, это была обычная проверка документов, но им нельзя было терять те минуты, которые уйдут на это.

Сабина посмотрела в глаза Нардо, и тот еле заметно кивнул. Выхода не было. Когда карабинер подошел к водительской дверце, она, не давая ему времени даже поздороваться, быстро достала свое удостоверение:

– Здравствуйте, я комиссар Монделло, это полицейская операция. Мы преследуем только что проехавшую машину, чтобы предотвратить преступные действия. Прошу быстро пропустить нас, здесь дело тонкое.

Карабинер был молоденький, но шустрый. Новенькая форма сидела на нем безукоризненно и воинственно. Он взял удостоверение и, видимо, не усомнился в его подлинности. Потом нагнулся, чтобы разглядеть пассажира, и Нардо, снисходительно улыбаясь, указал ему на экран с мигающим курсором. Парень сделал шаг назад и посмотрел на напарника, который стоял у машины с автоматом на изготовку. Потом с подозрением вгляделся в «Альфа Ромео» Нардо. Сабина предупредила вопрос:

– Это не служебная машина. Мы ездим на личных, чтобы не бросаться в глаза. Думаю, вы поступаете так же, даже если в том нет особой нужды. Уж поверьте, я знаю. Я готова предъявить любые документы, но сейчас, извините, нам надо ехать.

– Вы подали в Центр информацию об операции?

– Нет, вы правы. Напротив, я рассчитываю воспользоваться вашей любезностью. Вы очень меня обяжете, если сообщите мое имя и номер машины. А теперь мы действительно должны очень поторопиться.

Карабинер с готовностью вернул удостоверение и приложил руку к козырьку, но без особой уверенности.

– Не беспокойтесь, доктор, я сообщу в Центр. А вы позвоните, пожалуйста, когда закончите операцию или когда выедете за территорию. Если будет нужно, мы придем на помощь: мы сегодня дежурим в первую смену. Удачи вам.

Сабина лихо стартовала с места и через несколько секунд повернулась к Нардо:

– Ребята не создадут нам проблемы?

– Нет, абсолютно. Но ты была великолепна!

– А разве ты не предпочитаешь действовать, скажем так… скрытно?

– Я только так и действую, но ведь я же не совершаю ничего плохого? Наоборот, я в деталях делаю то, что должны бы делать вы.

– Действительно…

– Тем не менее это пригодится. Если что-то пойдет не так, чего я боюсь, у нас есть все основания для ареста прямо на месте преступления, среди бела дня. Ты еще не забыла, как это делается?

Сабина весело рассмеялась:

– Эй, синьор Баджо, если уж такое произойдет, ты посмотри на меня и сделай соответствующую запись; может, и ты чему-нибудь научишься.

Нардо в ответ широко улыбнулся, не отрывая глаз от монитора. А она вдруг забеспокоилась:

– Как думаешь, чей это патруль?

– Если бы патруль имел отношение к Роберто, я не попросил бы тебя со мной поехать. Должно быть, они из ведомства доктора Бальбо.

– Слава богу… А как ты догадался?

– Эти данные всем известны, Сабина. Я никогда не стронусь с места, если речь идет о двух-трех магистратах, которым нельзя доверять. О тех, кто работает только для того, чтобы гарантировать себе будущее в политике.

– Черт побери, ну и эффективность… Да ты лучше любого сыщика.

С этого момента она вела машину молча, точно следуя указаниям командира и не нарушая правил. Движение в этом районе между Римом и Остией было спокойное. Немного погодя Нардо сказал:

– Она остановилась возле дома Джордано. Съезжай с кругового движения по первому съезду, и через пару минут мы на месте.

Они подъехали к группе особняков в крестьянском стиле, стоявших рядом с большой, как в Молизе, церковью и двумя спортивными площадками. Сабина первая увидела машину Киры, припаркованную в запрещенном месте возле мусорных контейнеров.

– Вон она! Вон там! Но машина пуста.

Нардо не ответил, весь подобравшись. Они проехали еще несколько метров по улице. Сабина уловила возникшее напряжение и попыталась быть полезной:

– А они не могли зайти к нему в дом?

– Нет. Он живет вон там, на втором этаже, где балкон с увядшими цветами. Если б они были там, жучок их определил бы. Но сигнала нет.

– Может, они в каком-нибудь кафе или баре неподалеку?

– Не думаю. То, что он хочет ей сказать, требует уединения. Поверни здесь направо. Когда подъедешь к стене, притормози и дальше двигайся медленно.

Нардо бегло осмотрел двор особняка, заставленный машинами, и фыркнул с досады:

– Он взял свою машину, проржавевший красный «Ярис». Это плохо.

– Но ведь он не без прав ездит?

– Эх, он меня надул… Этого я не ожидал.

– Но он не мог взять машину у кого-нибудь из родителей?

– Нет. Мать вообще не водит машину, а у отца «Опель», и его нет на месте. Давай вперед, а потом снова направо, и за ротондой возвращайся на дорогу к морю. Скорее, Сабина!

– Ты знаешь, куда они поехали?

– Думаю, да, и если я прав, то это скверно… Жми!

Автомобиль был тяжелый, но имел завидную скорость разгона и впечатляющую устойчивость на дороге. Сабина вела, как никогда раньше, и Нардо не было нужды просить ее прибавить скорость. Он, видимо, хорошо знал эти дороги, а вместе с ними и все привычки и особенности двух бывших обрученных, словно они были его родственниками. Отложил ненужный теперь планшет на заднее сиденье и следил за сигналом с жучка, дожидаясь, когда же долгожданное «бип» подтвердит, что связь восстановлена. Несмотря на огромное напряжение, выглядел он спокойным и продолжал рассылать сообщения по телефону.

Минуты через три они со скоростью выстрела долетели до церкви Сан-Карло, стоявшей справа от дороги, и Нардо сделал Сабине знак притормозить и выехать на площадь перед входом в церковь. На передатчике зажглась желтая лампочка, а потом, вместе с коротким «бип», – зеленая. Сабина остановила машину в нескольких метрах от входа в мрачноватую приходскую церковь Торрегросса. Нардо вздохнул с облегчением:

– Логово освобождает всех. Нашлись, слава богу.

– Но где они? В церкви, что ли? И красного «Яриса» не видно.

– Они на дороге за церковью и за футбольным полем. Именно там много лет назад они впервые поцеловались.

– О господи… Учитывая ситуацию, становится тревожно. Едем туда?

– Нет, улочка слишком узкая, они нас заметят. Подождем здесь. Стань носом к главной дороге, чтобы вернуться, когда будет нужно. Если понадобится, врубай первую скорость и езжай направо. Тогда секунд через двадцать мы его схватим.

– Слушай, извини, но ты-то откуда все это знаешь?

– Я задавал Кире те же вопросы про ее историю, что задам и тебе, и осмотрел место происшествия, и с ней, и без нее… Подожди, я подсоединю сигнал к оборудованию машины.

Сабина не знала, что и сказать. Какой там Бэтмен – она имела дело с настоящим фанатом совершенства в любом деле. И в очередной раз заметила, что этот человек просто создан для нее.

Через несколько секунд настройки вокруг них зазвучал аудиосигнал жучка. Молодежь в красном «Ярисе» спокойно разговаривала, и связь установилась как раз на веселом смехе Киры. После нескольких реплик приглушенными голосами Сабина уловила в голосе Джордано едва сдерживаемое напряжение. Она взглянула на Нардо, и они улыбнулись друг другу, чтобы сгладить драматичность момента. Сабина подумала, что, несмотря на длинную монашескую бороду, этот человек, в сущности, не нес в себе никакого зла. Более того, побыв с ним рядом и немного привыкнув к его упрямому и дерзкому лицу, она почувствовала, что он начинает ей нравиться гораздо больше, чем дозволено.

От этих мыслей ее отвлек ядовитый вопрос Джордано:

– А своего распрекрасного Марко ты тоже сюда приглашала для первого поцелуя, любимая?

Кира не ответила. Сабина представила себе, что она старается быстро вспомнить все, чему ее учил Нардо. Видимо, вспомнила, потому что спокойно заговорила:

– Джо, ты же умный парень, зачем тогда задаешь мне такие идиотские вопросы? Брось, ты настоящий мужик, ты столько лет сводил меня с ума, у меня и сейчас кружится голова рядом с тобой, так что ж ты себя так унижаешь и падаешь так низко? Смелее!

Нардо довольно улыбнулся. Джордано, видимо, растерявшись, замолчал на несколько секунд. Потом снова начал, но уже без прежней уверенности:

– Ах, у тебя головка кружится? Ты что, за придурка меня держишь? Если у тебя от меня голова кружится, что ж ты гуляешь с этим красавчиком Марко?

Кира убежденно отозвалась:

– Разве я сказала, что ты меня больше не привлекаешь? А самое главное, кто тебе сказал, что я гуляю с Марко?

Сабина не старалась представить себе реакцию Джордано, которого никогда не видела, но который, вне всяких сомнений, перед артистически упакованными ответами Киры должен был выглядеть, как дохлая рыбина на рыночном прилавке. После нескончаемой паузы он снова приободрился:

– Мне не нравится, когда ты надо мной издеваешься, Кира. Ты хочешь заставить меня поверить, что уже несколько месяцев встречаешься с парнем и вы разговариваете о философии? Брось! Вы целовались, я уверен, и еще черт знает чем занимались у меня за спиной… Мамма миа, я просто охреневаю!

Послышался глухой удар. Наверное, парень стукнул кулаком по приборной доске. Сабина вскочила, приготовившись выскочить из машины, но Нардо жестом остановил ее.

– Сиди спокойно. Кира молодец. Он на пределе; чувствуешь, как ищет повода, чтобы взорваться? «Развитой» части его мозга удается наблюдать за «глубинной», базовой, которая только и ждет, чтобы Кира дала ему возможность почувствовать собственное превосходство. Но она его все время нейтрализует. Подожди пока.

– Но она правда не гуляла с этим Марко?

– Ага, как же… Гуляла и с Марко, и с другими, и правильно делала. Кстати, она слишком много лет отдала этому типу, у которого мозги как медуза. И самое главное, что он этого не понимает. Вот увидишь, сейчас речь пойдет о снах…

– Ты уверен в том, чего не было, Джордано. Я не знаю, что мне еще сделать, чтобы ты поверил, что у нас с Марко ничего не было. Я была честна, я уже все тебе сказала. Мы слишком отдалились друг от друга, и это меня пугает. Я всегда любила только тебя, я тебя обожаю, ты мужчина моих снов, а ты хоть раз подумал о моих снах?

Джордано снова замолчал. Эти паузы казались бесконечными, и Сабину охватывала тревога, а Нардо, наоборот, радовался. Оба тайком вслушивались в разговор, затаив дыхание.

Джордано снова заговорил, теперь вполголоса:

– Кира, что ты от меня хочешь? Что тебя во мне не устраивает? История с татуировками? То, что я много пью? Что забросил учебу? Так это же тоска зеленая! Опять начнешь говорить, чтобы я больше не играл в компьютерный футбол?

– Ты мой милый толстячок и всегда им будешь, Джорда́! Я просила тебя сделать шаг навстречу, но ты не сделал. Ни разу, даже по ошибке. И тогда я поняла, что переделывать тебя – это просто-напросто несправедливо. И позволила тебе идти своей дорогой. Когда ты мне рассказал о Саманте, с которой у тебя была история, я много плакала, знаешь… ты же меня тогда видел. Ты ведь видел, как я плакала. Вспомни!

– Да помню я, помню… Ну, была эта хрень с Самантой, без всякого продолжения!

Нардо вполголоса отпустил комментарий:

– Молодец, девочка, браво! А теперь подведи итог.

– Саманта меня не интересует. И тебя не должны интересовать ни Марко, ни Антонио, ни Паскуале, ни все те, кого ты воображаешь себе в фильмах, но которые для меня не существуют. С Марко мы просто проводим время, это моя компания, и в ней ничто не должно тебя смущать. То, что происходит между нами, выше всего, я тебе всегда это говорила и говорю еще раз. Ты любишь меня, Джо?

– Смертельно, Кира.

– Тогда в чем дело, что не так? Я здесь, с тобой. На нашем месте. И говорю, что ты для меня номер один, и я тебя жду, чтобы увидеть, что ты действительно держишься, если хочешь чуть-чуть измениться ради меня. Я не закрыла свою дверь, Джорда, я всего лишь попросила тебя дать время мне и дала время тебе, чтобы ты подумал, чего хочешь в нашей с тобой жизни. Я все время, все время думаю о тебе.

Нардо посмотрел Сабине прямо в глаза:

– Слышишь, Сабина? Кира просто феномен. Она заставляет его поверить, что еще есть надежда, хотя на самом деле это неправда, и она его таким образом усмиряет. И самое главное – дает ему понять, что заново открытая дверь будет зависеть от его усилия измениться. Это очень важно. Однако остерегись, потому что Джордано прекрасно знает, что никогда не изменится, но тогда и права обижаться на нее у него нет. Ни на нее, ни на кого-нибудь третьего. Мы все норовим перекладывать вину в наших бедах на других: это проще и быстрее, чем самим разбираться в собственных проступках и упущениях. С точки зрения психологии это позволяет сглаживать углы.

Сабина кивнула. Снова воцарилось молчание, на этот раз настолько долгое, что она забеспокоилась:

– Он не знает, что сказать, Нардо. Он больше не знает, что сказать!

– Да. Кира была великолепна. Наступает самый трудный момент.

– То есть?

– Если у тебя нет слов, ты переходишь к действиям. Распрощайся с цивилизованной частью Джордано – сказать по правде, очень маленькой – и приготовься познакомиться с обезьяной, которая в нем обитает.

Из микрофона раздался шорох, как будто обо что-то терлась дамская сумочка, потом нечленораздельное мычание, а потом голос Киры:

– Нет, нет! Что ты делаешь?

– Как это что делаю? Обнимаю тебя. А что?

Кира снова быстро среагировала и попыталась все обратить в шутку:

– Ты тискаешь грудь у всех, кого обнимаешь?

Оба рассмеялись, потом снова раздался осипший голос Джордано:

– А как же все, что ты мне только что говорила? Или это было нужно, чтобы я окосел? Ты, типа, обо мне думаешь, я номер один… Ну так покажи, что я номер один! Покажи сиськи, в чем проблема? Я уже тысячу раз их видел, они мои! Ты говоришь, что ты моя; так докажи это! Хватит болтать всякую хрень! Или ты хранишь верность этому импотенту Марко?

Нардо зажмурился и затаил дыхание, Сабина не удержалась и приложила палец к клавише зажигания. Кира вздохнула и сказала:

– И вот этим завершается наша любовь? Моими сиськами? Да на, смотри!

Прошло еще несколько секунд, снова послышалась возня, и Джордано каким-то странным голосом сообщил, что он завелся. Кира рассмеялась, но Сабина почувствовала, что она испугана. По тяжелому дыханию Джордано и стонам Киры она догадалась, что они ласкают друг друга. С тревогой обернулась к Нардо:

– Господи боже, так мы выходим или нет?

– Нет, не выходим. Сейчас там двое взрослых людей, и между ними полное согласие, будь спокойна. Это входит в программу. Кира была великолепна, и в других случаях, гораздо более опасных, это выручало. Если мы вмешаемся, то разрушим работу многих месяцев, а если позволим ей действовать, то вернемся домой с хорошим результатом. Кира много лет шла с ним в постель против воли, но говорит, что он хотя бы в этом был на высоте, и она научилась наслаждаться близостью, думая о другом. Она девушка очень сильная и знает, чего хочет.

Сабина не нашлась что возразить: у Нардо на все был готов разумный ответ.

– А ты уверен? И что нам делать? Сидеть здесь и слушать? Как-то это неловко…

– Разумеется. Но не забывай: Кира знает, что мы здесь, что всё под контролем. Условленную фразу она пока не произнесла, и всей игрой сейчас командует она.

Сабина замолчала. По шуму и по тяжелому дыханию обоих она поняла, что дело идет очень быстро, любовная игра закончилась, и парочка перешла к близкому и страстному контакту. Прошло еще несколько секунд, и Сабина успокоилась. Нардо снова бодро начал что-то набирать в телефоне: множество других Кир нуждались в его советах и помощи, как и всякий день.

Сабина поняла, когда Джордано достиг оргазма, а за ним, через несколько секунд, Кира. Но у нее не было сомнений, что девушка просто притворялась, чтобы все поскорее закончилось.

Немного стыдясь себя, Сабина вдруг почувствовала внутри слабые признаки скрытого возбуждения, вызванного то ли опасностью ситуации, то ли выбросом адреналина несколькими минутами раньше. Вот уж никогда не подумала бы утром, что к вечеру окажется в такой интригующей и странной обстановке…

Сделав вид, что не думает об этом, Сабина попыталась отвлечься, пока парочка приводила себя в порядок, перешучиваясь на интимные темы:

– Ну, так что, Нострадамус, опасность миновала? Обезьяна удовлетворена?

Нардо даже бровью не повел на шум баталии, доносившийся из микрофона. Он был занят сразу несколькими чатами. На секунду поднял глаза от мобильника и спокойно сказал:

– Надеюсь, но не уверен. Посмотрим.

А Джордано вдруг без предупреждения ринулся в атаку:

– Что, любовь моя, расскажешь Марко, что твой парень трахнул тебя в машине? В миллионный раз? Расскажешь?

– О господи, Джордано, не начинай, а? Такого наслаждения я никогда не испытывала, дай мне прийти в себя…

– Ты всегда так говоришь, но я ведь не кретин. Ты симулировала, чтобы надо мной поиздеваться.

– Не говори глупостей. Ты что, не почувствовал, как я взмокла?

– А Марко ты тоже расскажешь, что взмокла? Расскажешь?

В голосе Джордано Сабина почувствовала неминуемую опасность. Он, несомненно, получил удовлетворение, но все эти вопросы с повторениями выдавали нарастающую ярость, неоправданную, а значит, иррациональную. Она повернулась к Нардо, который тоже почуял опасность и велел ей завести машину. Сердце у Сабины так забилось, что ей стало больно.

– Я никому ничего не расскажу, Джо, и уж тем более о наших интимных встречах. Ты что? Прекрати, ты меня пугаешь. Мы любили друг друга, и это было прекрасно, как всегда. А теперь отвези меня домой, мне надо заниматься.

– Смотри, Кира, я все еще в возбуждении. Никуда я тебя не повезу. Если ты действительно меня хочешь, то отсосешь. Сейчас же!

– Нет, Джордано, хватит, прошу тебя. Если ты меня любишь…

Он выругался и, судя по всему, схватил девушку за волосы и попытался пригнуть к себе, но у него ничего не получилось. Нардо быстро махнул рукой, и Сабина рванула с места. Пришлось несколько секунд дожидаться, чтобы влиться в поток машин на улице Сапонара. Вот где дорожный жезл или проблесковый маячок были бы очень кстати, но в комплектацию «Альфа Ромео» они не входили.

Те сто метров, которые надо было проехать до выезда на грунтовку, показались Сабине бесконечными. Свернув направо, она увидела впереди еще отрезок дороги в неполные сто метров, а потом дорога пошла вокруг футбольной площадки. Красного «Яриса» видно не было – видимо, его припарковали чуть поодаль в зарослях кустов, увитых плющом. Сабина притормозила: звуки из микрофона говорили о том, что Кира, и вправду героическая девушка, приступила к выполнению требования своего бывшего. Она посмотрела на Нардо, невероятно спокойного и внимательного, который склонился над телефоном как ни в чем не бывало. Тут налицо были все основания арестовать парня на месте преступления за сексуальное насилие, но Сабина не могла пока понять, как это объяснить своему пассажиру: он ведь не полицейский и подходит к делу с других позиций. Она только спросила его, прошла ли регистрацию аппаратура, которой они пользовались для прослушки. Нардо отрицательно помотал головой.

Немного погодя послышались звуки рвотного спазма Киры. Джордано это заметил и прекратил акт. Смутившись, он попросил прощения, но как-то не очень убедительно, ибо был еще во власти возбуждения. Она не ответила, только преувеличенно громко закашлялась, может быть, чтобы выиграть время. Сабина остановила машину метрах в пятидесяти от поворота, то есть в десяти секундах езды от цели. Нардо оценил ее мастерство, подняв большой палец, и жестом велел заглушить мотор. Похоже, он привык к такой ежедневной жестикуляции, и движения его были быстры и точны, как у повара, нарезающего лук.

– Мы подошли к сути вопроса, – прошептал он. – Приготовься.

После нескольких секунд тишины обезьяна внутри Джордано снова зашевелилась.

– А как тебе петушок твоего Марко? Когда у него отсасываешь, тоже блевать тянет? Давай, расскажи.

Кира героически сделала вид, что пропустила хамство мимо ушей, но чувствовалось, что она уже на пределе.

– Ну что ты несешь, Джордано, прекрати! Мне было больно, ты меня напугал, поехали отсюда, иначе я закричу.

– Давай, говори, какой он у Марко?

– Перестань, ничего я тебе говорить не буду.

Нардо напрягся. А Джордано закусил удила, словно поняв, что случай сделал славный подарок его инстинкту убивать:

– Ага, значит, как только его видела, так сразу начинала отсасывать!

– Ну что ты несешь? Нет!

Послышался звук пощечины, но ни Сабина, ни Нардо не были в этом уверены, потому что микрофон искажал такие звуки. Сабина снова завела машину и поехала к повороту, и Нардо ее не остановил. У нее дрожали руки, она никак не могла понять, почему девушка не произносит условленное выражение, чтобы скорее положить конец этому кошмару.

– Шлюха. Ты мерзкая шлюха, вот ты кто, я всегда это знал! Но ты должна мне сказать, каков петушок у твоего Марко. Говори!

Кира ему больше ничего не отвечала, молча снося все оскорбления. Видимо, она уже отчаялась найти способ его остановить. Джордано, похоже, уже полностью потерял над собой контроль. Он все громче и громче выкрикивал всякую похабщину, уже ничего не соображая. Нардо сидел неподвижно, потом наконец отложил телефон, вздохнул и еле заметно тряхнул головой.

После десяти секунд незаслуженных и омерзительных оскорблений Кира вдруг заговорила голосом из фильма ужасов, резким и визгливым:

– У него огромный, говнюк ты поганый! Огромный! И трахается он гораздо лучше, чем ты, если хочешь знать!

Больше ничего было не разобрать: все звуки перекрыл рев двухсот восьмидесяти лошадей, заржавших в унисон под капотом «Альфа Ромео». Сабина еле дождалась этого момента, в решимости немедленно вмешаться. Но ей сразу пришлось рывком затормозить, потому что дорога была очень узкая, и она с трудом удержалась от заноса на повороте. Когда же «Альфа» высунула нос за поворот, то оказалось, что «Ярис» стоит гораздо дальше, чем они думали, по меньшей мере метрах в пятидесяти. Из микрофонов явственно доносились хрипы Киры: Джордано наконец нашел оправдание, которое много недель искал его инстинкт убийства, и теперь душил девушку.

За поворотом «Альфа» рванула вперед, и Сабина увидела, как быстро стала подниматься стрелка тахометра. Удостоверившись, что машина ей повинуется, она на долю секунды скосила глаза и увидела Нардо. В левой руке у него был молоток, чтобы разбить стекло, а правая лежала на ручке дверцы. Он был собран и, как всегда, спокоен.

С трудом рассчитав расстояние, чтобы с размаху не врезаться в машину Джордано, Сабина вынуждена была резко тормознуть и почувствовала, как в игру вступила антиблокировочная тормозная система. Поняв, что скорость выбрана правильно, Нардо выскочил из машины и, как гепард, в несколько прыжков очутился слева от «Яриса». Даже не пытаясь открыть дверцу, он высадил стекло молотком и распахнул ее. Парой движений, какими пожарные достают людей из машин, попавших в аварию, вытащил массивного Джордано и бросил его на землю.

Сабина потянула на себя ручной тормоз, вышла и направилась к правой дверце, на ходу набирая 112, чтобы вызвать помощь. Машина была заперта изнутри, и ей пришлось ее обойти, чтобы открыть дверцу с другой стороны. Через ветровое стекло она увидела, что Кира бьется в конвульсиях, характерных для удушения. Девушка была очень бледна и перепугана, но жива, и на этот раз опасность, кажется, миновала.

А слева от машины, поднявшись с земли, возвышался здоровенный Джордано. В сравнении с более худым и низкорослым Нардо он выглядел гигантом. Парень ругался на диалекте на чем свет стоит, а Нардо с ледяным спокойствием потребовал, чтобы тот встал на колени. Сабина корила себя, что не взяла пистолет, однако, когда Джордано бросился в атаку, поняла, что оружие было бы ни к чему. Нардо без усилий увернулся от противника, ухватил его за шею и за правую руку и несколькими чисто киношными приемами, используя бросок и количество движения массивного противника, крутанул его, как марионетку, и ударил головой о заднюю дверцу. Game over, «Игра окончена», как гласила мрачная татуировка, неумело наколотая на шее Джордано, лежавшего без чувств на земле.

Они убедились, что Кира в порядке. Очень напуганная, вся в синяках, с шишкой над бровью, с разбитой в кровь губой, она дрожала и кашляла. Едва придя в себя, бросилась к Нардо, обхватила его руками и отчаянно расплакалась. Он долго гладил ее по голове, нашептывал ей на ухо слова утешения и уверял, что она держалась молодцом.

На машине с сиреной прибыли карабинеры – те же, что и раньше, – а за ними «Скорая помощь».

Во время краткого осмотра «Яриса» карабинеры нашли в багажнике канистру с бензином, запалы и ветошь. И еще – заявление об угоне, написанное самим Джордано. Потрясенная Сабина, не поверив, задумчиво произнесла, словно говорила сама с собой:

– Он хотел ее убить, сжечь и бросить здесь, в том месте, где они впервые поцеловались… У него с самого начала был такой замысел.

Нардо кивнул.

У Сабины по спине пробежала дрожь. Они предотвратили жестокое преступление, очередное бессмысленное насилие, которое чуть не совершил ревнивый и безбашенный парень. И такое событие несколько недель потом мусолили бы все тележурналы. Ее опьяняло и приводило в восторг сознание, что она участвовала в спасении этой девочки, в операции, которой руководил Нардо, сразу почуявший смертельную опасность. Если б они вмешались двумя минутами раньше, Джордано отделался бы обвинением, легким, как вечерний бриз. А вот вмешайся они на пару минут позже, было бы уже поздно.

За столько лет службы в полиции ей никогда не случалось чувствовать себя настолько полезной и настолько гордиться своим вмешательством. Ее вдруг охватило сумасшедшее желание помочь карабинерам в редакции протокола ареста. Уж она приложила бы все усилия к тому, чтобы Киру больше не тревожили выходки Джордано и та могла бы, не думая о нем, спокойно жить той жизнью, которую он хотел у нее отнять.

8

Сабина подъехала к дому незадолго до полуночи – ее подвезли карабинеры из Остии. Она была счастлива увидеть «Альфа Ромео» Нардо, припаркованный во второй линии неподалеку от ее дома. Он заметил, как подъехал одинокий автомобиль скрытого патрулирования, поднял глаза от мобильника и приветственно махнул рукой.

Составление актов было процедурой очень долгой и временами изнурительной. Нардо не знали, как квалифицировать, а потому допросили в качестве человека, который был в курсе событий. Он дал подробные показания, назвавшись близким другом Киры, которого она позвала на помощь, поскольку боялась предстоящей встречи с Джордано. Он говорил чистую правду, в том числе и о том, как его знакомая сотрудница полиции совершенно случайно оказалась вместе с ним. Опустил только подробности своей деятельности защитника женщин – жертв преследований. Не дочитав протокол до конца, Нардо уехал: у него была куча дел.

Сабина не чувствовала себя в безопасности, а потому попросила его за ней заехать. В конце концов, в это утро сожгли ее машину, хотя ей и казалось, что прошел уже целый месяц. Когда комиссар полиции узнал, что она неожиданно оказалась втянутой в историю с арестом, о котором газеты, в своем вечном поиске сенсаций, будут писать еще много дней подряд, то позвонил ей, рассыпаясь в восторженных поздравлениях. А поскольку о сожженном автомобиле он тоже знал, то сразу пообещал наказать виновных в преследованиях, которым она подвергалась. Комиссар был искренен и по-настоящему взволнован, но его обещания ничего не стоили, ибо он знал, что не сможет их выполнить. Поэтому Сабине ничего не оставалось, кроме как воспользоваться неожиданным подарком, который кто-то подбросил ей на дорогу, единственно возможным способом выскочить из того ада, что был вокруг: Нардо Баджо.

Он тепло ее обнял. От него пахло чистотой с примесью чисто мужского аромата, а она не умывалась уже несколько часов, поэтому приветствовала его без удовольствия. Они вместе поднялись в квартиру, чтобы забрать личные вещи Сабины. Она шла впереди и сразу заметила дохлую мышь, привязанную за хвост к ручке двери. Ни расплакаться, ни отпустить хоть какой-то комментарий у нее не было сил, и она предоставила Нардо, внушающему доверие, как бесплатная парковка в Трастевере, устранять это очередное свидетельство дурного вкуса недоброжелателей. Не говоря ни слова, она побросала в сумку кое-какую одежду и прочие предметы и села в машину.

Пока они ехали, голос Джона Леннона хотя бы частично рассеял накопившийся негатив. Мало кто из артистов смог бы это сделать, и Сабина восхитилась этим выбором, разумеется, не случайным. Нардо, наверное, никогда не ошибался целью. До его дома они добрались около двух ночи; он проводил ее в лучшую комнату с персональной ванной и посоветовал сразу принять душ. Сабина с благодарностью повиновалась, а потом, взбодрившись, пришла посидеть с ним на диване, где он сортировал какие-то бумаги и, как всегда, принимал и отсылал сообщения, текстовые или голосовые.

– Неужели не хочешь спать? – мягко спросил он, и в его голосе прозвучала нотка искреннего гостеприимства, которая придала ему еще больше очарования.

– Слишком много эмоций. Заснуть вряд ли удастся. Можно я ненадолго составлю тебе компанию?

– Черт возьми! Ты делаешь мне подарок.

– Что ты пишешь?

– Составляю архив наиболее важных дат и действий для каждого клиента, потому что не всё можно предвидеть. А сейчас вписываю последние данные в личное дело Киры, потому что считаю его закрытым.

– А между делом занимаешься другими дамами?

– Да, как всегда. Технически надо было бы убрать слово «дамы», потому что того, кто мне сейчас задает больше всего хлопот, зовут Валерио.

– Его что, преследует женщина? Ну да, наверное, и так бывает. Редко, но случается…

– Вот-вот. В случае с Валерио главная проблема в его друге Антонелло, который стал невыносим после того, как вскрылись многочисленные измены Валерио.

– Ты и с гомосексуалистами возишься?

– Я вожусь со всеми – и ни с кем. В зависимости от обстоятельств. Мне известны варианты развития событий, я даю советы, а сексуальная ориентация клиентов значит мало: все мы обезьяны.

Несколько секунд Сабина молчала в нерешительности. Нардо вмиг это заметил – от него невозможно было скрыть свое внутреннее состояние.

– Задавай любые вопросы, какие хочешь, не стесняйся. Между нами не должно быть никаких секретов или препятствий, иначе система не сработает.

Сабина воспользовалась случаем и заговорила, сознавая при этом, что не имела никакого права задать вопрос, который уже не один час сверлил ей мозг:

– Я видела, как ты целовал Киру, Нардо. Сегодня вечером, во дворе, прежде чем уехать.

Он безучастно отозвался:

– Согласен. Иногда мы целуемся. Тебя это удивляет?

– Но… учитывая обстоятельства…

Он придвинулся вплотную, вовсе не разгневанный, а скорее, как всегда, прагматичный и потому не желавший лишней болтовни.

– Недоговоренные фразы способны только увеличить путаницу, Сабина. Скажи уж, наконец.

– Между вами есть привязанность, нежность? Мне это очень интересно знать. Я хочу понять, не ты ли тот самый Марко.

– Мы действительно очень тесно связаны друг с другом. Мы не жених с невестой, и думаю, что никогда не будем. Марко на самом деле существует, сейчас он парень Киры. Думаю, что между ними существует некое соглашение, скорее всего сексуального характера, но это меня не интересует. Кира красивая девушка, и она мне очень нравится. Когда-то у нас даже были отношения, если хочешь знать. Повторяю, у меня нет секретов. Нас с ней не связывают никакие профессиональные обязательства, мы оба взрослые люди и делаем, что хотим, если нужно и когда нужно. Есть еще вопросы?

Сабина растерялась. Нардо явно ставил себя выше ее, и это не всегда ей нравилось.

– Нет… то есть да, исключительно чтобы знать: часто так случается, что ты завязываешь подобные связи с клиентками?

– Я бы сказал, довольно часто. По роду своей деятельности я настолько глубоко проникаю в людские жизни, что интимная близость возникает почти автоматически. Однако это не правило, не норма, еще бы… Но раз ты интересуешься таким аспектом, могу подтвердить: да, такое случается. Впрочем, если хочешь знать, у меня действительно есть одно правило.

– Скажи…

– Я никогда не делаю первый шаг. Я сам положил себе это ограничение. С моей точки зрения, было бы некорректно, если б женщины, которые мне доверились, были обязаны раскрыться до конца и тем самым поставить меня в положение превосходства. Я считаю, что воспользоваться этим было бы непорядочно. Если же первый шаг делают они и мне это нравится, то мы очень часто обнимаемся, иногда целуемся, а бывает, что идем дальше.

Еще на середине этой фразы растерянность Сабины улеглась. У Нардо была врожденная, почти надоедливая способность возвращать ее в спокойное русло. То же самое, произнесенное кем-нибудь другим, показалось бы ей какой-то несуразицей, оправдательной речью быка, который стремится защититься от обвинений в том, что он свинья. Однако Нардо заслуживал доверия, он полностью его заслуживал.

– Значит, у тебя нет постоянных отношений. Я имею в виду девушку, невесту…

– Не в том смысле, который ты вкладываешь в это понятие. Кстати, такой смысл мне не нравится. У меня есть много почти постоянных связей, но нет такой женщины, которой я мог бы доверить помыть у меня полы, выгладить мои рубашки или сделать еще что-нибудь такое, что я сам ненавижу по определению.

– Ты – противник семейной жизни?

– Нет, Сабина. Однако позволь тебя остановить. Нынче такие разговоры не очень уместны. Мне нравится с тобой разговаривать, я обожаю твой взгляд, когда ты внимательно следишь за губами собеседника. Мы еще наговоримся, я чувствую в этом такую же потребность, как и ты, поверь мне. Но сегодня у тебя был очень тяжелый день, и это не считая ареста Джордано, а мой долг – добиться, чтобы таких дней у тебя больше не было.

Похоже, ей не понравился такой стремительный захват позиций, а потому Нардо галантно улыбнулся и приветливо и мягко удовлетворил исконное женское любопытство:

– Что касается семьи, то я был бы сумасшедшим, ели б не определил суть тех заслуг, которые семья приобрела в ходе развития современного общества. Но, как исследователь, могу утверждать, что семья – принуждение, противоречащее природе, которое сложилось в ответ на весьма архаичные требования, и мало подходит для сегодняшнего дня, а потому, скорее всего, исчезнет. А когда исчезнет, у меня будет гораздо меньше работы, но будет это, увы, не сегодня, и я полагаю, что пока могу жить спокойно.

– Ты надеешься, что институт семьи перестанет существовать?

– Не делай поспешных выводов. Для таких прогнозов существуют ученые, пусть они и занимаются этим, ограничиваясь наблюдениями за обезьянами: какими мы были, какие мы есть и какие обезьяны из нас получатся.

– И все же обезьяны, как бы там ни было… Вот этого я не понимаю.

– Я потом объясню, а сейчас тебе достаточно знать, что как «раса», прости за неподходящий термин, мы существуем уже около двадцати миллионов лет. Это более чем достаточно для формирования всех убеждений, о которых тебе так хочется узнать и которые я нашел в библиотеке этажом ниже. Их я и применяю ежедневно для выравнивания тех дисфункций, которые возникают в результате абсурдных представлений, таких как брак, верность, обладание и тому подобных.

– Ты слишком уверен в себе, Нардо.

– Тебя это раздражает?

– Меня это восхищает.

– Отлично. Ну как, спать не захотелось?

– Сон вообще ушел.

– Тогда за работу, Сабина. Время самое подходящее. Включи-ка свой мобильник и дай мне просмотреть и проанализировать все твои разговоры с этой крупной обезьяной по кличке Роберто. Посмотрим, какой путь выбрать, чтобы его обезвредить.

* * *

Как только мобильник включился, он сразу начал принимать серию эсэмэсок и вызовов, оставшихся без ответа: все номера абсолютно незнакомые. Скорее всего, это были те, кто хотел попытать счастья, прочитав объявления на стенах бань и придорожных ресторанчиков и удостовериться в их подлинности. Многие из них, во избежание недоразумений, тоже послали эсэмэски, чтобы не прогадать и не пропустить возможность обещанных удовольствий.

Нардо не обратил на них внимания – его интересовал чат на вотсапе с самого начала взаимоотношений Сабины и Роберто. А для этого надо было, чтобы приложение всякий раз загружало данные из архива. Он объяснил Сабине, что должен понять, как зарождались их отношения, а самое главное – как они развивались до момента спада. И все сведения должны быть достойны доверия, на случай, если будет необходимо встать на ее место, чтобы ответить на возникающие вопросы, и если Роберто решит заставить ее возобновить контакты. Кроме того, этот анализ даст ему множество детальных данных о том типе обезьяны, с которым они имеют дело.

– Черт возьми, но тогда, значит, не все обезьяны одинаковы!

– А я разве это говорил? Я говорил, что за миллионы лет эволюции накопилось множество неоспоримых данных, вот и всё. Исходя из этих данных, можно лучше понять некоторые детали поведения человеческих особей и либо выправить, либо предвидеть их. Если б люди были одинаковы, то все преследователи моих клиенток кончали бы разбитыми о багажник мордами, как Джордано. Но уверяю тебя, в большинстве случаев это не так.

– И слава богу. Иначе ты сам, рано или поздно, оказался бы в тюрьме.

Нардо искоса посмотрел на нее:

– Удивительно слышать такие вещи от сотрудника полиции… У тебя есть сомнения, что мое сегодняшнее вмешательство было законным со всех точек зрения? И особенно с точки зрения закона?

– Нет, я не это имела в виду. Извини, продолжай, пожалуйста.

– Если хочешь сообщить мне, что я все еще хожу в подозреваемых по делу супругов Брульи, то передай своим коллегам, что они попусту теряют время, лишь бы что-то изменить.

Сабина впервые уловила в скульптурном облике своего собеседника легкую тень сомнения. И тут же заметила, что совсем выбросила из головы дело об убийстве, и вспомнила, что вообще-то находится в доме единственного подозреваемого. День выдался нелегкий, что вполне оправдывало такую забывчивость, но сейчас самым сильным чувством у нее было сожаление. Сабине показалось, что она обидела Нардо, и она поспешила исправить положение: еще подумает, что она поставила под сомнение сегодняшнюю операцию…

– Я вообще больше ничего не знаю об этом расследовании. Меня отстранили, как только я попыталась сдать дело в архив, ты ведь знаешь. Если б не отстранили, я не была бы сейчас здесь; можешь мне поверить, я серьезный профессионал. Сегодня ты был великолепен со всех точек зрения. У меня просто нет слов, только аплодисменты. Ты спас человеческую жизнь, и я буду свидетельствовать об этом на суде над Джордано, после того как дам письменные показания под протокол. Извини, Нардо, я ни на что не намекала…

– Ладно, Сабина, поехали дальше. У тебя была привычка обмениваться с Роберто фотографиями определенного типа? Не надо стыдиться, это абсолютно естественно.

– Да, и, сказать по правде, довольно часто.

– Ты их сохраняла, удаляла или оставляла в чате? А он?

– Я их постоянно оставляла в чате, а потому и в галерее, ты их там найдешь… А Роберто – не знаю… Кажется, он как-то сказал, что самые красивые оставляет в запароленных файлах. Но почему?

– Любое поведение подсказано выбором. Иногда выбор исходит от разума; часто, напротив, продиктован инстинктом. Я должен буду просмотреть все файлы, чтобы дать им оценку. Знаю, это вопрос щекотливый, поэтому считаю правильным тебя предупредить.

Нардо выровнял штурвал после короткого отступления от курса, а может быть, она все это себе напридумывала… Так или иначе, а Сабина снова успокоилась, несмотря на щекотливость вопроса.

– Делай, как считаешь нужным, тут нет никакой проблемы. Там имеются даже видео.

– Видео меня мало интересуют. Обычно выбор фотографии гораздо более обдуман и менее непосредствен… Посмотрим, однако. Мы у цели, я нашел первое сообщение. Сейчас стану быстро их просматривать, а ты будь внимательна. Если возникнут вопросы, я их буду задавать. Договорились?

– Да.

Инициатива отношений с Сабиной принадлежала Роберто. Начиная с первых встреч в офисе и в прокуратуре, для контактов с ней он пользовался отдельным телефоном. Сразу же попросил ее вне работы говорить ему «ты» и без особых усилий блестяще этого добился. Сабина сразу включилась в игру. Роберто своих чувств не скрывал и играл в открытую. Через пару недель она согласилась встретиться с ним вдвоем в суши-баре в районе пьяцца Болонья. В тот вечер они впервые поцеловались в его машине, а первое серьезное свидание состоялось на следующий раз в ее квартире. Обмен пылкими излияниями и снимками сексуального толка начался сразу после свидания и постепенно становился все интенсивнее. Оба они были крепко связаны интеллектуально, прекрасно подходили друг другу «в горизонтали», и дальнейшая жизненная перспектива у них была вполне сносная. Нардо провозился чуть больше получаса, очень быстро просматривая диалоги, постепенно приближавшие их к моменту разрыва, и, видимо, нашел, что их слишком много. То же самое и с сексуальными порывами. Он очень внимательно анализировал первые их проявления у Сабины, а все, что происходило потом, просто бегло просматривал. А откровения Роберто на эту тему, наоборот, специально увеличивал, чтобы не пропустить ни одной детали. И, наконец, он очень внимательно перечитал последнее сообщение Роберто, то самое, где тот говорил о беременности своей жены. После этого Сабина сразу же заблокировала контакт.

Она внимательно наблюдала за Нардо, как он и велел, и буквально висела у него на губах. Несколько секунд он обдумывал полученные данные, чуть приоткрыв рот и задумчиво глядя перед собой. Ей удавалось его не торопить, хотя сердце у нее и стучало изо всей силы. Потом Нардо обернулся, пристально посмотрел ей в глаза и улыбнулся:

– Отлично, теперь у меня полно данных.

– И каков вердикт?

– Трудно сказать, но иметь всю эту дьявольскую аппаратуру – большое преимущество, ибо большая часть нашей жизни оставляет следы. Скажем так, в общем и целом ваши отношения с Роберто, притом что он женат, а ты свободна, вполне стандартны – кроме, разве что, нескольких особенностей, где у меня что-то не сходится. Разумеется, тут надо подумать и покопаться.

– Объясни подробнее, что не сходится?

– Я вижу, ты опять не в себе. Тогда слушай, я должен сначала кое-что объяснить.

– Я вся внимание.

– Я буду повторять, пока тебе не надоест, а если ты не веришь, то готов тебе продемонстрировать: мы, человеческие особи, на самом деле обезьяны.

– Я верю, у меня нет причин тебе не верить. Но я бы предпочла, чтобы ты мне это растолковал, поскольку мысль, что я обезьяна, меня немного пугает… Потом сам поймешь.

– Наше поведение и наши особенности, даже самые современные, обусловлены генами, которые мы передаем друг другу по цепочке, выковывая их тысячами лет, и инстинктами, которые берут начало в генах. Агата Кристи говорила: «Инстинкт – вещь удивительная. Его невозможно объяснить, но и игнорировать тоже невозможно». Отчасти она ошибалась, утверждая, что его невозможно объяснить, но для той эпохи это простительно. На самом деле наука показала, что инстинкты являются не столько неизменными генетическими программами, сколько плодами нашей склонности к познанию. Это очень важно. Понимаешь?

– Понимаю, продолжай.

– Подавляющее большинство наших генов после обследования более двухсот видов обезьян оказались идентичны генам трех антропоморфных видов: шимпанзе, горилл и бонобо. Ясно, что человек произошел от племени, общего для всех трех, которое развилось от семи до восьми миллионов лет назад, и представляет собой смешение этих генов, несколько усовершенствованных. Самая распространенная ошибка, в которую впадают все и которую ты не должна делать, если хочешь попробовать мой метод, это думать, что усовершенствование генов перенесло нас в мир, отличный от обезьяньего, лучший и более развитый. Это не так. Улавливаешь?

– Да, но это новые концепции, я их еще должна усвоить.

– Для этого я здесь и нахожусь. Понять правила игры – основа победы, и это нельзя оставлять без внимания. Если нам надо обсудить игру, давай обсудим ее со всех сторон. Давай попробуем рассмотреть эволюцию нашего вида, тот длинный, как футбольное поле, период, который от сумерек человеческой жизни перенес нас к смартфонам. Следишь за моей мыслью?

– Да. Я в восторге. Давай!

– Замечательно. Итак, исходя из общепризнанных данных, жизнь на земле существует около тридцати миллиардов лет, веком больше, веком меньше. Кроманьонец, то есть наш дедушка, потому что биологически мы совершенно точно произошли от кроманьонцев, появился на нашей планете менее двадцати пяти тысяч лет назад. Некоторые ученые утверждают, что не менее сорока тысяч лет, но первые стоянки, которые можно определить как человеческие, восходят к постледниковому периоду, Олоцену, который наступил тридцать тысяч лет назад. Через пару веков от этой вехи наши деды начали приручать животных и окультуривать растения. Это огромный промежуток времени, но если взглянуть на футбольное поле всего периода эволюции и сравнить пропорции, то современный человек окажется где-то на уровне линии ворот. Ясно?

– Конечно. А как же homo erectus, человек прямоходящий?

– Это наш еще более дальний родственник. Он очень похож на нас, но у него менее развит череп. Заслуга человека прямоходящего в том, что ему первому удалось выйти за пределы Африки и колонизировать другие континенты. А вот кроманьонец первый начал выражать себя в искусстве наскальными рисунками и игрой на музыкальных инструментах. Сообщество ученых относительно единодушно в том, что относит этот бросок вперед за счет одновременного развития артикуляции слова, того «дефекта», что так сильно развит у меня…

Сабина расхохоталась:

– Захватывающе! А знаменитый неандерталец?

– Это другой генетический род. Две расы долго жили рядом, но не пересекались, ибо были нетерпимы друг к другу и несовместимы. А потом мы одолели кроманьонцев, потому что превосходили их. Я рад, что тебя околдовала эта тема, я и сам провел много лет, изучая историю голых обезьян.

– А твои клиентки обычно этого не ценят?

– Ценят, но редко. Их больше интересует сам результат, чем метод.

– Меня это не удивляет. Прошу тебя, продолжай.

– Хорошо. Человек «еще более современный», назовем его так, овладевший нехитрыми техническими инструментами, что позволило ему решать большую часть проблем, и создавший социальные структуры, близкие к нашей, появился примерно за шесть тысяч лет до Рождества Христова. Это время соответствует последним полсантиметра от линии ворот. Этот период действительно развитого человека той расы, к которой ты полагаешь, что принадлежишь, совпадает с последней линией, выкрашенной в белый цвет травы на самом краю поля, – разумеется, в сильном приближении.

– По-моему, я начинаю понимать…

– А какого цвета футбольное поле, если смотреть сверху?

Теперь понятна эта мантра, которую столько раз повторял Нардо, вслушиваясь в перехваченные разговоры. «Сколько же раз, – подумала Сабина, – этот человек должен был объяснять свои концепции измученным и напуганным девчонкам, таким как она? Однако он проделывал это с такой непринужденностью, на какую способен только тот, кем движет большая страсть». Теперь она восхищалась им еще больше и позволила довести до конца повествование, подробности которого уже знала, благодаря контролю, с ее точки зрения, не очень честному. И прежде всего потому, что ей достаточно было поговорить с ним, чтобы каждый раз обретать математическую уверенность, что он не мог совершить убийство. Следовательно, прослушки были незаконными. И она с уверенностью произнесла:

– Несомненно, поле зеленое.

– Помни об этом всегда, Сабина. Мы играем на поле, практически полностью зеленом. Но большинство из нас живет и действует, пребывая в абсурдном убеждении, что стоит на белой линии, где две полоски травы совпадают с жизнью человека, у которого есть смартфон. Кто выиграет, если станет играть таким способом?

– Противник.

– Вот именно. Иначе тот, кто понимает, что без оставшейся территории поля ни в какую сторону двигаться невозможно, вообще не сможет играть.

– Тогда победа за тобой.

– Молодец. Но я не хочу, чтобы ты воспринимала это как догму. Здесь внизу полно книг, объясняющих это научно, но я уберегу тебя от них с помощью нескольких примеров. Посмотрим, умеешь ли ты обрисовать поведение человека, явно похожее на поведение обезьяны.

Сабина улыбнулась и кивнула, пораженная способностью Нардо постоянно поддерживать тонус беседы. Потом задумалась и сказала:

– Впадая в ярость, мы скалимся и скрипим зубами, как дикие звери.

– Верно. Но ты можешь найти пример и получше.

– А может, для меня он обидный… Когда мужчину привлекает высокая женская грудь, он бессознательно понимает, что его дети будут хорошо вскормлены. Я читала в «Фокусе»…

– И это тоже верно. Территория сексуальности – один из тех подводных камней, которых мы все боимся, поскольку ждем, что оттуда выскочит сидящий в нас зверь. По той же причине женщина чувствует себя элегантной на высоких каблуках, поскольку в таком положении щиколотка удлиняется и демонстрирует мужчине сильные мышцы. Это его привлекает, ибо вселяет уверенность, что в минуту опасности женщина сумеет защитить детей. Ни мужчина, ни женщина этого не сознают, но знание тут ни при чем, потому что так устроено – и баста, потому, что поле зеленое. И большой живот нас притягивает по той же причине: с таким животом легче рожать. А женщины с крепкими ягодицами обладают способностью сильного толчка, а значит, с ними будет больше соитий и больше детей. Я могу говорить так часами, но есть и другие примеры, менее непосредственные и требующие пояснений.

– Расскажи, мне очень интересно.

– Почему мы здороваемся, помахав рукой?

– Не знаю…

– Потому что человекообразная обезьяна первая обзавелась и орудиями труда, и боевым оружием. И охотиться, и выяснять отношения в группе было гораздо легче. Но коллективные вылазки становились опустошительными по мере нарастания эффективности оружия. Отсюда приветствовать открытой ладонью означает: «Смотри, я безоружен, я не замышляю ничего плохого». Мы и теперь так приветствуем друг друга, чтобы продемонстрировать дружелюбие.

– Поразительно…

– Но это еще не всё. При встрече мы вежливо пожимаем друг другу руки, но это не что иное, как отзвук прародительского жеста подчинения, типичного для обезьян. Руки с отдельно сидящим большим пальцем тысячелетиями были нашим самым мощным и универсальным оружием, что позволило нам главенствовать над другими племенами и завоевать земной шар. Протянуть руку другой обезьяне означает дать ей возможность эту руку укусить и погубить тебя. Значит, этот жест означает максимальное и безоговорочное доверие. Еще пример? Когда мы о чем-то задумались, мы почесываем голову. То же самое делают большинство обезьян… Я мог бы говорить часами, но боюсь тебе надоесть.

– И я готова слушать тебя часами.

– Для чего служит выражение «Ну как?», которое ничего не значит, но которое мы сплошь и рядом произносим, встретив кого-нибудь?

– Чтобы начать беседу? Растопить лед?

– Верно, это как искра, чтобы разжечь костер… На самом деле это современный эквивалент обнюхивания под хвостом, которое и теперь еще многие животные используют как средство взаимного сближения. Мы, слава богу, больше друг друга не обнюхиваем, но нам надо сразу определить, в каком настроении пребывает тот, кого мы встретили. Это желание очень сильно, потому что коренится в древнем инстинкте. Все это, разумеется, не думая, не включая голову, то есть в точности как у обезьян, которые, обнюхивая друг друга, получают нужные данные.

– Подумать только…

– А теперь объедини все это и перенеси на компанию друзей, где мы фотографируемся, особенно женщины, когда надувают губки и поворачиваются более выгодным профилем, что уже само по себе есть сексуальное послание… Или туда, где мы чувствуем потребность поделиться с кем-нибудь состоянием своей души, даже если нас об этом никто не просит. И, в конце концов, мы вызываем либо симпатию, либо гнев, но добиваемся желанной реакции. Если же вообще никакой реакции не возникает, нам плохо, а если возникает, мы радуемся.

– Должна заметить, что все это в достаточной степени невероятно.

– Очень даже вероятно! Потому что поле зеленое. Даже здесь примеры бесчисленны, но если хочешь, в заключение я нанесу пару последних ударов…

– Пожалуй, хочу.

– Примат, ставший впоследствии человеком, отделился от классических обезьян в африканской саванне, где деревьев не так много, зато очень много густой травы. Ты замечала, что мы, люди, уже прошедшие путь эволюции, постоянно ищем такие же или похожие территории? И ты не пойдешь гулять в дремучий лес или по голым холмам, а отыщешь лес с полянками, как в горах, и будешь там чувствовать себя как дома, спокойно и комфортно. Скажу тебе больше: мы делаем всё, чтобы искусственно воссоздать такую среду обитания в городских парках, куда выходим на прогулку сами и выводим побегать детей. И город, где много таких просторных, ухоженных парков, мы, как правило, считаем красивым, современным и развитым.

– А ведь верно!

– Теперь попробуй вспомнить, скольких людей ты знаешь действительно хорошо, то есть их положение в обществе, возраст, сколько у них детей, какое образование, ну и так далее. Скажем так, людей, включая твоих близких, за которыми ты постоянно наблюдаешь и держишь их под контролем, хотя и не звонишь им каждый день.

Сабина, заинтригованная этой игрой, немного подумала и улыбнулась:

– Человек пятьдесят?

– Их гораздо больше, чем родственников, близких или дальних, о которых ты знаешь, даже если тебе и не особенно хочется. Прибавь к ним одноклассников, с которыми ты не утратила связей, сокурсников по университету, коллег. Люди с годами меняются. Если ты, к примеру, уехала, то контакты почти со всеми коллегами ослабевают и теряются, но появляются новые. Повторяю, это не те люди, с кем ты ежедневно общаешься, а те, кого ты не выпускаешь из виду в тех же соцсетях и можешь ответить на все мои вопросы про них, которые я только что задал.

– Ага, понимаю… Ну, сто? Сто двадцать?

– Почти так. На этот счет были проведены точные эксперименты, и выяснилось, что круг общения людей среднего возраста насчитывает в среднем сто двадцать – сто пятьдесят персон. Бывают, конечно, взлеты и падения, но они особого значения не имеют. Если мы с тобой сейчас начнем составлять список, то у обоих получится около ста тридцати человек, может, чуть меньше.

– Ясно. И что из этого следует?

– Это обычное количество особей, составляющих группу человекообразных обезьян.

– В самом деле?

– В самом деле. А мотив очень прост: знакомство гасит стычки. Даже если с кем-то приходится ссориться, несогласия между особями, в какой-то мере близкими, разрешаются не так свирепо. А самое главное – в эти конфликты всегда есть кому вмешаться и утихомирить обе стороны. Если же число участников группы увеличивается, контакты утрачиваются, и снова возникает вероятность конфликта. У обезьян есть способность запоминать контакты, и мы эту способность позаимствовали, потому что поле зеленое, а мы – голые обезьяны. По этой причине численность общины охотников-собирателей в Африке и Австралии всегда держится на уровне названной цифры и совпадает с численностью обитателей большей части небольших средневековых селений, создавших костяк нынешней Европы, учитывая военные компоненты, местные религиозные конгрегации и так далее. И вот что комично – внимание, барабанный бой! – это число совпадает с максимальным числом контактов, которые показывает в новостях «Фейсбук», сверху донизу.

– У меня нет слов!

– Какого цвета поле, Сабина?

– Зеленого, Нардо, зеленого.

– Не забывай об этом. Мы – обезьяны, и ведем себя, как обезьяны, частью неосознанно, ибо у нас нет надобности так себя вести. А кто думает по-другому, кто считает себя существом высшим, – тот ошибается.

9

Нардо заключил, что, по его разумению, вопросы о преследованиях, которым подверглась Сабина – вероятно, со стороны Роберто, – хотя и достаточно жестоки, но распутать их большого труда не составит.

В развитии их отношений проступали черты, характерные для большей части тайных связей. Он, хотя в положенное время и распускался, все-таки держал себя в узде, опасаясь последствий. У Сабины в связи с этим никогда не было ни проблем, ни особых колебаний, а потому она, посылая ему фото сексуального характера, часто показывала лицо. Лицо Роберто на таких фотографиях, наоборот, появлялось очень редко; он ограничивался обычно фотографиями интимных зон своего тела, которые могли принадлежать кому угодно. Сабину все эти рассуждения начали раздражать, и она пыталась отругиваться, но Нардо быстро ее осадил, заметив, что мужья, прежде чем уступить подобным вольностям настойчивых любовниц, старались выслать те же фото женам «на всякий случай».

Сабина была и считала себя женщиной взрослой и опытной. У нее были разные истории, более или менее серьезные, и она на свой лад хотела доминировать в мире чувств. Однако Нардо сбивал ее с толку, потому что не только смещал старые ориентиры, но и создавал новые, неожиданные и на первый взгляд достаточно солидные. Прекрасно сознавая границы своей тайной истории с Роберто, Сабина вовсе не горела желанием выносить на всеобщее обозрение отношения, на которые, несмотря ни на что, возлагала надежды, считая их особенными. Однако пришлось капитулировать перед обезоруживающей стойкостью, с какой Нардо отметал все ее попытки подчеркнуть, что в них было много необычайного и достойного восхищения. Он говорил с высоты проделанного анализа сотен и сотен отношений, в какой-то мере одинаковых и очень часто несчастливых. Порывшись во впечатляющем банке сохраненных в мобильнике чатов, он продемонстрировал Сабине, что еще задолго до них многие, и мужчины, и женщины, обменивались сообщениями, фразами и фотографиями, где вспыхивали эмоции, во всем похожие на те, что бушевали в ее мобильнике. Она не сомневалась, что все любовные отношения в какой-то мере одинаковы, но была потрясена, получив свидетельство, что столько людей, абсолютно не похожих на них с Роберто, в чатах говорили те же слова, пользовались теми же оборотами речи и даже реагировали точно так же, как они.

Спокойно и терпеливо Нардо наглядно объяснил ей, что вихрь чувств вполне можно сравнить с конной каруселью, где всадники поочередно дожидаются своего круга в надежде, что именно их круг будет самым быстрым и волнующим и именно они смогут проскакать его неизвестным и никем еще не пройденным маршрутом. Со временем, сталкиваясь с этим новым для нее знанием, Сабина перестала страдать, а даже наоборот, испытывала облегчение. Посредственность так плохо кончившейся любовной истории, действительно похожей на все остальные, этих страданий не заслуживала. Нардо с самого начала предложил решительную терапию, и теперь она дерзко пробивала себе дорогу в душе Сабины. Сама же она была до такой степени благодарна, что ей захотелось его расцеловать, но он и это тоже предвидел, вот ведь проклятый… и от поцелуя пришлось воздержаться.

Доведя до высшей точки эту необычную гармонию, Нардо вдруг поднялся с дивана, не говоря ни слова, подошел к бежевому ящичку магнитофона, включил его и, нажав кнопку на мобильнике, нашел нужную песню – и сразу убавил звук, потому что было уже очень поздно. Пространством завладели мечтательные вздохи Amore che vieni, amore che vai Де Андре.

 

Quei giorni perduti a rincorrere il vento

A chiederci un bacio e volerne altri cento

Un giorno qualunque li ricorderai

Amore chi guggi da me tornerai

 

 

T tu che con gli occhi di un altro colore

Mi dici le stesse parole d’amore

Fra un mese, fra un anno scordate le avrai

Amore che vieni da me fuggirai [12]

 

Они в тишине дослушали песню, сидя гораздо ближе друг к другу, чем обычно, и дождались, пока звуки стихнут и растают. Потом Нардо заглянул ей в глаза:

– Сабина, тебе не хватает Роберто?

Размякшая и все понявшая, она отозвалась:

– Конечно, не хватает. Но я на правильном пути, с такой-то звуковой дорожкой.

– А ты уловила, какое послание заключено в этом шедевре Де Андре?

– Только сейчас. Он говорит о сообщающихся сосудах, о падающих яблоках и зеленых полях.

Нардо улыбнулся и нежно ее обнял. В этот момент поцелуй был бы естествен, как выдох после вдоха, но Сабина на это не пошла, и Нардо остался верен своим принципам. Отрываться друг от друга было грустно, но улыбка, которая хранила близость и легкий привкус смущения, помогла смягчить боль.

Нардо вышел из положения, снова став серьезным:

– Мы стремимся идеализировать свой опыт, ибо сознание того, что наши эмоции необыкновенны, поднимает нас в собственных глазах. Фабер объясняет это, как немногим удавалось объяснить: живи теми эмоциями, которые дает тебе твой любимый, будь они негативные или позитивные. А потом он уйдет, и появятся глаза другого цвета, и станут говорить тебе все те же слова любви. Те же самые, которые ты считала особенными. Расставание будет болезненным для обоих, а потом все пройдет.

– Целая библиотека, уложенная в два четверостишия…

– На это способны только великие.

– Верно.

– А теперь, Сабина, давай напишем Роберто письмо, потому что он, как и бо́льшая часть голых обезьян, наверняка этой песни не понял, потому и потерял голову. Странно то, что от него в такой ситуации я этого не ожидал. В его поведении что-то не вяжется, я его до конца не понимаю, а значит – с ним придется взаимодействовать, это очень важно. И таким взаимодействием мы не станем решать его проблемы, просто я займусь решением твоих. Это будет болезненно, Сабина, потому что твои чувства были искренни. Потом все пройдет, и появятся глаза другого цвета. Все так просто… Согласна?

– Согласна.

Послание диктовал Нардо, возложив на нее обязанности писца. Он обдумывал каждое слово, потом заново все перечитал и кое-что изменил. Затем попросил ее разблокировать контакт, отослать сообщение и снова заблокировать. Учитывая поздний час, вряд ли Роберто прочтет это сразу, но дожидаться ответа явно не пойдет на пользу настроению.

Привет, Роберто. Я получила твои розы, а также все остальное, и была вынуждена поменять номер телефона, чтобы ты мне больше не звонил. Я все еще больна; как только выпишусь, меня переведут на другую должность. Ты перевернул всю мою жизнь. И ты ведь знаешь, как это называется, правда? Это называется преследование. До сегодняшнего дня я была беззащитна, потому что нас с тобой объединяло чувство. Немедленно прекрати преследовать меня, иначе я тебя разоблачу, как умею это делать только я, и последствия будут тяжелы и для тебя тоже. Прошу тебя, верни себе достоинство, ведь в тебе его полно, хоть отбавляй. И не ищи меня больше. Сабина.

Отправив сообщение, она молча сидела, чуть прикрыв глаза, – отчасти от усталости, отчасти для того, чтобы позволить звукам «Принцессы» Де Андре, звучавшей мягким фоном, совершить очередное чудо утешения.

Из уважения к моменту Нардо тоже притих. Когда же песня кончилась великолепной кодой на португальском языке, он заметил, что, на его взгляд, альбом «Спасенные души», музыкальное завещание генуэзского менестреля, следует назвать вершиной итальянского музыкального творчества всех времен. Затем наступил упадок, где были несколько взлетов вполне приличной музыки, а все остальное – брак.

Сабина была с этим согласна. А Нардо тем временем выключил музыку и задал ей вопрос, который она сама давно хотела задать, но медлила. При этом он, однако, отступил от тех ментальных маршрутов, которым был привержен:

– А как мы, голые обезьяны, ведем себя в автомобиле на дороге?

Сабину этот вопрос удивил, к тому же ей было жаль расставаться с мелодиями Фабера. Она немного подумала и, не понимая, куда он клонит, предпочла спрятаться за любимым вопросительным выражением лица. А Нардо не унимался:

– Ну, давай продолжим игру. Проанализируй наше поведение за рулем.

– Когда мы ругаемся и желаем смерти любому, кто застрял на пару секунд под зеленым светофором?

– Ну да, к примеру.

Ей нравилась эта игра. Нардо вовсе не хотел поставить ее в затруднительное положение своими вопросами – он стремился стимулировать ее, помочь ей понять механизмы мужского поведения. И она решила подыграть:

– Мы выдаем свою истинную звериную натуру?

– А вот и нет. Я никогда особенно не доверял теории истины, прячущейся за воспитанием и общественным сознанием. Об этом спорят на самых высоких уровнях, но я считаю, что мы представляем собой сумму всех масок, которые носим. Слишком уж удобно рассуждать о масках, не находишь? На самом деле мое настоящее «я» никогда не проявит себя, если я просто о нем подумаю.

– Разве что в автомобиле…

– Нет. Ты меня не понимаешь. Если мы, сидя в машине, кого-то проклинаем, а выйдя из нее, успокаиваемся, то истина в том, что мы, хоть и успокоились, все равно способны проклясть из машины, а значит, настоящей безмятежности в нас нет. И знаешь, если ты возьмешься за экстрим, то трудно будет признать твою правоту. Однажды я видел в Милане, как басист из какой-то панк-группы играл голышом, а его детородный орган был скромно прикрыт носочком. На следующий день в газете один из выдающихся психологов объяснял, что это ярчайший пример поведения робкого человека, который пытается замаскировать свою робость. Ты считаешь это нормальным? Что же, выходит, если б он не был таким робким, то что, обрюхатил бы меня, что ли?

Сабина весело рассмеялась: Нардо умел пошутить нестандартно.

– Ну, поразмысли, Сабина. Почему в автомобиле мы ощущаем себя более раскованными? Пожалуй, еще в «Фейсбуке». Принцип один…

– Барьеры…

– Молодец, девочка. Продолжай.

– Мы чувствуем себя под защитой стального корпуса, мы в любой момент можем выскочить, а следовательно, не особенно себя стесняем…

– Вот именно. Кроме того, мы в нейтральном пространстве, мы анонимны. Ведь теоретически маловероятно, что нас узнает кто-нибудь из сидящих в окружающих машинах, и нас ничто не сдерживает. Более того, для нас автомобиль – в некотором роде дом, и там мы чувствуем себя уверенно, как дома. Вот почему, прости за прозу, мы ковыряем в носу и вообще позволяем себе всякие вольности, даже если рядом с нами, борт в борт, кто-то стоит. Разные исследования показали, что люди, сидящие, к примеру, в арендованных машинах, позволяют себе гораздо меньше из того, что мы упомянули.

– Это настолько же просто, насколько невероятно.

– Добро пожаловать в мир простоты. При столкновениях гораздо более серьезных, чем преимущество при проезде перекрестка, – вживую, в коридоре, в супермаркете те же люди, что обрушиваются на тебя из-за руля, реагировали бы очень сдержанно. И уж точно не стали бы ковырять в носу, оказавшись на том же расстоянии, к примеру, в очереди к кассе. Но ты отдаешь себе отчет, насколько эфемерны те барьеры, что заставляют нас чувствовать себя защищенными в машине? Или на странице «Фейсбука»? Однако стоит нам забыть о последствиях нашего поведения, как мы отпускаем вожжи.

– Ладно, я поняла. Но при чем тут мы с Роберто и все остальные, у кого отношения полиняли и стали скучными?

– Не полиняли и не стали скучными, а стали просто-напросто нормальными. Расслабься, поменяй перспективу, включи мозг и поймешь, что сердиться из-за того, что отношения плохо заканчиваются, это все равно что гневаться, зачем солнце вечером садится, потому что тех отношений, которые заканчиваются хорошо, на самом деле не существует.

– Ты прав. Но что это значит?

– Инстинкт самосохранения генетически обусловлен у каждого дикого зверя. Мы, голые обезьяны, и еще несколько видов животных достигли способности проецировать наши действия в будущее. Значит, мы умеем остерегаться, если последствия того, что мы предвидим, нас пугают. Малыш нескольких лет от роду не шагнет в пустоту, он подсознательно боится высоты. Когда вырастет, он поймет почему. Потом он с удовольствием прыгнет, но только если у него будет парашют или что-то мягкое снизу. Понимаешь меня?

– Да, я уже все поняла. Любовные отношения в некотором смысле дают нам ощущение, что мы находимся внутри своего автомобиля. Я правильно уловила?

– Правильно. Именно поэтому мы во всех смыслах отпускаем себя в присутствии партнера, в каком-то странном убеждении, что отношения, которые нас связывают, никогда не кончатся. Взаимное доверие, интимность дают нам чувство защищенности, заставляют нас чувствовать себя в автомобиле, больше того – дома. И это ощущение длится, как в сообщающихся сосудах, даже когда что-то ломается. Мы продолжаем чувствовать себя под защитой автомобиля и видеть внизу матрасик, который смягчит все наши прыжки.

– А тем сообщением, которое мы только что отправили, мы выдернули матрасик из-под Роберто.

– Совершенно верно. Еще не факт, что это подействует, но попытаться стоило. А теперь, Сабина, ответь мне на один вопрос, только внимательно подумай. Роберто сумасшедший?

– В каком смысле?

– Отвечай не думая, ты ведь его хорошо знаешь. Он сумасшедший?

– Да нет, конечно! Какого черта… Скорее, наоборот.

– Учти, я его не знаю, поэтому полностью полагаюсь на тебя. Мои методы работают всегда или почти всегда, но только с психически нормальными людьми. Будь они неграмотны или научно подкованы, значения не имеет. Каковы бы ни были современные надстройки, они не вмешиваются ни в гены, ни в инстинкты, потому что, уверяю тебя, поле остается зеленым в любом случае. Но если мы имеем дело с психическими патологиями, явными или скрытыми, надо быть очень внимательными. Человеческий разум – это бездонный колодец, и его ресурсы до конца никогда не используются. Там, где есть патология, зачастую эффективен только один способ вмешательства: окончательное решение проблемы с помощью силы.

– Ты начал сомневаться, не болен ли он. Почему?

– Если ты уловила мою мысль, значит, знаешь ответ.

Сабину уже начала одолевать усталость, но она сделала последнее усилие, все еще находясь в плену притягательности этих волнующих бесед о ее жизни, непоправимо посредственной, как и многие другие жизни. На этот раз ей было нетрудно уловить мысль Нардо.

– Потому что он явно перестарался, хотя и ясно понимал, каковы могут быть последствия по ту сторону вполне законного ощущения защищенности либо в автомобиле, либо с парашютом за спиной.

– Молодец, получаешь повышение по службе. Возможно, подогретый твоим молчанием, которое совсем не всегда помогает разрешить проблему, он надавил на какую-то кнопочку, из-за чего я усомнился в его психическом здоровье. У него есть жена, есть ребенок, вот-вот родится еще один, у него завидное положение, он может иметь практически любую женщину, какую только пожелает. И все это поставить на кон только из-за того, что твоя любовница бросила тебя, обнаружив, что ты ее унизил? Не очень-то это вяжется со стандартным поведением голой обезьяны его породы. Так говорит мой опыт, и это меня тревожит.

– На самом деле и я встревожена.

– А у него были прецеденты? Я вот что имею в виду: известны ли тебе случаи в прошлом, когда он терял голову в сходной ситуации или проявлял неуравновешенность?

Сабина задумалась, склонив голову набок, как делают обезьяны, однако Нардо ей на это указывать не стал. Наконец она вспомнила:

– Со мной он никогда не проявлял насилия. Но однажды рассказывал, что в юности у него случился бурный роман с одной девушкой, которая была помолвлена. Она ему изменила, и он «больше никогда ее не видел». Он так и сказал, слово в слово.

– Ясно. Однако многие мои клиентки говорили, что при разрыве отношений, изменах и прочих изменениях реакция, хотя бы минимальная, не только оправдана, она обязательна! Накануне мы гуляем рука в руке, обсуждаем отпуск на море с будущими детишками, а на следующий день ты сообщаешь мне, что уходишь к другому или к другой, и желаешь всяческих благ… И если я не потребую объяснений, не затопаю ногами, то и вправду окажусь животным. Как думаешь?

– Конечно…

– Не случайно преступление называется «акт преследования» и наказуемо только в том случае, когда перейдены определенные границы.

– Насколько я знаю, ту девушку Роберто тоже прогнал…

– Вот оно что. Это плохо… это не отменяет моих сомнений, но в любом случае это ценная информация. Посмотрим, как он отреагирует на послание, если вообще отреагирует.

– Думаешь, может не ответить?

– Может. Ведь мы же можем предположить и даже допустить, что все гадости в твой адрес – его рук дело. У нас, правда, нет доказательств, кроме того букета роз, присланного издалека…

Сабина не услышала последних слов этой фразы, настолько поразило ее болезненное подозрение. Она немного помолчала. Инстинкт велел ей ничего не говорить, но она не смогла удержаться и с напряженной улыбкой бросила:

– Неужели нельзя просто понять, что мы действительно любили друг друга?

Нардо резко выдохнул. Он ничего не сказал, только, с трудом сдерживаясь, слегка покачал головой. У Сабины возникло ощущение, что от этой фразы у него опустились руки, что она все разрушила, свела на нет весь долгий путь, пройденный учителем с самозабвенной страстью. Она вдруг почувствовала себя глупой девчонкой и вытаращила глаза, силясь найти хоть какой-то способ все исправить.

Об этом позаботился он, как всегда, первым сделав шаг вперед:

– Ты устала, Сабина. Иди-ка спать. А я разложу по местам кое-какие бумаги и тоже лягу. На завтра у меня назначено много встреч, я должен быть в форме.

– Прости меня, я сказала полную чушь.

– Тебе вовсе не надо извиняться, и мне не нужны извинения, поверь. Хочешь прийти со мной к согласию? Тогда исключи из своего лексикона это слово.

– Любовь? Но почему?

– Это долгий разговор, я тебе об этом пока ничего не говорил. Мы с тобой только начали работать и оба очень устали. Нет смысла обсуждать это сегодня. Иди, тебе нужно отдохнуть.

– Послание сработает, Нардо?

– А ты хочешь, чтобы сработало?

– Да, хочу.

– Значит, сработает.

* * *

И сработало. Следующие дни Сабина провела в доме своего защитника, но общалась с ним редко, потому что по утрам он был очень занят массажем шиацу, а остальное время дня посвящал помощи попавшим в беду женщинам. Комнаты, где они обитали, располагались рядом с его комнатой. Все они были разного возраста и приехали из разных мест, некоторые даже с детьми. Вечерами они вместе с Сабиной подолгу сидели на диване верхнего этажа и секретничали друг с другом, дожидаясь либо новостей, либо неожиданного вторжения хозяина дома. Во многих страданиях и тревогах этих измученных душ Сабина узнавала свои собственные и замечала, что за эти несколько дней ее подход к преследованиям, до сей поры профессионально отстраненный, полностью изменился. По вине Нардо – а может, благодаря ему – к ней вернулось сочувствие к жертвам, с которыми он работал. Она начала плакать вместе с ними, держать их за руки, обнимать и не раз спрашивала себя, смогла бы она теперь заново воздвигнуть между ними и собой тот необходимый профессиональный барьер, который называется отчуждением.

Со временем Сабина поняла, что все обитательницы дома Нардо были жертвами в буквальном смысле этого слова, и со стороны их бывших мужей или любовников им угрожала реальная серьезная опасность. В случаях же, когда предполагаемые жертвы преследований используют полицию и карабинеров, исключительно чтобы насолить своим бывшим и ускорить разрыв с ними, для них здесь просто-напросто не находится места. И в этом еще одно большое профессиональное преимущество Нардо: он может выбирать себе клиентов, чего полиция, разумеется, никогда делать не сможет. Эти женщины, так же как и все остальные, кто общался с ним только по телефону, буквально вися на губах у своего заступника, скрупулезно, с каким-то исступлением выполняли его указания и доходили до того, что мифологизировали своего героя, как фанаты – какую-нибудь рок-звезду. Наблюдая, с каким бескорыстием Нардо наставляет своих подопечных, Сабина ловила себя на том, что с каждым днем этот человек очаровывает ее все больше: притягательный, решительный, всегда изысканно вежливый и, как никто другой, уверенный в себе. Со временем она начала чувствовать себя в какой-то мере уязвленной его ночными визитами к другим подопечным. Он не делал из этого секретов ни для нее, ни для других, кто не пользовался такой благосклонностью. Для него это было нормой, как с Кирой или бог знает со сколькими еще, не сумевшими устоять против его обаяния. А может, дело обстояло проще: таким образом они старались отблагодарить его пропорционально тому, что он делал для них. А его помощь была редкостной, неоплатной, и ни один официальный профессионал, будь он мужчина или женщина, не смог бы ее оказать. Для них для всех Нардо становился домом и защитой, ободрением и заботой, а главное – конкретным и реальным разрешением всех проблем. Поэтому он занимался любовью со всеми подопечными, кто его об этом просил, словно это было самым естественным делом в мире. Судя по звукам, которые прорывались сквозь закрытые двери, перекрывая музыкальный фон, он предавался этому занятию со страстью. И его не интересовало, молоды они или слегка увяли: его отношение к ним держало самую высокую планку, далекую от стандартов поведения, и была в этом какая-то непостижимая трансцендентность. Большинство его подопечных эмоционально всё еще оставались втянуты в орбиты взаимоотношений с бывшим спутником или – и таких случаев было немало – с тем, кто его заменил. И это придавало особый аромат атмосфере, которой дышал весь дом и которую создавали действительно редкие и необычные взаимоотношения одного мужчины со многими женщинами, такими разными и очень похожими друг на друга. С ним их связывала какая-то нутряная связь, которая со временем ослабевала, когда отпадала надобность постоянно восстанавливать привычные эмоциональные отношения.

Прошло дней десять. Нардо садился за стол вместе с Сабиной и остальными подопечными в основном в обеденное время, потому что очень часто по вечерам был занят «охотой на преследователей». Хорошо готовить он не умел, как и положено «голой обезьяне мужского пола», но всегда находилась какая-нибудь женщина из тех, кто был с плитой на «ты». Несколько раз и Сабина приложила к этому руку.

Постепенно она убедила себя, что Нардо относится к ней по-особенному, хотя на самом деле они никогда не бросались в страстные изъявления чувств, разве что порой обнимались. Ей казалось, что он ищет ее глазами среди остальных и при каждом удобном случае старается мимоходом коснуться ее или слегка погладить. Прикосновения были очень осторожны, но всякий раз наполняли ее энергией. Впрочем, контакты отличались просто какой-то трагической эфемерностью, ибо проходило несколько мгновений – и Нардо уже либо оборачивался к какой-нибудь из своих подопечных, либо отвечал на полученное сообщение, либо мчался вниз в лечебный кабинет или на срочный вызов неизвестно куда и неизвестно к кому.

Но бывали моменты – по счастью, довольно редкие, поскольку подопечные обычно задерживались в доме не дольше пары дней, – когда по утонченной, чисто женской игре взглядов своих соседок у Сабины возникало впечатление, что она находится на территории восточного гарема тысячелетней давности. Это открытие – в сущности, достаточно тревожное – постепенно начало ее забавлять. Причин было две. Прежде всего, Нардо как-то изловчался в тесном женском окружении заниматься своим ремеслом с той же раскованностью, с какой Диего Марадона пасовал и дриблинговал апельсином в телевизионной студии. Он не был жуиром в классическом понимании этого слова, хотя некоторые подруги попросту называли его «волокитой». Он казался, да и был человеком, который, по какой-то непонятной причине, посвятил свою жизнь защите жертв одной из самых отвратительных разновидностей насилия. И, надо сказать, делал свое дело со страстью и самоотдачей, а главное – успешно. Он обладал прочностью гранита, но умел быть нежным, умел понимать и сопереживать. Этот дар отражался в его глазах, и он непрестанно передавал его в неуловимых посланиях тем женщинам, которым пришлось особенно несладко. И женщины не могли, а может, и не хотели противиться его посланиям. Сабина помнила, как ощутила эту власть, эту мощную энергетику, едва взглянув на него тогда в комиссариате. Но она и подумать не могла, что обнаружится за всем этим.

Вторая причина несла в себе неожиданное и в какой-то мере запретное удовлетворение: ощутив себя по определению частью гарема, Сабина все больше убеждалась, что в борьбе за то, чтобы стать фавориткой султана, ее позиция самая сильная.

А султан за все это время относительного спокойствия в доме Баджо всего несколько раз, и всегда в присутствии остальных, отзывал фаворитку в сторонку на несколько минут, чтобы узнать, нет ли новостей. Прошло время, и он разрешил ей все дольше держать мобильник включенным и подсоединенным к вай-фаю, взяв с нее обещание, что она не будет отвечать, не посоветовавшись с ним. Но постепенно они поняли, что Роберто, даже «разблокированный» и имеющий возможность в любой момент с ней соединиться, был сильно выбит из колеи ее ночным сообщением. Эсэмэски от посетителей городских бань резко сократились, и Сабина попросила разрешения заехать домой, чтобы полить цветы и проверить, всё ли там в порядке. Такое разрешение она получила и отправилась домой на общественном транспорте, благо в Париоли ходили автобусы и метро. Выйти на улицу и подышать воздухом, хоть и ужасно грязным, доставило ей большое удовольствие. А когда Сабина обнаружила, что дома всё в порядке и теперь можно спокойно передвигаться по городу, не замечая по ходу никаких опасностей, она и вовсе успокоилась. Нардо посоветовал ей зарегистрироваться в службе каршеринга. Раньше она ленилась этим заняться, а теперь обнаружила, что это очень удобно, если нужно съездить туда, где не ходит городской транспорт. Покупать другую машину ей не хотелось – по крайней мере, сейчас.

Спустя десять дней после того, как сгорел ее автомобиль, Сабине позвонил Нардо. Она как раз зашла в магазин, чтобы хоть что-то положить в свой давно пустующий холодильник, в перспективе скоро вернуться домой. Нардо попросил ее подтвердить, собирается ли она сегодня ночевать в его доме, и сказал, что им надо поговорить. Сабина подтвердила и к вечеру уже была на месте.

Она смотрела телевизор вместе с единственной оставшейся соседкой, с которой случайно столкнулась еще в день своего первого визита к Нардо. Девушка была вся в татуировках, с мрачным взглядом и порванным ухом. Нардо вошел тихо, стараясь никому не помешать, хотя и пришел к себе домой, и Сабина ему улыбнулась. Он улыбнулся в ответ и издалека подарил ей часть своей огромной жизненной энергии, которую не мог сдержать, даже если хотел, даже если очень устал.

Он подошел, не скрывая раны на левой скуле, видимо, полученной в драке. Но рана его не волновала; он нежно поцеловал девушку с татуировками, Розанну, и с восторгом приложился к щеке своей фаворитки. Сабина ощутила мускусный запах вспотевшего мужчины, которому пришлось побегать и с кем-то подраться, и без всяких сомнений разрешила себя поцеловать. Она не стала спрашивать, что случилось, понимая, что просто очередной неисправимый преследователь получил лечебную процедуру, которая навсегда решит проблемы одной из клиенток фирмы Баджо. Тот, кто получил процедуру, заслужил ее. Сабина в этом не сомневалась, и ее инстинкт полицейского, когда-то связанный с другими принципами, такими, как законность во что бы то ни стало, на этот раз предпочел не высовываться.

Обе женщины, взволнованные приходом хозяина дома, старались делать вид, что ничего не происходит, и продолжали смотреть телевизор, пока Нардо принимал душ, обрабатывал рану и аккуратно подстригал бороду электробритвой. Сабина вовсе не была уверена, что именно Розанна была причиной ночных подвигов Нардо, но, как ни странно, это ее больше не интересовало. Девушка коротко, с недомолвками рассказала ей свою историю, которая явно заслуживала самого пристального внимания Нардо, и даже более того.

Он вернулся через четверть часа, босиком, в тенниске и чистых шортах. В руке у него дымилась чашка с каким-то напитком, а сам он благоухал чистотой. Щека была заклеена пластырем, и он не отказал себе в удовольствии немного пригладить гелем волосы, несмотря на то, что было уже очень поздно. Вся усталость очередного дня охоты, казалось, слетела с него, и он снова был готов принять любой вызов. Он попросил у дам разрешения выключить телевизор, достал виниловую пластинку «Битлз» Abbey Road, которой очень дорожил, – еще той самой эпохи, в «родной» записи 1969 года, – и поставил ее, чуть убавив звук. Потом повернулся к Розанне.

– Розанна, завтра у тебя будет очень важный день, почему ты до сих пор не спишь?

– Ты прав, Нардо, но я волнуюсь, потому и не могу заснуть.

– Понимаю. Я тебе приготовил ромашковый чай, а еще советую принять снотворное. Поверь мне, будешь спать, как младенец, а назавтра встанешь бодрой и готовой к подвигам.

– Нардо, ты же знаешь, что я и дерьмо съем, если ты попросишь.

Все трое рассмеялись. Розанна умело манипулировала своей врожденной вульгарностью и часто казалась смешной и циничной, что свойственно людям очень умным. Она взяла белую таблетку, которую ей протянул Нардо, и сразу ее проглотила. Потом помахала им рукой и исчезла в своей комнате, оставив за собой еле заметный след дымящегося ромашкового чая.

Нардо протянул Сабине руку, поднял ее и проделал с ней несколько па под последние звуки Come Together, песни, которой открывается последний «прижизненный» альбом «Битлз». Она не сопротивлялась, наслаждаясь свободным потоком энергии, вливавшимся в нее, и слишком неожиданно прерванным.

– Итак, как дела, моя девочка?

– Неплохо, мой мальчик. Я подняла голову.

– И тебе по-прежнему не хватает твоего Роберто?

– Конечно, не хватает. Было бы странно, если б это было не так.

– Это точно. Ты уже говоришь, как я. И ты непрерывно проверяешь мобильник?

– Клянусь, почти не проверяю.

– И как часто тебе хочется его проверять?

– Примерно каждые семь секунд. А вчера хотелось каждые шесть.

Они расхохотались, довольные, что говорят на одном языке. А потом заговорила Сабина. Ей было необходимо срочно высказать ему все, что не удавалось высказать в предшествующие дни.

– Нардо, это нормально, что Роберто совсем замолчал после того последнего сообщения, на которое он, кстати, так и не ответил?

– А мы не знаем, ответил он или нет. Может, и ответил, но ты ничего не получила, потому что сразу его заблокировала.

– Ладно, это верно. Но потом он даже не пытался меня найти.

– И тебе это не по нраву, понимаю; это естественно.

– Ну, как сказать… но ответь на мой вопрос: это нормально?

– Хотя и нечасто, но это случается. Ненормальным было то, что он вытворял по отношению к тебе. Помнишь, я даже усомнился, не псих ли он? И вообще, он ли это был.

– Да, помню. Думаю, это был он, а послание могло сыграть скверную роль… Как думаешь, он снова начнет?

– Не знаю.

– Но ты не можешь ответить «не знаю». Я тебе запрещаю, черт тебя побери!

Сабина сказала это, смеясь, словно шутливо жаловалась на плохо оказанную услугу. Нардо, чтобы подыграть ей, тоже засмеялся.

– Это мы еще посмотрим, начнет он снова или нет, Сабина. Посмотрим.

– Ладно, ты прав… однако… как бы это сказать… я…

– Я знаю, девочка. Тебе это все наскучило.

– Это настолько видно?

– За милю, как говорится. Но это хорошо. По мне, так если человек заскучал, это серьезный признак.

– То есть?

– Все мы – крокодилы, что ты на это скажешь?

– Нет, я бы этого не сказала…

– Молодец. Крокодилы могут очень быстро рвануть с места, хотя перед тем часами лежат неподвижно, глядя перед собой в одну точку. Знаешь почему?

– Не-а, просвети меня.

– Потому что не боятся охотников, у них слишком сильный бросок. Они способны есть один раз в неделю, а их охотничьи приемы практически безошибочны. Это позволяет им выживать в любых условиях, даже в тех, которые привели к вымиранию динозавров.

– Но ведь мы же всего-навсего голые обезьяны, верно, маэстро?

– Совершенно верно. В отличие от них, наши гены сформировались за миллионы лет отчаянной борьбы за выживание, чтобы добыть себе пищу и самим этой пищей не стать. Наиболее активные, шустрые и предприимчивые из наших пращуров ели лучше, жили дольше и производили больше потомства, такого же предприимчивого, как они сами. А мы, плоды этой эволюции, живем в нашу благословенную эпоху и вынуждены ходить в спортзалы и садиться на диеты, чтобы сбросить накопленный жир, тогда как в течение долгих веков прекрасно понимали, что сдохнем с голоду, если не будем каждый день выкладываться по максимуму. Отсюда и наши тревожные состояния, и наша апатия, депрессии или то, что современным языком называют паническими атаками. Нас, голых обезьян, убивает готовая пища, безделье и то, что поле зеленое, а еще то, что мы получаем готовую пищу только в тот период, что соответствует двум последним полоскам травы на поле. Остерегайся тех, кому не тоскливо, потому что это вырождение вида, и на зеленом поле он неизбежно долго не протянет и вымрет.

– Но ведь, значит, и ты сам постоянно тоскуешь?

– Тоскую, но всегда стараюсь чем-нибудь себя занять, как ты, наверное, заметила. Однако тоскую страшно, невыносимо, каждый день, каждую минуту.

– Ну, тогда ты просто настоящая горилла.

– Заметь, голая горилла.

– И ты в самом деле всегда тоскуешь?

– Нет, не всегда; вот с тобой, например, не тоскую.

– Ну вот, только я собиралась это сказать, как ты меня опередил… Зануда!

Уже в который раз буек в их навигации мог бы стать спинакером, треугольным парусом при кормовом ветре, но они ему не позволили. Они обошли этот неумелый маневр молчанием, несколько секунд пристально глядя друг другу в глаза. Пока Сабина подбирала слова, чтобы объяснить ему, что она никогда не сделает первый шаг, поскольку это не в ее привычках, Нардо быстро разрядил обстановку:

– И когда у тебя кончается больничный?

Сабина вздохнула, слегка разочарованная, но виду не подала.

– Во вторник я иду к врачу. Собираюсь добиться разрешения выйти на работу, хотя и понимаю, что новая должность мне не по нраву.

– Отлично. Я считаю, что ты уже можешь вернуться домой, если захочешь. Но не скрою, ты доставила бы мне удовольствие, если б осталась на выходные, если тебя это устраивает.

– Меня устраивает, Нардо, еще как устраивает!

– Но должен предупредить, что мне предстоят трудные дни, и я, как и в последнее время, не смогу уделять тебе достаточно внимания. К сожалению…

– Долг превыше всего, мой Бэтмен! Но я всегда готова протянуть руку помощи. Как ты на это смотришь?

Нардо задумался и еле заметно кивнул. Он был явно удивлен таким предложением.

– Ну, а почему бы и нет? Ведь мы с тобой неплохо поработали в последний раз.

– Вот и хорошо… Кстати, какие известия о Кире и Джордано?

– Позавчера Кира пришла на похороны Джордано…

Сабина вытаращила глаза и приоткрыла рот от изумления. А Нардо продолжил:

– Она проявила большое мужество: было нелегко выдержать взгляды его семьи. Думаю, она сделала правильно, что пришла пролить последние слезы над Джордано, хотя он этого и не заслуживал. Она быстро придет в себя, и без этого груза ее новая жизнь покатится под откос.

Сабина не знала, что и сказать, хотя в ее работе смерть была частью хлеба насущного. А Нардо принялся отвечать на вопросы, которые она не успела задать.

– Джордано был слабым, но достаточно умным, чтобы понять, что собственными руками разрушил свою жизнь. Он повесился в камере спустя четыре дня после ареста и постановления о предварительном заключении, которое окончательно его доконало. Кстати, такое постановление было вынесено по материалам актов, которые редактировала ты.

– У меня нет слов…

– Это суровый закон саванны, моя дорогая, и он правит миром на территории всего зеленого поля. Сказать по правде, у меня не получается сожалеть о нем. Более того, мне кажется, что, если не считать дикости последнего поступка, эта горилла действительно хоть что-то поняла – правда, слишком поздно.

Сабина быстро встряхнулась, целиком положившись на монументальную уверенность собеседника:

– Ну, тогда мир его душе…

– Да. Скажем так… Значит, завтра работаем командой?

– Конечно. А что нам предстоит?

– «‘Ндрангета»[13].

«Интересно, когда же я наконец перестану замирать с разинутым ртом после каждой фразы, произнесенной Нардо?» – спросила себя Сабина и тут же сделала хорошую мину при плохой игре:

– Ах, это?.. Ну, так это не в первый раз. Введешь в курс дела?

– Нет, я все расскажу тебе завтра. А сейчас пошли спать, мы оба как выжатые лимоны. Если еще держишься на ногах, лучше пойди найди в архиве досье Розанны и изучи его. Но все-таки я бы советовал тебе пойти спать. Дать тебе что-нибудь? Ромашку или таблетку?

– Нет, не надо. Я не позволю ни Роберто, ни Джордано, ни всему Соединенному Королевству вывести меня из строя, будь спокоен.

– Вот теперь ты мне нравишься. Спокойной ночи, Сабина.

Они встали, чтобы разойтись по комнатам, но тут Сабина вспомнила про утренний телефонный звонок.

– Нардо, извини, но сегодня утром ты позвонил и сказал, что должен со мной поговорить. Что ты хотел мне сказать?

– Да так, ничего срочного. Теперь, когда я знаю, что ты еще у меня задержишься, успеем спокойно все обсудить. Спокойной ночи.