Оглавление

Двум дебилушкам, любимому нейробиологу,

любимому учителю, любимому городу

и моему подсознанию посвящается.

Часть 0

0.0. Матильда

Матильда рисует слонов. Ими пестрит весь альбом и несколько листочков из блокнота. Испытывающе глядя на синий карандаш, она размышляет, приделывать ли слонам крылья или пусть обходятся ушами. Слоны должны летать назло всем законам аэродинамики.

Светло-серый оттенок комнаты (даже грязно-белый, так как все ее покрытие в виде обоев и штукатурки когда-то было белым) немногим светлее оттенка на улице. Какой сегодня день? Какой сегодня месяц? Матильда оглядывается на календарь. Календарь молча пожимает плечами.

Панорама комнаты за ночь не изменилась, хотя этого следовало бы ожидать, несмотря на то, что восьмилетним девочкам еще сложно себе представить, какие именно изменения должны были произойти. Когда ночуешь одна, в обнимку с тишиной, кажется, что кто-то еще должен был что-нибудь поменять к моменту твоего пробуждения — хотя бы слонов на рисунках.

Но слоны были неподвижны. Был неподвижен и холодильник допотопного образца, напоминающий перевернутую и поставленную на дыбы ванну с ручкой-отмычкой. Таким холодильником можно убить, если случайно уронить его на кого-нибудь. Матильда много раз об этом думала. Любопытно же, как такое убийство будет выглядеть в новостях. Сенсация! Жертва рецидивиста валяется с расплющенным лицом. Журналисты ведут расследование. Родители запрещают детям близко подходить к холодильникам.

Комната была похожа на коробку из светлого картона, в которую поставили разные вещи. Под северной стеной, где обои меньше всего облезли, жил диван. Ужасный старый диван, на который даже можно залазить с ногами. (Для диванов такое поведение считается оскорбительным). В западной стене — два окна. Как два прямоугольных глаза. Белые обои со следами какого-то узора, сильно ободранные. Рамы и подоконники покрыты толстым слоем белой краски, которая пузырилась и лопалась, от чего кое-где на окнах остались жирные трещины. «А в трещинах наверняка живут тараканы», — думает Матильда.

У нее были темные волосы ниже плеч и темно-зеленое платье. Детское лицо, какими обычно украшают этикетки йогуртов или вишневого джема. Тонкие руки и ноги. Серые глаза. Иногда она делала себе прическу — два плетеных гнезда на затылке, но большую часть времени она не делала с волосами ровным счетом ничего: главное, чтоб не спутывались.

На фоне старого барахла пасмурные оттенки улицы кажутся такими отвратительными, что смотреть на них противно. Какой сегодня все-таки день? Это важно.

Матильда оглядывает комнату. Сейчас утро и надо выгулять собаку. Русский черный терьер иногда выгуливает себя сам, но в подобных случаях Матильда обычно просыпается от хлопка входной двери. Пес умел сам открывать ручной замок.

— Фэри! — зовет она, но в комнате по-прежнему тихо. — Фэри!

Она вскакивает с дивана и бежит в прихожую — проверить дверь. Прихожая — это один из углов комнаты, чуть задвинутый вглубь дома. Рядом с ковриком «Welcome» стоят ее ботинки. Матильда нажимает на дверную ручку. Дверь открывается. Значит, он ушел гулять сам.

Сквозь приоткрывшуюся дверь видна лестничная клетка. Из соседней квартиры выходит бабушка Лиз. Ее голова покрыта хиджабом.

— Доброе утро! — здоровается Матильда, демонстрируя вежливость.

— Доброе, — оборачивается пожилая женщина турецкой внешности, — а где твой четвероногий друг?

— Ушел, — Матильда вспоминает, который сейчас час.

— Не боишься отпускать его одного? Авось удерет?

— Он уже привык.

Матильда наскоро прощается, засовывается обратно в квартиру и захлопывает дверь. На восточной стене, под которой стоит только дряхлый шифоньер, висят часы. Такие же дряхлые и невзрачные, но зато правильные. Одной стрелки нет. Вторая стрелка обескураженно показывает девять часов. Матильда приуныла.

Она прошла через всю комнату к южной стене, под которой стояла «кухня». На плите ее ждала турка со сваренным вчера вечером какао. Матильда наклонилась и шумно вдохнула воздух. «Пить можно», — изрек внутренний технолог. «А еще пить можно прямо из турки», — изрекла внутренняя непослушная девочка. «Не, так неудобно», — Матильда махнула рукой на возможность пить неправильно и потянулась к буфету за чашкой.

Пункт про какао можно считать выполненным. Матильда не спит с шести часов утра. Теперь осталось дождаться Фэри, открыть ему дверь и пойти строить себе гнездо из покрывал на диване. Чтоб уже не нужно было никуда вставать. Посуда не вымыта, волосы не причесаны, зубы не чищены — красота!

Какао действительно оказалось пригодным для употребления. Даже вкусным. Ночь в теплом помещении синтетическому молоку не повредила. Уже много лет в городе Ж никто и не слышал о природном коровьем молоке. Матильда, как говорит Сенк, не знает, что такое настоящее молоко. Что такое настоящие сливки. Впрочем, она и родителей не помнит, и ничего. Невелика потеря.

Какао было пронзительно коричневого цвета, из-за которого опрятная ветхость комнаты казалась чуточку веселей. Диван дружелюбно продавливается — прыгать на нем уже нельзя. Но сидеть можно. Если еще обвешать стены синими слонами — будет вообще супер. Матильда перегнулась через подлокотник. На полу рядом с диваном стоит стопка комиксов и книг. Такая же аскетичная, как и все в этом помещении. Комиксы Матильда выучила наизусть, пора было взяться за что-то посерьезней. Кроссворды — не вариант. Они все заполнены владельцем квартиры. И книги тоже его. «Но я же осторожно», — и она вытаскивает лежащую ближе всего книгу.

Книга оказалась по-настоящему серьезной. Макиавелли. «Государь». «Не сказки — это уже грустно. Но лучше, чем ничего, — рассудила Матильда. — Скоро вернется Фэри, а уж ему-то наверняка понравится политическая философия эпохи Возрождения. Может, Макиавелли — как раз то, что нужно под какао и собачий храп».

Как и все дети, кажущиеся нормальными, Матильда обожала сказки. И сложно сказать, что она любила больше — читать их или придумывать. За свои сознательные восемь лет она прочла всего одну книгу со сказками, несколько раз, от корки до корки. И перечитала бы ее еще, если бы книгу не потеряли при переезде.

За дверью послышался топот копыт. Соседи этажом выше завели осла «на черный день». То ли боятся, что есть нечего будет, то ли боятся спину надорвать. Теперь вот активно запасают рис и муку. «Лучше б молоко и какао запасали», — Матильда удивляется глупости своих соседей. Зачем готовиться к апокалипсису, если до него, скорее всего, не доживешь? Ни один человек на свете еще не дожил до апокалипсиса. И уж тем более — никто от него не умер. (Раньше Матильда сравнивала апокалипсис с уколами антибиотиков, от которых потом синяки на попе, но до уколов она все-таки дожила, и выжила, и теперь это уже неактуальная метафора.)

После топота копыт послышался шорох собачьих лап. Сейчас будет проситься.

— Фэри, открыто! — вопит Матильда с дивана.

Дверь медленно-медленно открывается, в комнату заходит метис добермана и пуделя. Черная шерсть каракулем. Висячие уши. Глаз почти не видно из-за меха. Из него вышла бы неплохая иллюстрация для детской книжки о добре.

С небрежностью Джеймса Бонда он захлопывает дверь задней лапой и ковыляет на кухню — завтракать.

Рядом с холодильником стоят два пластиковых контейнера из-под маринованных помидоров. Это собачий сервиз.

— Сенк еще не вернулся, Фэри, еды пока нет.

Пес разочарованно оглядывается. Матильда уже успела укутаться в покрывало, найти безопасно твердую горизонтальную поверхность — в виде подлокотника — для чашки с какао и выложить на коленях Макиавелли так, чтоб он не падал.

— Пока его нет, можешь побыть на диване.

Фэри удивленно приподнимает уши. Деточка, ты серьезно?

— Давай-давай, а то Сенк вернется и будешь спать на коврике.

Фэри благодарно урчит и запрыгивает на диван. Несколько кругов вокруг своей оси — для уюта — и комфортный утренний сон обеспечен. Никакого мытья лап. Они и так чистые, кто бы там что ни говорил.

Он выкладывает голову Матильде на колени.

— Хочешь послушать Макиавелли?

Она убедилась, что кружка надежно поставлена на подлокотник и можно чуть-чуть подвинуться, не столкнув ее. Затем съехала ближе к краю — чтобы Фэри мог вытянуться. Он с довольным безразличием относился к любому чтиву, которое хозяйка открывала по выходным, надеясь тем самым повысить его интеллектуальные способности. И Макиавелли — не исключение.

— Ну слушай.

Она открыла первую страницу и, проигнорировав «шапку» с посвящением и эпиграфом, сразу перешла к делу:

— «…Обыкновенно, желая снискать милость правителя, люди посылают ему в дар то, что имеют самого дорогого, или чем надеются доставить ему наибольшее удовольствие, а именно: коней, оружие, парчу, драгоценные камни и прочие украшения, достойные величия государей. Я же, вознамерившись засвидетельствовать мою преданность Вашей светлости, не нашел среди того, чем владею, ничего более дорогого и более ценного, нежели познания мои в том, что касается деяний великих людей, приобретенные мною многолетним опытом в делах настоящих и непрестанным изучением дел минувших. Положив много времени и усердия на обдумывание того, что я успел узнать, я заключил свои размышления в небольшом труде, который посылаю в дар Вашей светлости. И если с той вершины, куда вознесена Ваша светлость, взор Ваш когда-либо обратится на ту низменность, где я обретаюсь, вы увидите, сколь незаслуженно терплю я великие и постоянные удары судьбы…»

Матильда задумалась.

— Фэри. А ведь это не так уж и сложно, правда? Такое каждый может. Вот взять, к примеру, нас. Оружия у нас полно. Ты сойдешь за коня. Парчу можно сделать из занавесок бабы Лиз. А украшения я и сама слеплю, был бы пластилин. Так что устроить государю вечеринку мы можем. Когда у нас будет государь, достойный этих почестей.

Матильда была в курсе политической ситуации в стране и в силу детского патриотизма яро ненавидела всех представителей власти скопом — потому что они руководят своим народом не так, как надо. А уж она-то знает, как надо.

Фэри недоверчиво поднял брови. Матильда тут же спохватилась:

— Нет-нет, не волнуйся, я тебя никому не отдам. Ты — мой конь, только мой. Это я так, теоретизирую.

Лучше не спрашивайте, откуда она понабралась словечек вроде «теоретизировать».

— «…Начну с того, что наследному государю, чьи подданные успели сжиться с правящим домом, гораздо легче удержать власть, нежели новому, ибо для этого ему достаточно не преступать обычая предков и в последствии без поспешности применяться к новым обстоятельствам…» Фэри, ты слушаешь?

Пес только начал погружаться в дрему, но, услышав свое имя, тут же распахнул глаза и зевнул.

— «…При таком образе действий даже посредственный правитель не утратит власти, если только не будет свергнут особо могущественной и грозной силой, но и в этом случае он отвоюет власть при первой же неудаче завоевателя». Фэри, мне кажется, это написал не Макиавелли, а наша Энн.

Пес поднял голову. На лестнице послышались легкие, едва слышные шаги.

— Блин. — Матильда вскочила с дивана, стащила с него Фэри и помчалась в прихожую.

Рядом с дверью валялся отвергнутый лист бумаги. Из его верхнего края торчала булавка. Детский почерк, оранжевый карандаш. «Правила: 1. Не шуметь. 2. Не мешать. 3. Не трогать квак Старшего Брата. 4. Не бегать как слон. 5. Каждое утро чистить зубы, причесывать волосы и мыть за собой посуду…» Матильда схватила это мракобесие и мигом прикнопила обратно на дверцу шифоньера. Вчера вечером, как только Сенк ушел, оно было радостно сдернуто и зашвырнуто в самый грязный угол — туда, куда принято ставить мокрые кроссовки.

Сенк всего на одну ночь ушел по своим делам, а в квартире уже запахло свободой и безнаказанностью.

0.1. Сенк

Поднимаясь по лестнице, Сенк подсчитывает, сколько останется денег после того, как он заплатит за квартиру. Зарплаты едва хватило бы даже на одно жилье. Программист с математическим образованием, аналитик больших данных в городе Ж зарабатывает немногим больше разносчика пиццы. Ежемесячная дань съедала две трети доходов. И как только нормальные люди живут?

Ответ всплыл в голове мгновенно, и он был очевиден: воруют, закладывают фамильные драгоценности, влазят в долги. Продают почку. Сенк еще раз мысленно поблагодарил самого себя за находчивость и достаточное количество ума. Приятно, однако, знать, что ты можешь обеспечивать и себя, и свою сестру, и ее собаку без контакта с криминалом. Это дает ощущение какого-то полноценного богатства. Вот у кого-то там безрадостные будни, а у нас тут все хорошо. Вот другие едва концы с концами сводят, а у нас тут лакшери. Какао пьем. Главное, только за квартиру не забыть заплатить.

Сенк носил светлую бороду, длиной уступающую зубной щетке, такие же светлые усы и такую же, как борода, прическу. Хотя прическа порой бывала длиннее бороды. Ее он стриг редко, ибо щетина на макушке — это слишком вызывающе. Бороду он подстригал ножницами по четвергам. Седые волоски ничем не красил — с ними как-то солиднее. За щеками, когда он улыбался, поблескивали два золотых зуба. Их ведь тоже не покрасишь. Телосложение и так выдавало в нем работника исключительно умственного труда. Мощные извилины левого полушария и хитрый, близорукий взгляд. Сутулость. Серо-зеленые глаза. Они конспирировали все, что он хотел скрыть или ленился демонстрировать. Однако про элегантность Сенк тоже не забывал — считал это важным для успеха и в бизнесе, и в повседневном общении. Элегантный пофигизм. Многозначительность. Сенк часто приправлял свои слова двусмысленностью. Он превращал мимику и голос в театр. В харизму. Он умел улыбаться и как пожилой пастор, и как дьявол, только что захапавший душу грешника.

Открыв дверь без ключа (значит, пса уже выгуляла), Сенк сощурил глаза до горизонтальных щелочек и пристально оглядел комнату. Все чисто. Все спокойно. Это показалось ему подозрительным.

Рядом со шкафом, словно британский караульный, стоит Матильда — вытянувшись по струнке и с неестественно радостным выражением лица.

— Ну, как вы тут? — Сенк, не переставая щуриться, закрывает за собой дверь и снимает ботинки.

— Все хорошо. — Матильда не может снять с лица улыбки чеширского уголовника.

— Точно?

— Сто процентов.

В присутствии других людей Матильда — на редкость спокойный, даже замкнутый ребенок. Оторвать ее от рисования или от медитации над какао невозможно. Но стоит только ей избавиться от посторонних глаз — и один Бог свидетель, на что способно это создание.

Сенк не спеша, чувствуя холодный пол сквозь носки, направился к холодильнику — присматриваясь, принюхиваясь и опасаясь подвоха.

Но подвоха все не было и не было.

— А у тебя как дела? — Матильда, не двигаясь с места и не шевелясь, провожала его взглядом. И этот взгляд не вызывал доверия.

— Как дети в школу, — Сенк не сводил глаз с Матильды даже тогда, когда, по мере его перемещения, для этого пришлось выворачивать шею.

Переступив воображаемую черту, за которой находилась «кухня», он наконец повернул голову прямо. Впереди возвышался холодильник.

Сенк наклонился, внимательно рассмотрел ручку. Вроде цела. Потом осторожно открыл дверцу, проверяя холодильник изнутри. «Лампочка горит — значит, все работает». На второй полке затаилось вчерашнее картофельное пюре с горошком. Сенк взял тарелку, понюхал. С пюре, кажется, все нормально. На столе стоял его квакегер — тоже с виду целый. Черная «пудреница», последнее слово компьютерных технологий. «В чем же подвох?»

Он оглянулся на Матильду. Она продолжала стоять, как вкопанная, скалясь во все челюсти.

Сенк понял, что сейчас может потратить весь вечер на поиски, так ничего и не добиться, а на следующий день найти в шкафчике под раковиной чье-нибудь гнездо с живыми птенцами или еще что-нибудь в таком духе.

Экономь время.

— Так, давай, колись. Что я пропустил?

Матильда, не расцепляя зубов, попыталась изобразить беззаботность:

— Ничего.

Напряжение вокруг нее сгущалось невидимой тучей.

— Матильда, я ведь не тупой, — Сенк стал в позу ментора, упершись локтем в один бок и чуть скосившись на одну ногу. — Выкладывай давай, пока то, что ты натворила, еще, может быть, — «может быть» он произнес особо выразительно — можно исправить.

Матильда мгновенно помрачнела.

— ЭТОГО исправить никоим образом нельзя.

Скорбно опущенные глаза. Твердый, как гранит, голос. Обреченность. После ее слов Сенк понял, что ничего по-настоящему страшного не произошло, и немного расслабился.

— И как же тебе удалось ЭТО провернуть?

Матильда еще раз вздохнула.

— Сама не знаю.

Сенк еще раз внимательно изучил кухню. Скромная, минималистичная обстановка позволяла даже с его слабым зрением ощупать каждый сантиметр. Все казалось таким, каким было оставлено накануне. Нетронутым.

— Тогда я пошел в туалет, — предупреждающе проговорил он, снова пристально глядя на сестру. Эта фраза означала что-то вроде «не убьет ли меня там что-нибудь?».

Матильда продолжала стоять неподвижно, глядя на свои ступни и боясь вдохнуть. «Раз молчит — значит, не убьюсь». В противоположном конце комнаты, рядом с диваном, лежал, высунув язык, пес, любовался хозяевами и безмятежно поливал пол слюной. Довольное лохматое чудище. Несколько секунд в воздухе слышалось только его дыхание.

Сенк, не спуская глаз с сестры, вернулся обратно, к прихожей — рядом с ней находилась ванная. Это была микроскопическая комнатка, которую кто-то изобретательный умудрился оснастить душем, небольшим керамическим корытом (бассейн для колибри) и таким же малометражным унитазом, наверняка украденным в каком-нибудь детском лагере.

Везде было чисто. На полу, в ведре для швабр, на шланге от душа, где частенько собиралась ржавчина. Шланг мертвым питоном висел под стенкой. Даже узор плесени под потолком был оригинальным. Когда доходило до уборки, о плесени всегда забывали.

Сенк задержался на пороге. Оценил обстановку. В воздухе колышется цепочка для слива. Трубы целы. Раковина чиста до такой степени, что в ней можно делать фондю.

Ничто не предвещало беды.

Он оглядел пол. Две тараканообильные трещины. Тряпка для мытья. В углу рядом с унитазом — рулончик туалетной бумаги и флакон со средством «от вредных насекомых». Кроме боевых отметин на этом полу не было ровным счетом ничего.

Сенк почему-то вспомнил, как Матильда в более раннем детстве такие флаконы «переделывала», зачеркивая маркером картинку букашек на этикетке и слово «насекомых», и дописывала вместо этого «людей». Родственники ржали, но сама идея всем нравилась.

Набравшись храбрости, Сенк ступил на кафельную палубу ванной. Когда-то он пришел к неожиданному выводу, что из всей жилплощади, за которую он сейчас платит, а именно — квартиры в двадцать пять квадратных метров — почти всех этих денег стоила бы одна несчастная ванная с плесенью под потолком. Потому что здесь находятся вода, вентиляционное отверстие и унитаз. Ванна — это стратегический объект.

На «кухне» тоже бывает вода, но там ее меньше и теплая есть не всегда. Здесь же — вода постоянная. Хочешь — открывай, хочешь — закрывай. От жажды можно умереть только при очень страстном желании. Потому что, по нынешним временам, вода, особенно горячая — ценный бонус в комплектации жилища. А по мировым водяным меркам, это вообще рай. Лакшери же! Город Ж опустится в самую преисподнюю экономического кризиса, но именно здесь вода будет. Всегда.

Сенк представил себе, как богатые, обезвоженные южане покупают у него билеты в его ванную.

— Погоди!!! — вдруг донеслось из комнаты.

Сенк вздрогнул.

— Что, меня все-таки кто-то здесь поджидает?

В ванную тут же влетел вихрь из младшей сестры. Она быстро оторвала (именно оторвала, потому что «открыла» — немного не тот глагол) крышку сливного бачка и заглянула внутрь. Перевела дух.

— Прости.

Сенк понял, что извинение, произнесенное в сторону воды в бачке, было адресовано не ему. И рискнул заглянуть туда сам.

На дне сливного бачка флегматично дирижировал плавниками речной окунь.

Сенк опустил взгляд в унитаз. Там, окаймленные авоськой для продуктов, прикрепленной с двух сторон под сидением, плавали десятка три мелких рыбешек.

Матильда, стоя одной коленкой на крышке унитаза, оглянулась и посмотрела Сенку в лицо. Сочувствие лезло из ее детских ушей.

— Он печалится.

Сенк еще раз посмотрел на окуня.

— Я бы тоже печалился, если бы меня засунули в сливной бачок.

Матильда опустила взгляд.

— Скажи, тебе мало живности дома? Решила обзавестись новыми друзьями?

Матильда тоже всерьез опечалилась. Она знала, что Сенку затея не понравится. Но насчет живности он не прав. Питомцев у нее действительно было мало. Тараканов сразу можно вычеркнуть, так как от них преданностью и не пахнет. Мыши продаются за еду. Гномы не входят в категорию «животные». Муравьи не выдержали осады содержимым флакончика «от вредных насекомых» и тоже сбежали. Остаются только Сенк и Фэри. Но даже Сенк, по правде говоря, — питомец неважный: за ним не надо убирать, с ним не надо гулять, его не надо кормить пирожными из песка. Зато он заставляет младших сестер «каждое утро чистить зубы, причесываться и мыть за собой посуду».

— Ну, и куда мы это теперь денем?

Матильда поставила крышку от сливного бачка на пол, прислонив ее к стенке.

— Но им и здесь удобно…

— Зато мне неудобно, — в голосе Сенка уже слышалось раздражение. Он редко позволял себе демонстрировать сильные эмоции, но окружающие догадывались о них по голосу. Сенк знал об этом и привык выражать несогласие только «устрожением» тона своих слов. — Это туалет, им нельзя будет пользоваться, не сливая этих рыб в сток.

Матильда со вздохом приняла поражение. В силу детского оптимизма она даже на секунду понадеялась, что ее брат сейчас добавит «…поэтому давай лучше поселим их в раковине», но вместо этого Сенк только вышел в прихожую и вернулся с ведром для мытья полов. Окунь в сливном бачке повернулся к нему другим боком. На мелких рыбок в унитазе появление бледнолицего и вовсе не произвело никакого впечатления.

— Где ты их достала?

Матильда молчит.

— Давай, рассказывай, кого ты уже ограбила.

Подобное обвинение вызвало новую волну негодования в Матильде, и не сказать ничего в свою защиту она не могла:

— Они были пленниками того бородатого типа, который у нас под лестницей живет. Он их пытал. Он снимал с них скальп!

Сенк на секунду задумался, вспоминая, кто живет у них под лестницей. Затем склонился над унитазом и по одной начал руками вылавливать рыб и выкидывать их в ведро.

— А, это тот бомж, в серой шапочке? Он каждую субботу на рыбалку ходит. Перебивается рыбалкой и попрошайничеством. Мадемуазель, ты отобрала у него обед.

Матильдина совесть молчала вместе с Матильдой, хотя сама Матильда была вне себя.

— Я спасла их от смерти! Сам подумай, что важнее: чья-то жизнь или чей-то обед?!

Она прекрасно понимала, что апология обречена на провал, потому что в системе приоритетов ее брата обед был порой важнее чьей-то жизни, если этот «кто-то» — рыбы.

Переместив в ведро всех обитателей сливного бачка, Сенк наконец разогнулся и задумчиво посмотрел на окуня. Поясница ныла. Недавно четвертый десяток пошел — пора и о здоровье печься.

— Я так понимаю, ты не разрешишь мне пожарить твоих друзей с пюре?

У Матильды от возмущения перехвалило дыхание. Как, ну вот как?! Как может самый добрый и умный в мире, по ее мнению, человек порою быть таким черствым и безжалостным?

— Прости, дружище, — сказал Сенк окуню, прежде чем схватить его за шею и бросить в ведро, к плескавшимся там в мелкой лужице мелким рыбкам. — Пора на выход.

— Куда? — Матильда умоляюще застонала.

Сенк уже успел вернуть себе душевное равновесие и окончательно успокоиться.

— Давай лучше я верну их в реку. Там им будет сподручней.

Иногда предложение альтернативы звучит как предложение сдаться.

— Ну давай… — эта фраза должна была выразить всю безысходность ситуации, которой, скорее всего, не случилось бы, если бы Сенку не суждено было захотеть в туалет. Матильда прикинула, что река — еще не самый плохой вариант. Уж во всяком случае, если сравнивать со сковородой и пюре.

Сенк, чуть размахивая ведром, вышел из квартиры и спустился в подъезд. Какой сегодня день? Суббота. Слово «суббота» отдавалась в его голове базарным днем. Суббота когда-то была самым интересным раундом недели. Потому что по субботам в городе Ж открывается Черный Рынок.

На улице было пасмурно. Сенк пожалел, что не переобулся в ботинки: асфальт был сырым и холодным, и потертые тапочки годились только для того, чтобы визуально не казаться босым. В серой полосатой кофте сейчас сложно замерзнуть и ночью, но только при наличии адекватной обуви.

До реки отсюда метров пятьсот. Она текла, собирая пластиковые бутылки со всего города, вдоль Западной Окраины. Чтобы попасть туда, достаточно было пересечь двор и обогнуть окаймляющие его дома. Рыбаков наверняка уже не счесть, и у каждого — плохой улов. Река беднеет с каждым годом.

Сенк обошел подъезд и постучался в узенькую дверь дворницкой. Вместо дворника, как ожидалось, открыл беспризорный паренек Евгений. Серая шапочка, серое пальто, потрепанное и без одной пуговицы, лицо небритое и немного грязное. Взгляд потерянный.

— Доброе утро, — бодро поздоровался Сенк, — на рыбалку ходили?

Евгений закашлялся.

— И вам не хворать. Ходил.

— Ну и как?

Евгений развел руками.

— Никак.

— Я тут подумал, — Сенк еще раз оглядел ведро, в котором затаились несостоявшиеся Матильдины друзья, — я тут вам к обеду как раз рыбы хотел предложить. Кто знает, может, вы такую любите. — Он протянул ведро бомжу. Евгений при виде еды сразу растаял.

— Красавцы… прям как я сегодня наудил. Представь себе, какая-то сволочь все с***дила! Поймал такого же, — он вытащил окуня за хвост — окунька, и еще мелочи всякой, только отлучился по нужде — и все! Пусто!

— А я и думаю, с чего вдруг рыбный мужик так дешево продает, — Сенк с улыбкой изобразил удивление. Он глядел на собеседника так, словно этот бомж был самым дорогим для него человеком.

— На базаре?

— Ага. Хотел купить нам с сестрой на обед, а тут тетка из деревни приехала, не переносит запаха рыбы. Возьмете?

— Премного благодарен, — бомж с радостью взял ведро.

— Всего вам доброго и прекрасного, — Сенк с той же непринужденной, гипнотизирующей улыбкой направился обратно. На лестнице он вспомнил, что дворника, который раньше жил под лестницей, до сих пор не нашли.

0.2. Учебный лагерь «Ёжики»

В учебном лагере «Ёжики», куда следовало бы ходить всем детям округа, Матильда не появлялась уже больше года. После реформы государственная система образования в городе Ж стала напоминать юнкерские училища. Все школы, лицеи, гимназии, колледжи были переформированы в учебные лагеря с акцентом на том, что дети должны привыкать взаимодействовать с окружающим миром. А окружающий мир — это система государственных органов города Ж. Дети должны привыкать быть частицами этого мира. Частицами механизмов, с помощью которых государство решает свои проблемы. Эту роль почему-то считали почетной. Университеты были более либеральными к своим подопечным. Предполагалось, что в них будут учиться дети политиков. А дети политиков — это такие дети, которые вершат судьбы своих учителей. Поэтому раздражать и ограничивать их в самовыражении нельзя.

Учебные лагеря для детей от пяти до пятнадцати лет, напротив, отличались консерватизмом. Потому что сюда не попадают отпрыски влиятельных особ. Потому что это не так комфортно, как учиться дома с педагогами или вовсе за рубежом. Потому что это воспитывает склонность подчиняться, а не склонность влиять. Ведь именно отсюда выйдут будущие странные женщины в клетчатых юбках. Здесь они пройдут свою первую закалку. Как поется в старой песне, — «уютные лесные тюрьмы для детей». Только располагались они не в лесу, а в городе.

Целью учебных лагерей было усмирить дикий нрав своих узников, так как философия педагогики гласила, что дети по природе своей — ленивые, слабые, склонные к разрушению создания. И лишь строгий контроль и дисциплина могут сделать из них что-то похожее на человека. На тех людей, которые наводняют город Ж и платят налоги в казну. Покидая учебный лагерь, заготовка должна знать, куда она пойдет работать, что она за это получит и как ей взаимодействовать с другими заготовками. На входе имеем необработанное сырье, на выходе получаем полуфабрикат. Это называется «вывести в люди».

Процесс обучения устроен так, чтобы впихнуть в головы юных чингачгуков максимальное количество информации в максимально сжатые сроки. Это рационально. Это полезно. Это нравится их родителям. Оказываясь в обществе малознакомых людей или куря у подъезда с соседями, они как бы между делом говорят: «А мой Роджер такой молодец. Он выиграл олимпиаду по французскому языку и чемпионат по плаванию, а на следующей неделе начинает подготовку к конкурсу поделок из папье-маше…» Публика завистливо улыбается. Родитель купается в лучах славы своего чада.

По мнению философии педагогики, идеальный ребенок — это такой ребенок, который делает то, что от него хотят. Хотят от Васи прочитывания ста слов в минуту — он их читает. Вася — гордость мамы и папы и надежда отечества. И если что-то идет не по плану — нужно возвращаться в начало и исправлять ошибку. Нужно популярно объяснить Васе, что сто слов в минуту — это обязательно, это жизненно важно. А лучше — сто пятьдесят. Раз за разом переписывать, перекраивать, переделывать, пока сознание заготовки не придет в соответствие со стандартами. Потому что если ребенок не соответствует стандартам — значит он дефективный.

Праздник первого сентября для Матильды каждый год оборачивался катастрофой. Как только ей исполнилось пять лет, Сенку пришло уведомление по почте — повестка на газетной бумаге — о том, что его сестра призывается пополнить ряды воспитанников ближайшего учебного лагеря в сентябре этого года. Посещение лагерей в городе Ж принудительное — делать нечего, пришлось идти. Кроме того, перед этим важным мероприятием все дети — также принудительно — проходят государственный IQ-тест. Вопросы на логику, на память, тест на стандартное мышление. И если вы с ним не справитесь — черта с два вас оставят в покое.

Вспоминая свое детство, Сенк предвидел, какое разочарование ждет Матильду. Наивное, любознательное существо, которое только-только научилось читать, писать, считать и решать квадратные уравнения (угадайте, чьих рук дело), — она думала, что нырнет в океан открытий и с радостью в нем утонет, как обещали агитационные плакаты лагеря. «В бой за новыми знаниями!» — кричали они. Это внушало энтузиазм. Все красиво, по-взрослому, одеты. Обвешаны цветами. У всех нарядные новые туфли. К тому же, самые смышленые девочки, по традиции, первого сентября катаются на плече у взрослого дяди и звонят в колокольчик. И вечеринка начинается. Естественно, Матильда вознамерилась стать этой самой звонящей девочкой — в том, что она самая смышленая, сомнений не возникало. Осталось только убедить в этом остальных — они ведь тоже неглупые, и поймут, что именно она должна звонить в этот день.

Матильда никак не могла понять, почему ее брат — такой большой и умный — с презрением относится к этому заведению. Ведь учебный лагерь — это же здорово. По дороге они купили букет пионов для учительницы, Сенк пробормотал напутственную речь. «Постарайся вести себя спокойно. Взрослые не любят, когда с ними спорят. Даже если знают, что не правы. Когда ты вырастешь, вокруг будет уже другой мир. Меня рядом не будет. Поэтому привыкай жить с пониманием, что все вокруг могут ошибаться. Постарайся не делать глупостей. Знания — они как река. Представь, что я жду тебя на том берегу…» Сентябрь блестел солнцем в лужах. Все, что нужно для счастья, есть. Белая блузка. Юбочка в полоску. Портфель, тетради и целая куча фломастеров. Новых. Не таких, которыми пару дней рисуешь, и на третий они высыхают. А таких, которыми хоть год, хоть два года рисуй дни напролет — они все как новые. «Лизнешь — мне потом придется забирать тебя из городского морга», — предупредил Сенк, когда покупал ей эти фломастеры. Химический состав канцелярских товаров ему не нравился. «Я не маленькая, чтобы учить меня лизать фломастеры», — огрызнулась Матильда. Она ненавидела, когда кто-то делал ей замечания, предназначенные двухлетним. Да и в морге она уже не раз бывала — одна из родственниц там работает — и ничего страшного не увидела. Вам когда-нибудь вредили покойники? Было бы чего бояться.

Матильда чувствовала себя вооруженной до ноздрей.

Во дворе лагеря собрались дети самых разных сортов. Долговязые, с очками, с младшими братьями-сестрами, с шумными родителями, пухлые с бабушками, тонкие с разведенными матерями. Плачущие. Смеющиеся. Скучающие. Все они сегодня должны были стать частью чего-то большого и могучего. Так обещали плакаты.

Первый облом случился на линейке. Ровно в девять утра детей построили ровной шеренгой. Все прекратили шуметь и начали жутко волноваться. Появилась музыка. Торжественная. От страха кто-то неподалеку описался, и его увели. Но музыка не стихала. Фанфары. Барабаны. В дверях трехэтажного здания лагеря появилась помпезно одетая Главная Дама и чинно прошествовала мимо шеренги.

Матильда затаила дыхание.

Сейчас эта суровая с виду женщина решит ее судьбу. Такова традиция. Матильда внимательно изучила буклет о школьном лагере, который Сенк получил вместе с повесткой. Сложенная втрое бумажка с осенними листиками и улыбающимися преподавателями. В буклете было сказано, что торжество первого сентября отмечается по старой традиции. Главная Дама выберет Звонящую Девочку. Самую сообразительную. Самую миленькую. Которая будет звонить в колокольчик. Вот-вот должен был случиться какой-то коллективный инсайт.

Ястребиным взором Главная Дама изучала дрожащих новобранцев. Матильда гордо вскинула голову и приготовилась делать шаг вперед — ведь выберут именно ее. Она умнее всех! Она оказалась лучшей в списке тех, кто прошел IQ-тест. Выберут и посадят на плечо дяде, дадут колокольчик и надо будет звонить.

Но Главная Дама прошла мимо.

Сначала это вызвало легкую тревогу. Матильда успокоила себя. Мало ли, как выглядит вся процедура. Ничего страшного. Выбор Звонящей Девочки — непростая задача! Но буквально спустя пару минут произошло ужасное. Выяснилось, что Матильда по росту где-то посередине между главным дылдой и главным лилипутом. Проще говоря, средненькая. И из-за этого ее даже не рассматривали на роль Звонящей Девочки. Как будто не было никакой подготовительной кампании. Как будто никто не смотрел на результаты тестов.

Главная Дама молча вывела из строя самую низенькую, самую худенькую девочку и усадила ее на плечо выпускнику.

Ей дали в руки колокольчик. Музыка стихла.

Матильда не могла поверить своим глазам. Разве эта пигалица заслужила почетное место Звонящей Девочки? Разве рост значит больше, чем ум? «Разве дело в этом?!», — она изумленно уставилась на Сенка, требуя справедливости. Он всегда говорил, что «кто умнее, тот и выиграл». Но справедливость не восторжествовала. «Видишь, здесь выбирают тех, кого удобнее носить, — пожал плечами Сенк. — Вон, посмотри на выпускника. Этот шестнадцатилетний шкет сам еще мелкий, вдруг он тебя не поднимет».

Звонящая Девочка проехала вдоль публики, вяло размахивая колокольчиком. Выпускник старался ее не уронить, изо всех сил сжимая тонкие ножки в белых колготках. Так, что казалось, они вот-вот переломятся, и Звонящая Девочка с хрустом шмякнется на асфальт.

Матильда ждала этого момента. Справедливость может быть жестокой. Она выше добра и зла. Она эпична и беспощадна.

Но девочка не шмякнулась, и ноги ее не пострадали. Даже белые колготки не порвались, хотя должны были. Новые белые колготки! Пальцы выпускника, сжавшие икры Звонящей Девочки, должны были их надорвать. Или хотя бы помять. Или сделать хоть что-нибудь, чтобы Матильде было не так обидно.

«Не бери в голову, — сказал стоящий позади Сенк, — в этой стране всем насрать на твои способности, если они не соответствуют ожиданиям системы».

Остаток дня прошел в пассивном унынии. Главная Дама поздравила всех со вступлением в первый учебный год, обнадежила родителей и поблагодарила меценатов. Потом всех увели внутрь. Рассортировали по группам. Матильда не помнила, как очутилась в душном светлом помещении с рядами столов, за которыми сидели другие дети. На стенах — плакаты с буквами и таблицей умножения. Окна заставлены чахлыми растениями. Матильда сама чувствовала себя чахлым растением. Энтузиазм как рукой сняло. Что уж и говорить — Сенк был прав. Учебный лагерь — это совсем не то, что обещали плакаты и информационный буклет.

Скучая, Матильда разглядывала людей вокруг. Детей мероприятие утомило, и они рвались на волю. Главная Дама пыталась их удержать строгими замечаниями. Она повесила на двери листик с расписанием занятий. После нее в комнату зашел старичок-учитель. Он представился, а потом начал рисовать что-то на белой доске. Маркер со скрипом рассекал гладкое пространство. Линии. Полосы. Черная линия встречается с красной.

Старичок рассказывал что-то об административном устройстве города Ж. Тема интересная, но Матильда плохо слушала. Она была оглушена тем, что все не так. Не так, как она мечтала. Справедливости нет. Еще и этот мальчик за соседним столом ни с того ни с сего достал из рюкзака бутерброд и уминает его, всем своим видом выказывая невоспитанность. Сейчас старичок заметит и сделает замечание. И отберет бутерброд. А потом дорисует на белой доске таблицу, впишет в нее строки про структуру органов власти и расскажет о финансовом контроле. Это обязательно. То же самое, что можно прочесть в энциклопедии, только нуднее и дольше. Ничего нового.

Матильда повернула голову и уставилась в окно. Снаружи была по-прежнему восхитительная погода. Начался обратный отсчет до конца учебного дня, когда придет Сенк и заберет ее домой. А тех детей, которые живут далеко и не могут каждый день ездить на учебу, уведут в специальное детское хранилище, где они будут есть и спать до следующего дня. А на выходных поедут к родителям.

Матильда вздохнула и принялась рисовать фломастером слона, прямо на столе, пока противный мальчик с бутербродом не увидел и не нажаловался учителю.

Потом в их комнату пришла женщина с острым подбородком, вытерла таблицы старичка на доске и написала вместо них примеры на вычитание. Матильда любила математику, но считать, сколько яблок останется в паровозе, если положить восемь и выкинуть три — это же детский сад. И если это актуально для других пятилетних мальчиков и девочек, то что она делает среди них?

Посреди урока женщина с острым подбородком, имени которой Матильда даже не запомнила, внезапно чего-то от нее потребовала: «Реймер! Встань и ответь, сколько яблок останется в паровозе, если…» На доске примитивные рисунки яблок перемежались числами и стрелочками. Матильда ответила — таким же нарочито скучным голосом, каким вещала женщина с острым подбородком. Пусть увидит себя со стороны. Но пародию восприняли всерьез. «Правильно», — Матильде разрешили сесть и не трогали до конца урока. С чувством юмора взрослым тоже не везет. Можно было возобновить рисование слона.

Женщина с острым подбородком не вызвала интереса у Матильды. Как и сменившие ее мужчина с глобусом и девушка со стопкой учебников, она не сказала ничего уникального. Ничего исключительного. Ничего такого, ради чего стоило бы здесь сидеть. Дома уютнее. Собаку можно гладить. А по вечерам приходит с работы Сенк и рассказывает ей, почему созвездия меняют свое положение на небе в разное время года. Или почему лист бумаги нельзя сложить больше семи раз. Или как ток, попадающий в лампочку, превращается в свет.

В конце первого школьного дня, когда погашенные нагрузкой дети разбрелись кто куда, Матильда решила расставить все точки над неприличным словом, которое вертелось в ее голове по поводу учебного лагеря. Она, набравшись мужества, собрала волю в кулак и решилась на подвиг — пошла прямиком к директору. Потому что директор — это такой главный дядя, который всем управляет и который может повлиять на ситуацию с высоты своего кресла. Директор — он как царь. Грохнет кулаком по столу — и все сразу разбегаются. Он внимателен, строг и справедлив. И поэтому обращаться надо именно к нему. В свои пять лет Матильда прекрасно понимала, что чем меньше посредников на пути к цели — тем лучше.

Постучав в дверь, она подождала несколько секунд и, не дожидаясь ответа, открыла.

— Вам же не разрешали войти! — раздраженно сказал кто-то.

Матильда остановилась на пороге.

По кабинету прогуливалась женщина средних лет в ярко-голубом трикотажном платье, которое совершенно не подходило ни ее возрасту, ни ее комплекции. Высокая прическа в стиле диснеевских принцесс. Лаковые туфли.

— Мне нужен директор.

Матильда не ощущала священного трепета, свойственного всем детям, которые попадают в кабинет директора. Она вообще ничего не чувствовала, кроме разочарования.

— Ну я директор. — Внезапно заявила женщина в трикотажном платье. — Выйди за дверь и войди нормально, как воспитанные люди.

Разочарование возросло вдвое, только теперь к нему добавилось оскорбление. Это она-то невоспитанная?! Гнев ударил Матильде в голову и вышвырнул прочь из кабинета в сопровождении громкого хлопка двери. Она понеслась на улицу, на воздух, как будто сбегая от монстра во сне. Это слишком невероятно, чтобы быть правдой. До сих пор положение дел было просто очень тяжелым, но после визита к этой женщине оно стало невыносимым. Директор был последней инстанцией, способной прекратить это безобразие. Убогость правил, ущербность программы, занудство преподавателей. Матильда негодовала. В ее сказочно-патриархальной ментальности не укладывалось, как — ну вот как? — директором может быть эта особа в трикотажном платье? Директор — он ведь самый главный. Царь зверей, король-лев. Разве эта женщина может быть самой главной? Она не развеяла Матильдины сомнения по поводу лагеря — она их подтвердила. И к ней нельзя прийти с предложениями что-то поменять, что-то улучшить, рассказать что-то важное, пожаловаться. Она ничего не поймет. Потому что она — одна из них. Она — часть убивающей машины, которая давит жителей города Ж.

В тот день Матильда поняла, почему ее брат так не любит государственную систему образования.

0.3. Суп

Матильда поставила крышку обратно на сливной бачок. С точки зрения логики, все вернулось на круги своя: рыбы оказались там же, откуда сегодня спозаранку были варварски изъяты. Туалет освобожден. Скандал замят. Но все равно как-то тоскливо.

Дверь открылась и в прихожую вошел Сенк.

— Что, девица? Все грустишь над туалетом?

— Угу.

— Мне ничего не приходило? — Сенк перешел на кухню, достал из холодильника тарелку с пюре и выложил половину ее содержимого на сковородку. Каждый раз, возвращаясь домой, он спрашивает одно и то же.

— Приходило. — Матильда уныло села на табуретку за столом. Ее голос звучал отрешенно. — Приходила какая-то женщина с длинными светлыми волосами, спрашивала, где ты.

— И что ты ответила?

— Сказала, что тебя посадили за коллаборацию.

— Правильно. — Сенк поджег конфорку. Пюре, помешиваемое деревянной лопаткой, «ожило». По воздуху поплыл уютный запах газа.

— Злая была?

— Нет.

— Огорченная?

— Нет.

— Она не спрашивала ничего про деньги?

— Нет. Только про долги спрашивала.

— Замечательно. А она… такая, в бежевом пальто была?

— Нет, она была голой.

Сенк медленно оторвался от помешивания пюре и внимательно посмотрел на сестру.

— Ну да, да, она была в пальто. — Матильда решила сдаться.

Ее брата в первую очередь интересовали его визитеры, а не то, как у нее дела.

К запаху газа начал примешиваться запах разогреваемого картофеля. Домашний, творящий благодать запах еды.

Сенк с умиротворенной улыбкой возобновил помешивание. Все дела решались сами собой. А было бы еще лучше, приди та женщина голой. Ничего не меняется. Все хорошо.

— Рассказывай, как живешь без меня, блошка ты самостоятельная.

Матильда ненавидела, когда ее так называли, но сразу оживилась: наконец-то ею интересуются.

— В борьбе между мной и супом победил суп.

— Ну и зря.

— Заходила жена почтальона. Она опять за него работает. Ему нездоровится. Я спросила, почему они не подают заявление на пособие.

— Ха, я догадываюсь, почему. Ну, и что она ответила?

— Сказала, что уже писали заявление. Но их послали на очень плохое слово.

— Естественно. — Сенк поддел вилкой пюре и попробовал. — Мне кажется, пересолено.

Матильда, околдованная ароматом двухдневного картофельного пюре, вспомнила, что проголодалась. Но не клянчить же чужое.

— Никогда ничего не проси у государства, — Сенк поучительно накрыл сковороду крышкой и убавил огонь. — Не верь, не бойся, не проси. Ничего хорошего тебе там не обломится.

— Даже когда мне нужно будет подавать заявление на пенсию?

— А к тому времени, — Сенк открыл кран и подставил под напор медный чайник, — ты уже, я надеюсь, будешь жить в другой стране. Где пенсия не будет похожа на милостыню, и ее не нужно будет вымаливать, как у нас.

Матильда вздохнула. Казалось, будто вопрос пенсии был для нее особо злободневным.

— Слыхала, — Сенк выключил воду, поставил чайник на вторую конфорку и продолжил воспитательный монолог. — Наша мусульманская соседка, Лиз, ты ее знаешь. В хиджабе вечно ходит. Так вот ее, когда на пенсию выходила, заставили подписать дарственную о том, что квартира после ее смерти становится собственностью комитета народного образования. При том, что такого комитета в природе не существует.

— Зачем же она подписала?

— Затем, что иначе пенсию отказывались выдавать. Квартиру ведь тоже на хлеб не намажешь, тем более — посмертно. Но ты пойми сам подход: правительство у тебя может выманить все, что пожелает. Хочет квартиру — вперед: отписывай, а то голодной останешься.

Пауза.

— Такое только в нашей стране бывает.

Сенк оглянулся на часы. Минутная стрелка прилежно висела на одиннадцати. Часовая стрелка так же прилежно отсутствовала.

Он еще раз попробовал пюре.

— Пересолено. Точно пересолено. Ты не солила ничего в мое отсутствие?

Матильда неуверенно помотала головой.

— Даже к солонке не прикасалась?

Матильда еще раз неуверенно помотала головой.

— Ладно, верю. Может, это я пересолил.

Сенк выключил плиту, поставил сковородку на стол и достал из буфета свою чашку. У него она была одна-единственная, неприкосновенная. Идеальный цилиндр с мультяшными пчелами. Никому другому из этой чашки пить нельзя.

Матильда наблюдала за процессом. Сняв закипающий чайник с плиты и погасив вторую конфорку, Сенк влил кипяток в свой грааль. Затем достал из буфета баночку с высушенным липовым цветом. (Сам собирал! В экологически чистом северном лесу, с настоящей липы! Не чета магазинной трухе из бамбука и одуванчика). Открутил крышку. Поднес баночку к лицу, словно кислородную маску. Вдохнул. Несколько секунд ловил приход. Затем чайной ложкой отмерил ровно десять грамм. Не девять, не одиннадцать — боже сохрани. Чай предается кипятку. Пар поднимается в небеса. Баночка закрывается. Аминь.

— Так зачем, говоришь, приходила жена почтальона? — Сенк уселся напротив сестры, поставил перед собой сковородку и чашку и наконец принялся за пюре.

— Полчаса жаловалась на цены в социальных супермаркетах. А потом на здоровье мужа. Она принесла тебе бумажку.

— Давай ее сюда.

Матильда колеблется.

— Там слон еще не дорисован…

— Давай-давай, — с набитым ртом Сенк пробормотал еще что-то менее выразительное и отхлебнул чаю.

Матильда вернулась к дивану, нашла среди десятков своих скетчей маленькую записку от жены почтальона и принесла за стол. Пока Сенк читал, она внимательно изучала его лицо. Его глаза, сощурившись, сканировали сначала первую строчку, потом вторую, потом третью. Всего их было три или четыре. Матильда привыкла, что и поздравительные записки, и некрологи ее брат читает с одним и тем же лицом. Но изменилось что-то в самом Сенке. Что-то.

Он прочел одну и ту же строчку несколько раз. Как перечитывают абзац в сложной книге. В записке говорилось о том, что в среду начнется война в городе Ж. И не какая-нибудь, а очень агрессивная, горячая и страшная. Да-да, милый адресат, скоро твой город превратится в кровавую бойню с паникой и мародерством, потому что все поймут, что оказались в банке. В прозрачной банке. И когда вражеские войска придут все взрывать — мирное население рванет прочь из города, а через границу их никто не пропустит. Потому что выехать из города Ж сложнее, чем вырастить кукурузу на дне океана. Куда же вы, милые соотечественники? Вечеринка только начинается.

Сенк счел записку бредом и решил выяснить завтра на работе — не разыграл ли его кто-нибудь из коллег.

— Ну? — Матильда выжидательно налегла на стол. С обратной стороны записки на нее смотрел синий слоненок без бивней.

— Что «ну»? Разогреть тебе суп?

— Что в записке? — Матильда обиделась.

— Ты же рисовала на ней. И не прочла?

— Читать я умею, но я ничего не понимаю в таких записках.

Сенк еще раз отхлебнул чаю.

— Совершенно верно. Потому что суп не ешь.

— Я серьезно.

— И я серьезно. Ты ведь в самом деле его не ешь. Какие уж тут шутки.

— Ну Сенк…

— Не Сенк. Суп.

— Давай в преферанс? — оживилась Матильда. — Я выигрываю — и ты покупаешь мне круассаны. Ты выигрываешь — и все, я ем суп. Даже разогретый.

— Нет, играть с тобой я не буду. Ты жульничаешь. Да и потом, я не в форме, — Сенк в пару глотков опустошил чашку и отнес ее в раковину.

— Тогда на тебя ляжет вина за голодающих детей города.

— Окей. Я согласен.

Сенк еще раз посмотрел на часы. Минутная стрелка отдувалась за двоих.

— Ну что, уже почти половина. Пойдем?

Матильда тут же отвлеклась от мрачных мыслей о супе.

— На Черный?

— На Черный.

— Пойдем!

Они столпились в прихожей — если толпой можно назвать двух людей, — обуваясь и путаясь друг у друга под ногами.

Сенка иногда настораживала эта непосредственная, невинная радость, возникающая на лице сестры, когда ей сулят участие в афере. Чистый восторг. Эти военные походы, совершаемые по субботам, служили теперь не столько корыстным, сколько воспитательным целям. Матильде предстояло многое понять. Многому научиться. Она и так знает немало, как для своего возраста. Но этого недостаточно. Универсальный опыт. С тех пор, как Сенк нашел стабильную работу и необходимость добывать деньги «на стороне» отпала, Черный Рынок был плавно задвинут на периферию и превратился в развлечение. Признанный мастер, тончайший психолог ушел в неофициальную отставку своего неофициального ремесла. Но бросать его окончательно было жалко. Слишком много труда, слишком много хороших приемчиков наработано за годы практики. Еще когда были живы родители, Сенк, голый-босой-голодный, кормил всю семью коммерческими махинациями. Хотя даже махинациями назвать это было сложно. Махинациями это значилось на бумажках педантичных полицейских, неоднократно ловивших его «по молодости, по глупости». Если бы вы родились в городе Ж, вы бы знали, что столкнуться с полицией на Черном Рынке — все равно, что наступить на лапу саблезубому тигру. Ужасающе и маловероятно. Полицаи по-своему красноречивы. Изобретательны. Охотники до дешевого веселья. Но придраться к Сенку всерьез все не удавалось: у него был разработан кодекс игрока, который он чтил, — и пытался тому же научить Матильду. Никаких проблем с законом. Вообще никакого закона. Мрак и пережитки гнилой империи. Младшая сестра — надежда на светлое будущее. Сенк был невероятно горд собой из-за нее. Этому юному созданию предполагалось передать навыки и «все свое мастерство», хотя оба знали, что их деятельность никогда не станет чем-то посерьезней хобби. Для Сенка это способ не терять форму. Для Матильды это — пока еще — просто игра. Для нее еще все — игра. Один сплошной преферанс. Но в процессе этой игры Сенк намеревался обучить ее всему, что потребуется для выживания в самых скверных экономических условиях. В таких, в каких не раз оказывался он сам. Пока вокруг есть люди — с ними можно договориться. Пока возможен договор — возможна и сделка. Без высокого положения в политической пирамиде, без богатой родни в самых верхах современного общества выжить можно только так. («В противном случае, тебя ждут очереди за кислородом и безработица до конца твоих дней. Запомни: всегда, всегда надо сучить лапками. Иначе утонешь». )

0.4. Черный Рынок

Они оделись, вышли из дому и направились вниз по бульвару Диджеев. За спальными районами начинались трущобы, за ними — Окраина. Окраина всегда была эпицентром криминальной жизни, оранжереей для беспредела. Обыватели сюда заглядывать боялись, представители правопорядка — ленились, а официально эта территория была объявлена пустой и бесполезной. Здесь было меньше камер, чем в центре. Больше мусора. Власть, как и полагается, закрыла на Окраину глаза.

Жить рядом с Окраиной считалось не столько признаком плохого вкуса, сколько халатностью по отношению к собственной жизни. Сюда не доходили ни общественный транспорт, ни уважающие себя заведения. Из магазинов встречались только редкие киоски с пивом и хлебом, иногда — только с пивом. Квартиры в обветшалых домах рядом с Окраиной занимали только самые бедные, больные и никому не нужные граждане города Ж — студенты государственных ВУЗов, врачи государственных поликлиник и рабочие государственных фабрик. О грабежах и убийствах, произошедших рядом с Окраиной, никто не писал ни в газетах, ни на интернет-порталах: это никого не интересовало. Если тебя убили на Окраине — значит, ты настолько никчемен как человек, что и трубить о твоей смерти незачем. Смерть — это слишком дешевая информация. Газетчики же предпочитают продавать информацию дорогую. Вот если бы на Окраине застрелили дочь министра — вот это да, вот это вкусно. Проблема лишь в том, что дочь министра никогда в здравом уме не окажется даже рядом с Окраиной. Хорошо, если дочь министра вообще слышала о существовании Окраины.

Бульвар Диджеев спускался как раз к той части вышеописанного содома, в котором по тамошним меркам было людно и относительно прилично. Здесь, почти в двух шагах от своего жилья, у Сенка имелся целый мир — азартный, интригующий, всегда живой и коварный. В молодые (более молодые, чем сейчас) годы быть частью этого мира значило не только обеспечивать себя какими хочешь деньгами, связями и способностями. Это значило еще и постоянный раж, восторг, риск. Спортивность подобной деятельности приводили Сенка в экстаз. Он никогда никого не грабил без предварительной договоренности с жертвой. Он никогда никому не врал, пока его об этом не просили. А когда все по обоюдному согласию — разве ж это криминал?

Они шагали по серой, но еще не слишком противной улице, Матильда что-то чирикала, Сенк улыбался и думал о своем. На его лице появлялись первые следы увядания и паршивого зрения: мелкие морщинки, теряющая эластичность кожа вокруг глаз и на лбу.

Через несколько минут они перешли проезжую часть и оказались у железных кованных ворот с табличкой «Санитарный день». Эту вывеску не снимают уже лет семь, Сенк помнит ее еще с первых своих прогулок сюда. За воротами начинается упоительный мир игры. Длинные ряды гаражей, сто лет назад построенных, тянутся тесными улочками. Это вообще изначально был гаражный кооператив. Просто в один прекрасный день кому-то пришло в голову превратить свой гараж в магазин-мастерскую для бэушной техники. А его сосед решил открыть мини-ломбард для той же самой техники. А его сосед решил вступить в долю как пропагандист и топ-менеджер. А кто-то просто ради поддержания авторитета крышует соседей перед полицией…

С самого первого Кризиса в городе Ж, когда экономика стала просто красивым словом, Черный Рынок был автономной, ни перед кем не отчитывающейся структурой. Миром вечной конкуренции. У кого больше клиентов? У кого товар современнее? Некоторые владельцы надстроили себе и второй, и третий «этажи», и «балконы» и все, что выдержит хлипкая конструкция гаража. Все двери открыты настежь, каждый квадратный миллиметр занят какой-нибудь невероятно ценной ерундой. Товаром, «которого больше нигде не найдешь, еще и по такой цене». Сенк с этим лозунгом был совершенно согласен: воистину, где еще можно найти такое изысканное непонятно-что, склеенное непонятно-кем в непонятно-какой подворотне. Хотя цены, да, действительно очень привлекательны.

Девяносто девять процентов Черного Рынка занимала торговля электроникой. Начиная с допотопных водяных пылесосов и экономичных таблеток для освежителя воздуха и заканчивая дорогущими навигаторами для пилотов и жесткими дисками на десять терабайт. Техника была на любой вкус, цвет и кошелек, любого качества: от почти новой до радикально нерабочей. Хотя, разумеется, узнать этот параметр можно было только после совершения покупки.

Субботы на Черном Рынке были днями великих изобретателей, комбинаторов и маркетологов. Своих здесь знали в лицо. (Ибо не так уж и много здесь «своих». ) Заезжих брали живьем, иногда за них шла борьба. Если заезжие что-то продают — они дураки, так как нельзя продавать что-либо на рынке, не зная его законов. Если они приезжают, чтобы что-то купить — они дважды дураки, так как сначала они потратят деньги на некачественную вещь, а потом — на некачественный ремонт. Естественно, те, кто ремонтирует, отстегивает проценты тем, кто продает. Хотя панибратство в бизнесе — вещь еще более хрупкая, чем первая любовь. Привыкая видеть в окружающих людях ресурс, преданный своему делу торговец отдает предпочтение ресурсам ограниченным и потому — более ценным. Дружба хороша тогда, когда она выгодна. Взаимовыручка должна приносить взаимопроценты. «Вот они, искалеченные дети капитализма, подавленные борьбой за место под солнцем и глоток загрязненного воздуха!» — единственная агитаторская фраза, которую Сенк помнил со времен своего среднего образования. И с которой тоже соглашался.

Бывалые местные, давно знающие Сенка, всегда хорошо к нему относились. Или делали вид, что хорошо относятся. Принимая его в клуб свободных беззаконников, они как бы подписывали негласное соглашение на уровне долгих многозначительных взглядов: «я не лезу в ваши дела, вы не лезете в мои». Со временем он стал разбираться, чувствовать, когда ему дают дельный совет, а когда — пытаются одурачить. Со временем он и сам научился давать дельные советы и дурачить, а также совмещать совет и обман в одной фразе. Он появлялся здесь только с важно поднятой головой и почти постоянно щурящимся взглядом, будто разглядывая что-то вдали. Гордость. Легкая усталость. Интуиция. Чувство собственного достоинства, которое он привык растить в себе, не кичась перед другими. «Я ничего не боюсь». Оно было неочевидным, это чувство, но всякий, с кем Сенку доводилось общаться, на это наталкивался. На эту стену оправданной гордости. В отличие от воров, обманщиков и крайне опустившихся людей, коих тут было большинство, Сенк гордился своей честностью, незапятнанностью, безукоризненностью Остапа Бендера. В нее ведь было вложено столько усилий. Придраться к нему могли только очень немногие полицейские. Как и местные коммерсанты, они тоже знали его в лицо, называли скользким бандитом и редкой сволочью — просто потому, что в законе не прописывались те случаи, которые сводили их с Сэмюэлом Реймером. Поэтому сам Сэмюэл Реймер всякий раз выпадал из областного уголовного регистра — так же быстро, как там и оказывался.

Подойдя к самим воротам, Сенк остановился и посмотрел на сестру.

— Помнишь, как надо себя вести?

Матильда послушно отрапортовала:

— Расчет и спокойствие — наши друзья! Уметь — надо, делать — нельзя!

— Правильно. — Сенк иногда сам придумывал подобные стишки, чтобы их смысл прочнее врастал в юную голову. Он беспокоился, понимает ли она смысл этих слов. Но единственное, что он сейчас может сделать, — это учить ее, чтобы его сестра, как и он сам, жила с этим твердым осознанием: «Хоть апокалипсис — я не пропаду».

Как всегда, на рынке было очень много народу и очень мало места. По улочкам приходилось ходить гуськом. Все ценные вещи были предусмотрительно спрятаны Сенком во внутренние карманы куртки, походка уверенная. Лицо спокойное и непроницаемое, как у судьи. Матильда, резонно попугайничая за своим учителем, приняла такой нездорово спокойный вид, что со стороны это выглядело странно. Они нырнули в поток.

Прием здесь всегда подозрительно радушный. Стоит вам только приблизиться к торговым рядам, как вас тут же буквально обступят, облепят, как пчелы, Заинтересованные Лица. Они сразу поинтересуются, продаете ли вы что-нибудь или покупаете. И, в зависимости от вашего ответа, предложат или купить что-то у вас, или купить что-то у них. И только после этого — убедившись, что вы уже на крючке, — они будут философствовать о качестве древних винчестеров, карт памяти и звукозаписывающих устройств. Будьте спокойны, невредимым ваш кошелек не останется.

В эту субботу ассортимент местных лавочек был на удивление однообразным. И великолепным в своем однообразии. Сенк шел между прилавков так, словно гулял с пуделем по парку, безмятежно косясь то направо, то налево. Сильно щурясь. (За годы близорукости Сенк научился придавать этому прищуру интеллектуальный вид.)

Матильда степенно игнорировала навязчивых продавцов. «Я никого не боюсь». Когда вырастет — она еще всем им на мозоль наступит.

Через несколько минут плавного снования Сенк наконец разглядел в толпе что-то интересное.

В противоположном конце торгового ряда появился человек с растрепанными черными волосами и круглыми, чуть выпученными глазами. Черные усы. Пляжные синтетические шорты. Упитанный. Внешность откровенно южная — и из-за жестких черных волос, и из-за смуглого цвета кожи. Лицо чем-то походило на коровье. Иными словами, личность для здешних мест явно новая, и с местными порядками незнакомая. Это было ясно даже из его поведения: человек вел себя так, словно приехал на ярмарку китайской вышивки, а не на съезд спекулянтов. Он шел походкой туриста. Наивного Туриста, разглядывающего достопримечательности. Не замечал грязи под ногами и под ногтями продавцов. Не замечал их хитрых вопросов. Крючков, которые они забрасывали со всех сторон в проход, вроде «Что продаем? Я куплю!» или «Ищешь качественную вещь, дорогой?» Не замечал, с каким деловым интересом его рассматривают, изучают, чуть ли не препарируют. И в упор не видел горящего в их глазах азарта. Голодного азарта.

Сенк вскинул подбородок, не сводя глаз с Наивного. Слишком неосмотрительно этот тип себя ведет. Гротескно. Что он здесь забыл? Погулять пришел? Карманы нараспашку. В правом — тяжелый прямоугольный предмет. Все мгновенно смекнули, с чем он пожаловал. Или продает, или ремонтирует. Идет, как в музее. Того и гляди, с первым встречным заговорит. Там-то его и заполучат, свеженького. Иностранец? Неужели иностранец? Такая глупость простительна только неместным.

— Мы ничего не продаем, потому что у нас ничего нет, и ничего не покупаем, потому что денег тоже не особо. Мы учимся. — Сенк, не сводя глаз с приближающегося неофита, продолжал поучать сестру.

Матильда оценила глубокомыслие этого высказывания, хотя виду не подала.

— И помни: никогда не ври. Никому.

Она кивнула.

— Вперед.

Это практическое задание. Вскинув подбородок, как это обычно делает ее учитель, Матильда направилась к Наивному. Тот все еще плыл между прилавком бэушных вентиляторов и ларьком пожилого программиста, торгующего всеми существующими на свете видами процессоров, «винтов» и материнских плат.

— Дядь, а вы что-то ищете? — заговорщицким сопрано проорала Матильда, казавшаяся букашкой на фоне гориллы.

Наивный посмотрел на нее сверху вниз.

— Ну ищу. А тебе-то что?

— Мне-то ничего. На преступника вы не похожи. Вот и стало любопытно, что вы здесь забыли, да еще в такое время.

— Гм? — Наивный явно опешил.

— Ну вы же в курсе, что сегодня в двенадцать — санитарный час? Недельная зачистка. Нагрянут полицаи. За данью. Взятками, то есть. Местные откупятся, а вы?

Наивный растерянно схватился за карман.

— Чего? — Наивный, как и полагается непосвященным, соображал туго.

— Деточка, шла бы ты отсюда, — заворчал пожилой программист, почуяв, что у него уводят добычу. Но Матильда эту рекомендацию презрела.

— Дядя, санитарный час. Взятие с поличным, все дела. А путь экстренного отступления у вас есть? Вы в курсе вообще, что вас могут в любой момент поймать? И посадить за коллаборацию, сотрудничество с представителями незаконной торговли? За предмет, который вы принесли.

На громоздком лице Наивного отобразилось смятение. Он явно не осознал до конца, что ему сказали, но общую суть уловил.

— Чего?..

— Предмет, — Матильда указала на прямоугольник в кармане Наивного. — Вы ведь принесли вещь на ремонт, правильно? Значит, вы поддерживаете нелегальный бизнес. Вас в любой момент могут повязать, и, если повяжут, правильно сделают, — она решила не церемониться. Это не тот человек, который будет анализировать каждое ее слово.

— Чего… За что?

— За коллаборацию. Вы же сюда не свежим воздухом дышать пришли. Вас спросят: что вы продаете? Или покупаете? У кого? По какой цене? — говорила Матильда быстро, не давая жертве опомниться и пристально вглядываясь в его лицо. По лицу она всегда определяла, когда что-то шло не так. — Что вы ответите? Куда побежите? Восемь лет лишения свободы, дяденька. Жена к другому уйти успеет.

— Деточка, проваливай-ка подобру-поздорову! — начал выходить из себя пожилой программист.

Вконец прифигевший, Наивный, очевидно, так проникся неизбежностью грядущего горя, что, казалось, забыл о цели своего визита. Его взгляд, и без того не отличавшийся концентрацией, теперь выглядел еще потерянней. Его смуглая кожа побледнела. Желтая футболка стала безрадостной. Черные, торчащие во все стороны вихры поникли и почти поседели. Зрелище было настолько печальным, что это привлекло внимание окружающих. Матильда заметила, что пожилой программист вот-вот разразится гневом. А он, как и все здесь, тоже умеет ловить людей. Постороннего вмешательства допускать нельзя.

Преисполнившись вдохновения, она закричала:

— Ну, давайте, решайте скорей! Скоро полдень! В любую минуту может приехать полиция!

Наивный наконец взял себя в руки и выпалил что-то испуганное, но членораздельное:

— Я ничего не продаю и не покупаю… я принес квакегер на ремонт. Здесь должен был быть… мастер.

— Есть мастер. Но вы к нему уже не успеете. — Матильда продолжала тараторить, нагнетая ужас. — Можете, конечно, успеть, но это небезопасно. Документов-то у вас нет. И у мастера документов нет. Здесь ни у кого документов нет. Вас посадят. Восемь лет, дядя. Давайте лучше я вас отсюда быстренько выведу, пока не спалили. А вы уже, когда облава закончится, вернетесь к своему мастеру. Если рискнете.

Наивный молчал, выпучив глаза так, словно перед ним разверзлось Ничто.

— Ну?! — отчаяние на лице маленькой девочки казалось искренним.

Не сразу, но Наивный закивал.

— Угу…

— Быстрей! — Матильда схватила его за пухлую руку и потащила к перпендикулярному проходу, «разрезающему» ряды гаражей пополам. Там они свернули влево, промчались мимо продавцов навигационной аппаратуры и электронных музыкальных инструментов. Быстрее, быстрее — не дать опомниться. Украсть его у всех этих стервятников и привести к другому… В конце перпендикулярного прохода была калитка, выходящая во двор близлежащих домов. Туда Матильда и тащила свою не по годам глупую жертву.

Наивный тяжелыми шагами трусил за ней, все еще переваривая услышанное. Его впечатлительность приятно удивляла: в качестве учебного пособия для детей он был идеален. Жаль, что такие типажи встречаются редко. И крупных денег с собой они не носят.

Задача проста: вцепившись в клиента, Матильде нужно было доставить его на другой конец рынка, где за него возьмутся профессионалы. А как доставить слабоумного мамонта на другой конец рынка, не привлекая внимания конкурентов?

Матильда в один прыжок выскочила за калитку. Оглянулась, убедилась, что ее подопытный тоже влез, по-прежнему ничего не понимает и страшно напуган. И без того выпученные глаза Наивного теперь и вовсе лезли из орбит. Одышка не давала слова сказать.

— Теперь, — голос Матильды из взволнованного стал решительным, — теперь бегите туда — она ткнула указательным пальцем на север. С одной стороны мрачной стеной возвышались спины гаражей. С другой — дикий двор трущоб. Там, куда она указала, была еще одна калитка — Черный Ход на Черный Рынок.

Наивный стоял молча, вращая по сторонам глазными яблоками.

— Ну что мне вас, за ручку вести?! Я вам и так жизнь спасла! — Матильда, видя, что опомнится он не скоро, все-таки схватила толстяка за лапу и потащила вдоль гаражей. Здесь было тихо и совсем, совсем пусто. — Сами добежите?

— Угу…

— Давайте-давайте, времени мало! — она тараторила.

— Угу… Спасибо.

Наивный послушно заторопился к северному краю.

— Стойте!!! — Матильда воскликнула так, что чуть не сорвала голос.

Перепуганный Наивный тут же замер.

Она шагом догнала его и, уже требовательно, проговорила:

— Я спасла вас, дядя, а вы меня даже не отблагодарите?

Наивный, снова не успевающий за ходом ее мысли, выпал из реальности.

— Соображайте быстрей!

— А! — он хлопнул себя по лбу. — Тебе денег дать?

— Ну, если вам восемь лет вашей жизни ничего не стоят — могли вообще за мной не бежать, — она почти отвернулась, но Наивный стал спешно шарить по карманам шорт, и она медлила. Сейчас он подкинет ей какую-нибудь мелочь. Сущий пустяк. Но внедомашнее задание можно будет считать выполненным. Твердая четверка.

Наивный, не переставая ловить ноздрями воздух, вытащил из кармана мятую купюру в двадцать франков и протянул Матильде. «Действительно, сущий пустяк», — но она решила не торговаться, чтоб не испортить момент. Этот человек сейчас очень спешит.

— Значит, — она спрятала деньги в карман своей кофты, — добежите до угла, свернете по гаражам влево, там еще одна калитка будет. Заходите туда и спортивным шагом идете через потайной лаз. Знаете, где потайной лаз? Там все в курсе, если что — спросите. Увидите полицая — говорите, что вы местный. Ну, ни пуха!

Наивный закивал, выпалил что-то вроде «спасибо» и спешно утрусил. Матильда несколько секунд постояла неподвижно, глядя ему вслед. Это был действительно редкий, непонятно откуда взявшийся случай.

Она пролезла обратно на Рынок и не спеша пошла по проходу, который заканчивался той самой северной калиткой, из которой сейчас должно было появиться ее учебное пособие. Она уже примерно представляла, что будет дальше, но все равно сгорала от любопытства.

Спустя минуту или две, далеко-далеко, в конце Переулка Транзисторов появился запыхавшийся толстяк с черными вьющимися волосами, которые торчали в разные стороны.

Несчастный пришелец и вправду был на пределе. Его сердце давно не испытывало подобных нагрузок. Его мозг давно не подвергался такому испугу. О нервной системе и упоминать не стоит. Будучи абсолютно уверенным, будто он только что еле унес ноги от страшной кары, этот человек переступил высокий железный порог Северной калитки. Он лихорадочно вспоминал наставления странной маленькой девочки, так удачно встретившейся ему на пути. Восемь лет. Если бы не она… где бы он сейчас был?

О Тайном Лазе должны были знать все. За последние несколько минут Наивный успел получить такую усталость, что искать Тайный Лаз самостоятельно поленился. Он стоял прямо посреди переулка, жадно ловил ртом воздух и опять не замечал, как вокруг него сгущаются Заинтересованные Лица.

Внезапно на его плечо опустилась рука. Наивный вздрогнул.

— Товарищ, а вас каким ветром сюда занесло?

Позади стоял Сенк, с улыбкой вцепившись в мясистую плоть его плеча. А кто-то из Заинтересованных Лиц похабно гоготнул и запел «Товарищ-товарищ, болят мои раны…»

Наивный находился в состоянии глубокого шока.

— Альберт Ланге, патрульная полиция. — Представился Сенк. Нарочито небрежным движением он вытащил из кармана свой пропуск, по которому ежедневно проходил турникет в своем офисе, понадеявшись, что «товарищ» — ввиду его наивности — плохо знает язык, или плохо читает, или медленно соображает в стрессовых ситуациях. Помахал пропуском перед лицом. Корочка! Обычно с иностранцами это прокатывало. — Закон, значит, нарушаем? Поддерживаем теневую торговлю?

Тишина. Жадные вдохи.

Сенк изо всех сил старался придерживаться правил. Ни одного слова лжи. Нужно играть по правде. Нужно играть правдой. А если его вдруг сейчас остановит настоящий наряд полиции — они увидят случайно проходившего мимо прохожего, который заметил правонарушение и взялся его предотвратить. Сотрудник серьезной конторы, между прочим. Судя по документам.

— Ну? Отчитываться будем или отмалчиваться?

Несколько секунд прерывистого дыхания ртом. Гипертония.

— Если что — у нас тут машинка рядом стоит. Покатаемся?

Рядом с Черным Рынком стоял заброшенный ржавый грузовик, годами врастающий колесами в землю. Только правду.

В зрачках Наивного отобразился настоящий ужас. Он опять вспомнил про восемь лет. Про то, что жена может уйти к другому. А еще кто-то рассказывал, что в тюрьмах бьют.

— Покупаем? Или продаем? Что и по какой цене? Быстро говори, пока у нас фантазия работать не начала!

Наивный продолжал дышать. Глаза слезились. Колени ныли. Вдруг из другого конца переулка раздался истошный детский крик:

— БЕГИ!!!

Но бежать Наивный уже не мог. Единственное, что он мог, — это сдаться. Здесь и сейчас.

— Я… я ничего не продаю. И не покупаю. Я принес квакегер на ремонт!

Сенк, казавшийся еще более щуплым рядом с верзилой, принял самый грозный вид и нагнул «товарища» — так, чтобы тот оказался чуть ниже самого Сенка.

— Не продаем, говоришь?

— Не… неа.

— И не покупаем?

Наивный замотал головой. Он смотрел в пол и уже сгорал от стыда.

— Только ремонт? — Сенк не ослаблял хватки.

— Да. Но я больше не буду! — Жалобно прохрипел толстяк.

— Не будешь?

— Не бу-у-ду-у!

— Я тебе не верю, — Сенк изо всех сил нагнул его еще ниже. Честно говоря, ни телосложением, ни одеждой он не походил на широкогрудых ребят, служивших в городской полиции. Но эта роль ему уже нравилась. Отчасти — потому, что ему верили. Безоговорочно. На все сто.

Наивный поднял глаза. В них блестели слезы. То ли от бега, то ли от страха.

— Не верю, — повторил Сенк. — Ты здесь человек новый, как тебе верить?

Будь это кто-то другой — кто-нибудь, хоть немного знакомый с порядками города Ж, — Сенк повел бы себя осторожнее. Никому не нужен театр, если зрителя не прет. Но это — чистая душа: в обращении с ней позволительны даже грубые ошибки: она все равно их не заметит.

— Вам… вам тоже денег дать?

«Ребенок с усами, ей-богу», — подумал Сенк и вздохнул.

— «Тоже»? Ты предлагаешь мне деньги? Взятками, значит, швыряемся?

Ему показалось, что Наивный вот-вот заплачет.

— Я… я не знаю…

— «Не знаю»! А знаешь, что это уже не две, а три статьи? Коллаборационизм — восемь лет, попытка побега от полиции — два года и взятка должностному лицу при исполнении служебных обязанностей — это шесть лет. Считать умеем, дружок?

И тут Наивный разревелся. Во весь голос. Как подстреленный медведь, он рыдал, на коленях вымаливая пощады, и выразить мольбу словами уже не было душевных сил. Его запуганный, со всех сторон оккупированный разум бился в истерике, уровень адреналина в крови зашкаливал, сердце обгоняло само себя. Это конец. Все, что он мог сейчас сделать во свое спасение, — попробовать откупиться.

Тем временем на рыдания тучного гостя обратили внимание лавочники ближайших десяти ларьков. Кто-то тихо посмеивался, кто-то так же тихо ненавидел Сенка, кто-то переговаривался с соседом и делал ставки. Кто-то просто смотрел и пил пиво.

«…За что же ж мы боролись, за что же ж мы страждали…»

Кто-то пил чай.

Сенк почувствовал, что находится посреди арены. Это шоу, драматичная коррида должна была окончиться победой тореадора. Но и бык нужен был живым.

— Я… я могу отдать кваке… гер… я могу отдать деньги… — Наивный снова начал шарить в левом кармане шорт.

Сенк тут же отметил еще одну неосмотрительность: только настоящий кретин пойдет в место подпольной торговли, держа деньги в карманах. Тем более, если они не застегиваются.

— Сдались мне твои игрушки, — голос Сенка смягчился и стал почти ласковым. Теперь это был взрослый, одержавший победу над слабым недорослем.

Он дождался, пока Наивный трясущейся рукой протянет ему несколько смятых купюр по сто франков каждая, упаковал их в карман джинсов и проговорил — спокойно и непоколебимо:

— Товарищ, родненький, что ж ты забыл в этом змеином гнезде?

«…С винтовкою в рукою и с шашкою в другою, и с песнею веселой на губе!..» — допело песню Заинтересованное Лицо, и продавец электронных сигар в соседнем гараже, тоже наблюдавший за сценой, разразился охрипшим хохотом и подавился пивом. Сенк игнорировал нескромное поведение публики.

— Тебе, солнце мое, надо на верный путь возвращаться, репутацию чистить, антибактериальной салфеточкой. — Тут заржали где-то в соседнем ряду. Сенк умел смягчать ненависть конкурентов колоритностью представления. — А ты все по грязным притонам шляешься.

Наивного охватил новый приступ рыданий.

— …вижу, не все еще с тобой потеряно. Такие, как ты, со слабой печенью, с хрупкими нервами в участке долго не протягивают. А с трупами мы уже недельную норму выполнили.

Эта новость, призванная утешить новоиспеченного правонарушителя, вызвала только еще больше ужаса в нем. И еще более горькие слезы раскаяния. Но с каждой фразой голос Сенка становился все тише и дружелюбнее.

— Что ж ты так разошелся-то. Мы ж тебя, дорогой, вязать не будем. Считай, легко отделался. Только больше с плохими парнями не связывайся. Связывайся с хорошими. — Он приобнял Наивного и медленно повел его к западу — действие перемещалось в новую, завершающую часть сцены. — Знаешь, где они, эти хорошие парни?

Наивный, обливаясь слезами, замотал головой.

Сенк сделал еще несколько медленных шагов. Он до сих пор удерживал громоздкого визави на уровне своего роста — Наивному пришлось идти сгорбившись. От этого он казался еще более жалким.

В нескольких метрах находился гараж-мастерская одного из самых честных постояльцев рынка, инженера, работавшего с компьютерной техникой. С железом. (Плевать, что вчерашний студент-задрот.) Сенк даже когда-то сотрудничал с ним, и светлые воспоминания о тех временах висели на скупом программистском сердце прищепками сентиментальности.

Инженера звали Тихоном.

— Вон, — Сенк убедился, что владелец мастерской внимательно на них смотрит и все слышит. — Видишь, парниша стоит на пороге? Тебе квак чинить? Это к нему.

Парнише только-только стукнуло двадцать пять, но выглядел он еще младше.

— Вот это — хороший человек, законопослушный, — теперь его слова звучали совсем сюсюкающе. Еще минута-две, и клиент окончательно успокоится. Тогда его можно будет уже «дожать».

— Понимаешь меня?

Наивный перестал плакать и энергично закивал.

— Вот. Хорошо. Молодец. Иди к парнише, иди.

Он наконец отпустил Наивного, и тот смог выпрямиться. Последняя стадия мытарств — инженер Тихон. Приятнейший человек. Пока клиент преодолевал путь до ларька, Сенк еще раз улыбнулся бывшему компаньону и подмигнул. Тихон улыбнулся в ответ.

— Милости прошу, — он впустил Наивного в свой гараж.

На этом шоу для случайных зрителей закончилось. Вместе с ним закончилось и временное расположение этих зрителей к Сенку — все сразу вспомнили, что явилась легенда продаж, которая впарит что угодно и кому угодно, и хором возобновили коллективную ненависть. Впрочем, это они зря: легенда как-никак в отставке. Завидовать уже поздно. Этот номер — невинное развлечение. Урок для молодежи. Учитесь, пока я жив.

Сенк действительно не желал затягивать свое пребывание на арене и, затолкнув только что полученный гонорар вглубь кармана, направился по переулку к восточной калитке — там, после своего финального крика, его ждала Матильда.

Он спешил.

Матильда и правда его ждала. С восхищением и горящим любопытством она наблюдала, как ее самый умный в мире брат перехитрил самого толстого в мире дядьку. Она не думала о том, что технически это было элементарно. Сенк мог обеспечить эффектность любого, даже самого слабого трюка.

— Пойдем, мы еще должны рассчитаться с Тихоном, — он взял ее за руку и повел обратно. Матильда старалась не отставать. Она все еще находилась под впечатлением.

Сенк притормозил на углу, перед поворотом налево. Он не хотел светиться на месте происшествия еще раз.

— Так, у тебя зрение в порядке, присматривай, когда клиент выйдет из гаража.

Матильда послушно приникла к углу закрытого магазинчика, рядом с которым они притормозили, и одним глазом сверлила прилавок инженера.

Сенк выбрал место, которое можно было назвать закулисным. Подальше от зрителей. Запустил руки в карманы почти до локтей. Пересчитывать навар здесь, даже в таком тихом углу, нельзя. Дома.

Он вытащил руки и застегнул карман с деньгами на пуговицу.

Матильда послушно несла вахту.

— Вышел, — спустя минуту или две сказала она.

— Замечательно.

Сенк постучал в дверь гаража, за которым они прятались. Ему открыл какой-то не совсем трезвый абориген в длинном пальто.

— Друг, есть сигареты?

Абориген ощупал себя. С ног до головы. Сенк догадался, что карманов в этом пальто гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. И в любом из них могли быть сигареты.

Матильда пританцовывала, обхватив ручками кирпичи гаража. Там творилось что-то любопытное. Сенк уже знал, что. Он думал о сигаретах. Сейчас Матильда окончательно потеряет терпение, потянет его за локоть обратно к мастерской и будет весело, вприпрыжку нестись к Тихону, чтобы посмотреть на результат квеста.

Наконец «друг» вытащил откуда-то из недр волшебного пальто коробку «Парламента» и протянул Сенку.

— Спасибо, — тот вытащил одну, достал из заднего кармана джинсов зажигалку и закурил.

Карманы Сенка тоже таили немало секретов. В том числе и зажигалку.

Сделав несколько неспешных гедонистических затяжек, он вышел за поворот так, словно ни от кого никогда не прятался.

— Пойдем, — бросил он Матильде.

В дверях своего ларька уже стоял задумчивый Тихон. Аки славянская девушка, отпустившая жениха в дальний поход.

Сенк подошел и, щурясь, смерил его взглядом. «Опыт идет тебе на пользу, старина».

Еще одна долгая затяжка.

— Ну, как тебе этот мальчик?

— Сдал квак на ремонт. — Инженер с жаждой косился на сигарету. — Там, походу, только экран чуть треснул, новый надо ставить. Но, если поковыряться, может, еще что-то придется ремонтировать, — он совсем слегка улыбнулся.

— Ну, этого в гости можно еще звать и звать, — с такой же непринужденной, расслабленной, почти наглой улыбкой вторил Сенк. Кому бы и как он ни улыбался — это всегда завораживало. — Хороший мальчик, но слабый. Его здесь могли просто съесть.

— М-да, — лицо Тихона на секунду стало задумчивым, но потом он будто что-то вспомнил. — Спасибо тебе, — он скрылся в гараже и тут же вернулся, протягивая Сенку какую-то деньгу.

— Как в старые добрые времена, — Сенк бросил окурок в сторону и уложил свою — уже вторую — выручку в другой карман джинсов. Который тоже застегивался на пуговицу.

— Да, славное было время, — согласился Тихон, — приходи почаще. И девочку приводи. Пусть уму-разуму учится.

— Ага… — Сенк оглянулся. Прищурился. Матильды в поле зрения не было. — Девочка! — позвал он. — Девочка, где ты там пропала?

На зов из-за угла вышла смущенная Матильда.

— Ращу себе замену, — Сенк театрально погладил сестру по голове, от чего та сразу отпрянула и вернула волосы в исходное положение. — Ну, мы пошли.

— Давайте.

Сентиментальный Тихон удалился в свою мастерскую. Сенк развернулся и быстрым шагом направился к выходу. Он еще ощущал на себе эти неприятные взгляды с разных сторон. Тихонов здесь мало, здесь в большинстве своем — пираньи.

Практическое занятие можно считать успешно завершенным.

— Слушай, — Матильда догнала его и быстро начала что-то говорить вполголоса, — там какой-то чувак пришел, с виду богатый. И тоже что-то ремонтировать хочет.

Услышав о «каком-то чуваке», Сенк остановился. Хотя его спортивный азарт был удовлетворен, а в карманах лежала неплохая сумма, он все-таки решил поддаться и поощрить пытливый ум.

— Покажи-ка.

Матильда с готовностью повела его вглубь рынка. Несколько минут ушло на поиски чувака. Наконец они остановились.

— Во! — даже в шепоте слышался восторг.

Сенк уже понял, что его сестра всем своим существом вопиет «и я тоже так хочу!». Он снова прищурился и впился взглядом в человека, на которого она указала.

Это был высокий, средних лет мужчина, одетый в незамысловатое коричневое пальто, безупречно чистые белые брюки и такие же белые штиблеты. Через все лицо — узкие очки без оправы. Сенк даже разглядел бледно-розовую бабочку на шее. Чувак действительно выглядел небедно.

Он стоял и разговаривал с владельцем ближайшего гаража. Владелец что-то ему горячо предлагал — так руку и сердце даме не предлагают! — но чувак был спокоен. Он никуда не спешил и улыбался.

Сенк прищурился еще сильнее. Здесь «Альбертом Ланге» не обойтись.

— Нет, Матильда, это пока не твой уровень. С этим надо долго работать. И то не факт, что получится.

Матильда явно расстроилась. Она все равно отказывалась верить, что такой виртуоз, как ее брат, не сможет кого-то облапошить. Хотя ей хватило бы уже и того, что она видела сегодня. Четверочка. Где-то так. Может, даже с плюсом.

Сенк шел, погрузившись в ностальгические раздумья. Прищепки сентиментальности (эту метафору Сенк придумал еще в студенческие времена, пытаясь казаться креативным) болтались на тонких складках тканей сердца — хотели откусить по кусочку. Сенк никогда их не скрывал и при случае мог выдать что-нибудь про «а вот в моей молодости…», потому что хуже сентиментальности может быть только сентиментальность, которую пытаются скрыть.

Перед коваными воротами он вдруг сделал такое кислое лицо, что Матильда забеспокоилась.

— Все в порядке?

Он оглянулся по сторонам.

— Да, в порядке. Просто ты себе не представляешь, как мне сейчас захотелось курить.

0.5. Квак

К тому времени, как они вернулись домой, погода заметно ухудшилась. Температура упала. Штиль сменился каким-то зимним ветром. Так и не скажешь, что еще сентябрь.

Сенк, поленившийся одевать что-то поверх любимого полосатого реглана, начал подмерзать. Он шел, объятый тоской по никотину и погруженный в душещипательные раздумья. Матильда погрузилась в раздумья философские. Ее интересовало, на чем до сих пор держится ее любимая песочница? Чем живут эти люди, которых Сенк презирает и уважает одновременно? На одних только дураках, заблудших овечках с пляжными шортами? Неужели дураков еще так много?

Эта мысль глубоко задела Матильдино представление о мире.

Бульвар Диджеев, пустой и тихий, делился на тротуар, проезжую часть и полосу для деревьев. Так как автомобилей у жителей Окраины — ввиду их материального положения — не было, по бульвару катились только автобусы, троллейбусы и маршрутки, возившие бедняков в Центр и обратно.

Сенк смотрел себе под ноги. Отдавшись на растерзание ностальгии, он вспоминал те самые славные времена, когда он тоже играл. Когда ему тоже было весело. Когда от его игр зависело, будет его семья голодать или нет. Когда он, горячий, молодой, неопытный, ломал такие дрова, в которых теперь ни под какими пытками не признается. Дров было много. Но и побед было много. Чем-то ведь он заработал себе репутацию легенды.

Матильда прокручивала в голове все услышанные сегодня слова и анализировала. Ошибок вроде нет. Напутствие «никогда не ври» выполнено безукоризненно. Сенк очень лелеял эту честность. Только из собственного желания не падать. Ни в коем случае не падать. А потому — никого не бояться. Матильда подозревала, что в теневом бизнесе честность играет роль подушки безопасности. Если тебя хоть раз поймают на лжи, то все, что было сказано тобой в контексте этой лжи — даже если оно истинно, — будет использоваться против тебя. Все, что ты когда-либо говорил, объявят ложью. Благородству конец. Поэтому Матильда давно усвоила, что лгать нельзя. Достаточно лишь осознать многогранность правды. Провокационные вопросы — это не ложь. Гипотезы — это не ложь. Опасения — это не ложь.

За свои нечастые визиты на Черный Рынок она уяснила ту негласную разницу, которая отделяет ее брата от остальных продавцов техники. Для них, как говорил сам Сенк, нет ничего святого. Есть, конечно, и акробаты, но они не следуют никаким нравственным принципам — они боятся наказания за ложь. Только и всего. Они готовы идти по головам и до кровавых рек драться за свою долю везения, за деньги, которые им никто никогда не отдаст просто так. Они выживают по-своему. Сенк искренне им сочувствовал. Но сам он, подобно самураю, скорее уйдет со сцены навсегда, чем позволит себе поступить низко. Моральная сторона бизнеса была для него чуть ли не так же важна, как меркантильная. Это и отличало его от здешнего племени.

Матильда не помнила, сколько Сенку лет. Но очень, очень много. Он уже старый. Свечки на торте не помещаются. Скоро пенсионеры начнут заговорщицки подмигивать, узнавая в нем своего. Потому что он «уже вкалывал, как вол, когда ты еще пешком под стол ходила». Впрочем, это не самый удачный ориентир: Матильда и сейчас пешком под стол ходит, когда никто не видит.

На бульваре Диджеев, метров на триста выше Черного рынка, сидел мальчик, продающий прессу. Прямо на земле расстелив клеенку и разложив на ней газеты, журналы, брошюры, иными словами — то, что никто не покупает. Он всегда тут сидел, и Сенк всегда покупал у него свежую газету — хотя ежедневно читал ленты в интернете. «Я делаю мир лучше».

Постоянный покупатель и постоянный продавец мгновенно друг друга узнали. Сенк попросил свежие «Времена».

— С вас два восемьдесят шесть! — бодро потребовал мальчик.

— На, — Сенк протянул ему купюру в пять франков, — без сдачи.

— Спасибо! — заулыбался тот.

Матильда молча пронаблюдала, как ее брат взял с клеенки «Времена» и, уставившись в нее, продолжил путь домой.

Газетный мальчик еще долго смотрел им вслед. Его клееночный бизнес совсем не окупался, и даже Сенк своим подаянием вряд ли улучшил ситуацию. Пресса — а тем более в печатном виде — сейчас никому не нужна. И эта его работа, которая вынуждает сидеть на земле и торговать прессой, тоже никому не нужна. Лучше бы учиться пошел.

Тем временем великий математик изучал глазами газету. На первой полосе остроумный кровожадный редактор разместил заголовок: «Военный конфликт на востоке. Власть поджимает хвост».

«Любопытно, однако, — подумал Сенк. — Кто-то мне уже говорил о военных конфликтах».

Он пробежал глазами статью. В ней истеричным тоном описывалась участь двух маленьких поселков на востоке страны — они пострадали. Мощная страна — самый крупный обломок бывшей Империи — наконец напала на маленького и слабого соседа. Что, по мнению Сенка, было предсказуемо.

Репортер предполагает, что их поддерживает власть Столицы. — «Интересно, автор записки тоже прочел об этом, когда ее писал?»

— Дай сюда! — крикнула Матильда и внезапно вырвала газету у него из рук. Она знала, что если вежливо попросить, то черта с два она получит газету прежде, чем Сенк сам прочтет ее от начала до конца. — Мне тоже интересно.

— Мотя, где твои манеры, — Сенк таким же внезапным жестом вырвал газету у нее из рук. — Нельзя было вежливо попросить?

Матильда возмутилась.

— А ты почему так делаешь?

— Мне можно, я взрослый.

Он свернул газету в трубку, решив дочитать потом — когда маленькие девочки мешать не будут — и продолжил думать о записке.

Вернувшись в квартиру, они разулись. Фэри уже встречал хозяев, размахивая, словно флагом, черным хвостом. Комната встречала идеальным порядком. Часы встречали минутной стрелкой.

Матильда обняла пса, насыпала ему корму. Сегодняшняя прогулка заставила ее думать больше обычного. Ее брат был на высоте. Черный Рынок — это место, которое превращает Сенка в другого человека. Меткого, яркого, голодного до новых побед. Эта темная его сторона всплывала на свет не только по субботам. Это случалось всякий раз, когда он заключал сделку. Или общался в скайпе с кем-то из Фиолетового списка. Он говорил и улыбался, как улыбается картежник, у которого в рукаве джокер.

Что заставило его отказаться от этих игр?

— Слушай, а почему ты оттуда ушел?

Сенк поставил ботинки в угол и выпрямился.

— Мотя. Я, конечно, наглый, но всему же есть мера. Мне уже не двадцать лет; а постоянно делать одно и то же — надоедает. Понимаешь? Теневой бизнес хорош именно тем, что он теневой. Игра тем острее, чем больше зависит от ее исхода. Я делал это не забавы ради. Мы на это жили. Кайф ловишь только тогда, когда приходишь не за кайфом, а за средствами к жизни. Черный Рынок на то и черный. Там нужно или врастать корнями, заводить свою лавочку и превращаться в негодяя, или оставаться призраком. — Он немного помолчал. — Моть, я математик. Аналитик больших данных. Теневой бизнес — это важный, но все-таки факультатив. Сейчас у меня есть законная работа, это весь наш с тобой хлеб. Сюда, — он оглянулся в сторону юго-востока, откуда они пришли, — мы ходим, чтобы жить чуть лучше, чем другие и не терять форму. Чтобы не зависеть от государства и конторы. В этой стране даже свора спекулянтов надежнее, чем государство.

Матильда вздохнула.

— Мы сегодня больше никуда не пойдем?

Сенк решительным шагом пошел на «кухню».

— Ну, тебе, я надеюсь, уже не придется сегодня никуда идти. — Он взял со стола ту самую записку с недорисованным слоном и перечитал. — А вот мне, похоже, еще придется побегать.

Он, не переставая о чем-то думать, подошел к буфету. Открыл дверцу. На верхней полке, прямо над чашками, хранились все его бумажные секреты. Документы. Квитанции. Записные книжки. Все самое важное лежало в нескольких сантиметрах от посуды. Регулярно забрызгивалось водой из раковины. Сенк никогда ничего не прятал. Во-первых, это бесполезно: кто ищет, тот всегда найдет. Прячь не прячь. Во-вторых, еще ни один человек, представляющий реальную угрозу для этих бумаг, не добрался даже до Сенковой квартиры и, скорее всего, не доберется. А в-третьих, бухгалтерия и документы всегда должны быть под рукой. Не дальше, чем чашки.

Где-то здесь лежит книга со всеми контактами. Книга, более драгоценная, чем паспорт, образец ДНК и Матильдино свидетельство о рождении.

На обеденном столе подал голос квакегер. Устройство старательно исполняло Бетховена.

— Вот черт, — Сенк подошел к столу и открыл круглую крышку «пудреницы». — Слушаю.

Бетховен мгновенно стих. Из устройства сочилась тишина. Через секунду Сенк сообразил, что забыл включить динамики голосовой связи.

Пользоваться квакегером как телефоном — олдскул и моветон, но Сенк не обращал на это никакого внимания. Телефона в доме все равно не было. Современному человеку импонирует многофункциональность. То, что годится для обработки больших данных, сгодится и для праздной болтовни.

Сенк включил динамики, затем видео. Круглый экран устройства мигнул и выдал несколько рядов плюсов и минусов. Затем погас.

— Не понял.

Стоявшая рядом Матильда догадывалась, что сейчас внутри ее брата случится удивление, потом — раздражение, а потом — гнев.

— Я же только вчера тебя включал, эй!

Квакегер молчал, как сонный пингвин. Экран сотрудничать отказывался.

— Чё, сгорел, приятель? — Сенк перевернул тяжелый черный корпус и вскрыл заднюю панель. Этот момент Матильда любила больше всего: ей категорически запрещалось самой выяснять принцип работы приборов, и то, что происходило внутри, она могла видеть только, когда Сенк сам ковырял что-то под крышкой.

Этот квакегер был одной из самых производительных, самых дорогих импортных машин, которые только можно было раздобыть в городе Ж. Сенк тихо гордился им. Любимый трофей. Этот мощный, шикарный квак достался ему пару лет назад по чистой случайности. В одну из суббот Сенк наведался на черный Рынок исключительно с целью выпить по стаканчику кофе с Тихоном и поговорить за жизнь. Расспросить, как идут дела. Как идет ремонт. Они купили по 120 миллилитров синтетического кофе у владельца единственной на Черном Рынке Черной Забегаловки. («Черной-черной ночью на черном-черном Рынке, в черной-черной забегаловке продавали черный-черный кофе…») В непринужденном разговоре Сенк расслабился. Он умел расслабляться так, чтобы при этом не ляпнуть того, чего не следует. Среда подпольного бизнеса не позволяла надеться здесь на настоящую дружбу, и они оба это понимали. Но отвлеченные разговоры здесь ни при чем.

Суббота была не ахти. В ходе беседы и потягивания кофе инженер заметил в другом конце ряда Типичного Клиента. Это был целеустремленный, знающий, где он находится, персонаж. Он шел напролом, смотря только перед собой и будто не слыша зазываний торговцев — словно мученик, пытающийся не поддаться искушению бесов. «Кому-то повезло», — лениво заметил Сенк. Он стоял у прилавка, всем корпусом на него навалившись, и мечтательно смотрел на гаражи. Со стороны могло показаться, что он лежал в шезлонге и любовался водопадом.

Сенк видел, как Типичный Клиент идет — по строго намеченной траектории. Кто-то тщательно его проинструктировал. И счастливый адресат, к которому этот Клиент идет, сможет содрать с него все до копейки, совершенно пристойным образом. Целеустремленные и твердые гости обычно без тени сомнения выворачивают карманы перед тем единственным на рынке Мастером, которому они доверяют. Наводчики Мастера, как правило, работают далеко за пределами Рынка. Они тщательно выбирают жертву. Выясняют, что у нее сломалось. Что не работает. И — «вы поезжайте в конец бульвара Диджеев, там один мой знакомый работает, он хороший специалист…» Если наводчики смекалистые — то и Мастеров у них бывает несколько. Один — специалист по железу, другой — по программной части, третий — еще по чему-нибудь. Сенк и сам когда-то этим занимался. Причем схему он опробовал на всех стадиях. Был и Мастером, и Наводчиком, и Подсадным Клиентом. (Кто такие Подсадные Клиенты, вы наверняка знаете. Это наводчики, но уже в шкуре покупателей.)

Целеустремленный человек надвигался прямо по курсу — на лавочку Тихона. Очки. Морщины. Туфли, которые были в моде лет сорок назад. «Ого, — ухмыльнулся Сенк, убедившись, что гость идет именно к ним. — Ты ведь никогда не держал ассистентов».

Тихон согласился. Будучи спокойным, интровертивным человеком, с таким же спокойным интровертивным бизнесом, он никогда не нанимал себе наводчиков — то ли из финансовых, то ли из этических соображений. Не исключено, что он просто чурался грязной «системы», царившей на рынке, и тоже чтил свой кодекс чести. Эта врожденная мудрость и благородство, гармония, которой, словно дезодорантом, был пропитан сам Тихон, вызывали расовое недовольство его соседей по торговле и расположение Сенка. Потому что себе подобных Сенк уважал.

«Я и сейчас не держу ассистентов», — пожал плечами инженер.

Расстояние между ступнями Типичного Клиента и мастерской стремительно сокращалось. Сенк, уже тогда знаменитый своим программистским зрением (то есть близорукостью), сощурился и всмотрелся в Клиента.

Тихон действительно не держал ассистентов и не крысятничал, не делал подлостей и дорогу никому не переходил (может, поэтому дела у него шли не очень).

— Приветствую, господа! — поздоровался Клиент. Он говорил так, словно только что оторвался от погони. — Это вы — Тихон Кобывецкий?

— Это мы. — Согласно кивнул Сенк, не поднимаясь из своего полулежачего положения. — Ремонт?

Клиент спешно закивал.

— Да. Я принес квакегер, там что-то не работает. Совершенно не разбираюсь в технике и не могу вам сказать, что именно. Мне говорили, что вы — хороший специалист…

Сенк незаметно приподнял бровь и посмотрел на Тихона.

— А кто, простите, сказал?

— Сосед мой, он здесь раньше бывал. Тоже с ремонтом. Говорит, вы качественно делаете…

Сенк тут же понял, что это — как раз тот редкий случай, когда довольный клиент в знак благодарности прислал Тихону еще одного клиента. Патологическая порядочность инженера не позволяла ему откровенно дурить своих гостей, и маркетологом он был ужасным. Ему чужды азарт игрока и голод, вкус к деньгам. С таким же успехом он мог бы работать где-нибудь в сервисном центре. Но технику чинил действительно хорошо, и довольные клиенты имелись.

— Так, давайте посмотрим. — Сенк не двинулся с места и сделал еще один глоток кофе.

Суматошный гость вытащил из портфеля пакет, в который было завернуто что-то тяжелое. Громоздкое. Что-то, что приходилось держать двумя руками.

Сенк с прищуром наблюдал.

Тихон протирал тряпочкой свободную от Сенкового туловища часть прилавка.

— Вот, — Клиент развернул кулек и вытащил черный квакегер, напоминавший расплющенную гранату, с логотипом REX на крышке и съемной клавиатурой.

Сенк едва сдержался, чтобы не выпучить глаза от изумления. На его лице не дрогнула ни одна мышца, но сейчас внешняя невозмутимость стоила ему немалых сил.

— Давайте сюда, будем смотреть. — Тихон предоставил гостю прилавок.

Сенк пялился на прибор с нарочито серьезным видом, чтобы это можно было принять за профессиональное любопытство. «Интересно, этот человек понимает, что в его руках сейчас тысячи, десятки тысяч франков? По сути, целое состояние?»

— Итак, что именно вас беспокоит? — иногда тоном и поведением Тихон напоминал врача.

— Не включается. Хоть тресни — не включается! Я уже и заряжал, и перезаряжал, и в морозилку батарею клал — ничего не помогает.

Тихон, не беспокоясь о том, что за ним могут следить досужие взгляды конкурентов, прямо на прилавке обнажил заднюю панель и отковырнул аккумулятор. Даже рука не дрогнула. Сенка тем временем истязало чувство, по симптомам очень напоминающее жадность, но это была жадность рациональная, подогреваемая общесоциальной бедностью. «Вот зачем, зачем этому одуванчику такой дорогой квак? В „змейку“ играть? Кроссворды разгадывать? Боже, узри, как глупо распределяются дары твои».

Тихон тоже оценил мощь разложенного перед ним прибора. О таких новинках он только слышал — и то не всем слухам верил. Четыре порта для входящих. Два — для исходящих. Скорость обработки данных и оперативная память, как разве что у военных навигаторов. Еще и REX. От игрушки пахло престижем и навороченностью. Тихона этот запах смущал ввиду сложности предстоящего ремонта. Сенка — сводил с ума.

— Я ни черта не вижу, давайте лучше с окуляром. — Инженер беспристрастно сгреб все детали в горсть и осторожно понес внутрь гаража. Клиент, переминаясь с ноги на ногу, покорно ждал снаружи. Сенк отметил распространенную ошибку новичков: нельзя, ни в коем случае нельзя оставлять свою вещь в чужих руках без присмотра. А лучше — вообще не отходить от нее дальше, чем на три шага.

— Одну минуту. — Сенк допил кофе, скомкал стаканчик и швырнул в маленькую незаметную урночку, стоящую на пороге мастерской.

Уже догнав компаньона в гараже, он наконец перестал щуриться.

Гараж был темным, квадратным и тесным. С потолка свисала лампочка. Окна закрыты плотными ставнями — охрана производственных тайн. По периметру — шкафы, полки и множество нужных в хозяйстве мелочей. Здесь впору обитать Синей Бороде с коллекцией женских голов.

Тихон задумчиво стоял над рабочим столом, разложив по поверхности комплектующие.

— Даже не знаю, что тут можно сделать. Я такое даже в глаза никогда не видел.

У Сенка в связи с дороговизной техники подобных затруднений не возникало.

— Я надеюсь, ты не собираешься его отдавать?

Пауза.

Тихон поднял на него чистый, серьезный взгляд праведника.

— Я в курсе, что это такое, — заявил Сенк. — И чинить здесь особо нечего.

Он поднес к глазам аккумулятор и прочел надпись на фирменной наклейке.

— Рексам нужны только родные батареи. На этом дерьмище он работать никогда не будет. Одуванчику нашему, видимо, кто-то впарил новый квак с чужой батареей и понадеялся, что он не будет работать и этот чувак снова придет к нему, хотел содрать деньги за «ремонт». Хотя, по сути, он просто поставит родную батарею.

Тихон взирал с недоверием.

— Эта фирма, — продолжал Сенк, — выпускает электронику уже много лет, я давно с ней знаком. Железо — супер. Но кушает только свое. Аккумуляторы — их слабое место. Других слабых мест я не нашел.

Тихон сомневался.

— Дикость какая-то. Так не бывает. Мне почему-то кажется, что ты мне врешь.

— Я никогда никому не вру, — гордо напомнил Сенк. Это тоже было чистой правдой. — И ему мы врать не будем.

Он махнул рукой в сторону двери, за которой их ждал Клиент.

Тихон мялся.

— Клянусь тебе, твоя репутация не пострадает. Чувака я беру на себя. Батарею тоже найду. Ты понимаешь, что такой шанс выпадает раз в тысячу лет, когда Луна во Льве, а Солнце — в Луне? И то — кому угодно, но не таким ангелочкам, как ты.

Тихон молчал.

— Не веришь? Хочешь извиниться и отдать ему квак? Ты же понимаешь, что с этой цацей его отсюда все равно не выпустят?

Тихон еще немного помолчал, а затем произнес:

— Ты хочешь его купить?

Сенк авторитетно кивнул.

— Ну… Разве что если сам батарею найдешь. А на квак у меня деньги есть. Немного, увы, но должно хватить.

— Сколько?

— Триста франков.

— Это все, что ты за сегодня тут наварил? Дружище, ты так скоро обанкротишься.

Тихон согласно развел руками.

— Когда начинал я, достаточно было поставить в пустом сарае две табуретки и открыть фирму по бумагам. И уже шел клиент. При том, что маржа была от пятисот до тысячи процентов.

Тихон тем временем собрал обратно все детали и проверил, ничего ли не забыто. Он не очень любил эти скучные — но, несомненно, важные — нравоучения про маржи-баржи-спаржи, про бизнес и про то, как было в Сенковой молодости.

— Ты не сильно расходись. Все знают, что переговорщик ты первоклассный, но давай сегодня без кровопролития. Ты уйдешь, а мне здесь еще как-то крутиться.

Сенк едва улыбнулся.

— О чем речь.

Они вышли из мастерской. На улице в нетерпении стоял их человек в старомодных туфлях.

— Ну что? Сделаете?

Тихон глубоко и печально вздохнул. Сенк «взял чувака на себя».

— Мне больно говорить вам об этом, но… тут уж ничего не поделаешь.

На лице клиента отобразилось непонимание.

— В каком смысле?

— В прямом, — Сенк подошел у нему ближе и указал на Тихона: у того в руках лежал бездыханный прибор. — Вы хоть раз его сами включали? Уверен, что нет. Иначе бы вы меня поняли. Так вот, вынужден вас огорчить. Человек, продавший вам это, извиняюсь, говно, поступил в высшей степени бесчестно.

Теперь клиент выглядел грустным.

— …Вам знакомо понятие «Желтый экран смерти»? Нет? Вы в курсе, что ТАКОЕ чинить бесполезно? Там уже просто нечего чинить. — Сенк внимательно следил, уже ради потехи, чтобы в его словах не было ни капли лжи. Но при этом была убедительность.

— Вы мне верите? Нет, если не верите — дело ваше, вы можете обойти и расспросить других специалистов, они вам скажут то же самое. Я здесь давно и знаю, что говорю.

Клиент молчал. Молчал и Тихон. Все внимали гению интерактивного маркетинга.

Наконец Клиент подал голос:

— Что же мне, по-вашему, делать?

Это был переломный момент.

— Я вам могу предложить только одно, — Сенк пожал плечами, изображая разочарование средней степени. — Мы можем купить его у вас на запчасти.

При этих словах Клиент попытался вознегодовать:

— Да вы вообще знаете, сколько он стоил?!?

Но Сенк уже шел к финишу.

— Даже боюсь себе представить. Но сейчас за то, что от него осталось, я могу предложить вам, ну… двести франков.

Клиент казался оскорбленным в лучших чувствах.

— Поверьте, его реальную стоимость мы уже никогда не узнаем. Имеет смысл отдавать только на запчасти.

— На запчасти!? За двести франков!?!

— Ну, хотите, двести десять?

— Вы смеетесь?

Сенк вздохнул.

— Дорогой мой, скажите, вы часто металлолом кушаете? Может, вы ним билеты на метро оплачиваете? Или коммунальные счета?

Сенк перебирал в уме суммы для сравнения. Он был уже готов сказать: «Даю триста! Здесь вам столько никто не предложит». И это тоже было бы правдой, ибо никому и в голову не взбрело бы предлагать за такой квакегер меньше тысячи.

Но необходимость в этом отпала.

Клиент решил показаться неприступным и твердо провозгласил:

— Двести семьдесят и ни франком меньше! — будь рядом стол, он бы стукнул по нему кулаком.

— Договорились, — тут же подхватил Сенк и, стараясь не спешить, удалился в мастерскую. Он знал, где Тихон хранит выручку.

Клиент направил свою грозность против инженера. Тот стоял с REXом в руках и отстраненно смотрел куда-то вдаль. Отчаяние против спокойствия. А Сенк… ох уж этот Сенк!.. Сэмюэл Реймер, будь он неладен. Как ловко рассчитал простака. В своем стиле. И все по-честному! Желтый экран смерти — это термин, которым черные торговцы называют любую неисправность, природу которой объяснять клиенту неудобно. Главное в этом определении — слово «смерть». Оно ассоциируется с чем-то необратимым, глобальным и грустным. В самый раз. И ничем не докажешь, что такого экрана не существует.

Через несколько секунд из гаража вынырнул великий математик. Он уже успел остудить себя и в привычной расслабленной манере отсчитал двести семьдесят франков, протянул их Клиенту, пожал ему руку и пожелал удачного дня. Тот поблагодарил и побрел прочь мимо продавцов с цепкими глазами.

Так Сенк, еще не став ветераном нелегального труда, достал себе «последнее слово компьютерных технологий».

Он оглянулся на компаньона.

Тихон смотрел вслед Клиенту.

— Спасибо, друг. С меня еще пара таких чуваков и кофе, пойдет? — Сенк заулыбался.

— Ты хорошо торгуешься, — ухмыльнулся в ответ инженер, — я бы тоже торговался, но мне воспитание не позволяет. Все-таки это нехорошо…

— Я спросил, пойдет или нет? — Сенк улыбнулся еще шире, и в его голосе зазвучала затаенная радость.

— Да пойдет, пойдет, — отмахнулся Тихон, — как дети в школу.

0.6. Жена почтальона

Матильда внимательно изучала лицо брата. Оно было вроде бы каменным, но она видела, чувствовала, угадывала, сколько эмоций скрывает эта каменность.

— Сгорел, значит. — Сенк распрямился, взирая на квакегер сверху вниз.

— Что будешь делать?

Он прошелся по кухне в одну сторону, потом — в другую. Потом снова остановился у стола.

— Вот же ж черт.

— Это не ответ на мой вопрос! — резонно заметила Матильда.

Сенк считал с максимально доступной ему скоростью время. Сегодня суббота. Работы нет. Потом — воскресенье. До среды остается три дня. А в понедельник его ждут на работе. Работа несовместима с подготовкой к бегству. Если взять отгул? За свой счет? На эти три дня? Или рискнуть? Исчезнуть без предупреждения? В голове зародилось мерное гудение. Если сейчас не выпить обезболивающее — начнется катастрофа.

Он еще раз перечитал записку и нахмурился.

— Ты нахмурился! — это прозвучало как обвинение.

— Я знаю, — свою невольную слабость он компенсировал ровным, даже скучным голосом. Еще буквально вчера, сидя в своем офисе, он прочел статью о «напряженной ситуации на востоке», которая грозила взрывом. Вечером того же дня Берта принесла записку, которая дублирует смысл статьи. А сегодня он прочел об этом еще и в газете. В бумажной газете. Сегодня суббота. Денег хватит на несколько дней, но ведь предполагалось, что они пойдут на другое. Сейчас гудение стихнет.

Доставать деньги буквально из воздуха Сенк очень хорошо умел, но это было хлопотно и порой опасно. В данном случае необходимость в непредвиденных расходах тянула за собой необходимость в непредвиденных доходах. И на этот раз коммерческие махинации его не спасут: во-первых, потому что суббота как базарный день уже почти закончилась, а во-вторых, потому что таких сумм с кондачка не достанешь даже на Черном Рынке.

В последний раз крупные деньги в один присест были нужны на похороны родителей. Сенк чуть умом не тронулся, когда за два дня ему пришлось где-то раздобыть двадцать шесть тысяч франков. Ему было двадцать с лишним лет. Он работал перегонщиком автомобилей из-за границы. Его шеф подыскивал среди обитателей города Ж богатых бунтарей, которые хотят ездить на редких иномарках, сдирал с них втридорога и с помощью таких, как Сенк, доставлял товар из любой точки континента. Отправляясь за автомобилем, Сенк всегда обходился только своим рюкзаком. Носки, трусы, квак и дорожная шоколадка. Он возвращался буквально через несколько дней. Мама ворчала, что это небезопасно и рано или поздно он попадется.

В один прекрасный день случилась катастрофа. Шеф опять нашел орду богатых клиентов, поручил Сенку собрать с них плату и отправляться за машиной. В Швецию. Тот послушно пригласил клиентов в бар, мило побеседовал с ними, забрал деньги, передал шефу и поехал забирать авто. Все было, как всегда. Но, как только Сенк добрался до пункта назначения, оказалось, что никакой машины там нет. Его там не ждут. А шеф загадочным образом пропал — естественно, вместе с деньгами.

Сенк представил, как является на встречу с «богатыми-капризными» покупателями и говорит, что вот, мол, ни денег, ни машины вы не получите. «Шеф и все — пропало». Представил, как они побледнеют. Возмутятся. Начнут угрожать. Потом сделают вид, что прощают и молча выйдут из бара. А вечером, когда он будет возвращаться домой, его подстерегут в каком-нибудь переулке двое сильных и злых мужчин — и все. Конец Сэмюэлу Реймеру.

Но этого не произошло. Клиенты действительно возмутились и стали угрожать, но Сенк честно пообещал, что отдаст им долги из своего кармана. Они, разумеется, не поверили — потому что такую сумму гражданин города Ж и за две жизни не заработает — но поутихли. Смирились с поражением и послали Сенка на все четыре стороны. (Согласитесь, это лучше, чем смерть в подворотне от рук неизвестных.) Но он честно следующие несколько лет работал по шестнадцать часов в день только для того, чтобы отдать долги.

В тот же день в автокатастрофе погибли родители Сенка. Дома его ждала пятимесячная Матильда и письмо из больницы, в которой констатировали смерть. В конце письма печатными буквами на него смотрела сумма, в которую выльются эти две смерти. Сенк выругался, попросил соседку посидеть с Матильдой и пошел искать работу, а лучше — две. Государство уже спешило выставить счет. Две тысячи — отвезти тела в морг, тысяча — раздеть, тысяча — омыть, тысяча — обработать, две тысячи — отвезти на кладбище, по две тысячи социальным работникам на чай (при средней зарплате сто франков на человека), пять тысяч — место на кладбище, полторы — на венок… «Мы слишком бедны, чтобы умирать», — подумал Сенк.

Он продал родительскую квартиру, поселившись с сестрой в хостеле, и несколько лет работал, чтобы раздать все долги. Аккаунт под чужим именем на апворке, липовое резюме, наивные клиенты. За это время он успел обрасти в сети репутацией программиста, который умеет все что угодно — на деньги нынешних заказчиков, чтобы расплатиться с предыдущими.

С тех пор прошло восемь лет. Еще ни разу ему не приходилось повторять тот опыт. Даже сейчас положение дел было не таким критичным. Ему опять нужны деньги. Много и сразу. И добыть их надо сверхоперативно. Если верить, что написанное на этом листочке, — правда.

Тишину раздумий оборвал резкий звонок в дверь.

— Посмотри, кто это.

Матильда послушно помчалась в прихожую. Меньше всего Сенк сейчас хотел отвлекаться на ненужные визиты.

— Это жена почтальона.

Сенк поднял брови.

— Серьезно? Открывай.

Он машинально убрал со стола квакегер и спрятал в ящик рядом с раковиной. Он всегда делал это, когда в квартиру стучали посторонние. Незачем им знать.

— …спасибо, Матильда.

Из прихожей послышался мягкий женский голос, и в комнату вошла невысокая пожилая женщина с маленьким, подвижным лицом. Высокие скулы. Чистая светлая кожа. Мимические морщинки в уголках губ. Мешковатое пальто, белая вязаная шаль. Она напоминала зверька из добрых детских сказок.

— Сэмюэл, доброго времени суток! Я как раз к вам.

— Здравствуйте, Берта. Присаживайтесь, — Сенк вежливо пододвинул к ней табуретку.

— Нет-нет, я буквально на пару минут. Вы прочли записку?

— Да, и, я полагаю, вы тоже ее прочли. — Сенк говорил своим фирменным каменным голосом.

— Это моя обязанность, — она опустила глаза, но сразу же подняла обратно, — я, собственно, по этому поводу и пришла. У меня еще одна, такая же. На ваше имя. И письмо. Может быть, я могу вам чем-то помочь?

Сенк взял у почтальонши записку и конверт, поднес к глазам и внимательно рассмотрел.

Матильда тем временем рассматривала пожилую даму, словно забывшую переодеться после спектакля актрису. Шаль заколота старинной брошью. Брошь явно княжеская. Во времена бывшей империи подобные украшения были симптомами хорошего вкуса и богатства, но сейчас на них и внимание мало кто обратит. Тяжелая сумка через плечо. Седые волосы собраны в узел. И при всем при этом — совершенно детский, растерянный взгляд.

На Берту Фриман даже пес никогда не лаял.

— Помочь? Мне? В прошлый раз вы принесли мне анонимную депешу о том, что в стране начинается война. А в позапрошлый — уведомление об обвинении в саботаже, потому что я не хожу на выборы. Не обижайтесь, Берта, но ваши визиты ничего хорошего нам еще не сулили.

— Война?! — лицо старушки вытянулось, глаза округлились. — Ох, Сэмюэл…

— Пустяки. Чья-то глупая шутка.

Сенк решил заранее предвосхитить все нехорошие мысли в его сторону.

— Нельзя так шутить…

— Ну, я тут и ни при чем. Это ж не я писал.

— Я понимаю. Но и вы поймите, что же мне делать с вашими записками. Сейчас-то на мне забота о хлебе насущном. Муж мой совсем плох стал со своей мигренью. Да и возраст уже не тот. Вы мне лучше скажите, как у вас с деньгами-то. Разберетесь?

— Да уж как-нибудь разберусь, — буркнул Сенк. Его удивила фраза о мигрени. Она ведь не передается воздушно-капельным путем. Она вообще никаким путем не передается.

— Да еще эти шутники, чтоб им скисло. Так и до инфаркта недалеко. Может, мне попросить социальных работников…

— Не может.

— Но вам же надо…

— Не надо. — Он был резок. — От социальных работников, извините, еще меньше добра, чем от вас.

— Вы мне вот что еще скажите, — она медленно приблизилась, блуждая взглядом по сторонам, — от кого все-таки записка? Меня начальство спрашивает, а что я отвечу?

— Отвечайте, что это не их собачье дело.

— Бог с вами, нельзя же так, — почтальониха была образцово-показательной.

— Берта, родненькая, ну неужели вам так сложно соврать что-нибудь своему начальству? Что, все эти студенты, которых они нанимают на треть ставки, как и вы — юродиво честны? Или вам доплачивают за честность? Я не прав? Кто там у вас страдает параноидальным синдромом? — все это Сенк говорил неприступным, словно крепость, голосом. Ровным, решительным. — Тем более, это ж такая мелочь.

Жена почтальона снова отмахнулась.

— Ну поверьте мне, — он смягчился, — нету здесь никакой уголовщины. Уймите свое криминалистическое воображение! Разве я похож на мафиози?

— Да что вы, но…

— Вот и супер. Всего вам доброго, Берта. Хорошего вечера. — Ему не терпелось избавиться как можно скорее от Системы, не в меру навязчивой, даже в лице этой милой пожилой мадам. Гнев из-за несправедливости. Кому там на почте не понравились его записки? Их текст никого не касается.

— До свидания… — жена почтальона, расстроенная и растерянная, медленно побрела к двери. Чувство, что ее только что выгнали такие добрые с виду люди, целиком охватило ее. Она начала чувствовать приближение головной боли. Наверное, мигрень.

Сенк уважал стариков. Но когда в них зарождалась возрастная слабость духа (то бишь сила предрассудков), его утомляло даже непродолжительное общение с ними. Если сравнивать его сестру и Берту, то скорее уж восьмилетняя девочка узрит Истину, чем почтальониха с накопленным годами мусором. Доверчивость Матильды позволяет беспрепятственно видеть правду. Доверчивость Берты позволяет ей слепо верить в ложь. Разница не только в возрасте, но и в чем-то еще…

Дождавшись, когда дверь за Бертой закроется, а ее шаги на лестнице стихнут, Сенк, уставившись в центр стола и расфокусировав взгляд, продолжил ход своих мыслей.

— Вторая, говорите…

Он расковырял клеевой слой, развернул бумажный лист. Его содержание, как и в прошлый раз, было более чем претензионным: «В среду, 12 сентября, начнутся военные действия в черте города Ж». И все. Ни подписи, ни печати, ни древних рун.

— Как я люблю немногословных людей.

Сенк начинал чувствовать раздражение.

— Что там? — спросила Матильда.

— Пока не знаю. — Он согнул бумажку, подошел к столу, где уже была небольшая стопочка корреспонденции от Берты, положил рядом. — Почему именно в среду? Почему не во вторник? Кто так решил?

— Что — в среду? — не унималась Матильда.

Сенк очень не любил делать выводы без достаточных причин. А в данном случае — делать выводы на пустом месте. Ни одно событие, и уж тем более — такое масштабное, как военные баталии, не может начаться только потому, что кому-то пришла записка.

Он читал об этом сегодня в газете. Вчера он тоже слышал об этом. Но слышал совершенно по-другому. К полудню в пятницу он пришел в офис — Big Data Analyst является на работу последним. Ему от дома минут двадцать пешком. Опаздывать сам бог велел.

Контора, в которой трудился Сэмюэл Реймер, была маленькой. Все друг друга знают. С шефом здороваются за руку. Программисты, сисадмины и дизайнеры встречаются на общей кухне и пьют кофе. Сенк редко участвует в их болтовне. Приходя на работу, он минует кухню, уворачивается от предложений выйти покурить, не останавливаясь здоровается с коллегами. Пока не дойдет до своего стола и не поставит на пол рядом с ним рюкзак. Стол аналитика больших данных — островок порядка в океане других столов. Соседи по отделу имеют странную привычку вываливать на свои столы всякий хлам. У системных администраторов столы завалены запчастями техники всех мастей, проводами и инструментами для манипуляций с ними. Носителями информации. Навигационными блоками от чужих кваков, которые эти люди разбирают каждый божий день, доводя до такого совершенства, что сам черт в них ногу сломит и ни за что не соберет «как было». Воистину, чужой квак — потемки.

На столах дизайнеров полно всякой бесполезной чепухи. Растения в вазонах. Резиновые лягушки. Стопки бумаги, карандаши, блокноты. Бумажные самолетики. Кубики-рубики-сломай-зубики. Дизайнеров с их столами начальник отдела благоразумно посадил как можно дальше от общей зоны — чтобы их птичий гомон не отвлекал от работы взрослых. У последних, кстати, столы выглядели пристойнее: наушники, тарелки с печеньем и ряды немытых чашек.

Стол аналитика больших данных был пустым. Всегда.

Сенк очень тщательно следил, чтобы в его пространство не вторгались посторонние люди, предметы, слова, звуки — вообще все постороннее. Наушники — с шумоподавлением, как для стрельбы. Самые-самые. Он доставал их из ящика, надевал на голову, а в конце дня снимал и клал обратно. Монитор, висящий в сантиметре от поверхности стола, Сенк лично протирал от пыли. На выдвижной полке внизу — клавиатура и тачпад. Все.

Коллеги удивлялись, как он обходится без привычных офисных вещей. Без бумаг, ручек, стикеров. Это же невозможно! Раньше ему советовали — заведи ежедневник. Или блокнот. Или списки дел. Считалось, что это повышает производительность, делает рабочий день организованным. Сенк в первую очередь смотрел на тех, кто ему это советует. И молчал. Все они казались посредственностями. Обычные менеджеры, обычные рекрутеры, ничем не примечательные аквариумные рыбки, которым нравятся списки дел. Сенк не прислушивался к советам, исходящим от неинтересных ему людей.

Однажды он поддался и таки завел себе ежедневник — в порядке эксперимента. И носил его каждый день на работу. Пока не выяснилось, что вся информация — в том числе о его собственных делах на Черном Рынке — утекла в почтовый ящик шефа. Сенк подозревает, что этому способствовали именно те, кто советовал ему все записывать. Шуму эта история наделала много. Тогдашнее начальство было суровым и ужасно законобоязненным. Разбирались с полицией. Сенк еле выкрутился. С тех пор, кроме «фиолетового списка» и папки с документами, бумажных носителей в его жизни не было.

В полдень пятницы он, как обычно, дошел до своего стола, включил монитор, сделал себе чай и открыл ленту новостей. День обещал быть ленивым. По пятницам никто не занимается важными делами. Можно почитать новости. Сенк всегда читает новости. И не потому, что ему интересно, какой политик кого избил и кто с кем судится. Ценность — в другом. Очевидно ведь, что новости пишут для того, чтобы их читали. Это продукт, цель которого — приносить доход, а не говорить правду. Сенк читал их для того, чтобы знать, каким видится мир неискушенному потребителю. Во что сейчас верят массы. Чего они хотят и чего боятся. (Чтобы при случае ввернуть острую фразочку — несомненно.) Они верят в это. Они верят в новости, потому что опасаются упустить что-то важное. Что-то, что заденет непосредственно их. Хотя, будем честны. Новости задевают лишь тех, о ком они написаны: политиков, спортсменов и звезд шоу-бизнеса. И то не всегда.

Читая ленту, Сенк наткнулся на репортерскую статью о вооруженном конфликте на востоке страны. Там ситуация тревожная уже несколько лет, но ничего не меняется — поэтому все расслабились, перестали ждать изменений. Ну а что такого? Ничего страшного до сих пор не случилось. Журналисты переключились с этой темы на более резонансные. Министр обороны пинает балду.

Репортерский лепет обещал наступления отрядов противника на столицу и захват прилежащих территорий. Как только все привыкнут к тому, что «на востоке что-то неспокойно» — это «неспокойно» превратится в большой Бум. Потому что долговая яма, в которой сидит наша славная родина, уже настолько глубока, что выбраться из нее самостоятельно мы не сможем никогда. Даже если в следующие сто-двести лет будем весь свой доход отдавать на выплату долгов.

Сенк отхлебнул чаю, потер левый висок и открыл следующую новость. (Чего еще ждать от прессы, которой рулят выпускники университета Руссо?) Перед тем, как продолжить чтение, он отвел взгляд от монитора и несколько секунд изучал строгое платье менеджера Клары, которая сидела через два стола от него и смотрела какое-то видео по сети. Милая девочка.

В офисе стояла солнечная тишина, какая бывает только в пятницу, и все так добры и ленивы в предвкушении выходных.

Вспоминая об этом, Сенк был уверен, что что-то пропустил. Или чего-то не заметил. Не может же быть все так очевидно. Он продолжал таращиться на заказную записку, принесенную Бертой. Непонятно, от кого и непонятно, для кого — Сенк не был уверен, что она адресована именно ему. Но игнорировать подобную информацию нельзя. Считать ее достоверной — тоже нельзя. Значит, нужно действовать 50/50. Идти посередине. Чтобы в любом случае не попасть под удар. Нужно сделать так, чтобы не пострадать, окажись эта записка правдивой, и не пострадать, окажись она ложной. Быть готовым к любому варианту, пока ветер не начнет дуть в одну из сторон и не покажет, куда бежать.

После записки Сенк перешел к письму. Его содержание тоже было безрадостным, но касалось оно не войны.

— Матильда, как ты думаешь, здравомыслящему человеку сейчас легко расставаться с недвижимостью?

Матильда заколебалась. Она не была уверена, что это был вопрос, и что он адресован ей.

— Ну, смотря о ком ты говоришь.

— А как ты думаешь, мы сможем найти за ночь покупателя чужой квартиры, от которой у нас даже нет ключей?

Вот теперь Матильда была уверена, что это не вопрос. Это просто мысли вслух. Смелые мысли вслух.

— Сможем… — сам себе ответил Сенк, — но искать надо среди тех, кто поймет специфику жанра.

— Будешь звонить чувакам из «фиолетового списка»?

Сенк с горечью вспомнил о сгоревшем квакегере.

— Ну, позвонить я им уже не смогу, а вот съездить… поговорить по душам… может, выпить… это же сделка.

— Хочешь сказать, что сегодня я опять буду одна?

Сенк помолчал.

— Да. Именно это я и хочу сказать.

Он отвлекся от созерцания стола и подошел к буфету. План созрел, остался пустяк — взять и сделать.

— Чью квартиру ты собрался продавать? Нашу?

Сенк улыбнулся.

— Я не настолько пал, чтобы торговать квартирами, которые арендую. Но я знаю человека, который наверняка сейчас хочет продать свою собственную. Хочет, но не может. А я — могу.

Он достал из буфета записную книгу с «фиолетовым списком». Полистал. Затем очень серьезно посмотрел на сестру.

— Запомни: никогда так не делай.

— Уметь надо, делать — нельзя?

— Именно. Мы так поступаем, потому что по-другому просто не получится.

Он еще немного помедлил. Поскреб ногтем нижнюю губу, постучал по раскрытой ладони корешком блокнота.

— Как ты думаешь, мы можем наделять себя полномочиями авансом?

— Хватит говорить о себе во множественном числе. Я-то все равно в твоих делах не участвую. — Матильду обижало, когда с ней не считаются.

— Возможно.

Сенк закрыл буфет, взял записную книжку, затем достал из шифоньера рюкзак и бросил туда «фиолетовый список». Потом достал из ящика мертвый квакегер, упаковал его туда же, застегнул молнию и орюкзачился.

— Ну, я пошел.

— Давай.

— Если я не вернусь, помни: я завещаю тебе в течение завтрашнего дня доесть суп. А то он испортится.

— Возможно.

Сенк с кривой ухмылкой обулся и вышел из дома. До ночи было еще далеко, но настроение уже было таким паршивым, что хотелось запереться в своей ванной, закрыть глаза — и чтобы больше никто не трогал. Никаких соседей, бомжей, черных торговцев, почтальонов с их женами, чужих квартир. Надо было рождаться в другое время и в другой стране — это Сенк понимал как никогда. Не то, чтобы раньше было лучше. Скорее наоборот. Он уже не застал того времени, когда было действительно лучше. Раньше, бывало, приходилось работать по шестнадцать часов в сутки только для того, чтобы расплатиться с долгами. Со своими же долгами. Выбрался. Оглянулся на яму, отряхнул джинсы. Решил больше никогда туда не падать.

Он застегнул темно-зеленую куртку. Серый предвечерний сентябрь напоминал зиму. Или совсем позднюю осень. В соседнем дворе залаяли собаки.

Начал моросить мелкий, почти воображаемый дождь.

Часть 1

1.0. Я выхожу из тюрьмы

Утро воскресенья.

Скука — прекрасное средство для памяти. Я все помню. Воспоминания дарят надежды. Однако моя память очень часто ко мне немилосердна.

Чужие головы пахнут пирожками. Это звучит диковато, но проверьте сами. Кожа головы, если она склонна к жирности, пахнет пирожками.

Я не чувствую себя виноватой. Хотя сам факт нахождения в тюрьме автоматически вызывает чувство вины. А ведь это и не тюрьма на самом деле. Когда вы впервые в жизни оказываетесь в полицейском участке — вы еще не понимаете, откуда эта вина. Ничего плохого не произошло. Я сейчас думаю точно так же. Суть в том, что мы — я и уголовный кодекс города Ж — вкладываем разные смыслы в понятие «плохо».

В нашей стране преподаватели философии часто оказываются за решеткой.

Скрип облезшей зеленой двери, раньше тоже даривший надежду, на этот раз себя оправдал.

— Сенк!!! — вопль. — Миленький, родной, как я по тебе соскучилась! Наконец-то хоть кто-то меня выковыряет из этой богадельни.

Сентиментальная сцена. От радости я забываю обо всех правилах этикета. Забываю о том, что психически уравновешенные люди так себя не ведут. Хотя, когда нас это останавливало? Психически уравновешенных людей в природе не существует.

Представьте, что после долгого и крайне глупого сидения в полицейском участке за вами пришел лучший друг.

— Знаешь, во сколько мне обошлось это выковыривание? — Сенк деловито отдает начальнику полиции, с которым они появились в коридоре, какую-то деньгу. Толстый конверт. Начальник рявкает на сторожа. Сторож поднимается со стула и делает шаг к моей клетке. Открывает. Два шага. Я свободна.

— В следующий раз, прежде чем сделать глупость, подумай, во сколько обойдутся ее последствия.

— Я только об этом и думала!

— …тем более, учитывая, что плачу все равно я.

Сенк очень искусно делает нравоучительный вид, хотя на самом деле он тоже рад меня видеть. Я же знаю, что рад: иначе бы он сюда не пришел. От дружбы со мной ему и без того одни убытки. Вы ведь представляете, сколько зарабатывают преподаватели философии по сравнению с программистами?

— Сколько ты им дал?

— Много.

Упрек засчитан, но моего патологически радостного настроения сейчас не испортить ничем. Это в аудитории я напускаю на себя серьезный вид, самой себе напоминая, что я — преподаватель, а не студент.

— Если ты все-таки дуешься, то обещаю, что все отдам, как только заработаю.

— В натуре?

— В валюте.

— Это была шутка.

Сенк не дуется, но продолжает хладнокровничать, отгораживаясь от моего ребячества фирменным покерфейсом.

Стены перестали давить. В холле полицейского участка к нам подходит дежурный и протягивает мне сумку, бережно отобранную при задержании. Офицерская сумка-планшет через плечо. Я приятно удивилась, что они не оставили ее себе. Она, должно быть, вполне в их стиле.

Мы покидаем полицейский участок.

Фраза «все отдам» уже неприлично часто звучит из моих уст, но я искренне верю в легитимность своих слов. Найти работу в городе Ж не так уж и сложно, однако это требует времени. Даже пытаясь устроиться дворником, вы сначала должны пройти трехуровневый кастинг, увенчивающийся собеседованием, и испытательный срок, за который вам никто платить не будет. И продолжительность этого испытательного срока выбирает работодатель. Найти действительно хорошую работу, с добрым шефом, уютным офисом и секретаршей, которая не сдирает стикеры с вашего монитора, — сложно. (На стикеры я обычно записываю все пароли. Секретарша может ворчать, что кибербезопасность, она как бог — в деталях, и негоже хранить сверхсекретную информацию на стикерах, еще и лепить их на монитор. Но я вас умоляю. Какая безопасность в наши времена? Какая сверхсекретность? Тем паче у гуманитариев. По-вашему, лучше, как мои коллеги, эротические картинки на монитор лепить?)

Воистину, это самое замечательное начало утра, которое только могло быть. Просидев в участке полтора дня, я успела так соскучиться по солнечному свету и свежему воздуху, что давнишнее фиаско меня не угнетает. Жизнь слишком хороша, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Да и безработица у меня только де-факто. Де-юре я работаю на кафедре философии в университете Гете. Там уже наверняка все знают. Им-то правоохранительные органы уже сообщили, что их антрополог был задержан при попытке незаконной торговли и провел выходные в участке. Декан оштрафует. Ведь пост преподавателя подразумевает борьбу за высокие идеи и презрение капиталистических нравов общества.

Честно говоря, мне совсем не чужды капиталистические нравы общества. Более того — я их полностью разделяю. А потому мне повезло вырваться в счастливые 5% населения, гордо именуемые фрилансерами. На то и живем.

Когда впервые оказываешься за решеткой — пусть и по глупости, пусть и совсем ненадолго — начинаешь понимать смысл слова «воля». А ведь это всего-то было полтора несчастных дня. Что же чувствуют те, кто сидит в клетке годами?

Дома и деревья в одном из самых неблагополучных районов ловят бабье лето. Я тоже его ловлю. Если в сентябре по дороге в школу остановиться, подставить лицо солнцу и зажмуриться — можно немного повдыхать его. Это немного грустное, умирающее лето, которое уже почти не греет, которое уже вообще — сентябрь, но все-таки хочется, хочется надышаться перед зимой. А еще рядом со мной идет лучший друг, в компании которого я всегда будто немного навеселе. Откуда только берутся такие, как Сенк. Он может молча сидеть и вообще ничего не делать, но, попадая в зону его действия, вы мгновенно подключаетесь к какому-то источнику позитива и легкости. Как к вайфаю. Достаточно просто подойти и сесть рядом. Как сейчас. Вот чё я лыблюсь? Аура сработала?

Я вздыхаю.

— Что так тяжко?

— Свобо-о-да-а…

— Равенство и братство.

— Ты себе не представляешь, как мне надоел этот участок! Эти полицейские, с их громкими ботинками, бутербродами, с их скандальными начальниками… а камера? Сенк, ты бы знал! Там так воняет…

Мой друг идет молча. Я не спрашиваю, куда мы идем — как освободитель, он имеет право командовать парадом. Скорее всего, мы идем к ним с сестрой. Сейчас наверняка заварит свой липовый чай и рухнет спать. Явно, давно не спал — синяки под глазами, побледнел. Постарел. С виду мой друг сейчас мало чем отличается от тех угрюмых ребят из участка, но у него хотя бы есть животворящая аура. А у тех — только бутерброды.

— Как Матильда?

— Как обычно. Слонов рисует. Грабит нашего бомжа. Все никак не придумаю, как с этим бороться. А может, ну его на фиг, кому нужны эти бомжи.

Он немного молчит, то ли от усталости, то ли придумывая, что спросить в ответ. Во вторник в городе Ж будет День Коалиции. Государственный праздник. Еще один выходной.

— А как тюряга?

— Ужасно. Там не проветривают. Не кормят. Я и раньше была не лучшего мнения о тюрьмах.

— А я тебе что говорил.

— Ты мне много чего говорил.

Мы выходим из череды безлюдных двориков на улицу. Длинная, пустая и солнечная. Обычно мне такое только снится. В городе Ж воскресенье. Все спят до обеда. Трамваи не ходят. Машины попрятались. Бодрствуют только беспризорные и алкоголики (что, в принципе, одно и то же). Похмеляются.

В городе Ж, несмотря на его немалые размеры, нет такой развитой инфраструктуры, какую обычно можно наблюдать в столицах. По воскресеньям здесь все чуть-чуть, как под кайфом. Медленные люди. Медленные магазины. Собаки медленно писают. Минуты тянутся дольше. От этого кажется, что попал в секту долгожителей. (Это еще один плюс.) Солнце мягко затекает в глаза и наполняет мозг своим галактическим медом. Я жмурюсь. Не представляю, как можно спать в такое время. Какой идиот будет валяться в постели, когда тут такой праздник.

Я вспоминаю вчерашний день. Субботний. Незарегистрированная торговля в городе Ж запрещена. Может, именно поэтому она процветает здесь по сей день, обеспечивая хлебом и меня, и Сенка, и его сестру Матильду, и ее собаку Фэри. Невзирая на более-менее легальный заработок в своей конторе, Сенк сам иногда пользовался возможностями черного рынка, но делал это профессионально — редко, тихо и совершенно безнаказанно. Мы оба чтим порядок и закон, но пренебрегать при случае взаимовыгодной сделкой — просто глупость. В конце концов, черных продавцов, как полицейских — бывших не бывает.

— Продала?

Я еще раз вздыхаю, на этот раз — с легким налетом печали:

— Не-а.

— Почему?

Старый квакегер (в просторечии — квак) навеки остался в полицейском участке. Хорошо, что не мой. За свой бы я уже взорвала там все.

— Не успела. Конфисковали, гады.

— Жаль, мне сегодня утром за него уже пятихатку предлагали.

Пятьсот франков по нынешним временам — это приличные деньги, если вы продаете мусор.

— И что ты ответил?

— Ответил, что подумаю. Мол, надо поменять верхнюю панель и отполировать корпус. И что поэтому так дешево. Они начали давить: мол, завтра столько уже не предложат, корпусом они сами займутся, и пусть я не выпендриваюсь.

— А ты?

— А что я? Утром — деньги, днем — стулья.

— Ну да, правильно.

Мы вышли на бульвар Диджеев и побрели к Южной Окраине, к спальным районам. На первый взгляд, город Ж весь состоит из спальных районов, развитие которых замерло лет сорок назад, но на самом деле здесь везде есть жизнь, и на разных территориальных отрезках она разная. В центре живут быстрее, динамичнее, там все вечно сражаются со стрессами, с конкуренцией, с деньгами. Там сосредоточены все корни зла и добра, которые только может себе вообразить обыватель города Ж. На Окраине вроде как спокойнее, люди сговорчивей и проще, и власть не так давит, но всепоглощающая бедность и теснота компенсируют это упущение. Выбирая между бедностью и прессингом, что бы вы предпочли? Люди с мозгами (такие, как мы) держатся подальше от толпы, чтобы случайно не заразиться от них вассальским менталитетом. А то и вовсе уезжают куда подальше. Никакого патриотизма. Патриотизм в голове лишь у тех, кто не видел городов, более развитых и более комфортных. Более соответствующих его запросам. Патриотизм — это мягкий вид психоза, которым люди оправдывают свои бедность и бездействие. Они говорят о нем не потому, что действительно любят родину (за что ее любить?), а потому, что им некуда деваться. Рыбки тоже горят патриотизмом к аквариуму, потому что за его пределами нет воды. Мой друг, например, уже был за границей. Был — и вернулся. Потому что бизнес легче идет в среде хаоса и бандитизма. Но если вдруг условия перестанут его устраивать — он будет первым, кто отсюда уедет.

— Сегодня воскресенье?

— Вроде.

Я спрашиваю, только чтобы убедиться, что сегодня нас никто не схватит на улице и не начнет предъявлять обвинения (как это давеча произошло со мной). Во-первых, воскресный дообеденный сон распространяется и на полицейских. Правоохранительные органы дрыхнут. Во-вторых, официально Черный Рынок — я имею в виду ту официальность, которую может себе позволить подпольная торговля, — открыт только в субботу. А значит, и охота на его представителей тоже была в субботу. А значит, что сейчас, подойдя к мосту через речку-вонючку, мы увидели бы только разбитые кованые ворота и ряды гаражей за ними. Очень старых, обшарпанных гаражей с навесными замками на дверях. И больше ничего.

Но мы идем домой к Сенку, и ворота Черного Рынка нам не по пути.

— Я решил забрать Матильду из лагеря.

Вот так новость.

— Зачем?

— Там ее ничему хорошему не научат. Да и врачи эти мне не нравятся. Они считают отклонением от нормы то, что ребенок не повторяет за всеми эти глупости про равенство и братство. Не пьет набор таблеток за обедом. Не страдает фигней. Я вообще считаю, что любить родину необязательно, потому что наша родина не здесь, а читать и писать Мотя и так умеет. А кроме как читать и писать лагерь только материться может научить.

— Согласна. Эх, кто бы меня в свое время вот так же взял и забрал из этого гадючника?

— Вот и я думаю, кто бы меня забрал?

Нам с Сенком не повезло, государственное образование уже проехалось по нашим умам и убедило, что светлого будущего здесь нет.

— Я, может, стал бы каким-нибудь влиятельным политиком, изменил бы мир к лучшему.

«Ну-ну, а так всего лишь — дипломированный математик и программист, который знает все на свете», — проворчал голос в моей голове.

Кроме вздоха, мне нечем ответить. Если бы Сенк действительно стал политиком, он или изменил бы мир к лучшему, или сам стал бы одной из этих сытых улиток, делающих селфи в здании парламента. Наши политики — единственные, пожалуй, на всей планете люди, ничего по сути не делающие, но при этом никому недоступные из-за вечной занятости. Сенк — полная им противоположность: он все время чем-то занят, но всегда открыт для диалога. Хотя даже и без него мир и порядок были бы реальны в нашей стране, если бы не жадность. Ведь что такое идеальный государственный режим? Это когда народ говорит: «Дайте нам пожить спокойно!», а власть говорит: «Валяйте». Но политиков губит жадность. Они называют это здоровым меркантилизмом человеческой природы, но на самом деле это натуральная жадность.

— Матильда рада?

Сенк впервые за все время нашей прогулки от полицейского участка улыбнулся.

— Ну еще бы. Радости полные штаны. Ты бы это видела… как будто второй день рождения или Новый год, или зубная фея прилетела. Она вообще впечатлительный ребенок, но такой радости я давно не наблюдал.

Я расцвела пуще прежнего. Во-первых, потому что Матильда — это малолетняя версия меня, и я полностью понимаю и разделяю ее радость. Во-вторых, потому что улыбка Сенка заразительна. Это авторитетная улыбка. Она пропагандирует рациональный оптимизм. Когда Сенк улыбается, его северное лицо, по которому никогда не определишь, обнять он тебя хочет или зарезать, обезоруживается. Сенка это немного смущает, и улыбки он обычно сдерживает. Но иногда они сильнее. Он смотрит в пол и лыбится, и в голове у него проносится что-то хорошее, а вокруг глаз и в уголках губ расцветают веера мелких ровных морщинок, которых ни при каких других условиях не увидишь.

Бульвар Диджеев скатывался к Окраине, по обеим сторонам появлялось все больше переполненных урн и тощих диких собак.

Дом номер 17-А. Мы заходим во двор — святая святых любого захолустья. Кроме колючих заборов, выращенных бессистемно и, как следствие — бесполезно, старых деревьев и лавочек с пенсионерами здесь практически ничего нет. Даже эти суррогаты нормальной жизни, построенные давным-давно волею бывшей империи, давно свое отжили. Держатся только на энтузиазме местных жителей. Потому что ничего, кроме этих суррогатов, у них нет. И так везде. И везде одно и то же.

— А у нас намечается небольшой переездик, — заявил Сенк, как только мы вступили в лоно тихого двора и наши шаги приблизили нас к подъезду.

— Ух ты, и куда?

— Далеко.

Я подумала, что дело, скорее всего, в экономике. Вообще экономика — это такое мощное нечто, что прекрасно знакомо мне — в теории, а Сенку — на практике. Комбинация представлений выходит немного странная, но друг друга мы понимаем.

— По какому поводу?

— В среду начинается война.

— С кем?

— Да все с теми же.

— А почему именно в среду?

— Без понятия. Мои информаторы говорят, что в среду, а им я доверяю. Они мне и свистнули, что ты в участке. Еще вчера вечером.

Я обескураженно догадываюсь, что следит за мной не только мое начальство. Таинственные информаторы — это люди, которые все знают, но ничего не говорят. А если и говорят — то как снег на голову. Без прелюдий, без объяснений. Но зато — по делу. В этом я с удовольствием вижу свою любимую эпистемологическую доктрину: если нет способа проверить информацию об опасности — нет лучшего выбора, кроме как просто поверить ей. Потому что варианта всегда четыре. Первый — мы верим в опасность и уходим. Результат: мы избегаем беды. Второй вариант — мы не верим в опасность, но все равно уходим. Результат: у нас развивается паранойя, но мы предусмотрительно избежали беды. Вариант третий — мы не верим в опасность и не уходим. Результат: мы консервативны в своих убеждениях, и из-за этого у нас могут быть неприятности. Вариант четвертый — мы верим в опасность, но все равно не уходим. Результат: мы идиоты. И сполна за это платим.

Мне всегда больше нравился первый вариант. Потому что все в выигрыше — не важно, оправдается ли опасность или нет. Мы ничего не теряем. А город Ж, несмотря на всю мою к нему родственную симпатию, для жизни совершенно не пригоден, и давно пора было отсюда уехать.

— А ты сам как думаешь? — мой скептицизм еще не наелся. — Может, твои информаторы тебя разыгрывают? Или их переманила к себе оппозиция? Или кто-то хочет тебя подставить?

Мой друг вздохнул, как вздыхают перед ребенком, которому сейчас надо объяснить что-то житейское, но неочевидное.

— Энн, это всего лишь повод. Я в любом случае уехал бы — только позже. Когда-нибудь этот корабль все равно потонет. Мало ли кто мог решить подковырнуть меня таким образом.

Теперь вздохнула я. Смысл уезжать есть. Даже такому порядочному кандидату наук, как я. Потому что Сенк — это индикатор безопасности. «Бедометр». И если он уезжает — это значит, что критический порог выживательности достигнут. Дальше — смерть.

Деревья двора — старые липы и осины — улыбаются сентябрьской зеленью. Дома закрывают их плотным кольцом от бульвара Диджеев, а речка-вонючка — от пустыря и границы города. Дальше цивилизация заканчивается. Забор с колючей проволокой, контрольно-пропускные пункты. Здесь люди живут, будто на краю Земли, у самого обрыва. Там — страшно.

— Послушай, а у тебя есть доказательства того, что эти твои мистические информаторы правы?

Я иду, стараясь не поднимать подошвами пыль — не хочу запачкаться. Асфальт во дворе дома номер 17-А есть, но не везде и его мало. А кеды свои я люблю.

— Энн, — мой друг смотрел себе под ноги, — ты когда-нибудь слышала о балтиморском биржевом брокере?

Ох, ну кто бы сомневался. Аналитики больших данных знают все.

— Не слышала. Я вообще не слежу за новостями.

— Матильде я уже рассказывал эту историю, — мы приближались к дому, — тебе расскажу еще раз. Однажды одному среднестатистическому калифорнийцу пришло неожиданное письмо. Оно было от балтиморского биржевика, который рекомендовал калифорнийцу вложиться в какие-то акции, которые, как он утверждал, должны вырасти. Проходит неделя, и эти самые акции действительно растут. А наш калифорниец получает еще одно письмо от балтиморского брокера, в котором тот рекомендует вкладываться уже в другие акции. И действительно, акции, расхваленные брокером, растут как заговоренные. И так десять недель подряд. Один за другим пророчества в письмах сбываются. Калифорниец, получающий письма, чешет затылок: ну и ну! Вот это брокер! Вот это он шарит! И вот здесь — внимание. На одиннадцатой неделе калифорнийцу приходит очередное письмо с предложением инвестировать деньги через этого балтиморского брокера — ясен пень, с огромной комиссией за точность оценок, которую он продемонстрировал десятью предыдущими предсказаниями. Звучит соблазнительно, да? Наш калифорниец думает, что этот балтиморский брокер просто биржевой гуру. Он же десять раз подряд составил верные прогнозы. В экономике, Энн, это почти нереально. А в экономике города Ж — просто нереально, без «почти». Но теперь представь, с какой точностью дают прогнозы дилетанты. 50/50, да? Он тычет пальцем в небо. Вероятность того, что он в первый раз даст верный прогноз, — 50%. Во второй раз — 50% от 50. Это вообще четверть. Дальше — хуже. С каждым разом вероятность уменьшается. А шансов предсказать так десять раз подряд — почти ноль. Но у этой истории есть изнанка. Энн, посмотри на нее не с позиции калифорнийца, а с позиции балтиморского брокера. Итак, первая неделя прогноза. Письма получает не один калифорниец, а 10 240 американцев из разных штатов. Но письма эти были разные. Половина из них сообщала, что акции вырастут — как это было с письмом тому калифорнийцу. А вторая половина сообщала противоположное. То есть — что эти же акции упадут. Проходит первая неделя, на бирже происходят изменения. Акции выросли. 5 120 человек, которые получили письма с неправильным прогнозом, больше ничего не получают от балтиморского брокера. Они — в пролете. Но наш калифорниец и еще 5 119 человек, получили «правильный» прогноз. И на следующей неделе они опять получают письма. Здесь, как и в прошлый раз, половина утверждает одно, половина — противоположное. И после этой недели остается 2 560 человек, которые получили два правильных прогноза подряд. И так далее. Энн, ты умеешь считать? После десяти недель остается десять «финалистов», которые десять раз подряд получили верные прогнозы от балтиморского брокера — независимо от того, что происходило на бирже. Эти десять человек уже думают, что он гений, и верят на все сто процентов, что и будущие его прогнозы окажутся верными. И готовы хорошо ему заплатить.

Я послушно дала увести себя в дебри Сенковых мыслей, оглянулась по сторонам и нашла их весьма резонными. Правильными. Прямоугольными. Как и все в голове моего друга.

— Ты думаешь, что утверждение о начале войны — такая же лотерейная рассылка?

— Без понятия, — пожал плечами Сенк, — но я думаю, что их отправитель хочет, чтобы я верил ему. И хочет, чтобы я думал, будто он знает больше меня.

— Зачем тогда ты ведешь себя, будто действительно веришь в это?

Тут Сенк меня удивил.

— А почему нет? Какое мне дело до человека, решившего со мной поиграть? Энн, война — это биржа. Если наш прогнозист прав, то, уехав, мы избежим катастрофы. А если не прав — то мы больше никогда не получим от него писем. Только и всего.

Мы прошли через весь двор, миновали ряд автомобилей, припаркованных прямо посреди тротуара. Оставалось совсем чуть-чуть. Под домом номер 17-А мы вступили в тень — солнце спряталось за крышей. Тень позволила мне перестать все время щуриться.

На лавочках у подъездов сидят пожилые женщины и неторопливо беседуют.

— Значит, побег. И куда мы собираемся?

Я беспечно надеюсь на то, что план уже есть. Кто-то может возмутиться насчет моей пассивности. Штурвал до сих пор был у Сенка, и зачем отбирать его, если Сенк — прекрасный мореплаватель?

— Пока не знаю, но далеко.

«Далеко» — это куда? Такой ответ лучше, чем ничего. Но меня он не устраивает.

— А нам хватит документов на это «далеко»?

Выезжая из города Ж, в первую очередь нужно беспокоиться не о том, чтобы на выезд хватило денег, а о том, чтобы хватило документов. Потому что лучше остаться нищим, но свободным, чем нищим и в тюряге (а это неизбежно, если при выезде обнаружатся какие-нибудь мелкие недочеты в документах).

Если вы местный и хотите провести отпуск на море или в горах, или в каком-нибудь Египте — забудьте. Выбраться из города Ж тем сложнее, чем хуже ситуация внутри. А ситуация внутри у нас зависит от ситуации снаружи. Внешняя политика постоянно становится причиной каких-то мелких скандалов. У нас долги. Много долгов. Еще после развала империи, когда все республики немного сошли сума от своей независимости, лидером осталась бывшая столица. Это значит, что самый дорогой экспорт, самые лучшие инвестиции, самые выгодные дипломатические отношения — это все туда. Второй Карфаген, богатый и недоступный. (И недоступный как раз из-за богатства.) Мы, смотрящие снизу вверх, за два десятка лет так обросли долгами перед этим громилой, что сидим теперь на пороховой бочке. Оборотный капитал, с которого надо было начинать экономические отношения, плавно уплыл в карманы тех, кто при власти. Они ведь, сердечные, при империи не могли себе позволить лишний кусок сыра купить, а тут такая удача. Всю свою жизнь они были такими же нищими и немыми, как теперешние жители города Ж; росли на идее, что капитал нужно зарабатывать долгим и тяжким трудом — и чем этот труд мучительнее, тем лучше. Поэтому как только империя развалилась — дышать резко стало легче. Никто больше за ними не следит. Никакого Большого Брата над душой. Пора гулять, отрываться за все годы ада. В их руках теперь власть. Деньги всей страны — под их контролем. Как отказать себе в таком угощении?

Долги наслаивались один на другой. Чтобы развиваться, собственных ресурсов городу Ж не хватало. Начались кредиты. Одалживания. Видимость процветания — бутафорные улыбки. И теперь кредиторам проще уничтожить город Ж и забрать себе все его имущество, чем возиться с отсрочками. Я не удивлюсь, если на самом деле выяснится, что так оно и есть. Нас раздавят, как комара, который посягнул на человека.

Сюжет обострялся еще и праздником, Днем Коалиции. Общенародное веселье, на которое потратится куча денег. Блины на площадях, нарядные лошади, живая музыка. Вечером веселящиеся все равно вернутся в свои халупы, к своим муравьиным делам, а денег на банкет утечет немерено. Праздники — это всегда раздолье для воровства. Потому что выделяемый бюджет на них строго фиксирован, а расходы — нет. Никто не ведет учет блинов и лошадиных нарядов. Можно принудить толпу к экономии. «У нас трудное финансовое положение, поэтому вместо трех блинов вы получите два!» Пир во время чумы. Причем очень затратной чумы.

До самой квартиры Сенк шел молча. На его лице отображался мыслительный процесс.

— Во вторник будет праздник, парады всякие, народ гуляет. Вот под шумок и смоемся. В самый раз. Единственное, что меня волнует, — документы на Матильду. Их придется или докупать, или самим химичить. Можно попробовать подключить кого-то из «фиолетового списка». Сейчас вообще сложно выехать, даже если с документами все окей. Поезда почти не ходят. И попасть туда можно или за сумасшедшие деньги, или известным путем. Сумасшедших денег у нас нет. Сама понимаешь…

— Сама понимаю.

Известный способ сразу отметается, так как мы еще не так низко пали и мораль человеческая нам не чужда.

— Раз уж мы ведем себя, как крысы, — продолжал Сенк, — то не лучше было бы достать где-нибудь свое средство передвижения и уехать на нем? Какую-нибудь развалюшку или там… я не знаю, что получится. Да хоть «Таврию»! С раздолбанной коробкой и без магнитолы. Не то, чтобы это было очень дешево, но зато мы не будем зависимы ни от каких поездов, ни от каких порядков.

— Только от дорожного патруля.

— А кто сказал, что мы будем ехать по дороге?

Мне нравится такой подход.

Наш подъезд — хотя голословно называть его «нашим» — скорее, «подъезд, ведущий к жилищу Сенка» — был приветливо грязным и пах гнилыми яблоками. Сыро и холодно. Но, поверьте, это все равно гораздо лучше, чем полицейский участок. Гораздо лучше.

Скрипучий и тесный лифт, в котором стоило бы забеспокоится о своей жизни. Предпоследний этаж. (Вообще по-хорошему надо подниматься пешком — безопаснее.) Сенк упорно называет свое жилье квартирой. Не комнатой, ни в коем случае — квартирой. Стены оклеены обоями, из-под которых проступают неровные спины цемента. Трещины. Будто кости.

Я понимаю, почему мой друг не хочет здесь жить.

— Привет! — с дивана доносятся лай пса и голос Матильды.

Удивительно дисциплинированная девочка: сидит одна, что-то рисует. Фломастерами. Любопытно, где Сенк исхитрился добыть фломастеры?

— Привет, — отвечаю с порога я.

У Матильды длинные, темные, как у меня, волосы. Но, в отличие от моих, она часто укладывает их в какую-нибудь прическу, в основном — «мальвину» или «гнезда». Изредка Матильда делала себе две «дульки», от чего сразу становилась одновременно и взрослее, и младше (не знаю, как это объяснить).

Несколько секунд ушло на борьбу с животным. Фэри, возрадовавшись нашему приходу, счел своим долгом подбежать и поставить лапы сначала на Сенка — тот увернулся, потом на меня — я тоже не лыком шита. Поставить лапы, навалившись хорошенько на гостя, и вылизать ему лицо — вопрос гостеприимства. После первой попытки пес хотел было приступить ко второй, но Матильда уже подбежала и поймала его за ошейник.

Сенк стаскивает пятками «мартинсы», не нагибаясь. Я терпеливо расшнуровываю кеды. Бросаю рядом сумку.

— Как дела?

Мотя изо всех сил сдерживает развеселившегося пса.

— Я нарисовала слона.

— Ты обедала? — Сенк сразу переходит к делу.

— Да. Супом.

— Разогрела?

— Нет.

— Я же просил разогреть.

Сам он почти никогда не разогревает еду. Никогда. (Только пюре.) Но убежден, что маленькие девочки должны есть исключительно разогретые супы. Холодный суп — смертельный яд.

— Энн, скажи, вот как с этим бороться? — он открывает холодильник и внимательно изучает продукты. Реплика была не столько вопросом мне, сколько укором Матильде.

— А я что? Ты знаешь, по какому принципу я питаюсь.

«Сорвал — съел». В крайнем случае — «купил — съел».

Сенк отрывается от холодильника и теперь его укоризненный взгляд сосредоточен на мне.

— Хоть бы раз мне подыграла.

Я тоже иногда задумываюсь об этом, но мой престиж в глазах Матильды для меня сейчас привлекательней, чем потакание консервативным представлениям Сенка насчет еды.

— Она в курсе?

— Как тебе сказать… И да, и нет. Я пока не знаю, как надо объяснять детям ее возраста, что такое война.

В этот момент Матильда, до сих пор прислушивавшаяся к нашей болтовне, гордо воскликнула:

— Я знаю, что такое война!

— Ты пока знаешь только, что такое перемирие, — снисходительно сказал Сенк. — И то — не сполна, потому что не можешь жить самостоятельно.

— Чувак, объясняй нормально. — Я решила вмешаться. — По своей логике, она уже давно живет самостоятельно.

Матильда надулась, забрала со стола свой рисунок и ушла в другой конец комнаты — на жесткий пылесборник с подушками и двумя подлокотниками. Маленький, тесный, старый и пыльный, застеленный таким же старым и пыльным пледом. Давно удивляюсь, как Сенк до сих пор не выкинул этот странный предмет вон.

— В смысле?

— Для нее самостоятельность — это сидеть дома одной и иметь свободу выбора: разогревать себе обед или нет. Потому что раньше у нее и такой свободы не было. Она же еще помнит времена, когда ее не спрашивали, хочет она заплетать косички или нет. Хочет ли она спать в девять часов вечера или нет. А сейчас она хочет рисовать слона — и рисует. Хочет есть холодный суп — и ест его холодным всем назло. Ведь чем неправильнее ты ешь — тем вкуснее. Вот какова для нее самостоятельность. Свобода выбирать.

Сенк закатил глаза.

— Господи, что делает с людьми кафедра философии и религиоведения.

Матильда тем временем уже успела где-то достать новый лист бумаги и опять что-то рисовала, с ногами взгромоздившись на диван.

Я рассматриваю давно знакомую квартиру. Пространство условно разделено на «кухню» и «комнату». Кухня — это южная стена, вдоль которой выстроены почти-белый холодильник, стеллаж с раковиной и плитой и такой же почти-белый стол. Окна — серые прямоугольники. За ними — такие же серые прямоугольники других домов. Хирургическая чистота еще создает иллюзию «жить можно», но вся мебель настолько старая, что ее страшно использовать. Бытовой минимализм моего друга очень кстати. У него нет убежденности, что мебель должна быть «своей», что она должна нравиться. Ему она нравится, пока она выполняет свои функции. И пока вокруг чистота и сравнительная безопасность. Если завтра все развалится — не беда, купит новое. И относиться к нему будет так же, как и к старому. Я завидую такому отношению, потому что не умею жить на всем не-своем. Мои окна — это панорамы, которые видны только с этого ракурса. Ракурс доступен только и только мне. Моя мебель — это именно МОЁ. Часть моего дома. Фактически часть моего мировоззрения. Если ломается что-то, пусть даже мелкое — я расстраиваюсь, потому что другого такого же нет и не будет. Потому что каждая мелочь связана с каким-то воспоминанием. Добыта каким-то особенным образом, или кем-то подарена, или сделана своими руками. А Сенку повезло. И его сестре повезло — они не привязываются к предметам, среди которых живут.

Попади я сюда одна — мне эта комната ни за что бы не показалось уютной. Обычный плед на разваливающемся диване. Обычный стол. Обычные окна. Но эти двое своим присутствием и обезьянник сделали бы уютным.

Сенк после долгих раздумий вытащил из холодильника тарелку с трупом картофельного пюре и банку консервированного горошка. Обе руки были заняты — дверцу захлопнул ногой. Запихнул все это в черную духовку плиты и оглянулся в поисках спичек. Без них не работает.

Сенк прищурился. Очень сильно. Он всегда щурится, всматриваясь вдаль. Коробка в поле зрения не было.

— Моть, ты не брала спички?

Матильда оторвалась от рисунка.

— Они на подоконнике.

Сенк подошел к окну — к тому, которое ближе к «кухне».

Спички действительно находились на подоконнике. Точнее — над подоконником. Они были аккуратно воткнуты в щель между оконной рамой и стеной, образовав стройную линию почти до самого потолка.

— Что это?

— Лестница для гномов.

Я забеспокоилась: вдруг Сенк сейчас испортит эту поделку и засунет спички обратно в коробок. Но Сенк, как оказалось, знает толк в искусстве. Он выдернул одну спичку с верхнего края «лестницы» и поджег духовку ею. Остальные так и остались торчать.

— А ты молодец, — с улыбкой отметила я.

— Не люблю рушить чужие миры, — так же спокойно отозвался мой друг. — Ты что-нибудь будешь?

Я подошла к холодильнику, заглянула внутрь и с сомнением оглядела холостяцкий провиант. Еще одна открытая банка горошка, лимон и литровый пакет жирных сливок. Кто-то любит наваристое какао по утрам.

— Нет, спасибо, — я закрыла холодильник, переключив свои мысли на какао. Вот от чего бы я сейчас не отказалась, так это от сочетания магния, калия и антиоксидантов. На самом деле я просто ужасно скучаю по нормальному горькому шоколаду. Его, увы, сейчас даже за сумасшедшие деньги и известный способ не достать. А перебиваться коричневатым порошком со странным составом, еще и залитым сливками (с еще более странным составом) — это не наш метод.

— А почему ты взял именно самую верхнюю? — мне вдруг захотелось понять отношение Сенка к спичечному искусству.

— Потому что, если бы я взял самую нижнюю, гномы бы вообще до лестницы не дотянулись. А так они смогут подняться, просто чуть ниже, чем было предусмотрено.

Я оглянулась на Матильду. Она с невозмутимым видом продолжала рисовать своих слонов. Значит, такая интерпретация ее удовлетворила. Ей не обидно. Меня всегда восхищали дети, которые безропотно адаптируются к суровым реалиям жизни, не канюча при этом и не жужжа. Которые понимают разницу между прихотью и необходимостью. Которые вообще понимают значение слова «необходимость». Нынешнее поколение кажется мне каким-то стадом не очень умных, но осторожных травоядных, которые способны существовать только в своей идеальной среде обитания. В этом искусственном заповеднике они едят, молятся и размножаются. В разной последовательности и в разных пропорциях. И, что самое неприятное, взрослые, которые сейчас у власти и которые вынуждены как-то контролировать популяцию молодняка, только способствуют повышению комфорта в их заповедниках. Чтобы жить там было еще легче и еще приятней. Чтобы они в этой своей неге окончательно забыли, насколько отличается их мир от реального, в котором, на секундочку, процветают болезни, нищета и безработица.

Не знаю, что из этого поколения выйдет, но явно какой-то отстой.

Тем временем старушка-духовка закончила свою работу, разогрев Сенку завтрак. К еде мой друг относится так же, как ко всему остальному (за редкими исключениями): со спокойствием, уверенностью и здоровым пофигизмом.

Он уселся на свою табуретку и принялся за пюре.

По комнате растекся горячий, опасный для голодной психики запах картофельного пюре с горошком.

Я тут же пожалела, что отказалась от «чего-нибудь».

Матильда перестала рисовать и посмотрела в сторону кухни. Она наверняка думает о том же, о чем и я. Вскоре она подошла ближе и уселась на подоконник.

— Ты убедительно ешь, — я села на вторую табуретку.

Этот комментарий должен был объяснить непоследовательность с нашей стороны. Но Сенк наверняка и так все понял.

Теперь он знает еще и то, что мысленно две голодные вселенные уже поглядывают на его еду. И что касается силы воли, то герой здесь — Матильда. У нее была возможность слопать картошку вместо супа, пока ее брат вытаскивал меня из лап правоохранительных органов. У меня же такой возможности не было.

Тем не менее, я, чтобы составить хоть какую-то компанию, достаю из буфета стакан и сажусь пить «чай с лимоном». Это стакан холодной воды, в который опущен пакетик ужасного черного чая и выдавлен один целый лимон. (Пакетик нужен для цвета. Лимон — чтобы заглушить отвратительный вкус чая.)

Я каждый раз травлю себя этим коктейлем, если надо отвлечься от ненужных мыслей. То, что я сверлю тяжелым взглядом поедаемое Сенком пюре, не считается. Это, в конце концов, обычный картофель, смешанный с эмульгатором, растительным жиром и молоком, солью и еще какой-то хренью. А горошек — это просто горошек, смешанный с…

— Может, лучше ты ей расскажешь? — с набитым ртом спрашивает Сенк.

Я прерываю свои размышления и еще раз обдумываю эту фразу.

— Что и кому рассказать?

— Матильде. О том, что в среду начинается война и мы уезжаем.

Он цепляет вилкой пюре с двумя горошинами и сосредоточенно жует.

— Может, и лучше.

Я поднимаюсь из-за стола, подхожу к подоконнику. Матильда по-прежнему вся в своих размышлениях. Рядом — несколько незаконченных рисунков. Ее мысль витает где-то между слонами и едой.

— Мотя, в среду начинается война и мы уезжаем.

Она оживилась.

— Мы возьмем с собой фломастеры?

— Конечно.

Приторно-зеленый газон на рисунке врастает в такое же приторно-голубое небо. Матильда принимается за смотрителя зоопарка. Высокий дядька почему-то в белом фартуке и очках. Если бы не эти очки, он был бы чем-то похож на Элвиса Пресли.

— Энн! — выкрикивает мой друг.

— Что?

— Так я и сам ей мог сказать.

— А зачем говорить иначе, если она поняла и так?

Судя по все той же невозмутимости, с которой Матильда рисовала дядьку в очках, она действительно все поняла. Поразительно беспроблемный ребенок.

— Возьмете меня с собой? — я спросила это только из вежливости. Все понимают: захочу — поеду. Не захочу — никто заставлять не будет.

— Придется.

— В смысле?

Когда Сенк говорит «придется» — это звучит нехорошо.

— Я не успел тебе сказать. У тебя теперь нет квартиры.

***

Больше всего на свете Матильда боится врачей. Причем не тех, которые просят сделать «а-а» или ставят уколы. Уколы — это плохо, но не смертельно. По-настоящему Матильда боится тех, которые вызывают к себе в кабинет и задают странные вопросы. «Какая сегодня погода?», «С кем из детей ты дружишь?», «Какой день недели был вчера вечером?» или что-то в этом роде. Матильда всегда молчит. Она не любит, когда ее принимают за умалишенную. Своим молчанием она сопротивляется несправедливости. Если вы хотите узнать о погоде — посмотрите в окно, о дне недели — посмотрите в календарь, а то, с кем я дружу, вообще вас не касается.

Воспитатели — люди, по мнению Моти, не менее странные, — тоже умом не блистали. Фрау Гердт, например, и вовсе вела себя вызывающе. Даже для взрослых. Эта женщина с высокой старомодной прической и морщинистой шеей, казалось, вообще не умела сопоставлять свои мысли с тем, что творится на самом деле. Она приходила в настоящий ужас, если узнавала, что на уроке географии Матильда вместо карт рисует слонов. «Деточка, рисовать животных надо в свободное от учебы время! На уроке географии изволь заниматься географией! Это твоя обязанность, как ученицы. Лагерь существует для того, чтобы дать тебе образование! Еще и за государственный счет! Дети твоего возраста мечтают здесь учиться, а ты отвергаешь протянутую тебе руку!» Подобные выговоры приводили Матильду в уныние. Потому что на самом деле лагерь существует вовсе не для того, чтобы давать ей образование — лагерь существует для того, чтобы исследовать детей. И никто не просил никакой руки.

Хуже всего было то, что они не верили в ее слонов. В гномов. Вместо того, чтобы послушать о том, куда они уходят, Матильду сажали в кресло и просили выпить таблетку. Синюю. Круглую. После нее хотелось спать.

Однажды в воскресенье, когда ученикам лагеря разрешались визиты домой и Сенк забрал сестру погулять по городу, она рассказала ему о таблетках. Синих круглых пилюлях, от которых хочется спать. Сенк несколько секунд серьезно о чем-то думал.

— А ты не запомнила состав?

— Я не видела упаковки. Мне даже блистер не дали.

— И название не сказали?

Матильда помотала головой.

— Вот суки, теперь и за детей взялись. — Сенк ощупал карманы, но сигарет, как обычно, не нашел. Он постоянно забывал о том, что завязывает.

Они медленно шли по городу.

— Как только у меня появится возможность, мы отсюда уедем.

— Куда?

— Не знаю. Туда, где лучше. К цивилизации. Моть, как только я раздобуду тебе документы, мы свалим.

В этом, столь серьезном и многообещающем заявлении Матильда почувствовала надежду. Ее заберут из этого места. От нее наконец все отстанут. Ей больше не придется ежедневно смотреть на морщинистую, как у рептилии, шею фрау Гердт.

Они зашли в кафе, выпили по двойному шоколаду, Сенк рассказал, как дела в мире. Конфликты, долги, и новые конфликты по поводу долгов. По городу пустили петицию о ночном транспорте. За езду на нерастаможенном авто ввели уголовную ответственность.

Восьмилетняя девочка была гораздо более благодарным слушателем, чем многие его знакомые. Экономика, история, новости о соседях, рассуждения о вреде синтетической еды — все это было воспринято с вниманием и осмыслением. С готовностью высказать возражения и аргументировать их. Сенк никогда не верил учителям сестры, когда те жаловались на ее успеваемость. Он по-своему ею гордился. Если Матильда не учит географию, значит сей предмет настолько бесполезен, что это очевидно даже ребенку.

Ближе к вечеру, когда выходной закончился и воспитанники лагеря должны были возвращаться в свои корпуса, Сенк еще раз пообещал сестре побег, посоветовал быть снисходительнее к столовским супам и добавил:

— Держитесь, фройляйн Реймер, осталось совсем чуть-чуть.

Матильда с улыбкой отсалютовала.

— И это… таблетки не пей. Ни под каким предлогом.

— Хорошо.

Сенк с грустной улыбкой проследил, как она возвращается в свой корпус, где по двору бегали нормальные дети. Он считал слово «норма» ругательным. Но на этот раз он мог не беспокоиться, Матильда себя в обиду не даст. Ей и раньше удавалось оказывать сопротивление чудачествам этих взрослых, а теперь, когда ее политику поддержал еще и самый умный и сильный в мире брат, фрау Гердт может ругаться сколько угодно — рано или поздно ее затопчут слоны.

На следующей неделе Сенк забрал сестру из лагеря, как и обещал.

1.1. Цены

Несмотря на явное пренебрежение учебными заведениями вроде лагерей и университетов, которые государство заботливо навязывает нам с малолетства, Сенк — дипломированный математик, на мозг которого некогда охотились ведущие корпорации города Ж. И даже Столицы. Правда, высшее образование он получил в тех же подворотнях, что и я. В лагере и университете он появлялся только для сдачи экзаменов. Это, однако, ничуть не помешало его карьерному росту. Получив государственный диплом, он отказался от всех предложений из центра, уведомил все корпорации об отказе и устроился в маленькую IT-контору на позицию Big Data Analyst, суть которой наверняка не до конца улавливает сама контора. Четверть его доходов по-прежнему составляла спортивная торговля черной электроникой — самопал, конфискат, б/у и контрабанда из «цивилизованного мира». Не знаю, что его привлекало больше — прибыльность такого бизнеса или его запретность. Я даже склоняюсь к тому, что это необходимые атрибуты его стиля жизни. «Чтобы жить незаметно, надо и зарабатывать незаметно».

Это вряд ли прозвучит, как заслуга, но учиться мы тоже умеем незаметно. Ей-богу, зачем тратить время на бесполезное жужжание странных людей с сухой кожей, если можно потратить его на приобретение знаний и навыков, которые действительно пригодятся. Матильда, например, может целыми днями рисовать слонов, и это ей, видимо, пригодится. У каждого человека есть что-то, что ему жизненно необходимо — учебные лагеря могут научить чему угодно, но только не этому.

Я сижу над своим чаем с лимоном и не очень перевариваю то, что слышу.

— Еще раз.

Сенк прекрасно понимает, в каком я смятении, и начинает разжевывать все сначала.

— Вчера была суббота. Тебя поймали в пятницу вечером. Об этом ты мне еще отдельно расскажешь. Узнал я об этом вечером в субботу — вчера то есть. Мне пришла заказная записка с уведомлением о том, почем нынче узники Бухенвальда. Не пять. Не шесть. Даже не двадцать тысяч. По меркам нормальных людей — это целое состояние. Я, честно говоря, слегка напрягся, поскольку таких денег на самом-то деле ни один человек не стоит. Если объективно. — Он доедал пюре. — А буквально за полдня до этого мне пришла другая записка — опять про то, что будет война. Я счел, что будет разумно сбыть твою квартиру, мой квак и «фиолетовый список», чтобы, во-первых, заплатить за тебя, во-вторых, — было чем оплачивать наш побег и, в-третьих, — было на что жить, пока ты не найдешь новую работу.

Меня застала врасплох новость о том, что Сенк продал свой квак. Это невозможно. Он скорее душу дьяволу продаст. Или… ну, или он что-то недоговаривает.

— Кто прислал записку?

— Без понятия.

— Ты всерьез хочешь уехать просто так туда-не-знаю-куда?

— А что делать, — он пожал плечами, — во всяком случае, это лучше, чем проснуться однажды посреди блокады, когда ресурсов останется вообще тьфу, а народ станет еще агрессивней. Правительство свалит за бугор при первой же возможности, оставив войну гражданской самообороне. И все начнут превращаться в крыс. Так вот. Я решил, что, как только ты выйдешь — тоже захочешь свалить отсюда, пока вокруг не начали рваться снаряды. Это логично. А денег у тебя, насколько я знаю, нет. У тебя есть только недвижимость. Причем получше этой-вот конуры. — Он окинул глазами комнату, не двигая головой. Обычно так делают люди, слишком хорошо ориентирующиеся и в своих мыслях, и в окружающем их пространстве. — Я пошел по «фиолетовому списку». Третий номер — мой хороший знакомый, бывший нотариус. Сейчас как раз занимается недвижимостью. Он согласился купить. Я загнал по дешевке. Без смены замков, но с мебелью. Сама понимаешь, дело срочное. Я предупредил: «Ключей нет, хозяйка вернется завтра, только чтоб забрать вещи». Они согласились взять так, под честное слово. Ты представляешь, насколько они мне доверяют?

Я молчала.

— Они даже согласились на стопроцентную предоплату. Каково, а? Еще ничего нет, а они уже купили. Вот что значит «фиолетовый список». Хотя дело даже не в доверии. Они ведь знают, где меня, если что, можно найти, — он улыбнулся. — Теперь ты понимаешь, почему я никогда не вру и ни от кого не прячусь?

— Вот и они это понимают. Они знают, что я делаю это только в целях самозащиты, но это выгодно и им, и мне. Теневой бизнес в этой стране — самый лояльный в плане справедливости сделок. А я считаю, что лучшая сделка — это та, в которой обе стороны получают равную выгоду.

Я бы никогда не подумала, что справедливость в системе ценностей моего друга — это цель. Она всегда была лишь побочным эффектом. Следствием. Способом. Философией. Но не целью.

— Знаешь, что самое забавное? — продолжал Сенк, доедая горошек. — Когда я зашел в участок, там в холле на стене висела подробная такса по заключенным, грифельная такая доска. Там все было подробно расписано, кто пойман, за что, когда и что ему за это будет. Знаешь, зачем она там?

— Все люди хотят знать свою цену.

— И не только поэтому. Знать-то они хотят, но тебя не смущает, что они мирятся с ней? Они мирятся с тем, что не могут устанавливать ее сами. Как только ты непосредственно сталкиваешься с полицией, на тебя навешивают ценник и приучают к мысли, что вот эта вот цифра — и есть ты. Тот, кто заплатит больше, имеет право тебя убить. Здорово, да? Поэтому-то убийства у нас — пока еще редкость: кому охота платить огромные деньги просто за то, чтобы кого-то убить?

Я задумалась.

— Ты так и не сказал, сколько я стоила.

— Много.

— Это не ответ.

— Восемьдесят тысяч.

Восемьдесят тысяч. Я думаю. Медленно, но верно, я погружаюсь в культурный шок. В ужас и возмущение. Человеческая жизнь сегодня стоит восемьдесят тысяч франков? Моя, моя жизнь стоит…

— Это много, — спокойно продолжал Сенк, допивая свой чай. — Никто бы не смог тебя купить. Вон, карточные шулеры сейчас ну пять, ну от силы шесть тысяч потянут. И то хорошо, если найдется кто-то очень щедрый и очень глупый.

— Ты разговариваешь с антропологом, — я пытаюсь вернуть себе душевный покой, — цена человеческой жизни — это масштаб вклада индивида в жизнь других индивидов.

— Цена человеческой жизни — это сумма его годовой прибыли с вычтенными убытками, — спокойно перебил Сенк. Подобные вещи он всегда произносил с такой уверенностью, словно это была единственно правильная истина.

— У нас разные формулы вычисления.

— Возможно.

Сенк ставит всю посуду в раковину.

— Погоди, сколько, ты говоришь, стоила моя квартира?

— Пятьдесят.

— Пятьдесят тысяч франков? А я стоила восемьдесят?

Сенк снисходительно улыбнулся, глядя мне в глаза, мол, не строй из себя нездешнюю.

— Я хорошо загнал «фиолетовый список».

— Ты все-таки продал «фиолетовый список»?!?

Вот теперь масштаб жертв меня потряс.

— Но там же были такие контакты! Там же такие серьезные люди!

Сенк ленивой, уставшей походкой направился к дивану.

— Энн. Мы уезжаем. Другая страна, другая работа, другие документы. Через три дня этими, как ты говоришь, контактами можно будет только подтереться.

Он убрал с дивана Матильдино «гнездо», развернул его и скрутил в аккуратный рулетик.

— Так, все, ребята. Делайте, что хотите, а я сплю.

— Спокойного дня, — я пронаблюдала, как он вытянулся от одного подлокотника до другого (диван был ему слегка маловат), подложил под голову рулетик и отключился.

Только сейчас до меня начало доходить, что начальник полиции, который устанавливает прайс на своих «узников», поступил не только рассудительно, но и милосердно. Чтобы можно было выкупить меня из участка, он запрашивал заоблачную сумму не только из соображений, что я стою больше сидящих там алкоголиков и попрошаек. Он был в курсе еще и того, что меня может выкупить кто угодно. Хоть первый встречный. И вражья мать его знает, с какой целью. А вот деньги, по всем стандартам неподъемные, способны заплатить только самые близкие родственники. (Функцию которых сейчас выполняют Сенк с Матильдой.) Умно, ничего не скажешь. Предусмотрительно.

Мой друг оказался проворней, чем я ожидала. Но я так и не поняла, продал он свой квак на самом деле или нет. Надеюсь, что нет, иначе меня уничтожит чувство вины.

— Мотя, ты не знаешь, твой брат продал «пудреницу»?

Матильда сидела на подоконнике, глядя куда-то вниз. На мой вопрос она не отреагировала, словно была в наушниках. Уметь притворяться глухим — полезный навык. Она смотрела за чем-то на улице, как обычно смотрят унылый мультик.

— Что там? — я подошла к окну, но успела увидеть только бурые дома напротив. Спустя миг в голову будто что-то вонзилось, как если бы в мозгу произошел взрыв. Я пошатнулась и зажмурилась. За время, проведенное в тюрьме, ко мне еще ни разу не возвращалась эта странная головная боль.

***

Последняя суббота на Черном Рынке была великолепно шумной. Инженер Тихон только и делал, что пил кофе да периодически отковыривал транзисторы от принесенных клиентами приборов. Отечественная электроника, как, впрочем, и все отечественное, была паршивой и дорогой, поэтому ремонт шел на ура. Утром заходил старый приятель с сестрой, подкинул хорошего клиента. Долгов по аренде торгового помещения не было. Мастерская, пусть и не с лихвой, но окупалась. Тихон работал медленно и с удовольствием, словно буддистский монах.

Ближе к вечеру народу стало меньше. Обычно Рынок закрывался в шесть часов, но сегодня половина гаражей функционировала до семи. Тихон жил неподалеку и закрываться не торопился. Ему нравилось смотреть, как соседи сворачивают прилавки, навешивают по нескольку хитроумных замков на двери своих гаражей, придавая им нежилой вид, от чего весь Рынок уподоблялся средневековому вертепу: шкаф шкафом, а внутри — магия.

Когда солнце уже почти село и торговые ряды опустели, Тихон заметил человека: тот быстрой, но в то же время немного вальяжной походкой направлялся к мастерской. Черные полуспортивные штаны, толстовка с капюшоном. Узнаваемо.

— Какие люди пожаловали.

— Хаюшки. — Гость с медвежьим размахом пожал Тихону руку.

— Что привело?

— Ты один?

— Как видишь.

— Тогда угощай кофе.

Они зашли в мастерскую, освещаемую лампочкой-мученицей. Кофе у Тихона не было, потому что Черная Забегаловка уже закрылась, а в термосе осталась одна заварка.

— Прости, боюсь, угощать нечем.

— Ну, тогда угощу я. — Гость сел на стул рядом с маленьким рабочим столиком, вытащил из кармана крошечный плоский предмет, очень напоминающий карту памяти, но без каких-либо опознавательных признаков.

— Что это?

В воздухе повисла интрига. Знакомый Тихона, талантливый, с позволения сказать, киберпреступник, и сам неплохо разбирался в технике. А значит, если он пришел за советом, то эта плоская штука, которую он принес, явно здесь неспроста.

— Вот и мне стало интересно, что это.

— Где взял?

— Нашел под аккумулятором. Не так давно, пару лет назад. У подруги квак приказал долго жить, я там чуть покопался. Обычная голубая «пудреница», стандартной сборки. Я вот только не понял, откуда там эта хрень. И что она делает.

Тихон взял в руки плоский прямоугольник. Пластиковая поверхность. Резьба на одном краю.

— Там ничего не было написано?

Хакер покачал головой.

— Я сам впервые такое увидел. Сколько машин разбирал, они все одинаковые. А вот этого не попадалось.

— Знаешь, а я такое уже встречал. — Тихон поднес предмет ближе к лампочке. — Вот буквально сегодня. Пришел какой-то иностранец, принес квак на ремонт. Дешевое фуфло, но там было что-то похожее… — инженер подошел к шкафчику, заваленному производственным барахлом, и достал раскуроченный квак Наивного. — Подай там на столе нож.

Гость оглядел стол, остановился на узеньком тоненьком лезвии для разделывания рыбы. Казалось, его возьмешь в руки — переломится.

— Это не нож, — фыркнул гость, но инструмент все равно подал.

На свету Тихон аккуратно поддел кончиком лезвия аккумулятор и выложил его на стол. Устройство было отечественной сборки — паршивое, даже не очень дорогое. Под наклейкой с заводскими буковками, словно уточнение в договоре мелким шрифтом, располагалась щель. Настолько тонкая и незаметная, что обнаружить ее неискушенным взглядом было бы невозможно.

У Тихона не было приспособлений для извлечения таких мелких деталей.

— Попробуем вытряхнуть.

Он подержал квак на весу над столом, потом несколько раз встряхнул. Из щели, как и ожидалось, «вылетела птичка».

— Опа, — гость поймал крошечную пластиковую пластину, — готово.

— Я ее случайно обнаружил, когда корпус открывал. Только заметил, что она там есть, — признался Тихон.

— Так ты не знаешь, что она делает?

— Не знаю. Но я уже понял, что без нее квак работает точно так же, как и с ней.

— Хочешь сказать, что ее для красоты туда запихали?

Пауза. В двух парах рук над столом висели дешевый маленький квак и две пластины неизвестного предназначения.

— Тиша, — продолжал гость, — ты инженер или сопля? Не позволь этому куску пластика себя одурачить. Тут даже магнитной полоски нет.

— Вот это меня и смущает. Здесь нет ничего.

— Значит, возьми свой рыбный ножик и распили.

Инженер мялся.

— Функционирование машины от этого все равно ведь не меняется, — продолжал гость. — А клиенту важно только, чтоб оно работало.

— Ну, может, это какая-то заглушка… которая держит что-то еще…

— Дурачком не прикидывайся, — человек в черной толстовке встал из-за стола, — ты мне разрежь эту штуковину, изучи хорошенько… может, кого-то из коллег спроси.

— Ага, коллег.

— Я серьезно. Раньше ведь такого нигде не было. Никогда.

— Да сам вижу.

— Сделаешь?

Тихон обреченно вздохнул.

— Как будто с тобой можно спорить…

— Вот и умница. А я тебе карамельку дам, — гость по-дружески подмигнул Тихону и буквально выскочил из мастерской. Так же стремительно, по-бэтменовски, как и появился.

Тихон остался один на один с инопланетной черной пластиной, которую при первом знакомстве счел бесполезной. Он чувствовал себя скворцом, которому кукушка подкинула прожорливое дитя. Вроде как и выкинуть хочется, но мягкость характера и порядочность не позволяют.

«Навязали же мне тебя на ночь глядя… — он мысленно обращался к пластине, которая будто вопросительно на него глядела, — может, по сканеру тебя прогнать?»

«Сканером» Тихон называл свою самоделку — внушительных размеров агрегат, который распознает детали типовых электроприборов и проверяет их на исправность. Правда, настроен он был на распознавание только тех вещей, которые распознал бы сам Тихон. Плюс ко всему, если сканер находил ошибку, он не мог сообщить, в чем именно она заключается. Мол, хозяин, тут чё-то не так, но чё именно — думай сам. Тихон давно собирался исправить это несовершенство, но все руки не доходили.

Мастерская становилась все мрачнее после захода солнца. Света единственной лампочки не хватало, но, как правило, в теплое время года Тихон до темноты и не засиживался. Он подошел к стоящему в углу шкафу-сканеру. Воткнул штепсель в удлинитель с грязным белым шнуром. Подождал несколько секунд, пока махина сообразит, что ее включили. В положенный срок устройство приветственно загудело.

Тихон выдвинул отсек для карт памяти и симок. Ни в одну полость черная пластина не влезала. Совать ее в ячейки для информационных накопителей не было смысла. «А, черт с тобой», — Тихон решил пойти напролом и положил пластину на дно главного отсека, самого большого, предназначенного для винчестеров. Маленькое черное нечто смотрелось особенно гротескно на дне «бассейна». Тихон закрыл крышку и нажал единственную имеющуюся тут кнопку — Пуск.

Несколько минут устройство прилежно гудело. На Черном Рынке наступал вечер, который пах клеем, резиной и старыми клавиатурами. Тихон вышел пройтись, сделал пару кругов вокруг мастерской. Соседи разбредались, закрывая свои лавки на замки. Кто-то еще возился с заказами клиентов и слушал новости по радио.

Ночью Черный Рынок выглядел мертвым. Тишина, неподвижность, статика. Не без извращенного романтизма. Тихон любил ночь. Потому что ночь превращала его мир в библиотеку. Покой. Расслабление. Никакой суеты. Полная противоположность тому, что здесь было днем.

Вернувшись, Тихон еще минут пять ждал результата. Если загорится зеленая лампочка — испытуемый объект исправен. Если красная — то его надо чинить. Просто и доступно.

В конце процедуры загорелась красная. «Так и знал, — инженер разочарованно выключил свое изобретение, открыл крышку и достал пластину, — не распозналась». Красная лампочка включалась не только тогда, когда сканируемый предмет был неисправен, но и тогда, когда машина не понимала, что в нее положили.

Тихон глубоко вздохнул. Пора было сворачиваться. Все давно разошлись, наверняка он последний, кто остался на рынке. В конце концов, это не самый безопасный район в городе, чтобы без задней мысли разгуливать здесь по ночам. Но Тихон терпеть не мог бросать работу на полпути. Время шло, а идей не появлялось. Кофе в термосе закончился. Инструменты, валяющиеся в творческом беспорядке, смотрели с тоской.

Тогда Тихон решил переоблачиться в хирурга. «Будем резать», — сказал он себе, надел плотные перчатки, взял пластину, ножик для разделывания рыбы, сел за стол и, не дожидаясь медсестер, начал пилить.

Капли пота выступали на лбу. Лампочка докучала своей недобросовестностью. Тихон шел к цели. Недолго, ибо спустя несколько минут он сломал нож. Лезвие наткнулось на что-то более плотное, чем пластик, и просто треснуло. «М-да, — Тихон в очередной раз поднес пластину к глазам, чтобы получше рассмотреть, — один — ноль».

1.2. Государственная философия

Сенк спит с таким упоением, что по одному только его лицу можно понять, как давно ему этого хотелось. Раз в полчаса он менял щеки, и то правая, то левая стороны его щетины врезались в импровизированную подушку. Под закрытыми веками просвечивало несказанное удовольствие. От возможности выключиться. Уложить голову с гирей вместо мозга на этот рулет из покрывала. Забыть себя, как тяжелый чемодан в транспорте. Оставить где-нибудь далеко тело, разум и все, что функционировало без передышки последние два с половиной дня. Высыпать из себя весь смысл.

Меня иногда поражала выносливость Сенка — продиктованная, скорее всего, волшебным словом «надо». Власть силы воли — этому у него могут поучиться все. Даже я. (Хотя я, чего уж там, на силу воли не жалуюсь.) Мало того, что физически жить так, как он, было почти нереально — еще и сохранять такой ровный эмоциональный фон!

Я всегда получаю удовольствие, наблюдая честные, могущественные эмоции у кого-нибудь из окружающих. Видя, как Матильда созидает своих слонов, я любуюсь Матильдой. Видя, как Сенк наслаждается сном, я любуюсь Сенком. Видя, как пойманный с поличным вор мечтает уничтожить повязавшего его полицейского, — чего уж, тут тоже есть чем любоваться. Эта открытость, эта честность желания уничтожить — она написана на лице невезучего вора. Такая честность словно подталкивает его душу ближе к поверхности лица. И, глядя на лицо, можно разглядеть очертания души. Можно увидеть то, что в принципе увидеть невозможно. Это завораживает.

— Моть, он действительно продал квак и «фиолетовый список»? — подождав, пока внезапный приступ боли прошел, я спрашиваю шепотом, чтобы не разбудить Сенка.

Матильда, тем временем уже чертившая какие-то линии на очередном листе бумаги, кивнула.

Я все еще не рискую посмотреть туда, куда смотрит она. Внезапная сильная боль, если ее источник не известен, воскрешает в человеке все его суеверия.

— Что рисуешь? — шепот становится непринужденнее.

— Лабиринт.

— Для слонов?

— Нет, для гномов. Слоны в мой лабиринт не поместятся.

Я продолжаю смотреть на Матильду, невольно сравнивая ее с собой. Мне почему-то кажется, что ей повезло больше. Хотя у меня в ее возрасте еще были родители. Это какая-то закономерность: старшему поколению всегда кажется, что молодежь растет на всем готовом и ей везет больше, чем всему предыдущему человечеству. Исходя из этого только диву даешься, какими, наверное, неудачниками были первые люди.

Я перевожу взгляд на шифоньер. К одной из дверец прикреплен лист с «Правилами».

— Сенк еще не решил это убрать? — шепот начинает звучать сострадательно.

Матильда мотает головой.

— А он в курсе, что наш мозг «не-воспринимает-частицу-не»?

Матильда пожимает плечами.

Я не люблю этот листок на шкафу вовсе не за те скромные рекомендации, которые он проповедует. Соблюдать их — раз плюнуть. Но зачем провоцировать этот диссонанс? Зачем сначала говорить «делай», а потом добавлять «не»?

Я не люблю этот листок за то, что он напоминает нашу государственную философию. Хочешь большего? Хоти меньше. Никто не скажет: «Создавай больше! Достигай большего! Осязай больше!» Тебе скажут: «Умерь свои аппетиты. Ты слишком мелок, чтобы чего-то хотеть». А эти правила! «Не убивай», «не кради», «не делай зло». Наш мозг игнорирует частицу «не». Он слышит «убивай, кради, делай зло! Но вообще это запрещается». В итоге невротический, задавленный командами разум не знает, как ему быть. Он хочет действовать. Делать то, что, по сути, ему только что запретили. Клал он на частицу «не»: он хочет что-то делать, к чему-то двигаться, он хочет большего! А ему говорят: «Хоти меньше».

Философия в нашей стране разная. «Философий» много, и каждый имеет право на свою собственную, но пропагандировать свою ты не можешь, потому что ниша пропаганды принадлежит исключительно государству. А у самого государства есть своя, привилегированная, философия, «мысль элиты», и потому остальные — отстой.

Это все равно, что официально разрешить только одну валюту.

Вот вам наглядный пример. Когда Сенк только начал задумываться о том, чтобы забрать Матильду из учебного лагеря, мы с ним сидели на этой самой кухне за столом и разговаривали. Я жаловалась на современную литературу: «Ты себе не представляешь, как мне надоели эти троеточия! Эти псевдоинтеллектуальные крысы. Эти недосказанности в концах их романов. Эти скалящиеся рожи издателей. Почему среди книгоделов больше цинизма, чем среди политиков?» Сенк немного подумал и сказал: «Если это вопрос, то я не знаю. Потому что цинизм в политике — вещь сама по себе разумеющаяся, и на нее уже не обращают внимания». Я возразила: «Если это ответ, то он не имеет отношения к причинам цинизма, только — к распределению нашего внимания. Цинизм — это троеточия там, где можно прекрасно обойтись и без них. Честное слово, хоть бы раз поставили одну жирную точку. Одно дело довели до конца. Сделали бы читателю больно, но ведь боль запоминается лучше всего, разве нет? Как еще можно чему-то научить нашего тупого, законопослушного читателя, у которого даже фантазия питается шаблонами? Сейчас бестселлеры — это книги про самых лучших людей. Людей с лейблом, со знаком качества на лбу. Потому что про них приятно читать. Я говорю о тех самых антилопах. О них приятно читать потому, что они — достигнутый кем-то идеал. Ты сам посуди: это же идеальные питомцы. Они с удовольствием живут в отведенных для них местах, считая это элитарностью. И сами помогают блюсти дистанцию с более низкими социальными классами. Они осторожны, никогда ни во что не лезут сознательно и не стремятся изменить мир — им и так хорошо, а неумелое вмешательство может навредить им — и они это знают. Они отстраняются от религии, потому что быть религиозным — значит быть в чем-то категоричным. А категоричного легче заклевать. Вообще любое неловкое движение может нарушить их комфорт — но они привыкли верить, что заботливые смотрители заповедника восстановят для них этот комфорт. И обычно именно так и происходит. Они осторожны не только в своих поступках, но и в своих мыслях. Прежде чем высказать что-то, они сначала убеждаются, что это не прозвучит неуважительно и что в их словах не будет ошибок. Прежде чем сделать категоричное заявление, они сначала посоветуются с друзьями на фейсбуке. Они дружат с родителями, эти нежные существа. Потому что родители поддерживают их комфорт. Они любят власть имущих, и эта любовь абсолютно взаимна. Потому что для власть имущих питомцы — это их податливая глина, основной ресурс и их дети. Их наследники. Их прирученные антилопы. Да там наверху они все чуть ли не одна ветвистая семейка. Как тут не любить власть, если власть — это многочисленные дяди/тети, свояки и крестные. Так хоть бы уже и жили в своем кукольном домике, в своем заповеднике — а вот нет! Кроме них есть еще много совершенно разных слоев, которые деликатно именуются „средний класс“. Все, начиная от мелкого предпринимателя и заканчивая бомжом, — это „средний класс“. Это же гениально — и просто, как все гениальное. Безотходное общество подобно безотходному производству: чтоб избавиться от „человеческого мусора“, его вписали в понятие „средний класс“. Здорово же! Отбросы никуда не делись, их просто переименовали. Такое, кстати, только у нас не является чем-то варварским».

Сенк все это время лениво разглядывал облака: «А почему ты так уверена в том, что это только наша проблема? Это же миф для непросветленных — о том, что за бугром все хорошо, и только у нас — плохо». Я задумалась. Он был отчасти прав. «Не знаю, это ведь ты побродил по другим, обеспеченным странам». — «Побродил. И там, кстати, тоже есть бомжи и безработица. Только там это открыто признают». — «А у нас как был розовый дым, так и остался. Вообще я не понимаю, как можно со стороны политиков надеяться на этих мягкотелых, тепличных детей? Поколение Z не только других, оно и само себя не прокормит. У нас и так от экономики осталось всего пара не очень цензурных слов. А как только управление государством перетечет в руки этого нового поколения — могу поспорить на что угодно — власть захватит та самая, страшная молодая шпана, выходцы из таких-вот трущоб. Наши с тобой соседи». — «Вот видишь, — Сенк опять стал похож на престарелого лиса, — не зря я каждое утро анекдотами с газетчиком обмениваюсь. Мальчуган меня уже ВИП-клиентом считает». — «Он хотя бы знает, что у дружелюбия тоже есть цена. У нас же вся история, как говорил тот комик, — борьба невежества с несправедливостью. Я даже скучаю по временам, когда горожане были еще социально живыми. Когда общество, приученное к постоянным конфликтам с властями, было спичкой в руках ребенка. Чуть что — сразу народный бунт, революция, все дела». — «Много жертв», — добавил Сенк. — «Конечно, много! Где ты видел хоть одну революцию без жертв? Но знаешь, я буду даже рада, если озлобленные, затравленные подростки из самых плинтусов общества захватят парламент и установят диктатуру. Мы хотя бы избавимся от морозонеустойчивых антилоп».

Мы подняли избитую всеми битами мира тему.

«Ты знаешь, я подумываю о том, чтобы забрать Мотю из лагеря». — «Серьезно? И что сподвигло?» — «Энн, ты довольна нашей системой образования?» — «Нет, но она ведь никогда нам не нравилась. Значит, причина в другом». — «В другом, — согласился Сенк. — Я слышал, их там подкармливают какими-то таблетками. У Лиз, нашей соседки, внучка из лагеря целую горсть таких принесла». Я задумалась: «Витамины?» — «Хотелось бы верить, что витамины», — Сенк с недоброй задумчивостью смотрел перед собой.

***

Воскресенье выдалось погожим. Город Ж спал. О том, что уже осень, напоминала прохлада, поднимающаяся от земли. И угол, под которым солнце светило на Окраину.

Инженер Тихон проснулся в своей мастерской, освещаемой утренними лучами и не погашенной с ночи лампочкой. В золотистом воздухе вращались пылинки.

Тихон с удивлением обнаружил, что спал сидя за столом, положив голову на локти. Он не помнил ни как, ни когда заснул. Он вообще не собирался оставаться здесь на ночь.

Под локтями Тихон нашел переломанный рыбный нож и маленькую черную пластинку, которую вчера, видимо, резал. Рядом ждал своего часа разобранный квакегер Наивного. Лампочка над головой недовольно моргнула. Тихон вспомнил, что вчера вечером сюда заходил его знакомый. Принес странную маленькую пластмасску. Кажется, они так и не нашли ей применения. «Зачем же тебя придумали?» Потом Тихон вспомнил внезапную вспышку головной боли. Такую резкую и сильную, что она будто выключила его. Швырнула в сон, вытолкнула, заставила бежать, чтобы только ничего не чувствовать. Он и раньше замечал подобные приступы, но они случались так бессистемно и протекали так ненавязчиво, что пара чашек кофе со сгущенным молоком или чая с мятой (в зависимости от настроения) без труда их гасили. Инженер списывал их то на переутомление, то наоборот — на избыток отдыха, то на погоду, то на нервы, то на неправильный сон. А неправильный сон, в свою очередь, списывал на головную боль. Никаких анальгетиков Тихон принципиально не принимал — во-первых, он не верил, что от круглого белого непонятно-чего станет легче, а во-вторых, он верил и в адаптационные способности человека как вида. Если мазаться кремом от комаров — рано или поздно любой укус будет превращаться в катастрофу. Если принимать витамины — когда-нибудь они перестанут усваиваться естественным образом. Если пить больше четырех чашек кофе за день — рано или поздно и этого станет недостаточно.

Однако в это воскресное утро Тихона посетила пугающая мысль о том, что если приступы будут продолжаться — они начнут всерьез мешать жить. А значит, с ними надо как-то бороться. Сложно сказать, что пугало сильнее: перспектива жить с неизвестной болезнью, которая создает неприятности, или перспектива эту проблему лечить. В городе Ж существовала только одна система здравоохранения — официальная. Это значит, что если там, наверху, какая-то тетя из комитета здравоохранения решит лечить все недуги клизмами и кровопусканием — значит, так оно и будет. Недоверие к Системе, присущее всем обитателям Черного Рынка, было неотъемлемой частью их мировоззрения. Их непринятия.

Тихон поднес к глазам недопиленную пластинку и всмотрелся в нее так пристально, как всматриваются в телескоп при виде незнакомой звезды. Нож треснул, наткнувшись на что-то, запаянное в пластик.

Между двух тончайших слоев черной оболочки виднелся третий — безукоризненно белый, сделанный из чего-то очень твердого.

Бесполезный прямоугольник оказался конфетой с непонятной начинкой.

Тихон, как и всякий любознательный молодой человек, достал из своей коробки инструментов иглу и поковырял белый слой. «Кремень», — подытожил после минуты ковыряния. От слоя не сыпалась пыль, его невозможно было ни вытащить из пластиковой оболочки, ни раскрошить внутри нее.

Вторым этапом изучения должен был стать поиск в интернете, но лезть туда Тихон не рискнул. Запросы абсолютно всех пользователей тщательно мониторятся такими аналитиками, как Реймер, и передаются в руки правительства. И как бы выглядел подобный запрос? «Черная пластина с белой хренью внутри — это»? Интуитивно Тихон чувствовал, что правительству такой запрос не очень понравится. Кроме того, он сомневался, что в сети вообще найдется информация по теме. Интернет всемогущ, но не до такой же степени.

Способы исследований заканчивались. Инженер решил включить логику. «Чтобы понять, что ты делаешь, нужно понять, из чего ты состоишь. — Обращался он к жертве. — Спрашивать у коллег я не буду, потому что уже воскресенье и все они разъехались по домам. Да и небезопасно обращаться к ним. В гугл не полезу. В справочниках тебя фиг найдешь. Я поступлю, как те ребята из передачи про гостехнадзор: отнесу тебя в лабораторию…»

Тихон был человеком необщительным и «полезными связями» похвастаться не мог. Узкий круг знакомых существенно ограничивал его возможности, когда нужен был чей-то совет. Но даже в узком кругу мог найтись полезный кадр. А «отнести в лабораторию» — это самое очевидное решение, когда другие решения закончились.

Тихон завернул пластину в салфетку, сложил в карман, вышел из мастерской, закрыв ее на ключ, и отправился вверх по бульвару Диджеев.

1.3. Странные женщины в клетчатых юбках

Я вспомнила, что со вчерашнего ужина в тюрьме, от которого мне не поздоровилось, ничего не ела.

За окном цвело все то же прекрасное ленивое воскресенье. Сенк, ну прямо как рядовой трудоголик, проведет его в объятиях морфея и пледа. А я?

Тут на ум пришел еще один грустный факт: мне же теперь негде жить. «Надо забрать хотя бы что-то из вещей, — решило рациональное нечто внутри моей головы, а затем добавило: — И придумать, что делать с ключами».

Поэтому я вознамерилась отправиться домой и начать собирать вещи. Это ж, блин, война. Когда она придет, я должна с легким сердцем оставить все имущество и податься в неведомые дали. Где потише.

Мысль о войне разбудила во мне другие, более прагматичные соображения. Деньги. Надо что-то делать с работой. Еда. Как Матильда будет перевозить Фэри? У пса должны быть все документы. У меня должны быть все документы. Надо взять зажигалку. Надо взять Сенку сигареты в качестве благодарности. Надо не забыть главное — практичную обувь и мои «хулиганские» штаны. Я куплю берцы. Надо забрать все цветы со всех подоконников и отдать бабе Лиз. Мой любимый рюкзак — починить молнию. Надо не забыть финики.

Я оторвала пятую точку от табуретки и переместила ее в прихожую. Кроссовки стояли там же, где и были оставлены вчера.

Документы. Сенк упоминал, что еще не достал Матильде всех документов, без которых пытаться выехать бесполезно. Так как она не окончила учебу в лагере, на ее вывоз нужно разрешение родителей. Которые уже лет шесть, как мертвы. Таможенный контроль был создан не иначе, как злым гением, слегка подшофе: комиссия не позволяет оформлять опекунство живым родственникам, зато требует документы с разрешением от мертвых.

Я осторожно запустила руку в левый кроссовок. Отогнула край стельки. Достала из-под него ключ и переложила в карман джинсов.

Под стелькой правого кроссовка еще был ключ от домофона, но он уже не так важен, потому что двери парадного у нас принято открывать ногой.

Я обулась и сделала пару шагов обратно в комнату — спросить, не надо ли купить что-нибудь.

Матильда с интересом смотрела на диван.

Сенк лежал на спине, с каменным — как при жизни — лицом. Одной рукой, занесенной в воздух, он крутил невидимый руль, второй — переключал невидимую коробку передач.

Это была невероятно трогательная сцена. Я почти прослезилась.

Матильда шепчет через всю комнату:

— Ему часто снится, что он водит машину.

— Вижу. Тебе что-то купить? — я пытаюсь кричать шепотом.

— Мороженое.

— Окей.

Я на цыпочках выхожу из комнаты, вешаю на плечо свою офицерскую сумку и покидаю квартиру.

Дом, в котором я живу (пардон, — жила), находится не то, чтобы в двух шагах — в десяти минутах ходьбы отсюда. Реймеры часто меняли свою дислокацию, переезжали из одного района в другой, объездили почти весь город, но под конец угнездились тут же. Почти Окраина. Дешево и сердито.

Я пересекла бульвар Диджеев и нырнула в другой сквозной двор — такой же с виду унылый, как и все остальные. С обеих сторон — невзрачные пятиэтажки. Балконы проседают под своим бременем, словно полки под книгами, — кажется, вот-вот отвалятся. В центре такого двора — или пустырь — футбольное поле, или неухоженный газон с тщательно протоптанными тропинками. Мне всегда было интересно, о чем думали проектировщики, выкладывая плиточные «дороги» аккуратным полукругом? Ясно же, что местные тут же протопчут здесь тропинку, которая будет идти по самой короткой и удобной траектории.

Окраина, подобно уродливой кривоватой рамке, огибает город Ж со всех сторон. Если вы когда-нибудь попадете сюда на метро — хотя на Окраине редко встречаются станции метро — вы вряд ли определите, какой именно это район. Он все почти одинаковые. Грязные. Нищебродские. С бездомными собаками, заброшенными стройками и разваливающимися троллейбусами на дорогах. Одно радует: в теплое время года дворы здесь очень зеленые. Много деревьев. Мало магазинов и почти нет кафе. Раз в несколько дворов попадается продуктовый киоск, всем своим убожеством демонстрируя путникам, где они находятся. В каждом таком киоске сидит упитанная, средних лет, женщина с короткими, вызывающего цвета, волосами и в клетчатой юбке до колен. В детстве я думала, что это не мода, а униформа — клетчатая юбка. Верх может быть каким угодно. Он может вообще отсутствовать (для привлечения покупателей) — но клетчатая юбка должна быть обязательно.

Я, кстати, до сих пор не знаю, чем объяснить этот культурный феномен.

Вокруг таких магазинчиков часто собирается стареющая шпана в виде алкоголиков, тунеядцев и карточных аферистов (иногда 3 в 1). Они дружно льстят странной женщине в клетчатой юбке, которая, кстати, явно обделена мужским вниманием. Поэтому она принимает лесть как единственную, доступную ей, компенсацию. Льстецам, разумеется, полагаются бонусы.

Но меня занимает тема клетчатых юбок. На непомерно пышных бедрах продавщиц они смотрятся нелепо, словно их обладательница не переодевалась со школьных времен. На их лице три слоя косметики. Дешевой косметики, «сидящей» не лучше отваливающихся балконов на домах. Волосы по длине аналогичны мужским. На ногах — теплые носки с пластиковыми тапочками сверху. Но главное — клетчатая юбка.

Оставим эстетику, я пришла за едой.

Проникнув в первый попавшийся киоск купить что-нибудь себе и Матильде, я обнаружила ту же картину, которая поджидала бы меня в любом другом киоске. Ассортимент, как и сами киоски, как и продавщицы в них — везде одинаковые. Тесно и чем-то воняет.

Прямо напротив входа — касса. Сразу за ней, на уровне моих колен, стоит детская табуреточка. На ней восседает жрица бакалеи.

— Доброе утро, — здороваюсь я, хотя уже половина двенадцатого.

Странная женщина в клетчатой юбке поднимает на меня тяжелый, как у жабы, взгляд. Я воспринимаю это как ответное приветствие и «Вам что-нибудь предложить?..»

— У вас есть соленый миндаль и мороженое?

Странная женщина не отводила тяжелого взгляда.

— Соленый только арахис. Миндаль только в шоколаде.

Я задумываюсь. Соленый миндаль стоит сорок три франка за сто граммов. Если обернуть его в шоколад — выйдет явно дороже…

— Ладно, давайте на стольник. И мороженое без химии.

— Мороженое только с химией.

Я считаю в уме: получается, моя жизнь стоит чуть меньше, чем двести килограммов соленых орехов.

— Ну, тогда уж какое есть. Миндаля на сто и одно мороженое.

Я наблюдаю, как странная женщина поднимается со своей миниатюрной табуреточки, вразвалку шагает куда-то в даль киоска. Достает откуда-то одноразовый кулек, подходит к мешку с развесными конфетами. Начинает нагребать их в кулек.

— Это вы мне? — осторожно заикаюсь я. Посторонние вопросы могут вызвать бурю отрицательных эмоций.

— Ну а кому еще?

Я чувствую неловкость.

— Вы говорили о миндале в шоколаде…

— Ну а это, по-вашему, не шоколад? — она с раздражением в голосе окидывает свободной от кулька рукой мешок. Сенк, между прочим, подтвердил бы, что «это — не шоколад», но я так сделать не могу. Потому что Эпохи Нормальной Еды я уже не застала.

— Давать?

Я слышу несколько неторопливых шагов позади. В киоск наведался кто-то из ВИП-клиентов.

— Лена!.. — раздается хриплый мужской тенор. Очень громкий.

Я оглядываюсь.

На пороге стоит среднего роста, возраста, седины и состояния пропитости мужик в разношенной рубашке с закатанными рукавами и рабочем комбинезоне.

— За пивом? — странная женщина в клетчатой юбке выдавливает приветливость.

— Не. За колбасой.

— Какую тебе?

— Та как обычно, человеческую, — мужик начинает улыбаться.

Продавщица, дружелюбно поглядывая на него, марширует к витрине с имитаторами мясных изделий. Отрезает кусок от ярко-розовой колбасы. Взвешивает.

— Двадцать шесть семьдесят.

Мужик начинает рыться в бездонных комбинезонных карманах.

— Лен, слушай, я кошелек забыл. Можно, я в долг возьму?

— Ну бери, — она тоже улыбается и не сводит с него глаз.

— Спасибо. Вечером занесу, — мужик набожно смотрит на нее, принимает колбасу, кланяется и уходит. Она, словно Джульетта, продолжает смотреть на него, навалившись на кассовый аппарат.

— Если нет миндаля, можно просто мороженое… — я решила напомнить о себе.

Странная женщина в клетчатой юбке фокусирует на мне жабий взгляд. Мечтательная улыбка мгновенно сползает с ее лица.

— Какое?

— В котором поменьше химии.

— Я спрашиваю, по десять или по двенадцать?

Мороженое тут всего двух видов.

— Давайте по двенадцать.

Я начинаю прикидывать, сколько моя жизнь стоит в переводе на дорогое мороженое.

Продавщица шествует к морозильному ящику. Когда она поворачивается спиной, чтоб открыть его, я читаю на обратной стороне ее футболки надпись Alina Club — логотип агентства знакомств.

Эта надпись меня неожиданно смешит.

— Чё вы ржете? — гневно оборачивается продавщица с моим мороженым в руках.

Я, опасаясь за судьбу мороженого, сдерживаю хихиканье и снижаю градус своего веселья до улыбки в пол. Меньше — никак.

— Что еще надо?

— Больше ничего не надо, спасибо.

— Чё, только мороженое? Вы же орехов хотели. — Звучит как вызов.

— Но у вас же нет орехов.

— А это не ваше дело, — она сурово шмякает мороженое на прилавок рядом с кассой. — Двенадцать двадцать пять.

Я достаю из кармана деньги, отсчитываю так, чтобы без сдачи. Видела бы это мама — уже пригрозила бы судебным иском за негуманное обращение с клиентами.

— Спасибо. Всего доброго.

Выхожу. Ответа не последовало.

По сравнению с темной пещерностью киоска на улице было поразительно светло. Солнечно, радостно. Свободно. Я остановилась и на секунду зажмурилась. Если существует рай, то там должна быть именно такая погода.

Когда глаза привыкли к свету, и я решилась их открыть — выяснилось, что в трех метрах левее меня стоит уже упомянутый ВИП-клиент. Жует колбасу с характерным треском за ушами. И косится на меня.

Я с улыбкой киваю (воспитание! манеры!), в последний раз прижмуриваюсь, поворачиваю на северо-восток. Пять минут пути — и дома. Я все равно буду называть эту, теперь чужую, квартиру домом. Я там родилась и выросла. Я провела там практически всю жизнь. Мои друзья не смогут этого понять: они привыкли кочевать «с хаты на хату», выбирать, где дешевле, где ближе к работе, где трубы не текут. Если их выселяют — не беда, найдем новое. Я так не умею. У меня четко определенное представление о доме. Английское. Расставаться с Домом мне порой тяжелей, чем с близкими людьми. Это неудобно. Это гораздо неудобнее, непрактичнее, чем подход Реймеров, но по-другому я просто не умею.

***

Транспорт в городе Ж недорогой — от двух до шести франков, но по случаю теплого дня Тихон решил прогуляться. Инженера снедало профессиональное любопытство. Кроме того, он опасался, что от внезапно участившихся приступов ему поплохеет в каком-нибудь автобусе. И вывернет на какую-нибудь тетеньку. А это нехорошо. Некультурно.

«Недосып, очередной недосып», — говорил он себе. Ночь, проведенная в мастерской, не принесла ни отдыха, ни расслабления. Мозг, как тот самодельный сканер, гудел и просил, чтобы его выключили. Но посреди бульвара Диджеев выключаться опасно. Это Окраина. Тут вообще все относительно.

Тихон шел прямиком в институт нейробиологии и нейрохирургии имени Лерера. Новое четырехэтажное здание, которое спонсирует какой-то зарубежный политик, надеясь тем самым обеспечить себе подушку безопасности — мало ли что может случиться. Лекарство от рака обещали изобрести, но ведь так и не изобрели.

Тихон шагал все быстрее, чувствуя, как где-то внутри зарождается тошнота. Ему нужен был только совет. Совет человека, который хоть немного разбирается в химии. Или, во всяком случае, разбирается в ней лучше, чем сам Тихон. Для этого ведь и нужны старые знакомые.

В институте имени Лерера работает один такой Старый Знакомый — ученый-нейробиолог Леопольд Харрисон. Выдающийся мозгостроитель. У них даже воскресенье — рабочий день, и скоро будет полуденный перерыв. Тихон чувствовал стыд: маленький мальчик, который подходит к дяде и жалуется, что что-то болит. Но страх перед непонятной болезнью, как и страх перед непонятным предметом в кармане, начал потихоньку побеждать нелюбовь к жалобам.

Леопольд Харрисон действительно был опытным нейробиологом и членом комитета по охране психического здоровья населения города Ж. Тихон когда-то чинил ему навигационку. Качественно чинил, с душой. И с тех пор они несколько раз в год заглядывали друг к другу на кофе. Кофейные автоматы Тихон, кстати, тоже чинить умел.

За бульваром Диджеев Окраина заканчивалась, и начинался проспект Кричевского, который считался уже частью нормального, лицеприятного города Ж. Того, по которому не стыдно возить иностранцев в двухэтажных автобусах. Где не страшно гулять по ночам и оставлять машину без сигнализации. Дома выглядели все опрятнее, их жители — все богаче.

Тихон шел, а тошнота все усиливалась. Начала болеть голова.

Институт нейробиологии и нейрохирургии располагался всего в четырех кварталах. Внешне он напоминал женский кошелек с глянцевыми квадратами окон. Двери, кстати, тоже были закамуфлированы так, что найти их могли только сотрудники института. Сразу за входом простирался широкий холл с низкими потолками и угрюмыми секьюрити, справа — два кофейных автомата и один автомат с едой.

Тихон толкнул стеклянную дверь и тут же наткнулся на охрану.

— Я чинить автомат, — соврал Тихон. Это было отчасти даже правдой.

— Какой автомат? — спросил охранник с недоброжелательным лицом.

— Кофейный.

— Мы не вызывали мастера, — сказал другой охранник с лицом, не краше первого.

— Я вызывал, — пожал плечами Тихон.

В другом конце холла появился человек в распахнутом белом халате, темном свитере и вылинявших джинсах. Человек приближался.

— Лео! — крикнул инженер, пытаясь выглянуть из-за широких спин секьюрити.

— Кобывецкий! — замахал руками человек, от чего непомерно широкие рукава белого халата затрепыхались, как крылья пухлого лебедя. Нейробиолог был жизнерадостным упитанным очкастым дядькой.

— Господа, господа, это ко мне!

Он раздвинул охранников, словно двери лифта, с самым серьезным видом заявив, что это пришел мастер чинить кофейный автомат. Те не очень поверили, но препятствовать не решились.

— Какими судьбами, старина?

Леопольд Харрисон носил шерстяной красный свитер, который обтягивал его упругий выпуклый живот, и зеленую бабочку, которая, как он сам считал, «смотрится живенько». Поверх всего — белый халат.

Тихон, миновав недружелюбных охранников, почувствовал себя немного лучше. Тошнота отступала, но головная боль продолжала его мучить. Странная, давящая. Внутренний враг.

— Как это — какими? Автомат чинить, — попытался отшутиться он.

— Э-э, старина.

Они подходили к ряду машин, разливавших сотрудникам института заменитель кофе. Без кофеина, с кофеином, с двойной порцией кофеина, с тройной порцией кофеина, с сахаром, без сахара, с сахарозаменителем, с молоком, без молока, с заменителем молока…

— Лео, — Тихон остановился около автоматов, упершись локтем на один из них, — у меня к тебе вопрос как к эксперту по мозгам.

— Тогда, может, лучше выпьем чего-нибудь для начала? — предложил Харрисон.

— Давай.

Тихон был неприхотлив и лаконичен, когда дело касалось напитков. Инженеры имеют право пить за счет заведения! Самый дорогой кофе из автомата стоил двадцать шесть франков, самый дешевый — пять с половиной франков. Но это — для простачков. Не жадности ради, а из принципа, Тихон еще ни одному автомату не заплатил ни гроша.

— Рассказывай пока, что у тебя стряслось — Леопольд, в свою очередь, ткнул пальцем в капучино на соседнем автомате и искал в кармане деньги.

— Да что-то неладное я заметил за собой, — инженер тем временем скормил автомату купюру в шесть франков и одновременно нажал кнопку американо, кнопку отмены и кнопку сдачи. Автомат временно сошел с ума. — Какой-то баг у меня в голове.

— Матерь божья! Приступы головной боли? — спросил Леопольд.

— Можно и так сказать. Башка трещит так, будто ее изнутри раздвигают… или наоборот — сдавливают.

Тем временем автомат Тихона послушно отдавал вложенные шесть франков и наливал кофе.

— Сейчас все жалуются на эти симптомы, — отмахнулся нейробиолог, — и норовят какой-то таблеткой их запить. Нет чтоб обратиться к специалисту…

— Так ты знаешь, что это может быть?

Леопольд вытащил свой капучино и подул.

— Пока не знаю. У нас же нет статистики. Раньше такого не было. Это просто я заметил — так, чисто на подумать. Сейчас что-то не в порядке у всех. А последние недели две — вообще пандемия какая-то.

— Пандемия?

— Не знаю, официально все хорошо, комитет молчит, — Леопольд отпил из стаканчика. — Хотя мне кажется, дело в атмосфере. Все мы одним воздухом дышим. Где-то недалеко от города произошла экологическая катастрофа. Может быть, неудачный выброс отходов… ты на Окраине живешь, верно?

Тихон кивнул, мешая палочкой горячий американо.

— Тут постоянно какая-то беда. То мусор. То грызуны. То инфекция мутирует. В прошлом году от менингита погибло восемьдесят человек — и все жители одной улицы, представляешь?

Тихон пожал плечами.

— Вот и сейчас, сдается мне, что-нибудь похожее. Напоминает выброс радона.

— Газа?

— Да, с ним сейчас что-то сделали, и в случае отравления им человек не обнаруживает никаких симптомов, кроме периодической головной боли и потери зрения.

Тихон помрачнел и ссутулился.

— Да ты не грусти, Кобывецкий, — с улыбкой продолжал нейробиолог, — это пройдет, как только газ рассеется. В конце концов, это всего лишь продукт распада радия, и если бы где-то поблизости обнаружили серьезную беду — ее бы сразу нейтрализовали. А если бы проигнорировали — тут бы уже полгорода слегло. Опасность, как никак. Смертельная. Знаешь, как там, наверху, все трясутся над своим здоровьем? При них градусник разбей — они тут же из окон выпрыгивать начнут.

— Лео, — Тихон отпил свой кофе, — а как выглядит этот металл?

— Радий?

— Угу.

— Промышленный — серебристый, а для нормальных людей его чаще отбеливают. Раньше пытались даже рак им лечить.

Тихон мялся.

— А в каких целях его сейчас используют?

— А мне почем знать, — пожал плечами Леопольд и залпом допил капучино, — я в мозгах ковыряюсь, а не в ядовитых железках. — Он швырнул стаканчик в мусорное ведро.

Стаканчик Тихона был еще наполовину полон. Казалось, инженер гадает на кофейной гуще, высматривая ее под слоем бурой жидкости. После нескольких секунд молчания и сосредоточенного помешивания кофе он вытащил из кармана завернутую в салфетку недопиленную пластину. Белая «начинка» странной конфеты успела потемнеть.

1.4. Девушка с кактусом

Мой дом, который уже не мой, с виду ничем не отличается от остальных пятиэтажек. Но мне за это не стыдно (и не потому, что он уже не мой). В детстве, когда я еще очень смутно представляла себе масштаб разрухи культуры города Ж, моим главным врагом была свора дворовых хулиганов, а Дом представлялся спасительным ковчегом. Потому что, подобно ковчегу, он всегда был высоким и неприступным: домофона, который каждый может открыть, если знать код, у нас не было. Дверь подъезда закрывалась изнутри на швабру. Простая и эффективная защита. Изнутри дверь мог закрыть кто угодно. А открыть снаружи могли только те, кто докричится до консьержа. Старик по голосу распознавал, свои кричат или не свои.

К сожалению, старый консьерж уже умер и от швабры-щеколды пришлось отказаться. Теперь для открытия двери не требовалось вообще никаких премудростей.

В последний раз я была здесь всего два дня назад. А кажется, будто прошло лет десять. Вазон с фикусом, стоящий недалеко от входа, естественно, никто не поливает. Засохнет скоро.

Поднимаясь по лестнице, я размышляю, почему именно меня в детстве так часто донимали хулиганы. Может, они как-то учуяли, что я в глубине души хочу стать одной из них? Может, они как-то выяснили, что эта малолетняя сопля всем своим чистым сердцем им завидует?

Хулиганы, вопреки нашей вражде, были моими идейными вдохновителями. Потому что они собой олицетворяли пиратов, от которых я особенно балдела. Взрослые, естественно, ни о чем не догадывались: образцовый ребенок не может симпатизировать антигероям. А что в итоге? Чувство вины. Стопка комиксов под матрацем. Висение в онлайн-сообществах типа «Черной жемчужины» — ночью под одеялом. Эх, славные были времена.

Поднявшись на пятый этаж и открыв дверь (Прощание. Безысходность.), я сделала осторожный шаг внутрь и сняла сумку с плеча. У меня настоящее жилье. Было. Не жалкая съемная однушка с тараканами и гномами, а полноценная двухкомнатная хата. Наследство от бабушки. Тут жили мои родители, и предполагалось, что будет жить еще несколько поколений. Вместо этого здесь, скорее всего, будет штаб-квартира какого-нибудь жулика из «фиолетового списка». Не самый плохой вариант.

Между стен в старомодных зеленых обоях так же светло и тихо, как раньше. Я вдруг обрадовалась тому, что у меня нет домашних животных. Растений — хоть лопатой греби, но животных нет. А раньше это было поводом для уныний.

«Так, отставить сантименты. У меня мороженое тает. Его нужно доставить Матильде живым».

Я мысленно восстанавливаю в памяти список вещей, которые надо взять. Бутылка для воды из экологически чистого пластика. Она стоит в кухне. (Еду, которая тоже медленно, но верно портилась, я решила оставить в качестве бонуса будущим владельцам). Зажигалка. Липовый чай в пакетике — обязательно. Пластиковая папка с документами, в морозилке. Это все надо куда-то сложить. Я возвращаюсь в коридор и достаю из кладовки вместительный камуфляжный рюкзак. Распихиваю добро по карманам.

В малой комнате, которая когда-то считалась моей, царил милый сердцу хаос. Именно поэтому я знала наизусть, где какая вещь находится и где ее точно искать не следует. Простой турист, случайно заглянувший сюда, пришел бы в ужас от странной конфигурации предметов и способа их расстановки, но моя комната и не предполагает заглядывания простых туристов. Кому какое дело, что за ферзь растет из вазона с фикусом и как живется моим носкам с пчелками на потолке.

Они, кстати, в прямом смысле слова на потолке. Ошибка молодости: в шесть лет поспорила как-то с другом (того же интеллектуального уровня), что смогу приклеить носок к потолку. И, глядите-ка, смогла. Черный носочек с пчелками, почти новый. Суперклеем. Надежно. На века, так сказать. Спор я выиграла. Молодец. Ну а что потом было со вторым делать? Его — тоже туда… До сих пор висят, мне о детстве напоминают.

Я открыла шкаф с одеждой и выудила драгоценные «хулиганские» штаны. Потрясающе зеленого цвета (по-умному это называется «хаки»), широкие, мешковатые (но при этом прекрасно сидящие), из какой-то прочной, но не тяжелой ткани, с кучей разнокалиберных карманов. Великолепные квадратные карманы — по всей длине, с множеством ремешков и заклепок, с аляповатыми кусочками вышивки на английском (когда я выучила инглиш настолько, что смогла перевести значение этих вышивок, — штаны стали мне еще милее). По вместительности эта вещь не уступала моей офицерской сумке — в ней можно было спокойно разместить ключи, кошелек, небольшой квак, карманную шахматную доску и два пакетика фиников по двести граммов. Конечно, я редко ходила с полной экипировкой, но меня радовала сама мысль о том, что это в принципе возможно.

Штаны однозначно поедут со мной.

Я окинула комнату взглядом прораба на объекте. Годного ремня в поле зрения не оказалось. «Ну и леший с ним, у Сенка можно стырить», — отмахнулось эго в лице Маленькой-Девочки-С-Топором. Я, в свою очередь, отмахнулась от эго. «Нет уж, тырить мы ничего не будем», — (воспитание!). Я открываю комод. В коллекции поясов есть только два экземпляра, более-менее сюда подходящих (ибо тонкие цветастые ленты к хулиганским штанам — это, конечно, креатив, но не моего размаха. Обязательно кто-нибудь спросит, или — где я украла штаны, или — с чьего платья украла пояс).

Черная английская кожа — в самый раз.

Закрываю комод. Наручные часы — надеть, узнать время, температуру воздуха и атмосферное давление. Квак. Самое ценное, что есть в квартире. Квак — это половина моей жизни. Даже две трети. Что еще надо взять? Что еще не тяжело будет унести? (Я забочусь о своей спине).

Ну, Маленькая-Девочка-С-Топором? Что ты молчишь?

«Надо перетащить с собой кого-нибудь из кактусов».

Точно.

Я оглядываюсь на свой подоконник. Из целого ряда одичавших за время моих частых пропаданий растений, которые приходилось бросать на произвол судьбы. Хотя над одним из них я тряслась, как орлица над орленком. Это не просто растение. Это… полноценный домашний любимец. Кактус. Точнее — кактусиха. Mammillaria melanocentra. Она очень точно отображает мою собственную натуру: ворох длинных острых игл и несколько симпатичных беленьких цветочков по бокам. Ее я не брошу никогда. Ни при каких обстоятельствах. Даже если после крушения «Титаника» мне доведется плавать посреди океана на перевернутой деревянной двери — я буду грести одной рукой, а в другой держать этот кактус.

Люблю кактусы.

На полу стоит голодный до вещей рюкзак, но что-нибудь еще туда класть как-то неохота. Мы тоже будем учиться не привязываться к вещам. С ними надо тепло проститься и поскорее свалить, пока мороженое не растаяло. «Помни о мороженом. В нем — истина».

Я застегнула рюкзак и взвесила — килограмма на два потянет. Не так уж и много. Туда еще надо будет упаковать сумку, чтоб не тащить и то, и другое на разных плечах. Сегодня все еще воскресенье? Все еще сентябрь?

Я с нежностью провела пальцами по поверхности своего письменного стола (так обычно делают в фильмах), который уже не мой, отключила от розетки старый тридцатикилограммовый квак («пудреница» на полстола — стационар), который тоже уже не мой, и решила отчаливать. Эх-х… товарищи агрессоры, ну почему вы решили начать войну именно в среду? Почему не в следующее воскресение, например? Или понедельник? Я бы за субботу успела нормально сбыть всю свою технику, мебель, нашла бы законных покупателей для квартиры… Жаль, очень жаль. Не вовремя это все.

Прощай, родная халупа. Я покидаю тебя с любимым цветком в руках и светлой надеждой когда-нибудь сюда вернуться.

В последний момент заколебалась и решила провести символичное отречение от имущества: быстро переоделась в хулиганские штаны, а джинсы оставила в прихожей. Все-таки они не так подходят к моей зеленой кофте.

«А не купить ли на обратном пути еще пачку „Парламента“? Сенк их обожает. Да ты и сама к ним неровно дышишь», — вкрадчиво предложила Девочка-С-Топором. Но как ей верить, если она сама обожает «Парламент»? А нельзя. Я уже пять лет не курю и верю, что никотин — это зло, и вообще курильщики умирают рано.

На улице все еще солнечное воскресенье. Выйдя из подъезда, я обратила внимание на перемену декораций: рядом с палисадником стоял долговязый подросток в футболке и шортах. На вытянутой руке он держал палку от швабры, к концу которой был приделан круглый шарообразный предмет. Подросток смотрел в этот предмет, словно в зеркало. Поправлял волосы на голове. А в какой-то момент стал бодро что-то говорить предмету. «Всем привет, друзья, с вами Фил, это Фил Сноу, добро пожаловать на мой канал. Сегодня мы находимся в…»

Этот тип снимает видео.

В городе Ж принято десятой дорогой обходить блогеров, чтобы случайно не попасть к ним в кадр. А то вдруг кого-нибудь из них начнут подозревать в измене родине, и всех, кого смогут найти по его видео, запишут в единомышленники… Кроме того, блогеры породили множество мифов и страхов. Многие из них не беспочвенны.

Я, быстро отведя взгляд (будто это еще кому-то помогало остаться незамеченным) и слегка сутулясь, поспешным шагом направилась в противоположную сторону.

Но было уже поздно.

— …Позади меня идет девушка с кактусом. Видите? Эй! — заорал он, — девушка с кактусом!

Ну вот.

Интересно, если бы я шла без кактуса — как бы он меня идентифицировал?

— Это Mammillaria melanocentra.

— Прошу, пару слов для нашей передачи! — долговязый подросток в три прыжка нагнал меня и стал рядом, чтобы уместиться в объектив.

Я тут же почувствовала себя еще хуже. «Пару слов» уже было.

— Кто ты такой?

— Меня зовут Фил Сноу, вы не могли бы ответить на несколько вопросов?

«Пошел в задницу» — проворчала в моей голове Маленькая-Агрессивная-Девочка. Но я-то себе таких выражений не позволяю.

Тем временем подросток продолжал играть с огнем. Корча рожи шарообразному предмету, он выкрикивал восклицания таким голосом, что мне захотелось позвать доктора.

Я попыталась оторваться, но тщетно.

— Друзья, нам попалась довольно угрюмая девушка с кактусом в руках! Давайте же спросим, кто это! Как вас зовут?

Опять молчу. Но моя молчаливая угрюмость вызвала только новую вспышку вопросов:

— Скажите, что за растение у вас в руках?

«А тебе какое дело?»

— Я же только что сказала.

— Вам не жарко в таких плотных милитари-штанах? Почти двадцать градусов на улице!

«Ты предлагаешь мне их снять?»

— Проинтервьюируй лучше женщину вон в том киоске, она оценит.

Оскорбленность на лице мальчика смотрелась почти комично.

— Друзья, нам здесь не рады, явно не рады, тучи сгущаются, не расположена девушка к разговору, но давайте же выясним, почему! — он обращался к шарообразному предмету. — Такая милая, и такая злая!

«А вот это — в точку», — мысленно улыбнулась я.

— Вы считаете меня злой при том, что сами пристаете к прохожим на улице?

— О, но как же можно пройти мимо такой милой девушки, даже если она такая злая!

— В таком случае, давайте я вас уколю.

Метод физического насилия всегда действует безотказно. Увидев, что к его фотогеничному лицу поднесли кактус, блогер отпрянул.

— Ого, ого! Полегче!

К сожалению, эффект был недолог. Спустя две-три секунды блогер оправился от испуга и вновь обратился к шарообразному предмету:

— Вы это видали? Меня только что могли убить! Вот так, друзья, прямо средь бела дня в мирном дворе меня чуть не…

«А ведь и правда, — я быстрым шагом удалялась. В моей голове расплывалась улыбка Девочки-С-Топором. — А ведь и правда. Кактус. Надо было раньше додуматься».

Выйдя со двора, я наконец заулыбалась всерьез. Смешно. Ну это действительно забавно. Теплый сентябрь. Мягкий солнечный день. Почти лето. И этот «подписывайтесь на мой канал, ставьте лайки…»

Кажется, я только что нашла себе новое оружие.

***

Пластина была явно с секретом.

В холле института нейробиологии и нейрохирургии Тихон безмолвно ее созерцал, не зная, стоит ли беспокоить такой чепухой Леопольда Харрисона. Но Леопольд спросил первым:

— Что это?

— Хотел бы я знать, — со вздохом Тихон допил кофе. Вены в голове горели. Виски пульсировали. Глаза будто нагревались. Во рту появлялся привкус металла — будто это не кофе был, а турник в какой-нибудь подворотне. Расплавленный.

Тихон уже жалел, что не взял без кофеина — головная боль усиливалась. Не исключено, что не из-за бодрящего эффекта напитка.

— Слушай, я ничего не понимаю в этих ваших технических штучках, — отмахнулся Леопольд, — если ты пришел ко мне с этим, то и думать забудь. У меня перерыв заканчивается через десять минут, старина.

— Это я в кваке клиентском нашел. Под аккумулятором. У вас в институте есть какое-то оборудование, которое может выяснить, что это такое?

— Ты хоть сам себя понял?

— Лео, я не знаю, что это за штука, я не умею определять химический состав веществ, а ты — ученый. У вас наверняка хоть кто-то в этом шарит.

— Ладно, давай сюда, — Леопольд небрежно отнял пластину вместе с салфеткой и окинул оценивающим взглядом. — Выглядит ужасно. Я впечатлен.

Тихон выдохнул.

— Не смейся. Я бы не принес ее тебе, если бы не…

— Да ладно, ладно. Посмотрим. Через пару дней заходи. Если хочешь, я для тебя даже автомат кофейный поломаю.

Тихон улыбнулся, пытаясь отвлечься. На череп давили изнутри. Ну не может же так быть, чтобы оно не прошло. Любая боль проходит, и эта должна пройти.

Он прошел охранников и вынырнул в сквер через стеклянную дверь. Свет на улице показался слишком ярким. Ветер — слишком холодным. Глаза продолжали нагреваться.

1.5. Big Data Analyst

На обратном пути я успеваю купить у мальчишки — уличного торговца пачку сигарет. «А ты даже не думай», — предупреждаю Девочку-С-Топором, которая от этой покупки оживилась.

Соседи Сенка явно завели себе какую-то животину. На лестнице между вторым и третьим этажом я обнаружила ослиные какашки.

Четвертый этаж.

Дверь.

Мороженое в офицерской сумке. Сумка — в рюкзаке. Кактус в руках.

Я крадучись зашла в комнату. Матильда так и сидела за столом, что-то рисовала. Сенк спал на диване.

— Привет! — прошептала я.

Матильда подняла глаза и кивнула.

Тут мой рюкзак случайно соскользнул с плеча и с глухим звуком ударился о пол. Я вздрогнула. Сенк не просыпаясь процедил:

— А ты куда лезешь, я вообще тралик пропускал…

Я еще несколько секунд умилялась этому зрелищу и вернулась обратно в прихожую — разуваться.

Многие из тех, кто видел Матильду за работой, спрашивали: «Почему слоны?» В основном это были родственники, которых когда-то было много. Они надеялись услышать ответ, который подтверждал бы глубокую философию детского мироощущения, печать одаренности и задатки сверхчеловека. Никому и в голову не приходило, что Матильда сама не знает, зачем ей эти слоны. Но вдохновение ведь не спрашивает, хочет ли она рисовать или не хочет. Оно просто приходит и говорит: «Садись и рисуй».

Я подняла голову на часы. Минутная стрелка показывала без десяти два. (Впрочем, об этом я догадалась уже по электронным часам на своем запястье). Привычка поднимать голову на часы записана в подсознании всех жителей города Ж. В подкорке. Потому что традиция вешать циферблат, как древнюю икону, на восточной стене выше всех остальных предметов владела умами так же прочно, как привычка консервировать огурцы владеет умами бабушек. Часы на восточной стене — это символ якобы светлых времен. (А то, что они висят под самым потолком, — очевидно, символ того, что эти светлые времена недосягаемы.) Современная мифология придумывает слишком много красивых сказок о часах. Их наделяют смыслами. И по какой-такой иронии у Реймеров с часами всегда было что-то не в порядке?

Я поставила кактус на пол рядом с рюкзаком и вытащила чуть помятое мороженое.

— Куда можно выложить?

При виде мороженого Матильда забыла обо всем на свете и мигом достала из кухонного ящика тарелку. Я расковыряла фольгу.

— Мороженое… — Матильда, как загипнотизированная, наблюдала.

Химическая белая масса выплеснулась на свет божий.

— Растает — съешь.

— Я хочу холодное.

— Мотя, твой брат меня и за растаявшее не похвалит, а за холодное не только мне, но и тебе не поздоровится.

Вздох.

— Ладно.

Я решила, что сама перекушу в другой раз. Еще есть время. Распаковываться бессмысленно. Мое паломничество уже началось. Если в среду сюда прибегут солдаты с автоматами, улицы наводнят бронированные вездеходы, а по панелям СМИ начнут показывать сцены взрывов и смертей — куда побегут все остальные? Куда денется тот самый Средний Класс, к числу которого мы официально принадлежим? Все эти люди? Они, как обычно, проснутся утром, оденутся, причешутся, почистят зубы и пойдут на работу? По дороге защищаясь портфелями от снарядов?

Мне было любопытно, какую страну Сенк присмотрел для ретировки. Тот факт, что там «лучше», чем здесь, утешает. Но этого недостаточно. Среди бывших республик уже не осталось мест, где могло бы быть «лучше». А в Столицу мы, ввиду своей гражданской позиции, ни за какие деньги не сунемся. Не патриотично. На стороне агрессора мы все равно обречены ходить с клеймом беженцев. Дешевой рабочей силы.

Когда часы показали пять, великий математик проснулся.

— Всем привет.

Он повернул голову в сторону окон, изучил предвечерний пейзаж и потянулся:

— Еще воскресенье?

— Да, как видишь.

— У меня за ночь сбиваются все настройки, и внутренним часам я не доверяю.

— Не доверяешь даже воображаемой часовой стрелке?

Сенк зевнул.

— Имеешь в виду те маленькие часики под самым потолком? Энн, ты разговариваешь с программистом или с соколом?

Для Сенка почему-то образцом хорошего зрения был сокол, а не я. Хотя меня он знает лично, а эту птицу — только по энциклопедии.

У постороннего наблюдателя уже давно должен был возникнуть вопрос (во всяком случае, если он до сих пор не возник — это немного странно): кем же Сенк работает?

Так вот: однозначного ответа на этот вопрос нет.

Вам, посторонние наблюдатели, Сенк известен как успешный предприниматель, участвующий в круговороте техники на Черном Рынке. Кроме того, у него имеется своя собственная клиентура (царство небесное «фиолетовому списку»), и официальная работа тоже недурственная. По образованию — математик (великий), по сфере деятельности — айтишник, а по профессии — аналитик больших данных. С понедельника по пятницу Сенк, как нормальные граждане города Ж, с десяти утра до шести вечера пашет в своей конторе. «Контора» на самом деле является скромной, но небедной фирмой, специализирующейся на производстве информационного продукта. В представлении большинства непросвещенных Big Data Analyst — это новый сорт программистов с загадочным названием. Странное существо, которое обязательно нужно нанять в свою контору. Без разницы, зачем. Это полезно, как неизвестный витамин для организма. Существо сие целый день сидит за навигационным монитором и что-то делает. И потом от этого какая-то польза. Как-то так. (Во всяком случае, Сенк утверждает, что никто из его коллег не в курсе, чем именно он занимается. Даже босс очень, очень смутно себе представляет функционал этой позиции. Но зато исправно платит зарплату раз в месяц и отпуск за счет конторы.) На самом деле все проще. Кадр, именующийся Big Data Analyst, — это такой специальный человек, который собирает, сортирует много-много всякой информации и делает на ее основе выводы — схему, которая может повысить эффективность разработки вышеупомянутого информационного продукта. Естественно, опросами на улице и навязчивыми визитами на дом Сенк не занимается — это делают программы, которые он пишет. Собранная информация приобретает свойства меда: ее можно разливать по плошечкам, кушать, скармливать кому-то, что-то из нее готовить, к ней можно что-то приклеивать, она на редкость податлива. Главное — она позволяет строить статистику. Делать выводы. Следить и отслеживать. Веселиться. Как следствие — Сенк всегда знает, что происходит в мире. Кто чем занят. Кто что любит. Кто как реагирует на то, что он любит. Какие тенденции в экономике намечаются. Иными словами, аналитика больших данных можно назвать «мироведом», или «всёнасветеологом». Догадываетесь, какой стикер висит у него в офисе на мониторе? «Аналитик знает все!» И это небезосновательное утверждение.

— Попрощалась с отчим домом?

Я кивнула.

Сенк еще раз потянулся, уже — в другую сторону и, не вставая с дивана, прищурился в сторону кухни. Увидев, что его сестра сидит за столом и, как ни в чем не бывало, ест мороженое, Сенк начал злиться.

— Матильда, ты что, ешь мороженое?

Она притворилась глухой.

— Сколько раз я тебя просил не есть холодное перед ужином! — он решительно направился к кухне, но Матильда не растерялась: вскочила и с миской в руках бегом вынеслась в прихожую, а оттуда — на лестницу.

— Энн! — теперь гнев был направлен на меня. Я, мол, потворствую капризам неразумного ребенка.

— А что я-то? Я-то из солидарности. Она сегодня ела суп, ты только вдумайся — суп! И ей хочется возмещения морального ущерба.

Я неожиданно поймала себя на мысли, что сама с не меньшим рвением защищала бы свое мороженое, если бы ему кто-то угрожал.

— Из меня и так воспитатель хреновый, ты тут еще поощряешь этот беспредел, а ее потом неделю суп есть не заставишь, и чем ее кормить, собачьим кормом? — яростный, огнедышащий монолог обрушивался на меня лавиной многословия, — она потом на сквозняке постоит, и все, и горло, мне потом ангину лечить, свекольный сок давить, а она от этого свекольного сока бежит быстрее, чем от супа, коричневый сахар в этот…

— Молодой человек, что вы делаете сегодня вечером? — ласково перебила я.

Сенк не перестал сердиться, но гневное словоизлияние прекратил.

— Вообще-то уже почти вечер, поэтому, если у тебя есть предложения, то об этом надо было говорить раньше.

— Я тут подумала, может, у вас будет минутка на пару чашек натурального липового чая, собранного еще этим летом на даче?

Сенк хмурился. Мы оба знаем, как гнусно я себя сейчас веду.

— Натуральный липовый чай, прямо с дерева! Давай, соглашайся! А мороженое — это пустяки, мелочи жизни. У нас есть дела и посерьезней. Мне вон, к примеру, жить негде…

Он пожал плечами.

— Ну, живи пока здесь. Если Матильда умудрилась развести меня на собаку в однокомнатной квартире, то ты, думаю, нас не потеснишь.

— Спасибо. Самовара у вас нет?

— Пфф. Могу предложить только чайничек для китайской церемонии, — Сенк подошел к кухне и открыл буфет. Пауза. Несмотря на то, что он стоит ко мне затылком, я готова поспорить: щурится и полирует взглядом чашки.

— У вас есть чайничек для китайской чайной церемонии?

Мой друг пьет из чего-то помимо своей чашки с пчелками?

— У нас есть целый набор для этой церемонии. От владельцев квартиры остался.

Он снял с полки маленький, игрушечных габаритов, чайничек, и три пиалы. Маленькие, как рюмочки. Я подошла ближе. Принюхалась.

— А почему спиртом пахнет?

— До нас из них пили прежние жильцы.

— Ясно.

Я вернулась к своему рюкзаку и вытащила пакетик с чаем. Про лето на даче — это, конечно, для красного словца было, но от правды недалеко: летом я ездила за город и покупала там липу на местном базаре. Дедушка-продавец уверял, что без химии и радиации. Вот сейчас и проверим.

— Ставь кипяток.

Сенк уже поджигал конфорку.

Предоставленная посуда годилась скорее для Матильдиных гномов, чем для людей. Целесообразнее уж заваривать в высоком медном кувшине, объемом два с половиной литра. (Раритет, в котором Сенк любит кипятить воду, потому что это единственный «нормальный» металл, и после него вода не воняет). Ни графина, ни даже кастрюли лишней у них нет — роскошь. Спартанские условия и чистый прагматизм приучили Реймеров к минимальному набору посуды. Но набор для чайной церемонии есть. Не в сковородке же заваривать.

Пока вода доходила до нужной температуры, Сенк расставил бирюлечный сервиз на столе.

— Как там по фэн-шую?

— Забудь о фэн-шуе. Заливаешь и пьешь. Чип энд чирфул форева.

— Итс э лавли ти фор май пур соул.

— Фор майн изер.

— Чего?..

— У тебя чайник закипает.

Я тем временем, надышавшись только что открытым пакетиком, высыпала половину его содержимого в чайничек. Не знаю, сколько там, но на троих должно хватить, если потом еще пару раз кипяточком разбавить.

— Лей.

Сенк, обхватив кухонным полотенцем раскаленную ручку чайника, осторожно залил цветы почти доверху.

— Столько хватит?

— Вполне.

Он поставил чайник на плиту. Я, наблюдая, как в воде деформируется липа, подумала, что на троих тут точно не хватит. Ну и ладно. Главное, чтобы хватило минут на сорок. Пока Матильда в подъезде с мороженым зарабатывает ангину в свое удовольствие.

1.6. О любви к власти и письмам

— А эта штука не так плоха, — Сенк одним глотком опустошил миниатюрную пиалу, изобразив эффект крепкого спиртного.

— Еще бы.

Он с силой вдохнул воздух.

— Дай угадаю: опять неразделенная любовь к никотину?

Кивок.

— А у меня есть сигареты.

— Дразнишься или предлагаешь?

О том, что у меня есть выбор, я как-то не подумала.

Увидев мое сомнение, Сенк все так же тоскливо отмахнулся и налил себе еще чаю.

— Я знаю, дразниться ты любишь.

— Но в этом же нет ничего плохого. Я же потом все равно угощу. А подразниться — это я так, для настроения. Подкормить любовь к власти. Каждому человеку от природы присуща любовь к власти. Основы ницшеанства.

— Ты говорила.

Раздался звонок в дверь. Звонок ровный, но какой-то прокуренный. Таким, наверное, будет голос Сенка, когда ему стукнет полтинник.

— Фэри, открыто! — кричу я, с удивлением обращая внимание, что пес лежит у дивана. Бдительное животное подняло уши. Мол, ты чего разоралась, я и так здесь.

Через несколько секунд на пороге возникла жена участкового почтальона Берта Фриман с заплаканными глазами.

— Здравствуйте, Берта, — невозмутимо поздоровался Сенк и подошел к старушке, — что опять стряслось?

Берта всхлипнула и обхватила лицо руками.

— Берта?..

Она наконец отняла от лица ладони:

— Мой муж, он… он умер! Скончался мой старый, мой дорогой Генри!

И, содрогаясь своими тонкими плечиками, снова заплакала.

— Жаль, — сухо сказал Сенк.

— Мы можем вам чем-то помочь? — Я подошла поближе. Естественно, никакой помощи не предполагалось, но сам этот вопрос должен был хоть немного согреть старушку.

— Ну, во всяком случае, — перебил Сенк, — он умер дома, в своей постели. По нашим временам это уже успех. Чем, говорите, он болел?

Речь моего друга не подействовала.

— От… я… я не знаю! — Берта рыдала с надрывом, захлебываясь то воздухом, то слезами, то собственными словами. — Он постоянно жаловался на боли в висках и затылке. Мой милый, добрый старый Генри…

— Берта, пожалуйста, перестаньте плакать. Вашему мужу теперь от этого ни горячо, ни холодно, — Сенк принес ей табуретку с кухни, и гостья благодарно села. — Ну, а к нам-то вы зачем пожаловали?

— Вам пришла записка, — она протянула мне маленький конвертик, не переставая плакать.

— От кого?

Берта пожала плечами.

— Это заказное письмо, такие вскрывать нельзя без согласия получателя.

Надо же. Мне казалось, что на почте это джентльменское правило уже не работает.

— Надо же. — Я покрутила в руках конверт, на секунду отвлекшись от чужого горя. Заказное письмо было меньше открытки. Без единой надписи. Чистое с обеих сторон. Анонимность во плоти.

— Не обольщайся, всякому благородству есть предел, — сказал Сенк, догадавшись, о чем я думаю. — Принести вам воды?

Это было уже Берте. Она, все еще не поднимая глаз и рыдая, помотала головой.

— Вы не видели там на лестнице мою сестру? Я как-то пропустил момент, когда она вышла. — Он присел на корточки и попытался ненавязчиво заглянуть плачущей старушке в лицо. Этот жест всегда срабатывает. В обращении с собаками, детьми и сильно расстроенными людьми присесть на корточки и заглянуть в глаза — значит почти добиться доверия. Искренности. Дружелюбия. И Сенк прекрасно об этом знает.

Тем временем — возможно, под его чарами — Берта начала успокаиваться.

— Да, видела. — Она шмыгнула носом. — Прелестное дитя. Сидит во дворе, на лавочке, ест что-то с нашим новым дворником. Мороженое, кажется.

— Новым дворником? Вы имеете в виду бомжа Евгения?

Она закивала и еще раз шмыгнула носом. Будь у меня салфетки, я бы отдала ей всю пачку.

Сенк подошел к окну и прошелся взглядом по дороге вдоль дома.

— Ты смотри, действительно.

Он открыл окно и во весь голос заорал:

— Матильда! Марш домой.

Я вертела в руках заказное письмо. Заказную записку, если точнее.

— Ну, Берта, спасибо, что заглянули. — Закрыв окно, Сенк вернулся к диалогу. — Я искренне вам соболезную.

Она подняла заплаканное лицо.

Меня тем временем удивила небрежность моего друга в отношении к пожилой женщине. Сенк обладал привычкой для всех подряд находить пару ничего не значащих, но приятных слов. Он смотрел на всех одинаковым взглядом: хитрым, интригующим, порой даже немного влюбленным. Этим он пытался сделать мир лучше, — просто подняв кому-нибудь настроение. Мальчику, продающему газеты. Кассирше в супермаркете. Дворнику. Водителю такси. Я никогда не верила (и до сих пор не верю), что это он делал ради миссии по совершенствованию мира. Я видела в этой привычке только и только стратегический ход. Поддерживать с окружающими хорошие отношения — всегда пригодится. Никогда не знаешь, кто из них потом сможет тебя выручить. Постоянная хорошесть в их глазах выглядела тем более странно, если учесть, что я знаю Сенка с детства. Эта немотивированная болтливость чужда его интровертной натуре. Она требует искусственного поддержания. Да и глупо все это. Ну не верю я, что он напрягается просто так.

И тем паче странно, что он поленился уделить эту свою стратегическую человечность Берте, остро в ней нуждающейся.

— Поставьте за него свечку в соборе святого Генриха, — дрожащим голосом попросила старушка.

— Непременно. Сегодня же этим займусь. Всего доброго и не падайте духом.

Мой друг выпроводил жену покойного почтальона из прихожей. На пороге они чуть не столкнулись с перемазанной мороженным Матильдой.

— Здрасьте!

Вместо ответа последовал горький всхлип.

Когда Сенк наконец очистил помещение от посторонних и поставил табуретку обратно к столу, а его сестра уселась на диван, подставив лицо псу, чтобы вылизал остатки мороженого, я наконец вспомнила о заказной записке.

— Я вскрою?..

Не знаю, зачем мне спрашивать разрешения. Хотя это был даже не вопрос, а осторожное объявление в стиле «сейчас вылетит птичка».

— Вскрывай, — согласился Сенк, возвращаясь к своей позиции у окна. Он провожал кого-то взглядом. Берту, наверное. — Мне уже интересно, кто узнал твой новый временный адрес и выслал письмо ко мне домой.

А ведь и правда. Мою квартиру Сенк продал только прошедшей ночью. И никому, кроме покупателей, об этом не сказал. А сегодня мне уже приходят письма не на мой, все еще чинный, юридический адрес, а к моему другу, у которого я отсиживаюсь до нашего бегства.

Осторожно, словно боясь обнаружить какашку, я вскрываю миниатюрный конверт. Бумага легко поддается. Я заглядываю внутрь.

В маленьком анонимном конверте лежал не сложенный лист А4, как изначально предполагалось. Подозрительных намеков вроде окровавленного голубиного пера или высушенного цветка тоже не было (уже хорошо). На дне и без того небольшого послания лежали маленькие прямоугольные кусочки бумаги. Четыре штуки. Я вытащила их на свет.

Матильда продолжала невозмутимо обмениваться энергетикой с Фэри. Пес, вымыв ей лицо и оценив качество мороженого, теперь растянулся рядом с диваном и позволял творить с собой все, чего это юное создание захочет: трепать уши, перебирать пальцами усы, закрывать ладошками по очереди то один, то другой глаз, нажимать на черный в трещинках нос. Иногда мне хочется делать то же самое, но на физиономии Сенка, чтобы сбить с него напрасную спесь. И удерживает меня лишь то, что обладатель физиономии явно против. А его сестре, вон, везет.

Сенк, заметив, с каким удивлением я пялюсь на содержимое полученного конверта, отошел от окна.

— Ну, что там?

Однако вскоре мое удивление передалось и ему.

— Твою ж мать.

Вырвал из рук конверт, рассмотрел его со всех сторон, щурясь так сильно, что даже у меня в глазах защемило. Потом снова подошел к окну и стал разглядывать уже на просвет. Я беспомощно ждала экспертной оценки.

— Ну?

— Что «ну»? Я, по-твоему, знаю, кто это мог прислать?

Четырьмя листками бумаги оказались билеты на поезд. Причем не на самый дешевый поезд. Экспресс, мягкий вагон. Даже тетеньки-проводницы в мини-юбках нарисованы. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы осознать ценность этих прямоугольников. И можно схлопотать инфаркт, если такую цацу тебе присылает непонятно кто и непонятно зачем.

Сенк продолжал изучать билеты и конверт.

— Кто-то пытается устроить нам дешевый детектив? — с опаской предположила я. — Уже третье анонимное послание.

— Не знаю. — Сенк думал быстрее меня, но немногим эффективнее. — Не исключено еще, что Берта ничего не перепутала. Что на почте ничего не перепутали.

— А кстати, ты не знаешь, как вообще там определяют, кому письмо? Здесь же пусто сверху.

Сенк не отрывался от осмотра.

— Не будь наивной. Почтальонство — это тоже бизнес. Как только в почтовое отделение приносят анонимное письмо, на него тут же находят фрилансера-разносчика, которому на ушко нашептывают адрес. И все.

— Думаешь, Берта от горя что-то напутала?

— Очень может быть, — Сенк наконец сложил билеты обратно в конверт, — в противном случае это как-то уж слишком нехорошо выглядит.

Он отдал послание мне и пошел на кухню. Заглянул в чайник. Там еще парил липовый, хм, бульон.

— Давай обмозгуем каждый из вариантов. — Выливая остатки чая себе в пиалу, мой друг вернулся к своему естественному спокойствию. — Я насчитал три. Первый — самый оптимистичный: Берта, переживая шок от потери мужа, невнимательно слушает адрес и приносит письмо не туда. К нам она могла заглянуть просто потому, что ее подсознание считает нас подходящей компанией, мы можем обеспечить ей защиту.

— Подожди, давай это все документировать, — я оглянулась по сторонам в поисках «чем писать» и «на чем писать». На поверхности кухонного шкафа такое всегда имеется. Рядом с окном валялось несколько почти новых альбомных страниц. Я рассмотрела ту, что лежала ближе всего. Одна сторона была нетронута, на обратной — недорисованный слон.

— Моть, я возьму? — оглядываюсь в сторону дивана.

— Бери.

Простой карандаш я нашла там же.

— Вариант первый, — торжественно повторяю, усаживаясь напротив Сенка за стол и рисуя единицу на чистой стороне листа. Как в старые добрые времена. Великий математик умозрит, я конспектирую.

— Да, но есть один нюанс, — он еще раз отхлебнул липы, — покойный Генри Фриман был, насколько я знаю, государственным работником. Логично, что Берта, подменяя его, тоже вроде как не фрилансер. А за госработниками в этой их почтовой конторе присматривают. Видят местоположение и траекторию каждого служащего, как на радаре. Если бы она ошибалась — ее бы подкорректировали. Навигацию там юзают по полной.

Я старалась не отставать. Рядом с кратким конспектом умозрения схематически нарисовала заплаканное старушечье лицо.

— Второй вариант?

— Второй вариант отставляет желать лучшего. Согласно ему, Берта вообще ни при чем. Кто-то каким-то образом разузнал, что мы собираемся под шумок покинуть страну. Перед самым началом военных действий. Вырваться, так сказать, на свободу. Нелегально. Может, он знает и причину, по которой мы хотим это сделать. А может, и не знает. Прислав тебе письмо сюда, ко мне домой, он как бы говорит: «Ребята, вы лохи, я знаю, где вы находитесь и в курсе ваших планов». Тем, что билетов четыре, он, скорее всего, говорит, что с нами поедет кто-то еще. Или он сам, или… не знаю, но кто-то еще. Но он хочет не просто поглумиться. Ради забавы никто не будет покупать нам билеты.

Мне почему-то вспомнился подросток, приставший сегодня на улице. Тот, с камерой.

— А почему ты не допускаешь, что это прислал кто-нибудь из твоих таинственных информаторов?

Сенк допивал липу.

— Это маловероятно хотя бы потому, что все они достаточно далеко отсюда. Ну и предупредить меня могли бы. Мы с ними такими секретами делимся, о которых небезопасно даже думать. Поэтому будь это они — сами сказали бы. И это не было бы подарком. Был бы чек. Короче, если бы это сделал кто-то из них, я б точно знал.

Я спешно записывала. Напротив пункта №2 изобразила суровое лицо Сенка с огромными, как у Матильдиных слонов, ушами. Символ всеслышанья.

— Третий вариант?

— С третьим вариантом вообще весело получается, — Сенк задумчиво постучал дном пиалы по столу. Легонько. — Единственное, чем он отличается от второго, — исполнитель главной роли. В третьем варианте таинственный отправитель — это не частное лицо, преследующее свои интересы. Это наша славная родина.

— Власти?

— Они, родненькие, они. Здесь уж им есть где развернуться. Они могли перекрыть мне поток писем, если узнали, что у меня есть информаторы. У нас такое делать любят. Потом еще эта почтальониха со своим покойным супругом. Что-то она к нам зачастила. С тех пор, как ты сменила ареал обитания, она тут чуть ли не поселилась.

Я не сдержала улыбку.

— Полегче, Холмс. У вас паранойя. Я, конечно, тоже не в восторге от нашего правительства, но не нужно его мистифицировать. Оно у нас противное, но ленивое. Такие козявки, как мы, ему даром не нужны. Да и с какой стати представители высшей расы будут присылать нам загадочных бабушек с билетами на поезд? Не просто нелогично — глупо! Только зря Берту обидел. А у нее, между прочим, горе.

— Просто признайся, что ты не знаешь, как схематично изобразить Злое Государство в конспекте.

Я еще раз улыбнулась, но уже натянуто.

— Ладно, третий пункт я писать не буду. Во всяком случае, сейчас.

— Тогда давай набросаем список подозреваемых.

— Давай.

Я замолчала, пытаясь что-то придумать, но безуспешно. О том, что письмо могло вообще прийти из-за рубежа, я даже думать не стала. Невозможно. Ни здесь, ни там мы никому не нужны. Я не сомневаюсь, что Сенк уже забросил удочку в какую-нибудь не очень дальнюю, не очень дикую и вполне перспективную страну. Где можно было бы устроиться на работу и тихо жить, прикидываясь нормальными людьми. Пить дорогое вино по праздникам, водить Матильду на мультики в кино, покупать сливки из настоящего молока. Заветная мечта каждого жителя города Ж. Редкое везение. Нам, выскочкам, удастся то, чего не могут себе позволить тысячи наших соотечественников. Потому что дорого, далеко, неудобно и страшно. Потому что нельзя. Представьте себе, какая паника началась бы, если бы в новостях хоть заикнулись о начале военных действий? «Уважаемые граждане, в стране введен военный режим, просим всех не покидать свои дома». О чем подумает человек перед угрозой жизни, когда бежать некуда? О чем думает крыса, закупоренная в банке, летящей вниз с крыши небоскреба?

Сенк тоже молчал. Долго. Напряженно. И через минуту такого молчания стало ясно, что набрасывать у нас пока нечего.

— Послушай. Может, этот хитрый Некто просто решил удержать нас таким образом? Прислал четыре билета на поезд, решив, что мы всполошимся, испугаемся, и ни за что на этом поезде не уедем?

Сенк скривился.

— Энн, поверь — зарезать таких, как мы гораздо проще и дешевле, чем придумывать весь этот квест. Сама посмотри: анонимные заказные письма (которые, между прочим, нельзя вскрывать). Билетики, которые без блата и сумасшедших денег не достать. Аж четыре штуки. И ни привета, ни ответа. Делайте, ребята, что хотите.

Я мысленно согласилась. Мы как-то слишком часто в последнее время поминаем власти всуе. Они того не заслуживают.

Через несколько секунд раздался звонок в дверь.

— Кого там опять принесло, мне вот интересно, — Сенк начал выглядеть устрашающе. Куда только подевалась его учтивость, — что это за поэтапный штурм моей квартиры? Оборзели.

Он поднялся с табуретки и решительным шагом пошел открывать дверь. Реймеры всегда блюли личное пространство, это их фамильная черта.

Матильду, казалось, не смущала навязчивость визитов посторонних. Здесь явно не обошлось без промывания мозгов в учебном лагере. Хорошо еще, она не успела там превратиться в животное государственного образца. Может быть, из-за отсутствия друзей и вообще из-за скудных социальных связей она предпочитала компанию таких подозрительных субъектов, как пьяный дворник или Фэри.

Сенк распахнул дверь так резко и так воинственно, что мне от одного этого распахивания стало не по себе. Но последующий ход событий был великолепен. Мой друг застыл на месте.

— Опаньки…

Я поворачиваю голову на этот экспрессионизм.

Сенк с крайне серьезным видом стоял в проходе.

— Здравствуйте, — жалобно проблеял мужской голос того, кому он открыл дверь.

Я подошла ближе.

На пороге стоял почтальон Генри Фриман.

***

Завернутая в салфетку, маленькая пластинка неизвестного происхождения поднималась вместе с Харрисоном в институт. Казалось — обжигала руки.

Леопольд уже давно не занимался нормальными научными исследованиями, так как все его время отнимала работа с людьми. У его кабинета с утра до вечера толпились посетители, жалующиеся на проблемы с головой. Или с памятью. Или и с тем, и другим. Задачей нейробиолога было определить, болен ли человек серьезно или это просто пустяк. Пейте воду и больше двигайтесь. В первом случае Леопольд выписывал направление к врачу, во втором — отпускал на все четыре стороны с рекомендацией «выше нос, гляди веселей». Каждый день, уже много лет подряд.

Леопольда раздражала эта работа. Он терпеливо выполнял чужие обязанности с рвением трудоголика, но душа его желала иных трудов. Будучи нейробиологом, Харрисон хотел заниматься исследованиями мозга. Изучать поведение этого органа и его пластичность. Сотрудничать с разработчиками искусственного интеллекта и рассказывать — с упоением, как рассказывают самые вкусные сплетни — о новых открытиях, сделанных им или его коллегами в институте. «Нет, ну вы только подумайте, какие это дает возможности! — любил восклицать Леопольд, — Вы только представьте, сколько ошибок мы теперь можем избежать!» Конференции, командировки, исследования. Но вместо этого он, подобно святому Петру, принимал поток несчастных душ и распределял их: кого — в больницу, кого — домой.

В это воскресенье он пожалел о том, что плохо знал химию. Точнее, не так. О биохимии мозга он знал все и даже больше, чем все. Но та химия, которая выходила за пределы его компетенции, осталась темной подворотней прошлого. Гнилым отголоском школьных учебников и формул, к которым Леопольд не возвращался со времен вступительных экзаменов в институте. Он знал, что происходит в голове других людей так, будто мог видеть сквозь череп, но молекулярная жизнь окружающих вещей виделась ему такой же, как и всем, кто в детстве прогуливал химию.

Беспечность, с которой он пару минут назад разговаривал с Тихоном, улетучилась. Он вспоминал то немногое, что еще помнил о токсичных веществах из школьной программы. Опасения наваливались на него, как стопки тяжелых одеял.

Радий — высокоактивный металл серебристого или белого цвета. Период полураспада — более 1,5 тысячи лет. Быстро тускнеет на воздухе. Токсичен. В человеческом организме накапливается в костной ткани. Продукт распада — бесцветный газ радон. От отравления радием умерла Мария Кюри.

«Чертовщина какая-то», — Леопольд Харрисон торопился по лестнице из широкого холла института нейробиологии и нейрохирургии. В левой руке он держал салфетку с крошечной черной пластиной, слегка надпиленной. Правой ладонью он неуверенно, почти стесняясь этого жеста, закрывал рот и нос. Хотя, следуя технике безопасности, дыхательные пути нужно закрывать плотной материей. У Леопольда не было материи.

1.7. Разные люди и навигация

— …С виду это очень похоже на ролевую аферу, называется «двойные похороны». — Когда почтальон уже ушел, Сенк вжился в роль Шерлока Холмса и рассуждал вслух. — Это когда напарники по очереди хоронят друг друга, идут плакаться в жилетку и собирать деньги на похороны по соседям. А потом вместе выходят на бис. Если бы в этом не было коммерческой подоплеки, это сошло бы даже за неплохое психотерапевтическое упражнение. Разыгрывая смерть любимого человека, ты как бы переживаешь ее сам. А потом возвращаешься к утешительной мысли, что твоя половинка жива-здорова и сейчас обирает кого-то этажом выше. Уверен, подобный акт способствует укреплению доверия, эмоциональной близости и семейных уз в целом. Но они это делают не ради душевного здоровья, а ради выгоды. Так что по сути это все-таки бизнес. Даже, если быть точнее, — афера.

Я кивнула.

— Если бы я не знал Фриманов, я бы не усомнился, что они прибегли к этой или какой-то похожей схеме и посреди сбора дани косяк возник в том, что они пошли по одному и тому же кругу. Аудитория у каждого должна быть разной. Иначе они рискуют не только потерять плательщиков, но и вызвать коллективный гнев. Ну, или как минимум то, что ты сейчас наблюдала.

Сенка действительно очень сложно удивить, и наблюдать за его удивлением было забавно.

— Вообще есть много разных штук на эту тему. Похороны, смерти, завещания, дальние родственники, — продолжал он, — есть где развернуться. Но этих стариков я знаю практически с детства. И не сомневаюсь, что они знают меня еще лучше. Все письма ведь читают.

— Ты поэтому не сказал ему, что заходила его жена?

— Не только поэтому. — Сенк остановился рядом с диваном, плавно опустил на него пятую точку и отстраненно, механически начал гладить лежащего рядом пса по голове. — Меньше говоришь — крепче спишь. Особенно это касается случаев, когда тебе неизвестно, чего от тебя хотят. Своим молчанием ты ничего плохого не сделаешь, зато сможешь узнать еще больше.

Он немного подумал, а затем еще монотоннее проговорил:

— Клюнет клиент или нет, зависит от самого клиента. От махинатора зависит лишь то, насколько грамотно он выбирает клиента.

Старый Генри, на первый взгляд не мертвый, несколько минут провел на пороге и в своей извиняющейся манере быстро передал Сенку заказное письмо — такое же девственно анонимное, как мое. Рассказал, что погодка нынче — просто праздник. Потом спросил, как у Матильды дела. Сенк с улыбкой рассказал не очень правдивые, скорее — правдоподобные новости о том, что его сестра переводится в другой учебный лагерь. В предыдущем, мол, плохо топят.

— Это да, — согласился почтальон, — помню, в мои времена детей и не в таком возрасте топили. Повезло ей.

Он помахал ручкой Матильде. Она сидела на кухне, пытаясь слиться с мебелью и не напоминать о своем присутствии. Матильда стеснялась гостей.

На этом разговор закончился, и воскресший почтальон удалился по своим делам.

«Вот это номер…», — присвистнула Девочка-С-Топором в моей голове.

На несколько секунд в квартире моего друга повисла тишина.

Нет, вы не думайте, с нервами у нас все в порядке. И не то, чтобы я совсем отвыкла от восставших из могилы дедушек. Без них тут вообще никак. Неуютно без них.

— Слушай, а куда подевался ваш предыдущий дворник?

— Тот, что был до Евгения? Черт его знает. Я редко с ним общался. Так, перекинулись пару раз словечком и все.

Сенк задумчиво поскреб ногтем нижнюю губу. Странный жест, но думать он, видимо, помогал.

— Если не хочешь открывать при мне, я могу выйти, — прохладно предложила я, глядя на письмо в руках моего друга. Любовная записка с эффектным отпечатком губ? Горсть арбузных семечек, приклеенных на картон в форме слова «смерть»?

На самом деле я была почти уверена, что в конспирации нет никакой необходимости, но он все еще имеет на это полное право. Он вообще, коль уж на то пошло, имеет полное право выставить меня из своего жилища. То, что я обижусь, — мои проблемы. А право лично для меня имеет большую ценность, чем собственные ожидания.

— Да нет, я не о том думаю, — Сенк, все еще погруженный в свои мысли, подошел к столу, нашел кухонный нож и распорол конверт.

Внутри был новый лист А4, сложенный втрое. Текст с одной стороны — на «спине» листа я ничего не увидела.

— Лимонный сок? — вдруг уточнила я.

Сенк посмотрел на меня как на идиота.

— Какой там лимонный сок. Здесь просто очень много всего полезного.

Я, забыв спросить разрешения, подошла и тоже уставилась на письмо.

Белый лист не представлял из себя ничего впечатляющего. Вместо шапки на нем горела фраза: «В среду начинается война, будь готовым к ней». И список вопросов, напечатанных на старой машинке. Шестнадцать пунктов. Первый содержал простое предложение: «Имя, фамилия, дата рождения, адрес проживания». Второй был уже с подковыркой: «Пункт назначения — юридический адрес, телефон, навигационный индекс». Третий вообще был риторическим — «Причина выезда».

— Это список вопросов для таможни. — Кратко прокомментировал Сенк.

— Догадываюсь. Вот по третьему пункту я много чего рассказала бы.

Из города Ж без предварительной обработки никого не выпустят.

— Кстати, они правы. Надо придумать причину. Мы же не укажем «начало военных действий со стороны агрессора с возможной оккупацией».

Сенк еще раз внимательно изучил письмо со всех сторон.

— Ватсон, здесь не то, что лимонного сока — орфографических ошибок ждать не приходится.

Мое воображение, взращенное на пиратских сагах, приключенческих романах и комиксах, тут же стало генерировать новые гипотезы — одна смехотворней другой. Кто-то злой и богатый хочет от нас избавиться. Нам подкидывают что-то нелегальное, а потом нагрянет обыск. Бумага конверта пропитана ядовитым раствором. Взятки. Шпионаж. Коллаборация. Суд. Матильду продадут в рабство. Сенка будут пытать раскаленным утюгом.

— И каково ваше заключение, Холмс?

Естественно, ни один из моих планов мне самой не нравился, поэтому адекватных предложений пришлось ждать извне.

— Хрень какая-то.

Маленькая Девочка-С-Топором в моей голове включила упрямство: теперь поездом я не поеду ни при каких обстоятельствах. Если в намерения анонима входило меня запугать — то ему это удалось.

— Проверь своих друзей.

— А что их проверять? Общаемся мы редко, по делу, ты же знаешь, кому я доверяю.

— Знаю. Но и ты учти: союзников среди них у тебя теперь нет.

Вот так выпад. Я протестую.

Не думай плохо ни обо мне, ни о моих друзьях.

— Это еще почему? Мои приближенные — стрелок, хакер и выдающийся нейробиолог. С таким набором друзей у нас есть союзники.

— Ты забыла выдающегося математика. И его выдающуюся сестру.

Заулыбался.

— В любом случае я готова поспорить на большие деньги, что никто из них даже о существовании твоем не знает. А ты будешь подозревать их в подбрасывании этой, как ты выражаешься…

— Ну смотри, — перебил Сенк, — все это очень даже красиво можно сложить. Хакер ломает мой квак и узнает, где я живу. Потом приходят остальные, ко мне домой. Стрелок, видимо, выстреливает шприцем мне в плечо. Я падаю. Нейробиолог, пока я в отключке, залазит в мой мозг и выковыривает информационную матрицу, или как там у них это называется. Вживляет супер-нано-чип, который контролирует хакер. И вуаля! КиберСенк к вашим услугам. Мне уже нравятся твои друзья. Может, познакомишь?

И откуда взялся миф, что у математиков плохая фантазия.

— Слушай, ну я же твоих друзей не демонизирую. Хотя они имеют ко мне гораздо более непосредственное отношение: кто-то из них сейчас ставит новый замок на мою квартиру.

— Энн, ну я же тебе пообещал, что больше никогда ничего подобного не сделаю. Я вообще предлагаю забыть об этих письмах и продолжать подготовку как ни в чем не бывало. Билеты, если к ним вдогонку не будет прислано никаких спиритуалистических инструкций, я загоню по рыночной цене кому-то из «желтого списка», денег наварим на пару лет жизни.

— И с такими связями ты еще моих друзей в чем-то подозреваешь…

У меня, как и у Матильды, были очень скромные, но крепкие социальные связи. Двое из троих перечисленных — друзья детства. А с нейробиологом я познакомилась на одном совместном проекте в институте нейробиологии и нейрохирургии. Стрелок и хакер — милейшие люди. Мухи не обидят. Ведут специфический, но забавный образ жизни. Первый раньше работал на оружейной фабрике, потом ушел на свои хлеба. Стал наемником. Фрилансер от бога. Ходит в походы с контрактной армией. Иногда — с охотниками. Иногда — с партизанами. Большой души человек. Справедливый. Делит крышу с хакером. Этот — полная противоположность первому. Хитрый, наблюдательный, чем-то напоминает Сенка. Тонкая натура. Актер-жулик по призванию. Проверяет на прочность системы государственной безопасности и нервы их работников. Тащится от карамелек. Тоже любитель оружия, битв и вообще всяких дикостей, тоже крепок характером. Скрывается от жены. Работает на крыше дома, в котором живет. Там он где-то вайфай нашел. Соседи шутят, что он скоро в еще одну антенну превратится. Более наглые даже просят им в их квартиру «оттуда» интернет провести.

То, что живут они вместе, ни у кого никаких подозрений не вызывает: слишком брутальны для геев и слишком жизнерадостны для бездомных, решивших скинуться на жилплощадь. Хакер скрывается от жены. (Почему — не спрашивала, ибо в чужую личную жизнь предпочитаю не лезть.)

Стрелку — Кряжем звать — повезло больше: у него вообще нет жены. Квартирой он решил не обзаводиться — работа предполагает частично кочевой образ жизни. Стрелять каждый месяц ходит. Так и тусуют они. Наладили безумный, но невероятно милый совместный быт. Из серии анекдотов про холостяков, которые живут вместе. Замечательные люди. Обожаю их. Жаль, что в последнее время видимся редко. У этих ребят с их гипертрофированным великодушием, как ни парадоксально, до сих пор не возникало серьезных проблем с законом. Выжить в городе Ж, не научившись делать гадости, очень, очень сложно. За это я уважаю их вдвойне.

— Чувак. Я понимаю, что ради чистоты эксперимента нужно проверять даже самые глупые предположения, но подозревать в чем-то плохом своих друзей я не буду и тебе не позволю.

(«Хотя ты и сам — один из моих друзей. Лучший из моих друзей», — мысленно закончила Девочка-С-Топором.)

— Да что ты так взъерошилась, никто твоих друзей не трогает. Просто не нужно рассчитывать, что они просто так возьмут и тебе помогут. «Мы же друзья» — это вообще никогда не было причиной делать что-то кому-то бесплатно. И я не говорю, что это плохо. Может, нам наоборот сейчас счастье какое-то привалило, а мы не понимаем.

Ответ, достойный своего автора.

— Хорошо, но это только до тех пор, пока мы не нашли объяснения. А без объяснений я на все это не поведусь. — Я решительно вскидываю подбородок.

— Ну, а пока что никто никуда не собирается. У нас еще тьма дел. — Сенк наподдал с размаху по кухонному крану, добившись этим пристойного потока воды, и начал с невозмутимостью монаха мыть чайный сервиз. — Мне надо уладить все дела с работой. Тебе, скорее всего, тоже предстоит нелегкий разговор с шефом. Или как его у вас там величают — деканом… Официальное увольнение…

Я вспомнила о рюкзаке. Две наиважнейшие материальные ценности — документы и квак — сейчас там.

— …потом еще надо под шумок убрать тебя с их навигационки. Ты ведь не хочешь ходить с чипом слежения в кармане. Чтобы исчезнуть из их жизни, одного убедительного разговора мало. Нужно удалить себя из информационного пространства.

— А как это делается?

— А как ты туда попала?

Я напрягла память.

— Зарегистрировалась как сотрудник университета. Отсканировали радужку и пальцы. Спросили девичью фамилию, дату рождения и любимое блюдо.

— И какое же твое любимое блюдо?

— Человеческие уши под сыром.

— Ну и как шеф, оценил?

— Посмеялся и сказал, что ограничимся девичьей фамилией.

Сенк выключил воду. Гномский чайничек и пиалочка протерты полотенцем и водворены обратно в шкаф. У меня в руках — последний представитель класса немытой посуды.

— Ну и правильно. Тебя послушать — так вообще людей простых вокруг не осталось. Ты, конечно, одна такая, с супергероями водишься, но и я не пальцем делан, и у меня тоже имеются хорошие знакомые.

«Хорошие знакомые! — возопила Девочка-С-Топором, — да знаешь ли ты, что значит слово ДРУЖБА?!?!…»

Я решаю прекратить бессмысленный диспут и допиваю чай. На столе грустно ждет своей участи мой незаконченный конспект.

— Так что мы решили? Тупо жжем все мосты с прежним миром?

— Почему же «тупо». Это надо делать осмысленно, — мой друг опять направился к прихожей.

— Куда ты?

— Уже десять минут восьмого. Мне надо пройтись по «желтому списку», провести воспитательные и разведочные работы.

— Я с тобой! — тут же подскочила Матильда.

— Ни в коем случае, — хладнокровно отрезал Сенк, — половина из них тебя узнать может. Это у меня рожа десять на пятнадцать, а милых маленьких девочек в этих кругах не так уж много. Запоминаешься ты.

— Ну пожа-а-алуйста, — завыла Матильда. Еще одно неординарное явление: обычно она никогда ничего не клянчит. Или бескомпромиссно добивается своего, или больше не заикается. Экспериментально-опытный кодекс принцессы.

— Успеешь еще на всякую шваль насмотреться. А пока подай мне, пожалуйста, шарф, чтобы я не разувался.

Сенк стоял в прихожей, уже в ботинках и с непоколебимым видом. Несмотря на то, что «желтый список» был лайт-версией «фиолетового списка», туда входили контакты, не менее серьезные и, видимо, настолько опасные, что даже меня не посвящали в их дела. Это не для нашей нежной психики.

— Сам список ты не возьмешь? — зачем-то уточнила я. Блокнот в картонном, лимонного цвета, переплете обычно лежал на кухне — все там же, над чашками.

— Зачем? Первые страниц пять я помню наизусть, а больше за одну ночь обойти не успею.

Пока Матильда покорно доставала из шифоньера фланелевый шарфик Сенка, я размышляла, не познакомиться ли мне самой с кем-нибудь из «желтого списка» втихаря. Очень уж много мистики напущено на этот блокнот.

Пока Сенк завязывал шарф на шее, успела передумать — нет, это некрасиво. Это низко.

— Ну все, я пошел. К утру вернусь. Не бедокурьте тут без меня.

— Не будем.

Я в очередной раз сдержалась, чтобы не взъерошить ему шевелюру или не нанести еще какого-нибудь деструктивного эффекта. Кто-то в последнее время слишком много о себе мнит.

— Я ушла рисовать, — деловито объявила Матильда и направилась к дивану, к стопке рисунков и россыпи карандашей.

— Какие все занятые. Я сейчас тоже начну что-то полезное делать. Хотя и поспать сегодня хотелось бы. Это вы тут днем дрыхнете, а я все-таки чту циркадные ритмы.

— Ну и зря, — тоном брата отозвалась Матильда.

Я про себя улыбнулась. Сенк в юбке.

— Еды точно никакой больше нет?

Матильда покачала головой.

— Впрочем, как всегда. Ладно, обойдемся. Я сейчас буду стирать себя из жизни сотен людей одновременно.

То, о чем упоминал Сенк, — вмешательство в навигационную систему моего квака — уже не потребуется. Я уже невидима. В отличие от любого другого сотрудника университета имени Гете, я для всех — навеки офлайн. Меня нет на их картах. Просто мой друг об этом не знает.

Я достала из рюкзака квак, открыла, почистила от пыли. Громоздкая черная «пудреница» размером со страусиное яйцо и примерно такая же по весу. Не помню, чья сборка, но точно не отечественная — у нас такого еще лет сто пятьдесят делать не будут. Здесь даже экран трехмерный есть.

Пуск.

Сейчас будут мои любимые белые угловатые буквы на убийственно-черном фоне. Вопреки высокотехнологичности этой машины, с ее дизайном разработчики решили не церемониться.

На черном экране загорелось строгое приветствие «Добро пожаловать в Клоусед Соурс. Введите ваше имя».

ЭннСмарт214.

«Введите ваш пароль».

Паролем от системы был день рождения Матильды, умноженный на остаток от деления моего дня рождения на день рождения моего кактуса, умноженный на предыдущий остаток от деления. (Я старалась.)

«Вас приветствует Клоусед Соурс. Запустить текущее обновление?»

Нет.

«Вы отказались от запуска текущего обновления. Запустить предыдущее обновление?»

Нет.

«Запустить автоустановщик системы?»

Нет, блин, сейчас сяду и буду вручную ковырять. Устанавливай.

«Загрузка…»

Помимо убогого дизайна (а точнее — его отсутствия) мой девайс обладал только одним неприятным свойством — задавать глупые вопросы. На этом его недостатки заканчивались. Четыре ядра, SSD, терабайт оперативной памяти, ОС на основе Linux Arch, автоматический бэкап всех данных на облако — чтобы ничего не потерялось… «Всяк чувак хвалит свой квак», но я попытаюсь уложиться в пару слов: мне с этим инструментом повезло. Очень повезло. Сенк разжился своей техникой на этом своем базаре, но и у меня есть не менее интересные способы.

Случилось это полгода назад, в середине весны. Я работала на кафедре в отделе антропологии и социальной инженерии, и квак у меня был самый что ни на есть плебейский. Голубенький. Без наворотов. Стабильно ломался раз в месяц. Начальство, естественно, напичкало его своими устройствами, чтобы «всегда быть со мной на связи». (Благодаря чему я могла спокойно забыть о конфиденциальности своих данных и испытала огромное облегчение, когда случайно утопила его в унитазе. Всех долой). В общем, настал час искать себе что-то собственное. Не казенное. Но теперь уже — самое-самое. Идею сходить на Черный Рынок забраковала, ибо я сама не так хорошо разбираюсь в железе, чтобы отличить безопасное от «протекаемого». Даже Сенк не специалист в начинке: пойди пойми, кто где каких сюрпризов поналепил. А потом документы пропадают ни с того ни с сего. Не, Черный Рынок однозначно не подходит. В магазин я тоже не пойду — это для простых смертных. Да и не по средствам. Поэтому пришлось идти к Заклинателю Кваков.

Есть у меня свой так называемый «Зеленый список» — круг людей, которым я полностью доверяю. Причем это касается не только совместного ведения дел и взаимовыручки. Для меня отдать кому-нибудь ключи от квартиры, где деньги лежат, — отнюдь не показатель доверия. Для меня показатель доверия — это информация. Возможность поделиться ею, будучи уверенной, что с этой информацией не сделают ничего плохого. И ментальная связь с «Зеленым списком» вполне себя оправдала.

Про двух самых колоритных моих друзей я уже рассказывала. Так вот: по части добывания материальной ценности, когда она не предусмотрена ни налоговым, ни криминальным кодексом, — это к ним.

Однажды рано утром, когда мой друг Кряж еще не ушел на какую-то очередную работу, а второй мой друг Кум еще не успел лечь спать, — им на голову свалилась я.

Дверь такой же убогой, как и все здесь, квартиры открыл улыбающийся — вылитый дровосек из сказки — Кряж. Он стоял в фартуке с божьими коровками и с деревянной лопаткой в правой руке.

— Привет!

— Хаюшки. Можно, я зайду?

— Конечно, можно! Проходи!

Тогда этот его тон, пропитанный жизнерадостностью, казался мне естественным.

— А я к вам по делу.

— Сейчас выложишь. Проходи на кухню, ща чай будет, чувствуй себя как дома.

Тут грех не чувствовать себя как дома: все квартиры спальных районов абсолютно идентичны — они отличались только цветом обоев и хозяевами. Хозяева эти мне определенно нравились: умеет же народ организовывать свою бытовую повседневность так, чтобы это и не скучно было, и не совсем уж свинарник.

— Мы как раз завтрак готовим.

Из кухни несло пережаренными пельменями и перегретым попкорном.

— Точнее, ужин. — Из дверей малой комнаты выполз сонный Кум в безразмерной черной толстовке и серых спортивных штанах. — У нас, как видишь, сегодня домработница баба Дуся стряпает. — Он широко улыбнулся в сторону Кряжа.

— А ты хочешь сам впрячься в готовку? — из-за плиты проорал тот. Обернутый позорным фартуком, Кряж старался не терять лицо.

— А зачем мне впрягаться, если есть баба Дуся.

Кум потянулся до хруста суставов, как кот, и тоже переместился на кухню. Я к тому времени уже вовсю «чувствовала себя как дома»: распотрошила пакетик с остатками чая (зеленый, с ароматом мохито), поставила воду на три чашки, откупорила банку клубничного джема. Даже зачерпнула одну ягоду своей ложкой. Обычно я никогда не позволяю себе такого вандализма в гостях, но это — исключение.

— Ты во сколько уходишь? — лениво спросил Кум.

— В девять. Мне ж еще доехать.

— Возьмешь кетчуп на обратном пути?

— Если успею.

— И карамельки.

— А, ***, не слипнется?

— Не слипнется, Дусенька.

Кум достал из буфета сахарницу и маленькую стеклянную вазочку, в которой хранил свои припасы. Карамель, сахар и клубничный джем — они все были созданы только для Кума. Хотите завоевать расположение хакера — подарите ему пакет карамелек.

— Тебе без ничего?

Я кивнула. В противовес всему «Зеленому списку» я пью только горький чай, горький кофе, горький какао с корицей и мускатным орехом — все без сахара и сливок.

Кряж деловито соскребал со дна горячей сковороды пригорающие пельмени.

— Господи, как хорошо, что меня сейчас не видят моя мама и Командир. — Все таким же приподнятым, громким от природы голосом «мне-и-море-по-колено».

— Почему? — я как раз потянулась выключать чайник.

Три чашки: в одной — больше сахара, чем чая (Кум), в другой — больше чая, чем сахара (Кряж), в третьей — заварки на половину всей емкости. (Угадайте, чья).

— Та ну. Командир бы точно бабой обозвал. А мама — ее сын за двадцать пять лет пельмени готовить не научился. За***ись вообще.

— Тебе двадцать пять? — с честным удивлением переспросил Кум. Он сидел за столом, полуразвалившись, насколько это позволяла табуретка, и выбирал из вазочки ванильные карамельки. Шоколадные он ел по вечерам.

— С добрым утром, ****! — разочарованный Кряж даже развернулся к нему лицом, держа в руке деревянную лопатку. — Ты думал, тридцатник!?

— У меня уже вечер, Дусенька.

— Энн, вот скажи, я выгляжу на тридцатник?

— У тебя пельмени горят.

— ****!…

Со сковороды уже вовсю тянуло гарью — пельмени грозили стать несъедобными.

— Подайте мне кто-нибудь масло!

Я, разлив кипяток по чашкам и поставив чайник на его законную базу, оглянулась в поисках масла.

— Где оно?

— Там.

Кряж, одной рукой держа сковородку и лопатку, второй дотянулся до ножа и начал орудовать уже им. Бедные пельмени.

— Где — там?

— В бардачке.

— Тут по всей квартире бардачок.

Вздох.

— Куме!

— Чего?

— Масло.

— Дуся, ты видишь, я наслаждаюсь жизнью.

Кум неторопливо разворачивал карамельку. Обычно он долго смотрит на нее, потом нюхает, как дорогую сигару, потом вращает на столе, как монету, или топит в чашке с каким-то напитком, или еще как-либо издевается — и только потом начинает ее грызть. Ну точно кот.

— Да выключи ты уже эти пельмени, сырыми точно не будут! — мне надоело смотреть на страдания моего друга.

— Думаешь?

— Я в этом уверена.

— Ну окей. Под твою ответственность.

Кряж выключил плиту, снял фартук, аккуратно повесил на гвоздик. Завтрак состоял из целой сковородки сначала переваренных, а потом — пережаренных пельменей, точно такой же сковородки домашнего попкорна и на десерт — клубничного джема. Обычно мне становилось не по себе от одного вида подобной трапезы, но ребятам нравилось.

— Так, давай, выкладывай, чё у тебя там.

Оба моих друга — голодный и сонный — приступили к еде, внемля моим бедам и невзгодам.

— Если в двух словах, то мой квак утоплен вчера вечером. В унитазе.

— Красава. — Кум хрустнул карамелькой. — Я даже не спрашиваю, что ты с ним делала.

— А если в трех словах, то мне было бы сейчас очень кстати достать где-нибудь новый. И желательно — не абы-какой.

— Хочешь, чтобы тебя никто не видел и не слышал? — Еще одна карамелька.

— Конечно… Я хоть вспомню, каково оно — ни от кого не шифроваться.

— А начальство а-та-та не сделает?

— А начальство обломится.

— М-да… — хруст, — подозреваю, что все уже необратимо. Надо было вчера вечером сразу после инцидента прийти. Сейчас бы уже сидела с новой бандурой. Видала, девочкам стало модно покупать технику, которая в кошельке немного места занимает. Ты же эти современные игрушечные фичи не признаешь. Впрочем, оно и правильно. От них никакого толку. Тетрис.

— И-и?..

— И-и. Надо было прийти вечером, говорю. Я бы отковырнул навигационку, может, реально было бы что-то сделать. Ты только не вздумай в ремонт сдавать. Или покупать в магазине. В магазине новая техника в два раза дороже себестоимости.

— Блин, чувак, что ты ей мозги паришь, к тебе человек за помощью пришел, ну так не будь ***, — с набитым ртом выдал Кряж.

Меня не переставали очаровывать эти ребята.

— Ну а я чё делаю? Жуй, Дуся.

— Еще одна «Дуся», и отдирать сковородку будешь сам.

Кум решил вернуться к своим размышлениям.

— Энн, смотри. Должников у меня сейчас нет, отжимать нечего. Если должники есть у тебя — расскажи, можно что-нибудь придумать. Но, опять-таки, нет гарантий, что я смогу чем-то тебе помочь. Я пока еще не волшебник.

— Да заливает он все, — перебил Кряж, — вчера вон приходил какой-то пацанчик, он ему пароли от сети ЮниверсалМэтч продал за… за сколько там?

— А ты мои деньги не считай.

— Ну, не важно. Но я, ***, за месяц столько не зарабатываю, сколько он за пару дней с этими паролями.

Я неторопливо дую на горячий чай с ароматом мохито.

— Значит, мне придется топать на Черный Рынок в унизительной роли покупателя?

Кум улыбнулся.

— Никто не говорил, что до этого дойдет.

Он медленно вертел в руках последнюю ванильную карамельку.

— Я бы вообще послал их всех да нашел бы хороший б/у. — Кряж ел быстро, пережевывал плохо, будто куда-то опаздывал. Кум ел так, словно у него еще девять жизней впереди.

— Я тоже раньше верила в непобедимую силу б/у. Но потом… меня, конечно, не в первый раз видят все эти товарищи с Черного Рынка, но ведь все равно нет гарантии, что не подсунут гадость. Такое б/у, как я хочу, нигде, кроме как на Черном, не найдешь. А там я уже из принципа покупать ничего не буду. Стыд, честь и совесть — это все не про нас.

— Ну и положить на них. — Кум с новым приступом гедонизма разворачивал карамельку.

— А конструктивные предложения будут? — уточнил Кряж, переключая внимание с пельменей на попкорн. — Энн, а ты кроме чая ничего не хо?

Я помотала головой.

— Напрасно. Сахар помогает мыслительным процессам, — продолжал Кум. — Как уже верно подметила Дуся, помочь я тебе ничем не смогу, но я знаю, как можно слепить то, что тебе подойдет.

— Та не вы***вайся, — снова перебил Кряж, — есть у него один знакомый чел по железу. Такие вещи делает, я как посмотрел — о***ел. Вот он действительно тебе поможет — и словом, и делом, и бесплатно.

При слове «бесплатно» я оживилась.

— А с какой, позвольте спросить, радости?

Кум улыбнулся во все лицо, продемонстрировав карамельку, зажатую между зубами. Мастер метафор.

— Ты его шантажируешь?!

— Энн, Кум если захочет — всех поимеет одной кнопкой мыши. — Кряж запивал соленый попкорн чаем. Вот, значит, откуда все эти «клиенты». Они боятся, что он доберется до их оцифрованных тайн. А я думала, из моих знакомых один Сенк — манипулятор.

— Вообще вариантов много, надо только на свежую голову это все пилить, — он еще раз потянулся, разведя руки по сторонам, и зевнул, случайно задев рукавом толстовки банку джема. Клубника мгновенно опрокинулась и вытекла на колени Кряжу — никто не успел поймать.

Оба так и застыли: один — сонно соображая, что случилось, второй — с миской попкорна в руках.

— ***, ты, ***, совсем ***?!

— Дуся, не кипишуй, вспылить я и сам могу.

— И штаны постирать сам сможешь!

— Я подумаю. — Кум, ничуть не обескураженный своей неуклюжестью, встал и направился обратно в комнату. — Энн, я тебе помогу. Только надо подумать, как. Ты не паникуй — это вредно для здоровья. А засим, господа, разрешите откланяться.

— Ну ты и ***.

— Спокойной ночи. — Я решила, что этот комментарий прозвучит безобиднее.

Я в тот день ушла, грустная, оплакивать утонувшую рухлядь. Она и при жизни мне служила скверно, а теперь вот в самый неподходящий момент утонула.

И все было бы невесело. Если бы не очередная затея моего друга Кума.

Пришел ко мне вечером этот хитрец с бутылкой вишневой настойки. (Естественно, выпивал он ее тоже сам.)

— У нормальных людей уже вечер, а ты завтракаешь.

— Угу, — глоток настойки. Снимает рюкзак, кладет на комод в прихожей. — Будешь?

— Неа.

Еще глоток.

— А у меня к тебе есть деловое предложение.

Еще глоток.

— Я вся — внимание.

— У тебя на утопленнике навигационный блок жив?

— Без понятия.

— Тащи сюда, ща посмотрим.

— Это и есть твое деловое предложение?

— Тащи-тащи.

У меня закралось сомнение, что что-то здесь нечисто, если у Кума с утреца так лихо настоечка уходит. Но терять мне нечего. У меня, что бы я сейчас ни делала, не будет его уверенности и огня в глазах.

Я вытащила из комода светло-голубую «пудреницу». Создавалось впечатление, что внутри уже русалки завелись.

— А отвертка и стеклорез у тебя есть? — из кухни орет Кум. Бульк. Еще глоток настойки. Это он всерьез к делу подошел.

— Нет, конечно. Откуда… Да и зачем, если есть ножи и пилка для рыбы.

Я вернулась на кухню, неся в руках квак.

Кум допивал настойку, опираясь копчиком о край стола.

— Ща будем что-то мутить.

Бутылка из-под настойки полетела в мусорное ведро.

Кум взял мой квак, деловито перевернул его брюхом вверх, осмотрел со всех сторон.

— Болты на соплях. Давай все ножи, которые есть.

Операция «препарация» началась.

Я выложила на стол все колющие и режущие предметы, которые смогла найти. Коллекцию кухонных ножей. Инструменты для обрезки комнатных растений. Инструменты для маникюра кактусов. Свой трофейный нож, который я всегда с собой таскаю и который уже дважды всерьез мне пригодился. Штопор. Ножницы для куриных хрящей.

— Отстойный арсенал, — констатировал мой друг. — Богатый, но отстойный. Лучше, когда меньше, но по делу.

— Не извольте гневаться, милостивый государь. Что есть, то уж есть.

— Не изволю. — Кум взял узкий острый нож для морепродуктов и стал методично отвинчивать его концом болты на задней панели квакегера, приговаривая: «Руки явно из жопы у того, кто это собирал. Ногтем все можно поотковыривать…» Я вспомнила, что накануне сама безуспешно пыталась открыть квак, чтобы просушить его. Промолчала.

Кум немного повозился с ножом, чуть не выколов себе глаз, когда лезвие соскочило с резьбы — и вуаля:

— Так-с, начнем осмотр тела.

Я полностью превратила себя в зрителя и наблюдала, как долговязая фигура моего друга сгорбилась над столом в рабочем азарте.

Кум снял заднюю панель, отодрал навигационный блок и осмотрел безжизненные внутренности, бормоча, откуда растут руки у того, кто это все делал, и куда следует направиться тем, кто это все собирал.

— Мэйд ин жопа, конечно, но проверить все-таки стоит. Главное, чтобы блок был живой. Подай там, в прихожей, я рюкзак оставил.

Поскольку уточнения, что именно нужно подать не было, я подала сразу весь рюкзак.

Кум вытащил свою «правую голову»: с виду ничем не приметный, но дьявольски опасный квак профессионала.

Я даже затаила дыхание.

Мой друг одним пальцем поддел его заднюю панель, открыл, вытащил навигационный блок и выложил на мой стол. Я невольно вздрогнула. А если моя навигационка все-таки цела, и сейчас все мои коллеги видят, что в моей кухне лежит инструмент шантажа и манипуляций, за одно обладание которым можно надолго сесть?

Кум рассмотрел нишу, освободившуюся в результате изъятия. Тысячи проводов и пластин. Едва живая микросхема. (И этот человек утверждает, что не разбирается в железе.)

Я пронаблюдала, как в его машину перекочевал навигационный блок из моей «пудреницы». Не прикручивая заднюю панель обратно, он перевернул устройство и открыл экран.

— Готово. Юзай.

— Ты спятил?

Кум с довольным видом любовался плодами своего труда: черное стекло квака смотрело на хозяина с грустным безмолвием: «что ты со мной сделал?».

— Сейчас поймешь.

Кум взял свою навигационку (от которой я решила потом на всякий случай протереть стол — мало ли, может, она оставляет какую-нибудь взрывоопасную пыль) и вышел из кухни.

— Ты куда?

— Сейчас увидишь.

Он включил свет в уборной и шагнул внутрь.

— Проходи.

— Спасибо, я лучше в очереди подожду.

Кум закатил глаза и, не дожидаясь протеста, за локоть втащил меня в мой же клозет.

— Запомни этот великий час. — Он торжественно опустил свой навигационный блок прямо в унитаз и нажал на слив.

Мои глаза чуть не выкатились туда же вместе с даром речи.

— Каково, а? — хитро улыбаясь, комментировал Кум. Он вовсе не был похож на человека, который только что собственными руками утопил половину своей жизни.

Как только вода из бачка перестала течь, он присел на корточки над унитазом и задумчиво всмотрелся в плавающий там навигационный блок. Потом чуть нагнулся и потыкал его пальцем. Вода несколько раз сомкнулась и разомкнулась над черным куском пластика и металла.

— Всегда хотел посмотреть, что будет, если так сделать.

— Ты точно спятил.

— Ой-й, я тебя умоляю.

Он вышел из туалета и, как ни в чем не бывало, включил свой квак. Раздалось мерное жужжание.

— Да жива, жива, пашет. Правда, чёт громко пашет. — Кум переворачивал корпус квака, словно бифштекс, что-то где-то прижимая и подкручивая. Еще через несколько минут жужжание начало стихать, и Кум сам себя похвалил:

— О, могу же! Красава!

Потом, убедившись, что все работает, обернулся ко мне:

— Знач смотри: я все пофиксил. Блок вроде принят нормально, я проверил. Пашет. Квак узнал в нем родного. Я вон твоих университеток только что видел. Но тебе… Ты забудь о них, больше ты их не увидишь — для них твоя «пудреница» навеки канула в унитаз. Так и говори. Мою… то есть — твою машину никому не показывай — идиотов сейчас хватает. — Кум выключил квак. — Я стер твои контакты и почистил память блока. Работай на здоровье. Только помни: у тебя ничего нет, покупать новое не собираешься и вообще мы люди не местные.

— Хорошо, так и запомню. Куме, ты что, решил подарить мне свое сердце?

— Правую голову, — поправил мой друг.

— Вот именно, правую голову.

— Ты не веришь в бескорыстность моих намерений? — он посмотрел на меня с изумлением обманутого котенка.

— Конечно не верю. Это не в твоих правилах.

— Молодец, хвалю. — Мой друг деловито упаковал утонувшую, а теперь еще и выпотрошенную голубую «пудреницу» в рюкзак. — Но тебе-то какая разница? Квак хороший. Юзай на здоровье.

Он вышел из кухни и только возле порога обернулся.

— А если придут дяди в форме — скажи, что машина казенная, в универе дали.

После этой фразы у меня возникло много вопросов, ни один из которых я так и не задала — все равно не ответит.

— …а твою игрушку я продам на запчасти. Помнишь, у меня есть человечек, утопленников покупает? Деньги, с твоего позволения, себе оставлю — за труды.

— Ты свинья.

— Я щедрая свинья.

С тех пор я обрела информационную свободу. Потому что легче найти французское пирожное на Луне, чем отыскать хакерский квак без родного навигационного блока.

***

В теплый сентябрьский полдень воскресенья посреди сквера перед институтом нейробиологии и нейрохирургии инженер Тихон потерял сознание.

1.8. Деньги

Вечер в квартире Реймеров прошел, по обыкновению, тихо. Сенк вернулся даже не к утру, а к полуночи. Меня это не удивило — не зная, что можно делать всю ночь, мотаясь по городу, я не представляла, как то же самое происходит и за более короткий отрезок времени.

— Я был на почте.

— Ночью? Оригинально.

— Там никто ничего не знает.

Сенк снял куртку и еще раз взял в руки список и конвертик с билетами, будто выбирал, какой галстук лучше надеть. Потом перечитал мою записку.

— Уравнение с тремя неизвестными. Не люблю неизвестных.

Великий математик столкнулся с людьми икс. Шаг из зоны комфорта.

— Я отказываюсь делать выводы, — он протянул мне корреспонденцию, глядя куда-то в сторону. Скорее всего, выводы он все-таки сделал, просто не стал озвучивать.

— Сейчас нам прилетит камешек в окно с угрозой, склеенной из газетных букв?

Мою иронию никто не оценил. Все устали.

— Стекла я чинить не буду, — Сенк прошел к дивану, потянулся и обрушился на него, заложив руки за голову. Закрыл глаза. Подбородок устремлен к потолку. — Я сплю.

«Тоже мне, друг, сам весь диван занял», — злобно пробормотала маленькая девочка в моей голове, но на самом деле она не права. Это территория Сенка. Где хочет — там и спит. В чужой монастырь со своим уставом лезть нехорошо.

Мне самой ужасно хотелось спать, причем давно. Я — более ранний подъемец, чем здесь принято. Не сплю из уважения к чужим традициям. К тому же интересно было, ради чего затевался этот ночной поход.

Я принесла из прихожей рюкзак, дабы использовать его в качестве подушки. Уложила рядом с одной из стен, расстелила покрывало, которым здесь иногда маскировали ущербность дивана, и условно назвала это кроватью. Любопытно, полагается ли и Матильде спать на полу?..

На тумбочке дремал любимый кактус. На кухонном столе гудел квак в режиме ожидания. Ожидать он будет до утра. На дверце шкафа висели «Правила».

В комнате было уже почти совсем темно. Достаточно темно для того, чтобы захотелось развести костер и рассказывать страшные истории. Глупость, скажете вы. И будете правы. Непрактичные мечты — развлечение, но никак не план действий. Костер и страшные истории — это не для нас.

Матильда еще немного помаялась, почесала уши Фэри, а потом так и уснула — на ковре, обняв собаку за шею. «Все не как у людей», — ворчит Девочка-С-Топором. «На себя посмотри», — огрызаюсь я.

Не знаю, почему, но мне было неуютно. Вовсе не потому, что на полу спать жестко и холодно — и не такое видали. Было жестко и холодно в воздухе. Не то, чтобы я претендовала на какое-то особое гостеприимство. И мне правда было гораздо спокойней от того, что рядом не чужие люди. Но уснуть не получалось. Это как перед сном ломать голову — что ты сделал не так? В чем ошибка? А ошибка обязательно есть, ведь холод и жесткость — результат ошибки, осечки, неточности. Надо найти причину. Все устали, но я буду искать причину, мысленно бродя по их головам.

Когда сон все же пришел, легче не стало. Мне снились слоны, которые едят собак. И люди, летящие под поезда.

***

Я вспоминаю свою ошибку. То, на чем я споткнулась. Размышляя о непонятном холоде, да и вообще о непонятном, я всегда вспоминаю один промах. Одни грабли. Один день, в котором что-то пошло не так.

Странно это было. Мне не хватало двести пятьдесят франков, чтобы заплатить за квартиру. Всего лишь двести пятьдесят франков… «Я добавлю», — спокойно сказал мой друг, подобно магу, явившийся из ниоткуда. Я привыкла, что Сенк выполняет функции мага. Я привыкла к тому, что любое волшебство — это да. Это все его изобретательность, его, черт побери, мудрость. Мудрость рулит.

В тот день я оплатила долги и вздохнула с облегчением. Спасибо, спасибо, спасибо! С доложенными Сенковыми деньгами. Я работала, как сумасшедшая, то тут, то там — везде, где только могли понадобиться мои мозги. Выгрести. Любой ценой выгрести и погасить все долги. Спасибо тебе.

Это было летом, и в университете меня официально не было. А значит, и зарплаты ждать неоткуда. Приходилось выкручиваться. За два дня до того, как мне светила крупная выплата, объявился Сенк и напомнил о долге. Ненавязчиво. Как будто он сам не хотел, чтобы ему этот долг вернули. Я до сих пор помню ту речь — слово в слово. Как свидетельство моей ошибки. «Это не к спеху. Я привык давать взаймы только такую сумму, с которой не жалко расстаться. Надеюсь, ты понимаешь, почему. Когда люди не доверяют мне — я отношусь к этому спокойно, нахожу их отношение весьма разумным и предлагаю им убедиться в долгосрочной перспективе, стоит ли мне доверять. Сам я доверяю (так чтоб вот прям ключи от квартиры, где деньги лежат) — на одной руке пальцев будет много, даже если включить всех родственников. Все это люди, которых я знаю больше пяти лет, и каждый из них хотя бы раз имел мотив и возможности меня кинуть, но по тем или иным причинам предпочел остаться в проигрыше и этого не делать. Но я всегда оставляю в своих ожиданиях от человека запас на всякое дерьмецо».

Неожиданность того монолога была похожа на неожиданность, приходящую после обнаружения у себя неизвестной болезни. Ты мне не доверяешь? Ты думаешь обо мне плохо? Ты не веришь, что я отдам тебе эти несчастные двести пятьдесят франков? Мне не доверяет человек, которому я доверяю больше, чем себе самой?

Девочка-С-Топором в моей голове затаила обиду. Еще одна глупость. Сенк абсолютно прав, и я, будь у меня больше Силы, полностью разделяла бы такой подход. Я во всем согласна и поддерживаю. Я — но не она.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста — не думай обо мне плохо. Моей Силы не хватает, чтобы вытеснить Девочку-С-Топором.

Как только представилась возможность, я отдала Сенку все, что должна была. Это не важно. Мораль: запоминаем, больше так не делаем. Но знаете, Девочку-С-Топором в моей голове как-то задело то напоминание. Как-то нехорошо зацепило. Неужели он думал, что я действительно собираюсь куда-то смыться с долгом? Пусть для него это мелочь. «Я привык давать взаймы только такую сумму, с которой не жалко расстаться». Хороший принцип, правильный. Но неужели, неужели он действительно заподозрил, что я не верну?

В нашем общении с тех пор почти ничего не изменилось. Сенк и поныне один из самых близких мне людей. Он, его сестра и ее собака. Но с того самого напоминания, с той самой минуты Девочка-С-Топором в моей голове затаила Обиду. Очень Опасную Обиду. ООО. Тревогу.

Я чуть не задушила за это саму Девочку-С-Топором. Да как она только посмела. Да я…

На самом деле ничего не изменилось. Я верю, что ничего не изменилось. Но я стала панически бояться чужих денег. Смешно звучит. Неординарный страх. Пару месяцев назад даже получилось так, что я осталась в центре города без денег. (Ни гроша. Вообще.) И без своего заячьего проездного. А надо как-то добраться домой. Транспорт я не могу себе организовать. Одна поездка в метро стоит четыре франка. Дорого. У меня нет ни-чер-та. Остается один вариант — пешком. От центра до моего дома идти часов двадцать. (Да, город Ж широк). В двух кварталах — контора, в которой работает Сенк… я проходила мимо. Я видела его лицо в окне. Сосредоточенно пялился в монитор. Через несколько минут — обеденный перерыв. Я не удержалась и вызвала его на кофе, пока все отдыхают. Вышел. Поговорили за жизнь.

Я так и не сказала ему. Не призналась. Даже если он захочет помочь. (А он захочет.) Это же тьфу, такой пустяк, с кем не бывает — четыре франка на проезд! Но я не осмелилась. Я долго мучила себя борьбой между желанием попросить (и тут же обеспечить себе нормальный путь в метро) и желанием скрыть свое фиаско, ничем его не выдать и остаться свободной от долгов. В итоге победило второе. Мне не хватило чего-то. Я помню то напоминание. Девочка-С-Топором победила. Я просто НЕ МОГУ. Я боюсь его денег.

С тех пор это стало больной темой. Мне повезло в том, что сам Сенк до сих пор об этом не подозревает. Он вообще знает меня гораздо хуже, чем ему кажется. При всей его проницательности. Он не знает многих моих страхов. Но с тех самых пор я ни разу не брала у него взаймы. Даже если я в состоянии тут же вернуть. Даже если придется идти пешком через весь город, потому что нет четырех франков на проезд. Ни за что. Ничего чужого. Никогда. Опасно.

***

В обед воскресенья мимо института нейробиологии и нейрохирургии имени Лерера прогуливались двое полицейских. Всем своим видом они выражали довольство жизнью. Упитанные, розовощекие и ленивые, эти ребята были призваны напоминать всему миру об исключительной порядочности города Ж. У каждого — по черной дубинке в одной руке и по стаканчику мороженого — в другой. У нас всегда все хорошо. У нас никому ничто не угрожает. Уровень преступности отрицательный.

Сквер института нейробиологии и нейрохирургии был оформлен в стиле хай-тек. (В этом же стиле было почти все вокруг, включая само здание института.) Аккуратно подстриженные зеленые газончики. Табличка с надписью на двух языках «По траве не ходить!». Лавочки из природного камня и дерева. Урны из прочного стекла. Фонтан из сверкающего металла. Ландшафтный дизайнер потрудился на славу: ногой ступить в этот рай минималиста было неловко. А потому сквер часто пустовал. На лавочках почти никто не сидел. По газонам никто не ходил. Картинка оставалась картинкой.

Один из полицейских заметил валяющегося посреди сквера человека. Верхняя половина его туловища оказалась на газоне, вторая — на выложенной камнем дорожке.

— Гляди-ка, — ткнул пальцем в лежащего полицейский, обращаясь к своему напарнику.

— О!

— Чегой-т он развалился на газоне-то?

Второй полицейский доел мороженое.

— Ща поглядим.

Они подошли к телу лежащего и обступили с обеих сторон.

— Чё, труп? — спросил первый, рассеянно глядя на второго.

— А чё ты меня спрашиваешь? Его спроси.

Второй потыкал носком туфли тело лежащего.

— Але, там, ты это, труп?

Лежащий не реагировал.

— Тебя спрашивают, ****, труп ты ли нет?!

— Да чё ты церемонишься, проверь сам! — вмешался первый.

— Как?

— Ну я не знаю. Зеркальце к носу поднеси.

— А где я, ****, зеркальце возьму?

— Ну ***. Или потыкай чем-нибудь.

Второй потыкал носком ботинка, а затем присел на корточки.

— Сотрудничать не хотим!? — проорал он в ухо лежащего, но и после этого ответа не получил.

— Да не ори ты так, — миролюбиво встрял первый, — его, по ходу, арестовывать придется.

— За что?

— Ну, за сопротивление полиции. Он же это, сопротивляется. Молчит, собака.

— Ага. А может, лучше за то, что по газону ходил? — предложил второй.

Первый поморщился.

— Не. Он же не ходит. Он не ногами, а головой на газоне.

— А. Ну да.

Второй поднялся с корточек и потянулся в карман за блокнотом.

— Э, — перебил первый, — а может, не надо? Тащить его еще в участок.

— А чё там тащить? Вроде не жирный.

— Тео, я еще мороженку не доел.

— ***. — Второй немного подумал. — Так что, как запишем?

— Да не будем мы ничего писать. По газону не ходит. А сопротивление полиции мы ему простим, воскресенье ведь. — Он посмотрел на свое мороженое.

— Ага. Давай еще по штучке?

— Давай.

Полицейские, еще несколько секунд понаблюдав за неподвижным телом Тихона, зашагали туда же, откуда явились — в двух кварталах отсюда стоял фургончик с мороженым.

1.9. Человек, который придумывает сериалы

Понедельник. Без десяти шесть утра. Квартира Сенка спит. А я нет. Но я не рискую обнаружить свое бодрствование — это может наложить на меня дополнительные обязательства. Я тихо, неподвижно наблюдаю за паркетом. Не потому, что он может сбежать, а потому, что наблюдать за потолком холодно — для этого нужно обнажить нос из-под одеяла, а воздух по-осеннему холодный. За ночь стены остыли. Отопление экономные дворники включат только днем.

Я слышу, как на диване тихо дышит Сенк. Он сейчас далеко.

Матильда спит на подоконнике, который ближе к «кухне».

Раздается звонок в дверь.

Никто не реагирует. Мои друзья в иных мирах, а я все еще камуфлируюсь под одну из них — под спящую.

Звонок повторяется.

— Если это опять Берта, я позвоню на почту и попрошу, чтобы ее уволили, — ворчит Сенк.

Как он догадался, что я не сплю?

— А если это мне с работы звонят? — тихо отозвалась я, разворачивая одеяло, чтобы подняться. Спустя несколько секунд вспомнила, что на работе теперь фиг меня отследишь.

— Подожди.

Сенк — на его лице отразились муки и страдания — поднял себя с дивана и, качаясь, побрел к двери. Ладони — к лицу. Зевает.

— Нам пора вешать нашу табличку.

— Табличку?

Еще одна семейная традиция Реймеров, о которой я не знаю?

Сенк распахнул дверь так резко, словно хотел разоблачить подслушивающего.

На пороге стоял неестественно свежий и жизнерадостный мой друг Кум.

— Здарова, господа!

Сенк прищурился. Я, наоборот, шире обычного растопырила глаза.

— Мы бедные студенты, денег нет даже на бактерицидный лейкопластырь, — вместо ответа пробормотал Сенк.

Ни одного из моих близких друзей он не знает в лицо. По многочисленным байкам, рассказанным мною о них, великий математик давно сложил себе представление, с кем я общаюсь, но сталкиваться к ними вот так еще не доводилось.

— Пардон?

— Вы продаете что-то, кого-то пропагандируете или собираете на похороны? — все это было сказано безупречно ровным голосом, но без тени улыбки. Сенк продолжал стоять в дверях, опираясь локтем на косяк и враждебно щурясь на пришельца.

— Не угадали. Я придумываю сериалы.

— Благородное занятие. А что привело вас ко мне?

Я почему-то вспомнила, как Сенк, злой и уставший, возвращаясь с работы, обматерил во дворе водителя, разбившего ему зеркало (у Реймеров тогда еще была машина). Даже в минуту гнева видно, что он изо всех сил старается держать себя в руках, хотя внутри его разражается буря.

Последний вопрос явно был ожидаем. На лице Кума расплылась его широченная кошачья улыбка.

— Несколько неожиданных писем, которые вы недавно получили-с.

Когда Сенк сжимает глаза так сильно, что их почти не видно из-под ресниц — мне кажется, что его взглядом можно резать алмазы.

— Ну проходи. — Церемонность явно вышла на новый уровень, и мой друг отступил обратно в прихожую.

Кум бесшумно шагнул следом и закрыл за собой дверь.

Я стояла молча. Это молчание значило что-то вроде «сейчас я тебе мешать не буду, но потом ты мне все объяснишь». Кум никогда не злоупотребляет моей сообразительностью.

— Золотая цепочка — в ванной над раковиной, серебро — на кухне в первом ящике рядом с окном, — проходя в комнату, объявил Сенк. — Фэри, слезь.

Он согнал пса с дивана, но не устроился вместо него сам (хотя этого явно хотелось), а прошел дальше, к столу, сел на одну из табуреток и предложил вторую Куму. Великий математик слывет еще и великим психологом: из всех мутных визитеров его до сих пор никто не обворовал.

Я стала складывать свое одеяло красивым прямоугольником, спиной слушая ту игру, что сейчас началась между моими друзьями.

— Премного благодарен, — Кум сел на предложенную табуретку.

Он без стеснения рассматривал комнату, напоминая коммунального работника, выискивающего признаки антисанитарии в неблагополучной квартире.

— Выспались? — теперь Сенк сподобился на улыбку, хотя щуриться не перестал.

— Я сегодня еще не ложился.

Два кота, склонившихся над одной мышкой.

— Долг службы? — зевает мой друг. Потягивается. Я предполагаю, что через пару минут они будут чуть ли не из одной кружки пить, если только не поубивают друг друга.

— К сожалению.

— О сериальщиках по городу ходят плохие слухи, — продолжал Сенк, — мол, у вас там, на телевидении, бесплатно даже в офис нельзя зайти.

— Слухи — индикатор здоровья общества, — многозначительно изрек Кум и вытащил из кармана своих полуспортивных черных штанов маленький блокнотик и ручку. — Как госработник, имею право. Я придумываю сериалы. На данный момент я пишу о том, как молодая и, разумеется, бедная столичная семья попадает в порочный круг. Муж работает в автосервисе, жена — уволенная журналистка. От бедности они продают своих детей…

— На Черном Рынке? — проснулась на подоконнике Матильда.

Они оглянулись.

— А ты, деточка…

— Моя сестра Августина, — представил ее Сенк, махнув рукой в ее сторону, затем вспомнил обо мне и еще раз махнул — в мою сторону, — а это моя сестра Изабелла.

Вместо ответа я повторила свое беззвучное предупреждение.

— Я понял, — многозначительно кивнул Кум, — как поживаете, сестрички?

— А детей продают на Черном Рынке? — с нездоровым любопытством для только что проснувшегося ребенка Матильда слезла с подоконника и подошла к гостю. Она тоже впервые видела Кума и тоже не углядела в нем того самого таинственного компьютерного еретика, каким я живописала его в своих рассказах.

— Непослушных детей — однозначно, — вмешался Сенк, — а ты думала, зачем я тебя туда вожу?

Матильда, казалось, вот-вот в ладоши захлопает от восторга. Торговля людьми — ее любимое хобби.

— Так что там с письмами?

Кум на секунду задумался.

— С… а, ну да, записки и билеты! — он открыл блокнот, — вы ведь получили их?

— Получили, — кивнул Сенк. — И очень обрадовались. А ты откуда знаешь?

— Еще бы мне не знать, это ведь я их отправил.

К тому времени я уже свернула свою постель и перенесла ее на диван. Кум — наш балтиморский брокер? Почему Фэри не залаял на него, когда он позвонил? Позор такое проспать. Ни одному незнакомцу не удавалось беспрепятственно проникнуть в дом Реймеров, пока пес на дежурстве.

Не сводя глаз с гостя и чуя интригу, Сенк улыбнулся еще шире. Приподнял брови. Это выглядело уже немного комично. Мне неискренние улыбки внушали тревогу. Это универсальный способ скрыть что угодно: удивление, раздражение, несогласие… скрыть. Я верю только тем улыбкам, которые он даже чуть-чуть прячет. Которые он устремляет в пол. Они другие.

Попытка спрятаться и попытка спрятать.

— Зачем? — почти фальцетом спросил мой друг, словно допрашивал стеснительного ребенка.

Тут уже Кум стал мухлевать.

— Братишка, я придумываю сериалы. Я пишу о простых людях, об их проблемах и тайных желаниях.

— Я тоже люблю Фрейда, — маскировочная улыбка все больше походила на настоящую.

— Я тоже люблю Фрейда, — отозвалась я, хотя перебивать игроков мне не хотелось. Не отклоняемся от темы, господа.

— Сериал — всего лишь частичка моей души, повести о наболевшем, — продолжал Кум, — а простым горожанам интересно смотреть на себе подобных. Вот вы — великий математик, аналитик больших данных, человек-гугл — о вас когда-нибудь снимут документальный фильм. Черт подери, да я сам возьмусь за камеру, если выделят бюджет!

Сенк демонстративно засмущался.

— Я уже согласен на съемку. Так что насчет писем?

— Мне интересно, в повседневной жизни великий математик решает задачи так же лихо, как в мире больших данных?

На этой фразе я споткнулась. Весь этот спектакль сам по себе — вызов. Зачем доходить до провокации?

— Насколько я помню, — не отступал Кум, — вам было передано четыре билета на поезд и несколько сопроводительных писем. Подозреваемых у вас нет — вы начинаете проверять по очереди всех своих знакомых…

— Это было бы слишком долго, потому что знакомых у меня полгорода.

Кум быстро записал что-то в блокноте.

— Тогда как же вы поступили?

— А вы как думаете?

Еще одна улыбка.

— Братишка, я — человек, который придумывает сериалы… Я пишу загадки, а не разгадываю их!

Полупрофиль с прищуренными глазами.

— Братишка, ты сейчас сидишь на моей табуретке в моей квартире и рассказываешь мне о моей работе. В шесть часов утра. — Он кивнул в сторону циферблата с одной стрелкой.

— Не согласен, на этих уже десять минут седьмого. Так вы нашли ответ?

— А вы?

Матильда уходит в ванную — умываться и чистить зубы.

— Полотенце с батареи сними! — кричит вдогонку Сенк.

— Не лукавь, я вижу, ты так и не понял, что делать с этими билетами. Ладно. В конце концов, решения для этой задачки не существует. Отдавай их обратно.

— А что ты предлагаешь взамен?

Соревнование в наглости.

— А взамен я не буду писать сериал о тебе, твоих ночных прогулках и твоих коллегах в конце бульвара Диджеев.

Кум знает о Черном Рынке?

Сенк (естественно, сощурившись) подумал несколько секунд. И решил сдаться. То ли чтобы избавиться от неизвестных бумаг в своем доме, то ли чтобы быстрее узнать отгадку, то ли от непривычки быть на месте шантажируемого — но он достал конверт с билетами. Медленно протянул его Куму — так протягивают пистолет в ответ на просьбу отдать оружие. Вы арестованы.

— Благодарю. — Кум принял конверт и сложил в свой блокнотик. А блокнотик тут же упаковал в карман.

— Ты точно не собираешь на похороны? — решил отшутиться Сенк.

— А ты предлагаешь мне кого-то похоронить? — в той же манере ответил Кум.

Дело явно шло к выпроваживанию.

— Прости, в такую рань плохо соображаю. Рад был знакомству. Чем-то еще могу помочь?

— Да-с… — они подходили к двери, — есть в этом доме хоть одна живая карамелька?

Я про себя улыбнулась.

— Мятные леденцы есть.

— Гони сюда.

— Ты не сериальщик, ты грабитель, — так же непринужденно проворковал Сенк и направился к вешалке в прихожей, где в кармане его куртки всегда лежало несколько мятных конфет. Вытащив пару штук, он протянул их гостю.

— Благодарю сердечно. Ну, пора и честь знать.

— Пора, — согласился мой друг.

— Я провожу, — снова встряла я и тоже подошла к прихожей.

— На чужие карамельки метим? — теперь сощурился уже Кум, — ладно, камон. Счастливо оставаться, братишка.

— Бывай, — Сенк выпроваживает его из квартиры, ждет, пока я выйду следом и закрывает двери.

В такие моменты я чувствую облегчение от того, что не знакомлю своих друзей друг с другом. Хлипкая квартирка не выдержит столкновения двух вселенных.

Как только шаги за дверью известили о возвращении Сенка к дивану, Кум нравоучительно молвил:

— Энн, никогда не доверяй математикам, погубят они тебя.

Он развернул мятную конфету и с удовольствием ею захрустел.

— Я подумаю. А теперь объясняй, что это сейчас было.

Мы начали спускаться по лестнице.

— Ну, во-первых, мне стало интересно, что это за Сэмюэл Реймер такой, за которым, как за колобком, и полиция гоняется, и мафия, и налоговые инспекторы, а никак поймать не могут. Должен же я знать, у кого ты теперь тусишь. А во-вторых, — он многозначительно поднял вверх указующий перст, — мне стало интересно еще и то, как у вас оказались эти билетики, над которыми вы второй день голову ломаете. Я тоже, кстати, ломаю. Но думал, Реймер узнает, откуда они и зачем. Оказалось — нет. Вот я и ткнул ему, мол, что эту задачку он не решит. Ведь достаточно сказать, что эффективного решения не существует — и сей пытливый ум тотчас возьмется его придумывать. Социальная инженерия, бро.

— Так это не ты их отправил?..

— Не прикидывайся наивной, — отмахнулся Кум, — но я уже представляю, что с ними можно сделать. Да и вообще, пусть у меня пока побудут.

— Будешь наживаться на чужом решении?

— Как обычно, — улыбка. Настоящая.

Мне к тому времени была безразлична судьба билетов. Правда, ожидания моего друга Кума не оправдаются — потому что Сенк не станет ничего придумывать и наверняка тотчас забудет о человеке, который придумывает сериалы. Плохо вы знаете Сэмюэла Реймера.

— А как ты меня нашел-то? И как узнал про билеты?

До выхода из подъезда оставался всего один пролет.

— Деточка, ты забыла, чья машина сейчас в режиме ожидания пылится там, на столе?

— Ты подарил мне свой квак, чтобы за мной шпионить? — я притворяюсь оскорбленной. Куму присущи благие намерения, характерные, скорее, для назойливой бабули. Пирожки в школу, горчичники в простуду, теплые трусы на зиму.

— А ты как хотела, радость моя? Я скучаю по своему эргономичному, суперпроизводительному и просто чертовски крутому товарищу. Это ж моя правая голова. Была.

— И ты, значит, теперь отслеживаешь, когда я пью чай, открываю форточку, позволяю Матильде сходить с ума…

— Я теперь, значит, выясню, откуда взялись эти манускрипты, — он похлопал по карману с блокнотом. — А твоя личная жизнь меня интересует постольку, поскольку ты сама хочешь о ней поведать своим ближним. Just believe me.

— Странно слышать это от взломщика. Но мне об этом напоминать незачем, я и так тебе верю.

— Да у тебя и выбора нет.

— Вот именно.

Кум толкнул парадную дверь и тут же скривился от света начинающегося дня.

— Ты погляди, как бьет… ладно, пошел я.

— Давай.

Я была готова поспорить на что угодно, что после этого спектакля с привлечением третьих лиц он первым делом вернется в свою нору и завалится спать. Он, как и его вторая, гм, половина — Кряж — не умеет быть серьезным. Мои друзья до пенсии будут дурака валять, но это и здорово — кто-то ведь вообще не умеет веселиться.

Я поднимаюсь по лестнице. Сегодня понедельник, и мне нужно уволиться. Даже если с войной будет облом, и никто никуда не поедет — рано или поздно это должно случиться. Потому что стараниями новых лиц некогда процветающее учебное заведение превратилось в гадючник. И барахтаться нет смысла.

1.10. Билеты

Дома Окраины так противно созерцать в сырое утро, что Кум намеренно шел, глядя себе под ноги. Спортивная толстовка с капюшоном. Штаны «с провисанием», Сенк их называет «семеро срали, один носит». В голове медленно нарастало гудение. Вибрирование. Предвестники будущей боли. Странное ощущение, словно в мозгу поставили трансформаторную будку. Кум тихо ругнулся и пошел быстрее.

В квартире пахло раствором для чистки огнестрельного оружия. Приклада, который обычно стоял у самой двери, на месте не было.

Кум разулся и заглянул в комнату. На диване сидел Кряж с винтовкой на коленях и набором юного трубочиста: щетка, тряпочки, растворы, антибактериальные влажные салфетки.

— Куда ходил?

— Не наезжай, у меня сейчас голова взорвется.

— Опять?

— Двигайся. — Кум, не раздеваясь и даже не снимая капюшона, рухнул на диван. Голова — трансформаторная будка гудела все громче, и воздух вокруг нее начинал болеть. Стараясь не делать резких движений, Кум вытащил из пачки влажную салфетку, развернул и положил себе на глаза.

Кряжу подобные симптомы были знакомы, но сам он почти никогда от них не страдал.

— Всегда голова болит, как на погоду, только на праздники. Завтра ж День Коалиции.

— Я пошел за колесами.

— Не надо. Ща пройдет.

Колесами было принято называть любые круглые таблетки, в частности «Политрацин» — анальгетик местного разлива. В прошлом веке житель города Ж, который эти пилюли изобрел, получил байеровскую премию. И, хотя современная наука шагнула далеко вперед и с тех пор изобрели множество аналогов, народные симпатии достались именно этому древнему препарату.

— Ну как знаешь. — Кряж сложил винтовку на пол рядом с открытыми флакончиками растворов.

— К айболиту ходил?

Кум поморщился.

— *** с ним, с айболитом. Ты угадай, с кем я сегодня познакомился.

Кряж усмехнулся.

— Ого. И кто же она?

— Не «она». Я сегодня узрел, что из себя представляет Сэмюэл Реймер.

— Ну и?

— Ну и. Щуплый, сложный, лицо благородное. Такое раньше князья всякие носили. Колдуны. Великий математик блин. Big Data Analyst.

— Ты разве его никогда не видел?

— Да видел сто раз. Энн же при нем квак включает. Он с сестрой живет. Документы в серванте прячет. Собаку держат. Чаи гоняют. Засобирались куда-то в срочном порядке. Посмотрел, что они будут делать с моими билетами.

— Которые из ниоткуда?

— Ага, с ними. Надо посмотреть, существует ли вообще поезд, который я в них указал.

— А сами они этого сделать не могут? Или здесь только твое информационное кунг-фу сработает?

Кум пожал плечами.

— Та чё. На глазах все написано, догадливый он, этот чел. Но мутный какой-то. Хотя с головой все в порядке. — Кум снова поморщился от боли и сильнее прижал к лицу салфетку. Ее охлаждающий эффект закончился до обидного быстро.

— *****… а я уж подумал, ты себе мадемуазель нашел.

— Я тебя умоляю. Мы же не школьники. Ошибки молодости должны оставаться в молодости.

— Ты еще седину себе нарисуй. Это тебе Энн афоризмов понакидала?

Кум улыбнулся сквозь салфетку.

— Это я сам по дороге домой придумал.

Кряж разочарованно вздохнул, потянулся и начал собирать с пола свой натюрморт.

— Ошибки молодости… вот почему отношения не заканчиваются, как сессия? Сдал — забыл.

Кум еще раз скривился от нового приступа.

— Не, я все-таки схожу в аптеку, пока не закрылась.

— Угу.

— И давай не раскисай здесь. Меня вербуют на очередной госзаказ, попросили взять с собой все, что стреляет. Неплохо так, да?

— Умгу.

— Два дня подряд подготовка. Командир пообещал душу вытрясти. Как к войне готовимся, ей-богу.

— Угу.

— Ты, если что, ты знаешь код от моей карточки и пароль. И нычку на балконе. И сейф, если что, откроешь.

— Вали уже.

Кряж набросил ветровку и пошел в аптеку. Политрацин, коим именовались голубые таблетки, продавался без рецепта только на Окраине, и это еще одна причина, по которой Куму нравилось здесь жить. В аптеке через дорогу Политрацин стоил всего двадцать два франка за блистер. Кряж никогда особо не вникал ни в ценовую политику фармакологических компаний, ни в их суперсилу. Подобно инженеру Тихону, любое лекарство он воспринимал как что-то, что можно запить из фляги и через какое-то время оно сработает. Запивать из фляги нельзя разве только мазь от ожогов, ибо запашок от нее такой — иногда сомневаешься, что хуже: сами ожоги или мазь от них.

Пересекая двор, Кряж заметил шагах в пятидесяти знакомую синюю курточку и седого почтальона в ней. Старый добрый Генри Фриман разносил почту.

— Генри! — заорал Кряж и двинулся навстречу, — ты ли это?

Почтальон шел медленно — суставы и кричать что-то в ответ не спешил. Если есть письма — никогда не вскроет и не прочтет, никогда марки с конверта не украдет. Порядочный. Старая школа. Он вообще был человеком скромным и улыбчивым, этот божий одуванчик. И своей детской простотой он завоевал сердца очень многих жителей Западной Окраины.

Генри Фриман носил тоненькую стеганую курточку цвета февральского неба, раритетные офисные брюки и шапку-ушанку. Даже летом. Пенсионеры в городе Ж боятся покупать новую одежду. Опасаются умереть, не износив ее. А покойникам обновки ни к чему.

В сравнении с ветровкой и рыбацкими штанами Кряжа почтальон смотрелся совсем печально.

— Добрый день, — поздоровался он, — я.

— Ты же вроде как болел? Берта вон жаловалась, ты совсем плох. А тут я смотрю — оклемался?

Генри Фриман смущенно опустил глаза, как маленькая девочка.

— Это все моя Берта, — он выглядел трогательно, — если бы не она, то я бы и не оклемался. Башка трещала, глаза горели, кровь изо всех дыр… Перепугал я ее, — мне говорили, это аневризма в мозгу у меня. Наш доктор, Леопольд Карлович, уже сказал, что мне не жить — так долго валялся без чувств. Моя Бертушка все, что у нас было, продала, чтобы похороны оплатить. А через пару часов оп — я в себя пришел. Ну не чудо ли?

— Это как так? — Кряж не поверил.

— Да вот так! — оживленно залепетал Генри. — Как будто заснул мертвецким сном на два дня, а потом взял и проснулся. Здоровый-здоровехонький. Смотрю — пусто в доме, одна моя благоверная на табуретке сидит в черной шали и плачет. Думала — помер. Рубашку мою накануне постирала — мол, в гробу должно чистым лежать. А я и живым ее надел. Вон, на службу в ней сегодня вышел.

Кряж подумал, что после болезни старик стал сумасшедшим и, даже придя в сознание, продолжает говорить бред.

— Ну хорошо, а мне что-нибудь есть?

Почтальон смахнул с себя мечтательность и пошарил в сумке. Даже будучи фрилансером, Генри перенял от штатных почтальонов лучшее, что в них было.

— Да есть, как же, есть. Депеша вам.

— От кого?

— От Командира, — Генри вытащил из сумки письмо и протянул адресату.

— Спасибо, друг, — поблагодарил Кряж и, рассматривая письмо, вернулся к своей изначальной траектории.

***

В воскресенье Леопольд Харрисон, ученый в институте нейробиологии и нейрохирургии, терзался смутными сомнениями. Эти сомнения были так нелепы, что он стеснялся даже обдумывать их. Черную пластину, которая так взволновала его давнего знакомого, он взял только для взаимного успокоения. Только чтобы самому лишний раз убедиться, что жизнь намного проще, чем мы думаем.

Леопольд уже сотни раз был свидетелем грустных историй, когда человек приходит в кабинет с опухолью и говорит, что все оказалось сложно. Жизнь непредсказуема. Снег на голову — единственно возможная погода. Харрисон улыбался. Он считал себя хранителем этой истины. Жизнь на самом деле проста и требует простого подхода. Тем, кто на ее счет заморачивается, она съедает мозг. Все очень просто.

Как уважаемый в научных кругах исследователь, Харрисон считался экспертом в вопросах химических процессов в мозге. Он видел изнанку всех мыслей и чувств. Логики, интуиции, ожиданий блага. Ожидание блага — это ведь просто предсказания дофамина. Нет никакой судьбы, нет никакой экстрасенсорики. Есть дофамин. Все просто.

Леопольд поднимался по лестнице и думал о том, почему он так боится этой маленькой штуковины, завернутой в салфетку. Ему было неинтересно, из чего она сделана. Ему было интересно, откуда вырос этот суеверный страх. Почему он поднимается по лестнице, закрывая рот и нос ладонью и стыдится этого?

В час дня у него была назначена консультация. Уже половина первого.

По дороге нейробиологу попадались записанные на прием люди. Коллеги. Администраторы, вечно чем-то недовольные. Леопольд тактично расталкивал их локтем руки, в которой держал салфетку. «Я не папа римский, чтобы под моим балконом собирались толпы!» — ворчал он в такие людные дни. Но сегодня от ворчания воздержался.

Поднявшись в кабинет, Харрисон убрал пластину в ящик своего стола. Надо придумать, что с ней делать. Чтобы успокоиться, он бормотал под нос скороговорку «гуглеры гуглили гуглили да не выгуглили…». Затем, в свою очередь, решил обратиться к интернету. «Зайду-ка я на форум химиков, авось что подскажут».

Пока Леопольд изучал содержание всевозможных постов, рылся в обсуждениях и пререкался с пользователями в комментариях, под дверью его кабинета образовалась пробка. Вместо того, чтобы обратиться в больницу, горожане решили прийти к прославленному «ученому из института имени Лерера», чтобы он диагностировал у них что-то ужасное. «Матерь божья… Я устал повторять вам — я не врач и не имею ничего общего с медициной. Если вас что-то беспокоит — ступайте в районную поликлинику!» — говорил он каждому, кто приходил к нему с жалобой. И каждый раз жалующийся отвечал одно: в поликлинике никого не лечат, к ученым доверия больше, чем к врачам, и вообще в медицине сейчас все принято решать какими-то волшебными таблетками, от которых человек превращается в растение. Этот новый нейролептик — Политрацин раздавали направо и налево без рецепта. Убедительных исследований по этому препарату не было. А тем, что были, уже исполнилось пятьдесят лет.

В пятницу к Леопольду заглянул аспирант соседней кафедры Гарольд Смит и заявил, что его пытаются отравить. «Матерь божья», — воскликнул Леопольд. Молодой аспирант, с присущим всем юношам категоризмом, выдал долгий пламенный монолог о синих таблетках: «Два месяца назад я заметил, что этот препарат, который массово выписывают в больницах, — единственный во всем регистре, не имеющий противопоказаний. Харрисон, вы когда-нибудь видели нейролептик, не имеющий противопоказаний?!» Леопольд сокрушенно качал головой. Ему все время хотелось сказать, что он не врач и ему неинтересно лечить людей. И ему не интересны сенсации, которые как-то связаны с лечением людей. Даже если это лечение касается любимого мозга. Да, в фармакологии настали смутные времена. Общество слишком привыкло к тому, что ежедневный стресс — он как воздух. Чтобы он не беспокоил, нужно чем-то его глушить. Вот и придумали новый глушитель — симпатичные голубые пилюли, которые успокаивают, снижают уровень стресса и настраивают на позитив. Голубой — вообще благодатный цвет.

Тогда Леопольд еще ничего не слышал о Политрацине.

«Я уже молчу о том, что в состав этого препарата входит аммиак! — продолжал молодой аспирант Гарольд. — Вы считаете это нормальным? Ни одного противопоказания! Вот вы. Вы бы выписывали нейролептик всем больным подряд? Беременным, астматикам, наркоманам?..» — он задыхался от негодования. «Я удивлен, что вы причисляете беременность к болезням, — с улыбкой перебил Леопольд, — выписывать что бы то ни было кому бы то ни было я не собираюсь, так как я не врач и у меня нет на то полномочий».

Он встал со своего кресла, обогнул стол из красного дерева и подошел к аспиранту. Из глаз Гарольда едва не летели искры. «Вы преувеличиваете. Наверняка это какое-нибудь безобидное вещество, которое вы по неопытности приняли за что-то ужасное. Успокойтесь. Если бы все было так плохо — препарат не вышел бы в производство. И уж тем более не принес бы своему создателю байеровку. А теперь давайте закроем эту тему, у меня много работы», — с этими словами он вытолкнул Гарольда обратно за дверь и с силой ее захлопнул.

Разговор оставил в душе нейробиолога неприятный осадок.

***

Квартира моих друзей утром понедельника напоминала кошмарный сон Фрекен Бок. Весь запас колющих, режущих, взрывоопасных и огнестрельных игрушек был разложен по полу в комнате Кряжа, в коридоре и частично на кухне. Половина — боевые трофеи, половина — удачные покупки на ярмарках. Что-то было сделано самостоятельно. Что-то было заказано знакомому мастеру. Что-то — выиграно в карты.

Малая комната, которую занимал Кум, отличалась меньшей площадью, но аналогичной степенью захламления. Железо имело здесь другой облик: повсюду валялись выпотрошенные корпуса персональных кваков, навигационных панелей, клавиатур для панели графического интерфейса навигационки — комната убеждала, что здесь побывал технофоб-психопат, выгрызающий мясо из электроники и разбрасывающий обглоданные кости.

Единомышленники из сообщества анонимусов шутили, что у Кума ЦНС — не центральная нервная система, а центральная навигационная…

Шутки шутками, а когда человеку очень больно, он поверит в любую чепуху и нелепицу, если это посулит ему облегчение.

Кум еще немного повалялся, пытаясь думать не о гудящей голове, а о билетах. Интересная штука. Она определенно вносит разнообразие в трудовые будни его поднадзорного. Вместо того, чтобы прятаться, теперь он может искать. Поиграем в Шерлока Холмса? Доктор Ватсон как раз ушел в аптеку. Сегодня, в серый понедельник, на горизонте появился загадочный незнакомец в черном плаще. Кто же он? Кто? Барабанная дробь. Великий математик, Big Data Analyst, долгожданный наш Мориарти! Шикарный, колоритный персонаж. Поймать бы и допросить. Но, к сожалению, под его капюшоном не скрываются ни злое безумие, ни коварство. Его репутация безупречна. Он пьет липовый чай и никому не уступает свое место на диване. Носит аккуратную щетину и покупает корм собаке своей сестры. Отбой, джентльмены. Это не наш клиент.

Кум вспомнил, как Сэмюэл Реймер почти не поверил в «человека, который придумывает сериалы». Подобно коммунальщикам, авторы сериалов обязаны следить за гигиеной предоставляемой ими информации. Если сценарий готов и утвержден министром СМИ, сериальщик обязан снимать только, и только, реальных людей. Если проект про неблагополучную семью — нужно найти эту самую неблагополучную семью, чутка заплатить им и попросить улыбнуться в объектив. Все остальное — удел фантазии мастеров монтажа. Придумают что-нибудь с хэппи-эндом — и нате, готов сериал, основанный на реальных событиях. Можно крутить по будням с четырех до шести.

Кум вздохнул. Рассмотрел комнату на предмет «а не завалялась ли где-нибудь еще салфеточка или выпить». Не нашел ни того, ни другого. Решил пассивно дожидаться лучшего друга с колесами. Без них совсем худо.

В прагматичной голове взломщика ребус тем временем разгадывал сам себя. Есть четыре билета на поезд, который уходит в среду. Есть Х, который их отправил. Есть почтальон, который их доставил. И есть база данных железнодорожного вокзала, с которой Кум очень, очень тесно знаком. Прям теснее не бывает. Железнодорожный вокзал в городе Ж всего один. Так как при постройке предполагалось, что горожане будут настолько бедны, что поездку за рубеж смогут позволить себе очень немногие и не всегда, составы ходили редко и с неохотой, а билеты и сервис были неприлично дорогими. Если вы хотите сэкономить, вы можете купить обычный билет в средний класс без сервиса. Ехать вам придется, стоя в ящике без окон — «гроб на колесах», но зато на каждой станции у вас будет пропуск в общественный туалет, и его не придется покупать отдельно. Стоит такой билет две с половиной тысячи франков… То есть, если вы и есть типичный представитель среднего класса — чтобы его купить, вам придется пару лет работать, ничего не есть, не оплачивать коммунальные услуги и влезать в долги. Если же вы покупаете билет «на тот свет» — то есть, за пределы государства — стоить он будет ровно в три раза дороже. Столько, что вы чисто технически не успеете скопить на него денег. Банк не даст вам кредит. Взаймы тоже никто не даст. А столько работать без еды, газа, воды — горячей и холодной, отопления и электричества вы не сможете ввиду того, что вы живой человек. И власть позаботилась о том, чтобы вы, даже при жгучем желании, не смогли выбраться из города Ж. Хотя де-юре вы абсолютно свободны.

Чтобы купить билет не в «гроб на колесах», а в мягкий вагон, который в поезде всего один, нужно обладать или фантастическими связями, или фантастическими суммами. Или и тем, и тем. У Реймеров таких денег быть не могло — значит, были связи. Кум решил пойти самым простым и очевидным путем: посмотреть, кто в городе Ж на этой неделе покупал билеты и сколько они, черт подери, стоили.

Рабочий квак валялся в рюкзаке. Шедевр изобретательности: дешевка, «собранная» буквально по крупицам и превращенная в машину смерти. Предполагалось, что ее жертвами станут многочисленные пароли, доступы, файлы и некоторые слои навигационной системы. От исходной сборки остались только корпус и аккумулятор. Все остальное — от сверхпрочного стекла экрана до наклеек на клавишах — было приделано самостоятельно. И на этом, по мнению Кума, модификации еще не закончились. Ведь чем сложнее сделано устройство, тем тяжелее его найти. Обычный пользовательский квак полиция найдет за две с половиной минуты. Квак политика или секретного разведчика — за пять минут. Купленный на Черном Рынке квак будут искать пару дней. Ни один из кваков, собранных Кумом, не нашли до сих пор.

База данных железнодорожного вокзала была разработана так, чтобы доступ к ней имели только четверо. Первые три — это те, кто эту базу обслуживает и официально владеет ее содержимым. Начальник вокзала. Его подчиненные. Четвертый «ключ» — у самого разработчика. База была полностью в распоряжении своего создателя, коим и являлся Кум. Это был его самый удачный заказ на фрилансе. Когда твой заказчик — правительство, нет в мире ничего привлекательней, чем его обмануть.

Кум сделал базу на совесть. Она была вместительна, как Вселенная, и неприступна, как Снежная Королева. Триллионы записей. Несколько защитных систем с ловушками для взломщиков. Кум даже придумал, как защитить базу от самого себя, но реализовывать эту идею пока не стал. Однажды карманные деньги закончатся. Он совершит парочку анонимных атак. И когда дяди в дорогих костюмах прибегут к нему за помощью, у него уже будет готовое решение. И стоить оно будет немалых денег.

Кум назвал свое творение Персефоной. Несмотря на всю привлекательность, база редко по-настоящему была ему нужна. Не было необходимости лезть в дебри записей о том, когда какой поезд куда едет, когда какие пути открыты и закрыты и когда и кем покупаются билеты. Но сейчас именно это было очень кстати.

Дождавшись, когда головная боль немного утихнет, Кум поднялся с дивана, обошел оружейный натюрморт на полу, в дверях зацепился руками за верхний край проема и потянулся.

В прихожей валялся его рюкзак.

***

Когда Кряж вернулся из аптеки — Политрацин он достал беспрепятственно — его сосед по квартире сидел на полу по-турецки, с кваком перед собой. Это был уже не тот умирающий лебедь, распластанный на диване. Это был внебрачный сын короля Артура. Стремительный. Харизматичный. Охваченный азартом. Пялящийся в экран.

— Стадия трупа позади? — на всякий случай уточнил Кряж.

— Угу… — не отрываясь буркнул Кум, а затем уже более сознательно добавил:

— Взгляни на это.

Кряж подошел к черной «пудренице».

На круглом, отменного качества, экране болталось окно навигационки. Спутник в режиме реального времени транслировал происходящее во дворе неподалеку от дома Реймеров. Камера фиксировала деревья, дома, несколько машин, припаркованных на обочине, и двух слонов.

— ***… где это? — Кряж быстро заразился удивлением и приник к экрану.

— Рядом с домом, где сейчас живет Энн.

— А чё ты там смотрел?

— Да я вообще Персефону собирался открыть. С прошлого сеанса осталось окошко.

Две пары внимательных глаз наблюдали, как слоны, лениво прогуливаясь по двору, изучали хоботами горку на детской площадке. Людей поблизости не было, а может, они просто не попадали в объектив камеры.

Один из слонов поднял с тротуара пакет из-под чипсов. Скомкал хоботом. Немного покрутил в разные стороны, рассмотрел хорошенько, а потом так же медленно подошел к ближайшей урне и выкинул. Как педантичный дедушка.

— ******… — прокомментировал Кряж. — А кто-нибудь это видит?

— Ща посмотрим, — Кум поискал другие камеры, но в этом дворе их не было.

— Не, тут все камеры пообрывали. Одна только.

Кряж скептически фыркнул.

— И ты не понатыкал своих? Ты, внебрачный сын короля Артура?!

— Ага. Внебрачный внук.

Второй слон тем временем посыпал себя песком из детской песочницы. Душ явно приносил ему несказанное наслаждение.

Вдруг из одного края кадра в другой быстрым шагом прошла женщина в красной шляпе. Несла тяжелые пакеты с эмблемой какого-то супермаркета. Она прошла сначала мимо одного слона, даже не повернув головы в его сторону, потом — мимо другого, на расстоянии всего в несколько шагов, и тогда не отреагировала. Будто не видела их. Слоны же, напротив, проводили ее долгими любопытными взглядами. Наверняка задумались о шляпе на ее голове.

— И… давно они там? — опущенным голосом спросил Кряж.

— А я откуда знаю, я вообще квак пять минут назад включил.

Слева на видео появился еще один, третий слон. Такой же натуральный на вид, как и два других. Он подошел к урне, нырнул в нее хоботом, что-то там поискал, но, вероятно, не нашел и двинулся дальше. Еще через несколько секунд в том же левом углу появился человек. Невысокий, довольно щуплый, но по-своему грациозный. В джинсах и ветровке. Длинная шея. Ровно подстриженная щетина на щеках и подбородке. За плечами — серый рюкзак.

— О! — воскликнул Кум, ткнув пальцем в экран, — а вот и наш подозреваемый!

— ***?

— Это сам Реймер. Собственной персоной.

— Ух ты ж ***… Тот самый, великий и ужасный?

— А по нему не скажешь, да? — Кум пришел в такой восторг от увиденного, что напрочь забыл об идее открыть базу данных железнодорожного вокзала. — Как будто курьер какой-нибудь или журналист.

— Лицо непростое. Знаешь, вампиры, которым уже по тысяче лет, но выглядят на тридцать и маскируются под современных людей…

— Точно, вампир, — согласился Кум, — или оборотень. Или не, маг. Злой колдун.

— А начали с курьера…

На экране Сэмюэл Реймер шел мимо дома, на котором была закреплена камера. На заднем плане стояли слоны. Они, как и в случае с дамой в шляпе, изучающе на него глазели. Даже головы поворачивали по мере его перемещения. Но Реймер их не замечал. Может, из-за программистского зрения, может, из-за погруженности в мысли, но на слонов он не обратил никакого внимания.

— Он чё, тоже их не видит?! — изумился Кряж.

— А *** его знает. Я только сегодня утром там был — и ни*** подобного. Может, у них там слоны вроде домашней птицы или собак. Кто-то погулять выпустил.

Сэмюэл Реймер казался человеком, очень отягощенным житейскими трудностями. Его лицо не выражало ровным счетом ничего, кроме сосредоточенности, уверенности, осторожности. И болезненной усталости. Своей архитектурой оно не выдавало характера своего хозяина. Узкое, белое лицо. Походка чуть качающаяся, как у лодочника. Он казался бы органичным в любой деятельности, и с виду невозможно было угадать, чем он занимается: креветками на базаре торгует или шпионов ловит.

Кряж еще немного постоял, не мигая глядя на экран. Людей там больше не появлялось. Молчание стало естественным. Слоны начали медленно разбредаться, в кадре остался всего один. Нюхал траву на газоне.

— А мне, это… письмо от Генри, — опомнился наконец Кряж и снял с плеча рюкзак.

— Дусеньке любовная записка пришла? — с едкой улыбкой поднял глаза Кум, все так же сидя на полу перед кваком.

— Знаешь, когда у тебя приступы, Дуся уходит спасать тебе жизнь, — почти обиженно отозвался Кряж. — Да депеша это, от Командира. Что-то оно мне не нравится. Пишет, завтра весь отряд отправляют с госзаказом. Отказываться нельзя, иначе о работе можно забыть. Но каков размах! Отряд — против одного несчастного врага народа.

— Госзаказ? На одного человека? Ох и обмельчало наше правительство, — вздохнул Кум. — Параноики. Скоро в нужник с охраной ходить будут.

— Самому противно.

— Так откажись.

— Я?! — Кряж искренне удивился. — Я стрелок, а не оперная дива. Это ты со своими жертвами кокетничаешь, а у нас в штабе Командир строгий. Один раз откажешься — на следующий уже не позовут. Без работы останусь. А мне маму кормить надо.

— Поняли уже.

Мама Кряжа уже пять лет жила в доме престарелых.

— Так тебе уже не нужны колеса?

Кум на секунду замер — прислушивался к своему организму. Тишина.

— Не, пока не надо. Оставь на следующий раз.

Перспектива «следующего раза» не привлекала, но Кум был почти уверен, что рано или поздно боль вернется.

— Ну-ну, — Кряж вышел из комнаты, снимая ветровку. Из-за спины послышался щелчок закрываемого окна навигационной системы, а затем мерный гул процесса под названием Database Connection. Кум одну за одной обходил капчи Персефоны и разгадывал собственноручно придуманные ребусы для подключения.

1.11. Кафедра философии и религиоведения

Когда я заканчивала магистратуру, вопрос о моем трудоустройстве не стоял так остро, как у моих одногруппников. Все эти лениво учащиеся молодые люди после получения образования или возвращались в захолустья, из которых приехали, или шли вымаливать себе вторую вышку, которая обеспечила бы им хоть какие-то гроши в будущем. Меня же вопрос работы никогда не беспокоил: еще до вступления на магистратуру я знала, что останусь работать на родной кафедре. Меня там ждали с распростертыми объятиями. Еще бы. Отличница. Энтузиастка. Патриотка. Спортсменка-комсомолка и просто красавица. Старый декан ежегодно предлагал выпускникам магистратуры какие-нибудь подработки в университете — библиотека там или лаборатория. А мне предложили вступить в клуб избранных. Я была страшно собой довольна.

Тогда еще университет имени Гете был настоящим логовом науки и здравомыслия. Трактиром, в котором Платон пил с Протагором, Декарт читал лекции, а Шопенгауэр спускал с лестницы старушек.

Мне словно выдали карту с тысячью дорог, и я могу пойти по любой из них. Я предвкушала то время, когда все эти люди станут неотъемлемой частью моей работы.

Сразу после выпуска мои новые коллеги замутили вечеринку в честь нового антрополога. Быть преподом гораздо веселее, чем кажется. И не потому, что утром ты выпиваешь со студентами, а вечером — с профессорами. В перерывах между парами мы собирались за маленьким шатающимся столиком и пили чай (!). Обсуждали новости. Жаловались на дерзких первокурсников, которые не учатся — олухи, счастья своего не понимают. Рассказывали анекдоты. Вопреки предрассудкам мы были психически уравновешенными людьми.

В те времена «сверху» еще не слишком давили, потому что не мы одни диктуем моду на то, как надо думать. Власть менялась каждые пять минут, и мы лишь издали наблюдали за этим, делая ставки, кто следующий. С одним пакетом попкорна на всех. В рекламную паузу выходили покурить.

Мы были детьми, спрятавшимися под столом и шепотом обсуждающими взрослых. При том, что каждый из нас был уважаемым профессором, доктором наук или общественным деятелем. С первого взгляда никогда не скажешь, что во-он тот ученый муж питает страсть к разведению морских свинок или коллекционированию крышечек от кока-колы, на которые можно что-нибудь выиграть, если отправить…

А через два года умер старый декан.

Никто ничего не сказал. Философы по долгу службы обязаны спокойно относиться к смерти — мы ведь, пусть и умозрительно, знакомимся с ней и в тесноте знакомства уступаем только врачам и военным. Все точно так же пили чай и внедряли в пустые головы детей семена знаний. К обеду пришли аспиранты с коньяком, и мы закатили свои, профессиональные, проводы. Отпели, воспользовавшись аспирантской гитарой, «Мастера кукол бо-о-льше-е не-ет…» лучше всяких псалмов. Это было не горе, не тоска, это было теплое «Мы всегда будем по тебе скучать».

Ближе к вечеру политолог Федр взял аспирантов и повел на кафедру права — пить с юристами. А на следующее утро пришел приказ о сворачивании лавочки: власть города Ж решила дать нам своего отпрыска в качестве нового декана — из тех, над кем мы исподтишка хихикали. Это было началом конца. В первую же неделю лжедекан уволил половину научных сотрудников, а на второй неделе — заведующего кафедрой, без которого я вообще не представляю себе гармонии в этих стенах. Потому что университет имени Гете — это не стены, а люди. Думающих, сознательных людей заменили бюрократами и лицемерами, рядом с которыми сидеть противно.

Кто-то не выдержал и сразу ушел. Кто-то решил терпеть, ибо на кого оставить храм науки в это тяжелое время? Кто-то стал молча подливать себе коньяк в кофе между парами.

Самое неприятное началось тогда, когда пришельцы стали диктовать свои правила. «Не говорите на лекциях о политических врагах — это пугает молодежь». — «Хватит пропагандировать свободомыслие — это развращает молодую элиту». — «Вы слишком мрачно описываете реальность, как вам не стыдно, вы же философы!» Эти и подобные фразы звучали особенно карикатурно из уст бывших политиков, социальных спикеров, чиновников и прочей нечисти. Я не подливала себе коньяку в кофе только потому, что боялась наговорить лишнего перед студентами. Незачем осквернять наивные умы. Зато пускать в эту благородную почву сплетни о захватчиках — всегда пожалуйста. Молодежь вспыльчива, ей нужен образ врага.

Естественно, новый декан мгновенно почуял бунт на корабле. Преподавателям был объявлен выговор за антипедагогическую деятельность и подрывание авторитета кафедры. А во избежание рецидива вся электроника, которой пользовались мои коллеги, была оснащена клеймом лилии, печатью дьявола — навигационным блоком, подключенным к монитору заведующего кафедры. Мы все превратились в коров с колокольчиками на шее.

У меня тоже был квак с этой дрянью.

Иногда, проходя по коридору мимо аудитории, в которой сидят будущие философы и религиоведы, я слышу дружный, стройный хор под гитару — «Мастера кукол больше нет, но продолжают жить его создания…» — я улыбаюсь, глядя в пол. Элита нации. Здоровый кусок больного поколения. Надежда, что мы когда-нибудь выберемся из навозной кучи. А хороший вкус в музыке — признак хорошего вкуса во всем.

Еще через какое-то время меня искусил сам сатана. Мне предложили работу в университете имени Руссо.

Всего в нашей стране два приличных учебных заведения — университет имени Гете, в котором я имею честь служить, и университет имени Руссо. Второй — помпезный, шумный, дорогой, как свадебный торт, ВУЗ. Самый-самый раскрученный и вообще самый-самый-самый. Главный корпус находится в двух кварталах от здания парламента. Каждый подросток мечтает учиться именно там, а каждый родитель мечтает, чтобы его подросток там учился. Именно поэтому вокруг корпусов университета имени Руссо всегда тьма молодежи. Бедные, богатые, пресловутый средний класс — все вперемешку, все друг у друга на голове. Преподаватели в большинстве своем — примерно то же, что и узурпаторы нашей кафедры. Мнение начальства их волнует больше, чем мнение коллег, студентов, чем даже их собственное мнение, если оно есть. Спокойно проводить исследования, читать лекции и общаться с образованными людьми им скучно — они жаждут денег и власти. (Я тоже жажду власти, ибо власть — это одна из предопределенных потребностей человека, но я хотя бы слежу за тем, чтобы моя жажда не повлияла на качество моей работы.) Эх, как не вовремя умер старый Вальденфельс. Без него дела кафедры утекают в недобрые руки.

Естественно, я отказалась от приглашения. Как бы велик ни был соблазн… В сравнении с гигантом имени Руссо мы — меньше, мы — тише, но мы дороже. Нас меньше трогают, поэтому мы поступаем так, как хотим сами. Здесь учатся только те, кому нужна эта учеба. И работают только те, кому нужна эта работа. Потому что с нашими зарплатами это даже не работа — это волонтерство.

Многие не понимают, как я терплю такое надругательство над своей свободой воли, что я забыла в этом дурдоме. И помер Рюрик, княжение свое он передал врагу, и разбредаются его последователи во все стороны, покидают корабль. И правильно делают.

От квартиры Реймеров до моей работы всего минут сорок пешком.

Утро города Ж было прохладнее, чем я ожидала. Осень заметно выросла. Мне опять предстоит наблюдать, как она набирает силу, разрушая вокруг тепло.

Университет имени Гете находится недалеко от центра, в тихом квартале чрезвычайного скопления деревьев, памятников и музеев. Главный корпус университета представляет из себя скромное, аккуратненькое трехэтажное здание 19-го века, напоминающее, скорее, летнюю резиденцию какого-нибудь вельможи, чем ВУЗ. Корпус поделили между математиками, философами и естествоведами. Братья и сестры. Я с прямой осанкой переступаю порог своей альма-матер, ничуть не жалея ни о работе здесь, ни о своем решении уйти. Всему свое время.

На входе вместо охраны — ресепшн. Все обязаны здороваться с тем, кто тут сидит.

— Здравствуйте, Ингрид.

— Здравствуйте, Энн. Вы опоздали. На восемь с половиной минут.

Бледная, сухая, вытянутая. У Ингрид был потрясающий профиль — благородный, тонкий, как у породистой собаки на склоне лет. Когда она, стоя вполоборота, смотрела на собеседника — мягко, но в то же время пронзительно — казалось, что она знает все о собеседнике еще до того, как он успевает заговорить. Никто не мог отделаться от впечатления, что она знает все предметы лучше профессоров, которые их преподают, а нужных людей находит быстрее любой навигационной системы. При этом ее невозможно было подкупить. Не знаю, каким богам она служит, но еще никому не удавалось хоть чем-то ее задобрить — ни конфет по праздникам, ни взяток по будням она не принимала. Носила глянцевый черный лак на тонких высохших пальцах и темно-малиновый шарфик с безупречно серым пальто. Белые волосы собраны в элегантный узел. Ингрид — наш администратор. Прародительница Мэри Поппинс, только на стороне зла.

— Простите, Ингрид, этого больше не повторится, потому что я ухожу. — Я заявляю о своем увольнении так, словно хвастаюсь хорошими оценками соседке.

— Очень хорошо. Не забудьте отдать гитару физикам. Кроме вас на кафедре все равно никто не играет.

— Хорошо, отдам.

Я поднимаюсь по крученой лестнице, размышляя о гитаре. Не прихватить ли ее напоследок? В память о Вальденфельсе. Мне она нужнее, чем физикам. У них есть аккордеон.

Второй этаж, поворот направо, четвертая дверь. Золотая табличка. В коридоре темно.

Проходя мимо третьей двери, я слышу тихие голоса студентов: «Ма-астера кукол бо-ольше-е нет, но продолжа-ают жить его созда-ания, в землю унес он сво-ой секре-ет, как им энергию дать и сознание…»

Нет, гитару я определенно возьму с собой. А физики обойдутся.

Комната в виде многогранника пустовала: у кого-то пары, а кто-то еще не пришел. На диване полулежа читает газету политолог Федр.

— Привет.

— Привет, красавица.

— А я увольняюсь.

— Ну и правильно. Давно пора. Я, кстати, слышал, дети затевают бунт против понаехавших. Они теперь демонстративно бойкотируют Ингрид.

— Все студенты должны затевать какой-то бунт. На то они и студенты.

— Во-во.

Я открываю сервант с документами. Вытаскиваю свое «Дело №». Вытаскиваю рабочий журнал. Чашку. Поднимаю прислоненную к стене гитару.

— С другими прощаться не будешь?

— Они меня поймут.

— Ну тогда прощай, красавица.

— Пока, Федь.

Вот и поговорили.

Я покидаю любимую кафедру. Одним антропологом больше, одним меньше.

Теперь надо занести «Дело №» в архив. Потом найти заведующего кафедрой. Потом сдать журнал заведующему кафедрой. Потом найти нового декана. Занести ему заявление. Выйти от декана…

В коридоре третьего этажа на меня налетает внезапный, ослепший от света науки юноша. Лицо закрыто руками.

— Полегче, приятель.

— ВОДЫ-Ы-Ы!!! — орет несчастный и мчится дальше. Из-под его пальцев лезет какая-то желтоватая пена.

На третьем этаже находится лаборатория химии.

Я иду дальше. Архив — шестая дверь слева.

За дверью в покое стеллажей с никому не нужным хламом покоится Мария Михайловна Стрижевская.

— Доброе утро.

— Доброе утро.

— Примите мое дело. Я увольняюсь.

Мария Михайловна вытаращила очки.

— Вот как? Почему?

— Такова моя воля.

— Простите…

— Мария Михайловна, у меня очень мало времени. Примите дело, давайте я распишусь где надо и побегу. Мне еще ловить заведующего кафедрой. И декана.

— Вот к декану и бегите, — невозмутимо отвечает Мария Михайловна, — без расписки о том, что вам дают увольнение, я не могу принять у вас дело.

Бессмысленное правило, ну да черт с ним.

— Тогда я не прощаюсь.

Выхожу из архива. «Дело №» для меня — то же, что «Фиолетовый Список» для моего друга. Это документ, в котором собрано все то, что отличает меня от других сотрудников кафедры. Моя краткая биография. Мои достижения. Список моих родственников, которые живут в городе Ж и в случае чего могут знать о моем местонахождении. Номер навигационного блока в моей «пудренице». Мои лагерные оценки. Пара слов о моей любви к кактусам. Единственное, что отличает эту папку от «Фиолетового Списка», — это то, что в документации Сенка прописаны уникальности третьих лиц, а здесь — мои собственные.

И эту штуку я возвращаю университету в память о себе самой. Хотя наверняка меня забудут уже на следующей неделе — сейчас здесь рулят делами не те, для кого это важно.

Деканат находится на втором этаже. Первая дверь в левом крыле. Я трижды стучусь.

— Да!

Открываю.

— Добрый день, Мартинс. Я увольняюсь.

— Это вы зря, — декан внешне очень похож на покойного Вальденфельса, но в его черепе, к сожалению, совсем иная начинка.

— Может, и зря, но тем не менее.

Я без спросу стягиваю с его стола бланк для заявления «об отставке» — эти бумаги, как и все остальные, лежат аккуратной стопочкой, словно ждут увольняющихся.

Тянусь за ручкой.

— Э-э, погодите, — хитрый старик опережает меня и отнимает стакан с ручками. — С чего это вдруг вы собрались уходить? Вам здесь плохо?

«С тех пор, как вы заняли это кресло, — да», — чуть не выпалила я, но вслух сказала:

— Такова моя воля.

— А моя воля вас не интересует?

— Нет, — я хронически честна, — я ухожу потому, что это мое решение. Антропологию и логику вместо меня может читать Анри.

— У Анри и так два курса и экономисты, не извольте сваливать свою ответственность на других.

— И поэтому вы не хотите меня отпускать?

— Не только поэтому, — декан крутанулся на стуле вокруг своей оси, прижимая к груди стакан с ручками, — сезон только начался, где я сейчас достану нового антрополога?

— Там же, где вы достали нового заведующего кафедрой, нового этика, средневековщика, возрожденца, просвещенника, эпистемолога и администратора.

Декан поморщился так, будто я сказала какую-то пошлость.

— Фи-и, барышня, избавьте меня от этого жаргона, вы же не подзаборный босяк. — Он поставил стакан с ручками обратно на стол, но так, чтобы я до него дотянуться не могла. — Новые преподаватели гораздо лучше предыдущих справляются со своими обязанностями.

— Дайте мне ручку.

— Не дам.

Я со вздохом подумала о том, какой будет моя судьба, если я случайно проломлю ему голову гитарой, этому самозванцу. Но мечтать вредно — мне ведь не на чем будет играть.

— Тогда выгоните меня за самоуправство, — не отступаю, — Мартинс, это я научила студентов материться на древнегреческом. Это я способствовала развитию вольнодумства, песен про смерть, я многократно и с удовольствием нарушала дисциплину, игнорировала нормы этикета, цензуры…

— Барышня, — перебил декан, — ваше возмутительное поведение дает мне право вас уволить только в том случае, если есть коллективная жалоба, а коллективной жалобы я пока не вижу. Не будете же вы ее сами собирать.

— Тем не менее, штрафовали меня до сих пор безо всяких жалоб.

— И правильно. Может, сумасбродствовать меньше будете.

— Конечно, потому что я ухожу.

— Вы только продолжаете сумасбродство.

Я крепче сжимаю в левой руке гриф гитары. Маленькая Девочка в моей голове крепче сжимает топор.

— Поставьте гитару.

— Дайте мне ручку.

Декан смотрит на меня, как на глупого ребенка, не сознающего тяжести своего проступка.

— Ладно, хотите сбежать, как крыса, — дело ваше. Что за ученые нынче пошли… пишите.

Он ставит передо мной стакан с ручками, я наконец сажусь на стул и, скрючившись, начинаю писать под недовольное жужжание:

— Я, к вашему сведению, позвоню в Руссо и попрошу, чтоб они вас не брали, если вы туда сунетесь. Скажу, что вас выгнали за профнепригодность. Несоответствие академическим требованиям. Раз вам так хочется — пишите, пишите и валите на все четыре стороны. А то распоясались все… элита нации, черт бы вас побрал. Хорошо хоть теперь власть уделит внимание нашему учебному заведению… И в институт философии позвоню — скажу, что вас обуяло психическое расстройство. С учеными это часто бывает, особенно — с неблагодарными. С такой зарплатой еще на штрафы жаловаться. А персональный квакегер? Им технику выдают — а они ее, видите ли, в сортире топят. Что вы на меня так смотрите? Пишите-пишите.

Я дописываю заявление и снова беру гитару. Сейчас — в архив, потом — снова сюда, потом — искать заведующего…

— Если бы покойный Вальденфельс вас послушал — он скончался бы не от сердечного приступа, а от вашего многословия.

Не дожидаясь ответа, сворачиваю бумагу пополам и покидаю деканат. Мне нужно на третий этаж. Предъявить заявление, сдать дело, потом сдать заявление обратно в деканат, потом найти заведующего кафедрой и сдать журнал.

В коридоре второго этажа все так же тихо и пусто. Проходя мимо двери в какую-нибудь аудиторию, можно услышать размеренный тон преподавателя, ведущего там свой предмет. До сегодняшнего дня вот так можно было услышать и мой голос. А теперь нельзя. Это как быть привидением. Наверное, многие уволившиеся от безысходности научные сотрудники чувствуют себя так же, как я сейчас. Они чувствуют себя призраками. Духами, вернувшимися в мир живых, чтобы навестить потомков или пошариться по принадлежавшим им при жизни особнякам. Погреметь цепями. Попытаться потрогать книги, дверные ручки — и увидеть, как рука проходит сквозь них, ничуть не задев. Пооставлять жутких посланий на стенах — возможно, написав их кровью. Позавывать ночью. Все равно ведь заняться больше нечем — у мертвецов не слишком разнообразный досуг.

Дверь архива можно узнать без таблички. В отличие от всех остальных дверей корпуса — современных белых дверей, вход в архив смотрится, как тысячелетний манускрипт в разваливающемся переплете. Специально оставили. Эта дверь — ровесница корпуса.

— Мария Михайловна, вот, — я с порога размахиваю заявлением, как белым флагом.

— А оно подписано заведующим?

— …

— Заявление об уходе должно быть подписано деканом, заведующим кафедрой, администратором и сторожем.

— А сторож зачем? — я недоумеваю.

— А кто его знает, порядки такие.

Я быстрым шагом спускаюсь на второй этаж — в кабинет заведующего кафедрой. Заведующий — пожилой педантичный старичок — спит в кресле, облокотившись на гигантскую папку с чьими-то документами.

— Тук-тук, доброе утро, Вацлав.

Зав просыпается.

— А?

Может, удастся ему и журнал мой одним махом спровадить.

— Доброе утро, говорю, подпишите, пожалуйста, бумажечку и журнальчик примите.

Старичок внимательно вчитывается в мои каракули. Долго-долго. А потом поднимает изумленное лицо:

— Так вы, что же это… уходите?

— Ага, ухожу. Подписывайте.

— Жаль, жаль… — так же медленно и педантично что-то малюет в углу моего заявления. Перед тем, как отдать, вкрадчиво спрашивает:

— Голубушка, а вы сейчас в архив?

— Угу, — всучиваю ему в руки журнал.

— А если я вас попрошу цветочки Марь Михалне передать…

— Давайте сюда.

Зав еще три часа бродит по кабинету, размышляя, какую герань подарить любимой женщине. В конце концов протягивает мне маленький аккуратный вазончик:

— Вот. Скажите, что от Вацлава Палыча, с симпатией и почтением.

— Скажу, что с почтением и симпатией, — выхватываю герань и топаю к Ингрид, на первый этаж.

Сидит, что-то в ежедневнике выводит своей гламурной ручкой. Длинной, с перьями на конце и с зелеными чернилами.

— Подписывайте заявление.

Ингрид несколько минут изучает заявление, потом переводит взгляд на меня.

— Энн, почему вы с геранью?

— Я творю добро. Подписывайте.

Ингрид еще раз оценивает мое заявление — брезгливо, будто ей подсунули анонимную валентинку с непристойным предложением. Но потом все-таки расправляет перья на длинной зеленой ручке и аккуратно ставит подпись.

— Спасибо.

Теперь я бегу в маленькую сторожку рядом со входом. Стучусь. Никто не отвечает. Возвращаюсь в холл.

— Ингрид, а где сторож?

— Я отпустила его сегодня пораньше, ему нездоровилось.

Ладно, попробуем обойтись без сторожа. Теперь нужна подпись декана.

Я делаю глубокий вдох, потом выдох, потом еще один вдох — и возвращаюсь к деканату. В повседневной жизни мой шаг и так считается быстрым, а когда я тороплюсь, скорость становится аналогичной скорости тихого бега.

— Это опять вы? — разочарованно спрашивает декан, когда я открываю дверь. — А почему с геранью?

— Это опять я. Нужна ваша подпись.

Мартинс вздыхает, берет мое заявление, бегло просматривает, но спотыкается на загогулине Ингрид.

— А почему подписано зеленым?

— Дизайнерское решение вашего администратора.

Декану это решение явно не нравится, но он благоволит Ингрид, а потому ставит свою подпись поверх уже имеющихся двух.

— Скажите, а без подписи сторожа никак нельзя?

Декан ухмыляется.

— Можно, но для этого вам надо идти в бухгалтерию и писать отчет.

— Зачем?

— Затем. А вдруг вы решите что-нибудь украсть по дороге к выходу?

«Как будто подпись сторожа меня в этом остановит», — проворчала Девочка-С-Топором в моей голове.

Я выдираю из рук Мартинса бумагу и снова иду на первый этаж — в бухгалтерию.

Бухгалтерия — самое шумное после студенческой столовки место, где гул от нажимания различных кнопок, урчание интерактивных мониторов и трепа тёть, которые подозрительно похожи на странных женщин в клетчатых юбках, заглушает голос разума даже у меня.

Главный бухгалтер — точнее, бухгалтерша — сидит и делает маникюр перед монитором, старательно выводя пентаграмму на ногте.

— Здравствуйте. Мне нужен отчет о том, что я не смогла получить подпись от сторожа.

— Какой категории отчет? — не поднимая глаз спрашивает бухгалтерша.

— А их бывает несколько?..

— Ну, а вы как хотели? Объяснительный, квартальный, личный, коллективный, годовой и справочный.

Господи, ниспошли что-нибудь плохое тому, кто придумал эту систему.

— А если это про то, что у меня нет подписи…

— Да слышала я это уже, — гневно перебивает бухгалтерша, — мне это не интересно! Вам надо, вы и пишите. — Она наконец отрывается от маникюра. — А почему вы с геранью?

— Может, ей отчет о несовершенстве подлинности? — высовывается из-за соседнего монитора другая бухгалтерша — моложе и явно легче на подъем.

Глядите-ка. «Отчет о несовершенстве подлинности». Название, достойное философа. Это же почти «Отчет о несовершенстве».

— Может, и так, — пожимает плечами главная бухгалтерша. — Давать бланк?

— Название мне нравится. Давайте.

Она открывает ящик стола и вытягивает маленький, сморщенный, как высыхающий гриб, клочок бумаги. Я вчитываюсь в буковки-бактерии. Интересно, шестой шрифт здесь в целях экономии чернил или чтоб увольняться неповадно было?

Ответив на несколько дурацких вопросов и написав историю о том, как мне не удалось найти сторожа потому, что его отпустила Ингрид, я протягиваю свой отчет бухгалтеру — она, по идее, должна его заверить.

— Давайте сюда вашу карту бельгийца.

Карту бельгийца?..

— Но мы же не в Бельгии.

— А мне какое дело? У вас бельгийские корни. Давайте сюда карту.

— Но у меня нет карты бельгийца! — я даже не слышала о существовании этого документа.

— А в базе написано, что есть! Так что вспоминайте номер карты, или я ваш отчет заверять не буду.

— Ну и ладно, не больно-то и хотелось, — я кладу обратно на стол свой отчет о несовершенстве и выметаюсь из бухгалтерии. Все это начинает надоедать.

Третий этаж. Архив. Стрижевская. Я решаю упасть на мороз.

— Мария Михайловна, примите дело и заявление. Декан сказал, что и так сойдет.

— Ой-й… а почему вы с геранью?

— Это вам. От Палыча, — вручаю вазон прямо ей в руки.

Смущается. Краснеет.

— Ой-й…

— Вот подписи на заявлении, — размахиваю перед ее лицом бумажкой.

— А почему зеленым?

— Так декан сказал. Все, мне пора.

— А вы не могли бы передать Вацлаву Палычу…

— Нет, не могла бы. Вот, — я кладу на пол свое «Дело №», беру гитару и быстро, пока она не успела опомниться, ухожу. Пускай сами разбираются. По моему официальному адресу живут другие люди, квак считается утопленным, а предполагаемые родственники сами едва ли знают, где меня можно найти.

1.12. Слоны

Утром понедельника Матильда решает отпустить всех слонов. Ей наверняка не разрешат взять их собой, поэтому лучше выпустить их сейчас. Чтобы не было, как тогда с рыбами.

Она бережно собирает по квартире все свои рисунки. Все. Целое стадо. Кто-то нарисован на обратной стороне квитанции за жилищно-коммунальные услуги. Кто-то — в альбоме. Кто-то — на вырванных чистых листах из Сенкового «фиолетового списка». Все слоны должны обрести свободу.

Обшарив пол под диваном, за шкафом, за холодильником и у стопки с журналами, Матильда пересчитывает своих питомцев. Потом берет за ошейник Фэри и ведет на утреннюю прогулку.

На улице Матильда начинает жалеть, что не одела пальто — во дворе сыро и холодно. На лавочке спит, поджав под себя ноги, бомж Евгений. С противоположного конца двора приближается Генри Фриман.

— Как ты думаешь, они позаботятся о моих слонах? — она обратилась к Фэри, но пес почему-то не ответил.

— Они хорошие. Они любят собак, а значит, наверняка любят и слонов.

Матильда отпускает Фэри и тот мчится навстречу почтальону, радостно размахивая хвостом.

— Привет-привет, дружище, — уворачивается от лап Генри. — Здравствуйте, юная Реймер!

Старику нравилось обращаться к Матильде так, как во времена его молодости в Империи обращались к детям знати.

— Доброе утро! — здоровается Матильда и ежится от холода.

Поднялся ветер.

— Чего раздетая совсем? Схватишь воспаление легких — твой брат всю жизнь тебя этим шпынять будет.

— Не схвачу. Я только слонов своих отпущу — и вернусь.

— Ну давай.

В сопровождении Фэри почтальон притормаживает рядом с Матильдой и следит за тем, как она, закрывая рисунки от ветра, выкладывает их на асфальте. Спешно, тревожно — ветер в любой момент может поднять их, и они улетят. Бумажка к бумажке, в аккуратный ряд. Детский педантизм.

— Ну, вроде все. — Шаг назад. Смотрит.

Прямо перед подъездом на дороге выложена длинная цепочка рисунков. Почти все — синими карандашами. Матильда отходит все дальше.

Спустя несколько секунд с плоской бумажной поверхности поднимаются слоны. Полнометражные. Как в зоопарке. Сначала — опираясь на колени, потом — с колен, во весь рост. Ветер колышет редкие волоски на спинах. Слоны озираются по сторонам.

Фэри начинает сдержанно рычать.

— Успокойся, — Матильда приседает на корточки и гладит его по голове, — они сейчас разойдутся.

— Правильно-правильно, он защищает свою территорию, — с улыбкой приговаривает Генри Фриман, любуясь то собакой, то слонами.

Они, немного потоптавшись на месте, расходятся в разные стороны. Машут ушами, вбивают свои шаги в асфальт. Задерживаются пожевать листьев с растущей рядом и еще не опавшей шелковицы. С интересом изучают содержимое мусорного бака. В городе Ж будет гораздо веселей со слонами, чем без них.

— Не забудь прибраться, — напоминает почтальон, и Матильда тут же бросается собирать листы бумаги — теперь абсолютно пустые. Она ворохом выбрасывает их в урну рядом с лавочкой — стараясь не разбудить спящего на ней Евгения. К бомжу как раз подошел один из слонов и начал шарить хоботом по карманам.

— Не хулигань, — Матильда отталкивает его, навалившись изо всех сил. Слону была явно безразлична упершаяся в его бок девочка, но из вежливости он отодвигается.

С чувством выполненного долга Матильда возвращается к подъезду.

— Пойдем, Фэри. — Открывает дверь. — Вы заходите?

Почтальон еще секунду любуется слонами и перешагивает чрез порог:

— Да захожу, захожу. Мне нужно только три квартиры обойти, письмеца всем раздать, а потом и к вам с братом загляну, в порядке очереди.

— Ждем, — улыбается Матильда и бегом поднимается по лестнице. Фэри трусит следом.

***

Весь остаток воскресенья Леопольд Харрисон провел со смутной тревогой. Как много шума они поднимают, эти люди. Как много паники на пустом месте. Мы, как ни крути, потомки тех, кто прислушивался к каждому шороху в кустах. Повезло нашим предкам — они выжили. Спасибо им. Но вот незадача: теперь этот шорох в кустах постоянно звучит в нашей голове. И заглушает собой шорохи реальные.

Работать с людьми, зная, что в ящике твоего стола лежит кусок неизвестного металла, который, скорее всего, излучает токсичный газ, было нелегко. Леопольд изо всех сил отгонял от себя страх. Он знал, что само по себе опасение может оказывать точно такой же эффект, как и объект опасения. А потому нужно было принудить себя верить, что эта штуковина, завернутая в салфетку, — всего лишь бесполезная, а значит, и безопасная деталь какого-нибудь прибора. И Тихон принес ее только потому, что сам не придумал ей применения.

День тянулся долго, посетители все не заканчивались. Тревога перерастала в настоящую паранойю. Однако ни в течение дня, ни под вечер недомогания Леопольд не заметил. Он был просто вымотан. Очень. В такие минуты ему самому хотелось заглушить усталость волшебной таблеткой.

Больные закончились только в половине девятого, и дома Харрисон оказался аж к десяти. Его жена как раз укладывала дочерей спать.

Нейробиолог снял пальто и как можно тише разулся. Пластину неизвестного происхождения он решил оставить в институте, в ящике своего стола.

— Кажется, уснули, — стройная женщина с волнистыми волосами цвета обожженной глины закрыла за собой дверь детской. Зеленая трикотажная кофта на мелких пуговках. Легкая длинная юбка в цветочек. Золотой браслет на левой руке. Женщина говорила шепотом. — Как прошел день?

— Устал как собака, — вздохнул Харрисон, — но это все ерунда.

— Тебе нужен отдых.

— Венди… как я могу отдыхать, когда вокруг творится черт знает что?

— Черт знает что творилось всегда. Весь мир ты не спасешь, — она размотала его шарф и сложила на верхней полке в прихожей. Восточная грация Венди Харрисон иногда отвлекала Леопольда от мрачных мыслей и радовала взгляд, но сегодня тревога и жалобы на работе его выжали.

— Сделать тебе ванну с морской солью и лавандой? — ласково спросила она, заглядывая в потухшие глаза супруга.

Но Леопольд только поморщился.

— Я не доживу до ванны.

На лице Венди отразилось искреннее сожаление.

— Ну, как хочешь, тогда я буду принимать ее одна.

Она удалилась так же легко и плавно, как возникла из-за двери детской.

Харрисон, вздыхая и охая, побрел в спальню. Не раздеваясь, рухнул на кровать. Носом в подушку. Мягкое приземление. Это ужасно, когда ты до потери пульса хочешь спать, а тревога постоянно трясет тебя «не спи, не спи, опасность рядом». Особенно — когда отдаешь себе отчет в глупости этой тревоги.

В спальне Харрисонов было уютно, темно и тихо. Пахло свежими наволочками и кондиционером с ароматом океана. Венди умудрялась как-то создавать иллюзию присутствия целого штата прислуги, которая ежедневно делает полную уборку во всем доме. Вытирает пыль на мебели. Проветривает. Взбивает подушки.

Тревога откровенно издевалась, не подпуская мозг Леопольда ко сну.

— Уже спишь? — спустя какое-то время послышался родной голос.

— Сплю, — отозвался Леопольд, продолжая лицом вдавливать подушку в кровать.

Венди проскользнула, не включая свет и не заявив о себе ни одним звуком, кроме голоса. Харрисон даже не заметил, как она оказалась рядом.

— Ты бы хоть рубашку снял, а то она помнется за ночь и завтра на работу идти будет не в чем.

При воспоминании о работе Леопольд простонал.

— Спокойной ночи.

Он услышал, как его жена завернулась в одеяло. Вместе с ней улегся теплый аромат лаванды и морской соли. «Ну и хрен с вами, пойду в мятой рубашке, да хоть вообще без нее, а больше не пошевельнусь».

Секунды ожидания превратились в минуты. Минуты тоже вели себя как-то странно. Леопольд начал вспоминать наиболее распространенные причины эпизодической бессонницы. Ни одна из них ему не нравилась. Пациенты по этому поводу часто несли чепуху. Он же, напротив, как образец собственного учения, всегда был сама осознанность. Эти простолюдины поверят кому угодно, только не себе. Опасаясь, что с ними «что-то не так», они предпочитают и вовсе к себе не прислушиваться. Слишком боятся оказаться поломанными.

Внезапно Леопольд понял, что у него есть выбор: или помучиться сейчас, пытаясь заснуть, и завтра проснуться более-менее бодрым, или поддаться на провокацию и прободрствовать сейчас, а мучиться уже завтра.

Он выбрал второе. Аккуратно, чтобы не разбудить Венди, слез с кровати, на цыпочках вышел в коридор и прокрался в гостиную. Шкаф под кодовым названием «библиотека» должен был содержать ответ хотя бы на один из насущных вопросов.

Леопольд был так погружен в список возникающих одна за другой дилемм, что даже не подумал включить свет. Из темноты шкафа на нейробиолога глазели мрачные корешки. Здесь было все, что Харрисон когда-то спер из институтской библиотеки. Монографии и диссертации. Справочники по химии. Справочники по анатомии головного мозга. Научные труды по наркологии. Энциклопедии по психофизиологии и несколько выпусков «Живи разумно». Последнее, впрочем, было куплено честным путем и читалось исключительно потехи ради.

Леопольд исследовал полку за полкой, но нужная информация все никак не находилась. Один раз он случайно уронил книгу на пол, чем наделал много неудобного шума. Прислушался. Вроде все по-прежнему спят. «А, пошло оно все…» — он выбрался из книжного царства в прихожую, вытащил из своей сумки сенсорный квак, сел на диван и подключился к вайфаю. «Гугл, родной, выручи раба твоего Леопольда…» Поисковая система послушно выкинула справку: «Отравление радием и его производным газом — радоном не имеет очевидных симптомов. Радон поступает в человеческий организм через легкие и начинает облучать внутренние органы, половые, кроветворные клетки. Этот газ является также мощным канцерогеном, угнетающим организм, подрывающим иммунную систему и вызывающим серьезные проблемы со здоровьем. Исследования показывают, что отравление радоном является причиной примерно 10% всех случаев рака легких. Организации санитарно-эпидемиологического надзора уполномочены проводить тесты на содержание радона в организме. Распространение газа в жилых домах представляет опасность в долгосрочной перспективе. В отдельных случаях отравления радоном воздушно-капельным путем отмечаются такие симптомы, как острая головная боль, тошнота и общая слабость. Если радон содержится в воде, то от него можно избавиться с помощью угольных фильтров».

«Это абсурд».

Леопольд сидел в гулком одиночестве посреди темной комнаты со светящимся прямоугольником квака на коленях.

***

Всю ночь Леопольд провел в темной библиотеке, копаясь в онлайн-архивах и вися на медицинских форумах. Поиски продвигались медленно. Город Ж обладал невероятным количеством собственных исследовательских Интернет-ресурсов, в большинстве из которых ничего толкового не было.

Но есть и исключения.

Леопольд нашел форум аспирантов университета имени Гете — вот уж кто ратует за развитие науки, так это гётевцы. Здесь можно рассчитывать если не на гениальность, то хотя бы на достоверность. Попробуйте найти хоть один государственный форум, готовый похвастаться достоверностью!

Леопольд умел и любил гуглить. Гётевцы тоже умели и любили. А еще они соблюдали методологию научного исследования — в отличие от исчадий университета Руссо, которые в своем уделе ссылаются исключительно друг на друга, после чего их работы носят взаимно комплиментарный характер. Альфред пишет о том, как хорош Пьер. Пьер, в благодарность, пишет о том, как хорош Альфред. Соблюдая правила оформления ссылок. Леопольда тошнило от подобной «научной деятельности». От науки она еще дальше, чем газета «Веселый медик».

Когда дело шло к пяти часам утра, нейробиолог уже успел просмотреть записи двух онлайн-конференций и основательно порыться в архивных документах на тему ядовитых газов и их влияния на мозг. Нового там почти не было. Да и трудно маститому ученому передовых взглядов найти что-либо новое среди юношеской пурги. Но кое-что он заметил.

Это был даже не документ, а пост. Пост одного из студентов.

«Удивительная закономерность: в последние несколько месяцев по городу Ж наблюдаются всплески непонятных жалоб на головную боль. Жалуются, как правило, взрослые. Чуть реже — дети. Симптоматика следующая: спонтанные приступы головной боли, потеря сознания, нередко — судороги и изменения цвета кожного покрова. В редких случаях — учащенное сердцебиение и синяки под глазами. К настоящему моменту причина проблемы не установлена, а количество жалующихся возрастает. Не могу понять, почему все игнорируют эту ситуацию. Я считаю, это неправильно».

— Великолепно, — Харрисон откинулся на диване и зажмурился. Потер пальцами лоб. Глаза устали от монитора. — Впрочем, когда это наши врачи решали хоть какие-нибудь проблемы? Да никогда. Это вполне в нашем стиле. Вполне.

Он вспомнил о пластине, которая ждет его в рабочем кабинете. «Я никогда не поверю, что причиной этому всему стала эта маленькая штучка в моем столе. Времена сейчас дурацкие, но не до такой же степени».

Сомнения перерастали в усталый ступор — как ступор больного, который еще пять минут назад на подкашивающихся ногах шел в кабинет, чтобы узнать: «доктор, что со мной?», а теперь ему поставили смертельный диагноз и назначили лечение. Не утешительно, но хотя бы осязаемо.

Леопольд ощущал себя моряком, нашедшим на своей палубе гуманоида. «Ладно, от одной такой штуки вреда не будет, — думал он. — Но, матерь божья, что если их там много?..» Он попробовал представить, что сейчас происходит, если еще одна такая же пластина лежит в кабинете аспиранта Гарольда. И еще одна — в кабинете завкафедрой, еще парочка — в холле у кофейных автоматов, и еще — на улице… И все они, сукины дети, источают ядовитый газ, который попадает в легкие прохожих. А прохожие при этом пьют малоизученный нейролептик.

В институте он всегда говорил своим аспирантам: «Что бы с вами ни происходило — ради всего святого, не смешивайте ничего ни с чем! Не смешивайте препараты с алкоголем, не смешивайте алкоголь с препаратами, не смешивайте препараты между собой…» Смешивать вещества, которые хоть как-нибудь влияют на состав крови, на химию мозга, на центральную нервную систему, — нельзя. Это аксиома. А компоненты синих таблеток в сочетании с радоном — это же просто коктейль Молотова.

Харрисон посмотрел на часы. «Черт, уже утро». Он решил не ложиться. За стеной мирно спали жена и дочки. Три штуки. Леопольд очень их любил. В институте на столе в его кабинете стояла фотография, где они с Венди и их покойной собакой играют в мяч. «Мои девочки», — он мысленно улыбался, глядя на эту фотографию. Хвастался перед коллегами. Старшей было почти четырнадцать. Младшей недавно исполнилось пять. Они учились в колледже при институте имени Лерера и собирались стать нейробиологами или нейрохирургами. Младшая все еще хотела стать принцессой.

На часах половина пятого. Понедельник. В квартире было по-прежнему темно и тихо. Леопольд переместился на кухню, включил свет и заварил себе кофе.

***

Когда я вернулась из университета, с гитарой на плече и улыбкой на устах, в квартире Реймеров царило неоправданно праздничное утро. Это была праздничность в фирменном стиле моего друга. В турке на плите мучается кофе. Матильда плетет косички на ушах пса — длина шерсти еще и не такое позволила бы. Из стоящего на столе квакегера на весь этаж дымится музыка — именно Сенкова музыка, именно его. Смесь блюза, рока и какого-то очень тихого, мягкого и многозначительного домашнего сумасбродства. Ностальгический альбом, память о бывшей империи, которую мой друг еще застал.

На столе — подобно завтраку, аккуратно собранная папка с документами. Сенк моет посуду, перекачиваясь с ноги на ногу и подпевая.

— Э-это внеплановый конце-ерт на ку-ухне-е… это подзаря-а-дка наших батарей… — почти шепотом. Улыбаясь. Едва слышно. Тоном, которым обычно приглашают выпить бокальчик вина вечерком. А не моют посуду.

Я вспомнила о гитаре, которую держала в руке. Девочка-С-Топором в моей голове навострила уши. Мы слишком близко к сердцу воспринимаем такую музыку, мы не можем ничего не заподозрить. Что-то неладное здесь творится.

— Сэмюэл Реймер, по какому поводу у нас музыка?

Вместо ответа я дослушала до конца куплет песни, потом припев, потом была усажена на табуретку и одарена интригующим, страшно хитрым взглядом.

— Я отлучилась всего на пару часов, а ты уже кого-то окрутил?

— По будням я никого не кручу. Просто настроение хорошее.

Когда у Сенка аж настолько хорошее настроение — развлечения его во всех отношениях невинны, но выглядит он при этом как опытный маньяк, только что удачно кого-то разделавший.

Я прислонила гитару к ножке стола, досадуя, что уже поздно. Подыгрывать поздно. Внеплановый концерт начался без меня. А ведь я совсем неплохо играю.

Матильда заканчивает парикмахерский шедевр на голове Фэри аляповатыми бантиками.

— Мы поедем не на поезде, — без излишних реверансов объявляет она.

— Ну и кто так решил?

Я многозначительно обращаюсь к спине моего друга. Посуда еще не домыта, простенький белый фартук поверх свитера с джинсами. Не чета разноцветным «вафельным» фартукам остальных моих друзей.

— Злобный гений, ваш покорный слуга, кто же еще, — перекрикивая песню и шум воды в раковине сообщает Сенк. — Сегодня мы должны определиться с транспортом. Как я понял, с поездом у нас не сложилось. Но я уже не первую неделю думаю о проблеме переезда, поэтому изначально был другой вариант. Машина.

— А билеты? — не унимаюсь я. — Мы ведь так и не узнали, каким образом получили эти… — я не люблю нерешенных задач.

— И что? Они больше не с нами, эти бумажки. Забудь о них, как пришло — так и ушло.

— У тебя все так.

— У всех так. — Сенк закрывает воду, снимает фартук и продолжает подпевать динамикам: — …а иногда бывает, мы умира-а-ем, нас выжимают, и сил нет терпеть. А мы с тобой идем к другу, а беломор по кру-угу, а мы бере-ем гитару, и начинаем пе-е-еть…

Раскачиваясь и напевая, он поднимает с пола мою трофейную гитару и протягивает — мол, присоединяйся. Но я игнорирую приглашение. Я в ступоре. Сейчас один мой друг, который скорее всего спит, должен демистифицировать историю с подбрасыванием билетов, а другой мой друг верит, что навсегда от них избавился и собирается купить машину еще до того, как проснется мой первый друг. И от разрешения этого вопроса зависит судьба очень больших денег.

Я смотрю на струны безо всякого желания играть. Как пришло — так и ушло. Это, конечно, так. Но что, если мы все-таки сможем уехать на билетах-подкидышах? Если за нами никто не следит и никто не охотится. Под наблюдением находятся абсолютно все поезда, и я даже представить себе не могу, как можно в них попасть незаконно.

— А как насчет того, чтобы подождать ответ от сериальщика?

Сенк перестает напевать.

— Не говори глупости. Я даже не верю в то, что он сериальщик. Так, шантажист, наверное, мелкий. Балтиморский биржевой брокер. Да и зачем ждать? Забрал — и на том спасибо, меньше геморроя. Мы сами себе хозяева, и я не хочу дожидаться продолжения того разговора.

— А как же…

— Энн, — он выключил музыку, — помнишь, мы говорили о крысах? Я предпочту быть крысой, сидящей в отдельной, просторной клетке, с комфортом, чем отстаивать какие-то принципы вместе со всеми непонятно зачем. Мне тоже было бы интересно помозговать над этой ерундой, но в этом больше нет необходимости. Не нужно отвлекаться на пустяки, они все равно уже не мешают. Осталось только собрать документы. Сегодня понедельник.

…Официально и неофициально понедельник — день забот не только у законопослушного народа, но и у нас, мятежников. К побегу мы стали готовиться основательно. Мой друг нашел на сайте бесплатных объявлений средство передвижения, которое его бюджет позволял приобрести, — мне была показана фотография почти новой черной «Мазды» с польскими номерами. «Правда, она сейчас за городом, — добавил Сенк, — и чутка подержанная. Но если я ее сам пригоню или договорюсь с хозяином непосредственно, выйдет явно дешевле».

Я не знала, как сказать ему, что вопрос с билетами на поезд все еще остается открытым. Они все еще наши. Я очень, очень сомневаюсь, что мы сможем выбраться с помощью них, но ведь не отказываться же от них просто так.

— Польские номера, еще и у беглецов… — вслух рассуждала я, — неосмотрительно.

— Энн, увидь в этом патриотизм. Пускай все думают, что мы — поляки и возвращаемся к себе на родину, а не наоборот.

Кривлюсь.

— Звучит как-то низко. «Я патриот, но свою страну я бросаю на съедение революционерам. Я буду сопереживать ей, но только издали, и издали буду ее любить».

— А я тебе говорил, что мы — крысы. В этом нет ничего хорошего, но нет и ничего плохого. Ты революционерка? Нет. Я тоже не революционер и вариться в этой грязи постоянных забастовок и понтов не хочу.

Я всегда — и в обиде, и в злости, и когда мне просто задушить его хотелось — уважала Сенка за его привычку называть вещи своими именами. Вокруг меня слишком много людей, отравленных этим куревом, этим дымом. Привычкой не смотреть на то, что не нравится. Само по себе это не проблема. Проблема начинается тогда, когда ты начинаешь не верить в то, что не нравится. Или — того хуже: забываешь о том, что не нравится. Забываешь, что оно вообще существует. Приклеиваешь белые пятна себе на глаза. Ты его не видишь. Но оно-то по-прежнему видит тебя.

Сенк стоял перед раковиной, задумчиво ее рассматривая. Он покрутил кран горячей воды. Затем — холодной. Реакции не наблюдалось.

— Вот видишь, — оглянулся он на меня, — ты помянула всуе, оскорбила революционеров, и они решили нам отомстить. Отключили воду.

— Откуда ты знаешь, что это они. Может, это козни наших политиков, которых я тоже неоднократно оскорбляла.

— Может быть.

Сенк изогнулся и заглянул крану «в лицо». Сейчас, по законам жанра, ему в глаз должна была упасть эффектная капля. Это такая бородатая шутка. Капля в глаз. Почему-то всегда вызывает улыбку у окружающих.

Но капли не было.

— Что же мы будем есть? — донеслось с дивана.

Матильда уже довольно долго за нами наблюдала. Теперь мне ясно, почему она такой сообразительный ребенок.

— Сейчас что-нибудь придумаем, — Сенк подошел к холодильнику, открыл (вернее сказать — оторвал, потому что иначе этот жест назвать нельзя. Иначе и холодильник не откроешь) дверцу, затем открыл морозилку. Ее гладкие округлые стены были покрыты толстым слоем снега. В углу затаилась пачка пельменей из ледникового периода. Приближалось время обеда.

— Ну вот тебе и ответ.

Распахнутая дверца морозилки продемонстрировала Матильде наше спасение.

— Энн, ты будешь?

Кофе, доходящий до нужной кондиции на плите, источал аромат свежих углей и семечек. Солнечных сухарей. Я медлила.

— Не знаю, как ты, а я бы съел чего-нибудь.

Молчу. Я еще не настолько голодна, еще можно помечтать о высоком. Если уж разоряться на еду, то это должна быть нормальная еда. А у нас у каждого свое представление о том, какой она должна быть. Сенк неприхотлив, но по-своему осторожен. Он вырос на домашней стряпне фрау Реймер. Матильда вообще может одним мороженым питаться. А в моем понимании нормальная еда — это, скажем, жареный миндаль в восточных специях. Теплые хрустящие орехи — такие, как продаются только в самом крупном, Центральном супермаркете города Ж. На развес. Их упаковывает улыбающаяся женщина, отсыпая совочком в пакет из крафтовой бумаги. Раньше по воскресеньям я покупала себе такой пакет. Утро, столик на балконе, горячий кофе и миндаль с куркумой, паприкой и мускатным орехом. Вот это я понимаю — еда.

— В другой раз, — я решаю отказаться. Не люблю полуфабрикаты. Предпочитаю настоящее.

— Ну и зря, — пожимает плечами мой друг и отдирает от наледи пачку пельменей, — а мы с Мотей будем.

— А вы будьте. Кстати, как дела с твоей работой?

Он же сегодня должен был хлопотать о своем увольнении.

Сенк вытряхивал белые, обмороженные кусочки в кастрюлю. Они с грохотом сыпались, падая друг на друга и еще не понимая, что их будут варить.

— Эта проблема автоматически решается с нашим отъездом. И это еще одна причина, по которой мы уезжаем завтра, в первой половине дня. Пока не прошли сутки с моего таинственного исчезновения, то есть с сегодняшнего утра, они не имеют права меня разыскивать. А через сутки мы будем уже в другой стране.

Сутки с момента исчезновения? Я вспомнила свой сегодняшний треш-шапито в университете. Мда…

— …а еще через сутки тут начнется такой Армагеддон, что всем будет не до меня. Начнется война. Бульвар Диджеев будет чуть ли не красной дорожкой для танков и пехоты.

Я вспоминаю о Кряже. Его же наверняка туда завербуют.

Сенк снял турку с плиты и вылил кофе в чашку с мультяшными пчелами.

— Кофе — дрянь, — кривится.

— Может, просто не стоит его пить на голодный желудок?

— Может, и так. Со вчерашнего дня ничего не жрали.

Я оглядываюсь на Матильду. А как же какао с мороженым?

Раздался звонок в дверь.

— Надеюсь, это не хозяйка, — Сенк вытер фартуком руки и пошел открывать.

Я скрестила пальцы за то, чтобы это был сонный Кум с новостями.

— Шалом! — послышался звучный, восторженный женский голос из прихожей. — Добрый день, Сэмюэл. А я пришла за денежкой.

Это все-таки хозяйка квартиры.

— Добрый день. Рад вас видеть. Одну минуту. — Сенк, еще тщательнее вытирая руки о фартук, подошел к кухонному столу, откопал среди документов небольшой конверт «за квартиру». Открыл, сощурился, убедился, что деньги все еще там. Вернулся к хозяйке квартиры и вручил конверт ей.

Я украдкой разглядывала эту женщину. Лет сорок, максимум пятьдесят, хотя выглядит старше из-за безвкусного макияжа. Обтягивающая пестрая кофта. На плече — крошечная, несоизмеримая с обладательницей, розовая сумочка. Длинная юбка-клеш. На голове — плетеная шляпа с цветами. В молодости эти вещи наверняка ей шли. Видно, что мадам пытается выглядеть свежо, и энергии в ней немало, но слишком уж павлиниста.

— Спасибо. И вот еще, Сэмюэл, — она спрятала конверт в сумочку и продолжила с деланно сокрушенным видом, — вынуждена вам сообщить, что наша договоренность на этом заканчивается. Через шесть часов вы должны освободить квартиру. До конца дня — живите, раз оплачено. Но на этом — все.

Сенк ухмыльнулся себе под ноги, подыскивая нужную тактику убеждения.

— Так ведь мы и собираемся съезжать. Вон, вещи собираем. Но поезд у нас завтра, — он подчеркнул слово «поезд», пытаясь самовозвеличиться с его помощью в копеечных глазах мадам, — сегодня соберемся, переночуем, и утром нас как и не бывало.

Хозяйка раздосадованно цокнула языком.

— Нет, голубчик. Не выйдет. Я уже договорилась с новыми жильцами, они вписываются сегодня вечером. Это мои родственники. Многодетная семья.

Сенк не переставал улыбаться, но я почувствовала, что крыть ему нечем.

***

Когда Кум подключился к базе, обилие рекламы и комментариев разгневанных дороговизной пассажиров его удивили. Чего уж там: таблица комментариев была самой «жирной», как ни странно. Вроде обычный скучный государственный сайт, но пишут туда все кому не лень. А реклама откуда? Интерфейс пестрел совсем не солидными желтыми заголовками. Кому они здесь нужны? Это же просто вокзал.

Кум взглянул на билеты. Вымышленный поезд и вымышленная дата должны стать реальностью. Их нужно аккуратно внести в базу и перемешать с настоящими записями. Зарегистрировал нового пользователя, который в будущем будет покупать билеты. Чтоб все чинно, благородно. Вбил в поиск дату и время, когда билеты должны быть куплены. Добавил только что созданного пользователя. Теперь этот тестовый чел будет вписан как покупатель. Несколько секунд Персефона размышляла, а потом внезапно выдала: «Запись „покупатель“ уже существует». Кум не поверил — «Врешь, стерва! Ищи заново!» — и снова заколотил по клавишам дату и время, поезд купленных билетов. Добавил внешний ключ — тестовый пользователь покупает билеты. Он проделывал эту операцию уже миллион раз — когда продавал несуществующие билеты наивным форумчанам, которые, впервые добравшись до даркнета, решили не тратить время зря и что-то от этого выиграть. Осечки быть не могло. В своей нише сети Кум делал то же самое, что Сэмюэл Реймер делает на Черном Рынке по субботам.

Персефона опять выдала: «Запись „покупатель“ уже существует».

Кум выругался.

— Дуся, слышь? — крикнул в сторону кухни. — Подойди сюда.

В дверном проеме вскоре появился Кряж.

— Чего?

— Как так может быть, что кто-то уже ухитрился купить мои билеты?

Теперь задумался Кряж.

— Определен реальный покупатель билетиков?

— Умгу.

— Без привязки ключей в таблице пользователей? А так ведь только админы или модераторы могут.

— Или уполномоченные, — кивнул Кум.

— Так что это, ****, получается… их купил кто-то очень ****ый?

Кум расфокусированно глядел в экран.

— Походу… да.

— И чё будешь делать?

Кум еще немного подумал, потом закрыл подключение к базе и вздохнул.

— Это уже само по себе не к добру.

— Не хочешь сказать об этом Реймеру?

Кум покачал головой.

— Я же человек, придумывающий сериалы. Не владыка интернета, а голимый сериальщик, который квак без посторонней помощи не включит.

Кряж пожал плечами.

— Ну как знаешь. Я пошел готовиться к завтрашнему госзаказу. Надо быть в форме.

— Давай.

Кум закрыл квак и прислушался к своей голове. Тишина. Штиль. Отдых. Боль прошла и вроде не торопилась обратно. «Даже не думай», — мысленно пригрозил ей Кум и вернулся на диван. Распластался. Пару часиков поспать — и снова на спасение мира. Служба такая.

1.13. День Силы

— Энн, если другие люди поступают некрасиво — это не значит, что мы обречены.

Когда за хозяйкой квартиры захлопнулась дверь, мой друг снял с себя фартук так, словно новость, о которой нам только что поведали, была о сбежавшем на плите кофе. Надо сварить новый.

— В конце концов, эта однушка никогда не была нашей, и у нас могли ее отобрать в любое время. — Он поставил кастрюлю с пельменями обратно в морозилку. Прямо как было.

— Я выгляжу так уныло, что ты решил меня подбодрить? — От меня осталось всего ничего. — А где мы будем жить до завтра?

— Что-нибудь придумаем — пожал плечами Сенк.

Не нужно было напоминать, что выйти из сложившейся ситуации, как нормальные люди, мы не сможем. Родственников у нас в городе нет. Проситься на ночлег к друзьям тоже не комильфо — у Кума с Кряжем и без меня хлопот хватает, и было бы бессовестно с моей стороны сваливаться им на голову с великим математиком, восьмилетней девочкой и метисом добермана и пуделя. Простой горожанин в таком случае начал бы подыскивать специализированные заведения — мотели, хостелы, гостиницы. Богадельни. Но сделать это анонимно не получится. При регистрации в любой, даже самой захудалой, ночлежке вам обязательно придется предъявить информационную карту. Такую хрень в навигационной системе, которая идентифицирует вас и рассказывает всем вокруг, где вы остановились, когда, с кем и почему. А также в каком вы были настроении и какими от вас пахло духами. (Утрирую.) Об этом тут же будут оповещены ваше начальство, полицейский участок вашего района и близкие родственники. Чтобы, в случае чего, вы не потерялись.

Учитывая, как сильно мы с Сенком хотим потеряться, нам следует даже от камер над входами в подобные заведения держаться подальше.

— Ясно. Мы просто берем и уходим.

— Угу, — Сенк залпом выпивает весь кофе и подходит к окну. — Сейчас покурим и уйдем.

Он несколько секунд постоял над подоконником, что-то изучая на дне чашки, в которой только что был кофе.

— Ты знаешь, Энн, я боюсь, что придется везти Матильду в багажнике. Или, хотя бы формально, вернуть ее в лагерь.

И не такое проходили.

— …я пока не нашел всех документов, а идти к этой Гердт и выпрашивать там, швыряясь взятками направо и налево, — значит лишний раз светиться.

— Может, — осторожное предположение, — лучше один раз засветиться, но все-таки достать эти документы?

Сенк покачал головой.

— Если один раз засветиться, документы для таможни нам уже не понадобятся. Нас просто не выпустят.

— Эй, — вмешалась Матильда, галопом подскочив к брату, — в багажнике поедет Фэри.

Сенк нахмурился.

— Блин. Еще ж пес… Моть, а мы не можем оставить его здесь?

— Оставить?! Здесь?!

— Подвинетесь, — я решила выступить миротворцем, — проще уж купить грузовик и вообще…

— Нет, не проще, — перебил мой друг, — я давно присматривался к той «Мазде», которую ты видела в объявлении. Я на нее копил. Я уже познакомился с продавцом.

Маленькая Девочка-С-Топором в моей голове присвистнула. У автомобилистов тоже должен быть Черный Рынок. Завеса тайны, под которой Сенк систематически исчезает по ночам, чуть-чуть сползла.

— Я еще когда Матильду из лагеря забирал, думал об этом, — поставил чашку на подоконник. — Нехватка документов. Нет полной карты от педиатра. Нет заключения психиатрической экспертизы. А в лагере ее поставили на учет.

Я посмотрела на Матильду. Теперь она занялась приведением в порядок собственной прически.

— Еще эти таблетки. — Он продолжал неотрывно смотреть в окно. — Не пойму, с чего вдруг такая забота.

— А ты уверен, что это не витамины, которые детям дают для профилактики очередной вирусной инфекции?

— Уверен. Я не разбираюсь в фармакологии, но неплохо складываю два и два. Матильда — единственный ребенок в лагере, ни разу не жаловавшийся на головную боль.

А вот это заставило меня удивиться. Эпидемия вируса, сопровождающаяся массовыми жалобами на головную боль?

— Матильда, — мягко выдохнул Сенк, — боюсь, тебе придется на время вернуться в лагерь.

Моментально забыв о прическе, девочка уставилась на него так, словно ее собирались варить заживо в кастрюле для спагетти долгого приготовления. Затем она выдала какой-то, ей одной понятный, детский мат, потом завершающее: «Это несправедливо!», театрально надулась и ушла обратно на диван. Зарылась лицом в шерсть Фэри. Молча. Без этих дешевых девчачьих спецэффектов с использованием слез.

— Матильда, — нравоучительно повторил мой друг, — они тебе не поверят, даже если твои слоны их заживо затопчут и на*рут сверху. Это наше общество. Привыкай, что мы живем среди аквариумных рыбок. Ты выросла среди аквариумных рыбок. И самое достойное, что ты можешь сделать, — это выбраться из аквариума.

Матильда продолжала снимать стресс псом. Фэри, еще не подозревающий, что ему предстоит путешествие в багажнике, беспечно лизал ей руки.

За бортом заметно посерело. Окна квартиры тихо дышали холодом. Можно медитативно упираться лбом в такие окна. Цвета будто заретушированы фильтром для черно-белых фотографий.

Я решаю вернуться к теме транспорта.

— И где ж ты продавца такого нашел?

— Догадайся.

Девочка-С-Топором улыбнулась. На черном-черном рынке черные-черные люди покупали черную-черную «Мазду».

Сенк выудил из кармана пачку «Парламента».

— Будешь?

— Вообще-то я завязала, причем давно.

— Ах, точно, простите, — Сенк, не обращая внимания на мои терзания, как ни в чем не бывало начал искать по джинсам зажигалку.

Раньше, в годы бурной молодости, я курила — и не потому, что это было модно. Отнюдь. Мне просто слишком это нравилось. Когда я вдыхала хоть немного, хоть совсем чуть-чуть густого дыма «Парламента», мне почти в буквальном смысле сносило крышу. С нехарактерными для обычных сигарет последствиями. Я даже специально узнавала, не добавляют ли в них при производстве чего-нибудь интересного. Но нет. Хотя реакция на них впечатляет.

Это все индивидуальная чувствительность к каким-то химикатам. На нормального человека курение подействует, ну, максимум, расслабляюще. Я же натурально сходила с ума. Все, что составляло мой интеллектуальный багаж, все, о чем я была способна думать, все аналитические способности меркли и мгновенно вытеснялись потоком дыма. Искра. Буря. Безумие. Я становилась совершенно неуправляемой и могла наделать глупостей. И даже не заметить. Хуже того — чем дальше, тем сильнее мне хотелось углубляться в это состояние. Как при падении с высоты: чем дольше падаешь, тем быстрее скорость падения. И страшно даже представить, где предел у этого помешательства. И есть ли он вообще. Пропасть. Туда можно уйти и не вернуться. Если мозг однажды убедится в том, что безумие — это приятно, он будет требовать этого безумия еще и еще. А безумие — это просто дьявольски приятно. Дым — это полноценный заменитель реальности, яркий и многогранный. А потерять контроль над своим поведением и над своими мыслями для философа — это катастрофа. Позор. Это настоящий личностный крах.

Поэтому однажды я — решительно и бесповоротно — завязала с курением раз и навсегда. Не без визитов в институт нейробиологии и нейрохирургии, разумеется. Больше никаких приходов, никаких маний. Все дело в индивидуальной чувствительности, ничего особенного. Но с тех самых давних пор я не курила. Ни разу. И избегала смотреть на то, как это делают другие. Избегала всего, что могло меня пошатнуть.

Сенк курил редко. Это была не привычка, а развлечение. На него-то сигаретный дым действовал, как и полагается, — чуть расслабляюще, чуть успокаивающе. Все. Вся радость. До моего «завязывания» Сенк часто потешался над эффектом, оказываемым сигаретами на меня. Опытный моряк смеется над юнгой. Меня это даже не злило. Способность злиться улетучивалась вместе со здравомыслием.

Отказ от вредной привычки давался легко. Но иногда, если рядом кто-то стоял с «Парламентом» и дымил, бывали сбои. Ощущение, что сейчас родину продам за сигарету. За одну сигарету. Даже за половинку. Спокойно, говорил остаток разума в моей голове. Отойди в сторону и не обращай внимания. Мы завязали, помнишь? Это просто память, она пройдет.

И я отмахивалась от дыма, как от назойливой мухи. А на следующий день с чистой совестью рассказывала своим студентам, что никотиновая зависимость — это добровольный отказ от права на свободу человека.

— Не хочешь лишний раз улетать в астрал? — съязвил мой друг, щелкая зажигалкой.

Без паники. Это не смешно.

— Я помню, как ты превращалась в девочку-вихрь, это выглядело забавно. Только зрачков суженных не хватало.

— Тебе забавно, а я на самом деле чуть умом не тронулась! — я решила ответить хоть что-то, чтобы не вспоминать приятное. Мне вредно вспоминать приятное.

— Умгу, именно это и было забавно. Я в жизни не встречал людей, которых бы так несло от обыкновенных «парламентов».

Не слушай. Не слушай. Только не вспоминай… Спокойно, Энн. Ты взрослый человек. Ты антрополог…

— Не понимаю, зачем лишать себя последней радости в жизни, — продолжал Сенк, пряча обратно в карман зажигалку и сигареты. — Хронический бронхит, астма, рак легких в конце концов — вся эта *** от ума. Это психосоматика. Зачем морочить себе голову всякой хренью, если можно этого не делать.

Я молча наблюдаю за искрой на конце сигареты.

Только не вспоминай. Только не поддавайся минутной слабости. Дым отравляет легкие. Курильщики умирают рано. Ты ведь не хочешь умереть рано?

— Тем более, тебе, похоже, от дыма становится неестественно весело.

— В том-то и дело, что неестественно.

Это всего лишь сигарета. Одна. Не обращай внимания. Не думай о ней.

— Нашла, о чем беспокоиться.

Он медленно, глубоко вдохнул и выпустил облако тяжелого дыма. Вверх. Огнедышащий дракон, выдыхающий облака. Как музыку. Как вой. Дым клубится в воздухе. В дыхательных путях. В горле.

Держи. Себя. В руках.

— Ты знаешь, борьба с наваждением деморализует не хуже самого наваждения, поэтому лучше я пойду, — честно предупреждаю и выхожу из комнаты. Провокация не удалась. Победа в трудном бою. А ведь поражение было бы гораздо слаще.

Лестница. Ступеньки. Картинка перед глазами начинает чуть-чуть пританцовывать. Спокойно. Давай спишем это на нервы. Еще ступеньки. И еще ступеньки. Я выхожу из подъезда и вдыхаю холодный, сырой, по-настоящему осенний воздух улицы. Так и нужно. Ты молодец. Сегодня твой День Силы.

Я придумываю себе оправдания. Убеждаю себя в том, что правильно сделала. Я ведь правильно сделала, правда? Меня хотели сбить с пути истинного, а я взяла и не сбилась. Это было правильно, и для меня это — благо. Я действительно так думаю. Но память о дыме не позволяет мне себе верить.

*** (что-то с головой)

Утро понедельника Леопольд провел в тошнотворной борьбе с усталостью. Даже его шляпа в стиле «Нью-Йорк, 50-е» и соответствующего стиля пальто смотрелись уныло. Бессонная ночь в интернете дала о себе знать: помятый, уставший, готовый утонуть в кофе нейробиолог приехал на работу. На остановке, в автобусе, на ресепшине служебного входа с таким же сонным администратором он жалел себя. Пахать без выходных. Чинить чужие мозги. Выслушивать чужие трагедии. Он научился быть пуленепробиваемым оптимистом, но иногда ему было безумно жаль себя.

Служебный вход института нейробиологии и нейрохирургии находился в «тыльной» части здания. Туда входили и оттуда выходили все сотрудники института, поэтому парадный вход с красивым стеклянным фасадом и сквером всегда пустовали. Леопольд неделями созерцал нетронутую красоту издали: спускался из своего кабинета в холл, пил бурду из кофейного автомата, сквозь стеклянные стены и спины охранников созерцал фэн-шуй сквера. Только натуральные материалы. Серые валуны. Подстриженный газон. Лавочки. Никто из сотрудников института никогда в жизни не подумал бы осквернить эти лавочки своей задницей.

Так получалось, что кроме охранников и редких любителей кофе к парадному входу никто не подходил. Раз-другой здесь собиралась толпа журналистов и репортеров, которым не терпелось допросить какого-нибудь исследователя, сделавшего очередное открытие.

Леопольд иногда представлял себе, что этому зданию сделали социальную лоботомию. В глубокой древности, когда эта операция считалась инновационной, хирурги-виртуозы вводили оперируемому лезвие через веко прямо в мозг и этим же лезвием аккуратненько там все блендерили. Результат оказывался даже не таким плачевным, как вы думаете.

У Леопольда было богатое воображение.

Служебный вход в институт охранялся только одним секьюрити, но с ним нужно было здороваться. Харрисон приподнял шляпу и улыбнулся. Потом повторил этот жест в сторону очаровательной девушки, сидевшей за стойкой администратора. Взял ключи. Поднялся по лестнице в свой кабинет. Скоро придет ассистент и принесет перечень заказов на исследования, список приемов, терапевтических сеансов и прочих развлечений на неделю. Леопольд подбадривал себя: всего-то. Лист А4 на целых семь дней. Во вторник в городе Ж будет праздник — день Коалиции. Это уже завтра! Парад. В институте все работают. А в воскресенье начальство обещало премию. Гляди веселей, приятель, все пучком. Никакого стресса. Леопольд так хорошо изучил вред хронического стресса на живых примерах, что отодвинул себя как можно дальше от этой беды. Он не верил в стресс, как не верят в Деда Мороза или бесконечность Вселенной.

— Доброе утро, Харрисон, — в кабинет влетела еще одна очаровательная девушка со стопкой бумаг в руках. — Ваш список.

Швырнула на стол Леопольда листок А4, прижатый к папке-планшету. Ассистент, до сих пор тут работавший, никогда не прикреплял список к чему бы то ни было.

— Матерь божья… Вы кто? — поинтересовался нейробиолог. Настроение было ворчливым.

— Ваша ассистентка, — радостно отозвался ураган, — меня зовут Сара. Я работаю в отделе детской терапии.

— Вот и шли бы в свой отдел детской терапии, чего вас ко мне-то принесло? И где Джозеф? — продолжил ворчать Леопольд. Он не любил, когда в кругу людей, с которыми он работает каждый день, внезапно появляются новые и отвлекают.

— У Джозефа что-то случилось, заболел, кажется, он говорит, заразился, глупый, — скорость ее речи вводила Леопольда в ступор, — шизофрению подхватил, или что там еще, моя кафедра командировала меня к вам вместо него, но кофе носить не буду, потому что мне сказали, вы сами пьете из автомата, да и больше никто, кроме вас, так не делает, все на кафедру приходят за этим кофе, я сама покупаю каждый день, потому что в автоматах обычно такая гадость, — она остановилась на секунду, будто заметив, что нейробиолог не реагирует на ее стрекот, — ну я побегу, Харрисон?

— Беги, — кивнул тот.

Затем, когда Сара уже подлетала к двери, окликнул:

— А чем, говоришь, заболел Джозеф?

Ассистентка пожала плечами.

— А кто его знает. С головой что-то. — И выскочила, быстро захлопнув за собой дверь. «У нас у всех тут что-то с головой», — вздохнул Харрисон, вяло изучая список дел на неделю.

Рабочий кабинет, бюджетом института, был прекрасно приспособлен под все нужды ученого: гигантский рабочий стол из какого-то очень модного дерева; выпендрежный книжный шкаф, поставленный, чтобы произвести впечатление на посетителей; еще один книжный шкаф, уже попроще, с книгами, которые Леопольд периодически читал и между которыми прятал комиксы; кожаный диван, какие обычно стоят у адвокатов, финансовых консультантов и психиатров; окно с видом на бульвар Диджеев; хрустальная люстра на потолке. Все это было не в его стиле, но Леопольд любил свой кабинет за тишину и покой. За то, что это были его хоромы.

А теперь сюда будет врываться эта. Вихреобразная. Как там ее? Сара.

Леопольд вынудил себя смириться и не огорчаться. Огорчение — плохая штука. Надо работать. Умыться холодной водичкой и работать. Документировать истории болезней, изучать статистику. Список дел на неделю ждет.

Дверь снова открылась, и в кабинет шагнул младший сотрудник кафедры, вчерашний стажер Платон.

— Доброе утро.

Невысокий, плоский мальчик с подстриженной шевелюрой, курносый и в массивных очках.

— Доброе утро, Платоша, — не отрываясь от списка бросил Леопольд.

— К вам уже заходила новая ассистентка, Харрисон? — младший сотрудник указал на папку, к которой был прикреплен лист.

Леопольд молча кивнул.

— Ну и как она вам?

— Быстра, как регенерация у беспозвоночных, и многословна, как средневековая молитва.

— Мне тоже понравилась, — Платон глупо заулыбался, — я это… чего зашел… Джозеф заболел и просил вам передать, чтобы вы изучили истории его подопечных.

— Подопечных? — Леопольд был удивлен. — Какие подопечные могут быть у того, кто разносит бумаги и собирает материал для монографий?

Платон улыбнулся, но уже не глупо, а как-то по-женски мягко.

— Это для вас, Харрисон, он разносит бумаги и собирает материал для монографий. А другим он ведет истории болезней и прописывает курсы препаратов. Ему еще в прошлом году поручили какое-то образовательное учреждение. Лагерь, кажется. Он ведет дела тамошних детей.

Леопольд удивился еще сильнее.

— И при этом он скреплял мои заметки степлером? Матерь божья! Что за дикость. Кафедра могла прислать мне кого-нибудь более подходящего, а Джозеф спокойно занимался бы своим лагерем.

Платон выгнул губы дугой — мол, кто ж вам доктор.

— Однако… — Леопольд вернулся к своему списку, — толковый парень, толковый. Так что там с его делами?

— После обеда у вас, кажется, МРТшники, а потом я попрошу Сару… — теперь улыбка снова стала глуповатой, — чтобы она принесла тела… то есть, дела… тех детей…

— Детей Джозефа?

— Детей из лагеря, в котором работает Джозеф…

Леопольду надоело робкое жужжание коллеги.

— Да, да, конечно, я буду ждать, всего хорошего, мой друг!

Он словами выпроводил младшего сотрудника за дверь и решил наконец сосредоточиться на пациентах. Бедняга Джозеф. Интересно, его тоже свалила эта забавная эпидемия?

Он открыл ящик стола — тот самый, как в фильме ужасов, пустой ящик, посреди которого — маленькая неизвестная ерунда. Леопольд аккуратно взял ее в руки и рассмотрел. Белая «начинка» потемнела еще сильнее.

***

На дворе уже не по-детски холодно. Жалею, что не оделась нормально. Хотя какая разница. Главное — вовремя унести ноги. Вдох. Выдох. Умиротворение.

Я не чувствую ни грамма умиротворения, но пытаюсь до него дотянуться. Спокойно. Все уже позади. Ты все сделала правильно! Да пребудет с нами сила. Я быстрым шагом выхожу на бульвар Диджеев и поднимаюсь вверх. Движение заменяет медитацию. Топорно и совсем не изысканно, зато эффективно.

Деревьев на бульваре Диджеев было немного, а сейчас каждое из них вообще казалось хилой зубной щеткой для обтрепывания. Они гнулись, уворачивались, демонстрируя неслыханную для немобильных объектов ловкость. В такую погоду им приходится туго.

Дома держались молодцами. Пятиэтажки Окраины, которым жители центральных районов желают поскорей сдохнуть, упорно держат себя в стенах. Внутри хрупких коробок живут люди… Дома вступили в сговор укрыть своих — очевидно, последних — хозяев от бури.

Я натягиваю ворот кофты на нос. Ветер и во дворе чувствовался очень хорошо, а на прямой полосе бульвара он превращался в космический сквозняк. Я ёжусь. Чертыхаюсь про себя. Надо было одеться… а если бы я передумала, пока одевалась? В конце концов, что такое сигареты. Несколько минут безумия. И потом еще неопределенное время неадеквата. Густого розового дыма. Нирваны. Жажда. Стоит мне только подумать о дыме — и я уже чувствую жажду. Когда-нибудь она победит…

Ничего, я все равно скоро вернусь. Остыну и вернусь.

Ага, как же. Остынешь. Посмотри на себя! Комок нервов. А это все твои воспоминания. Они будят память, будят зависимость. Прекрати вспоминать, это вредно для здоровья. Зачем дразнить врага во время бегства? Маразм.

Холод становится таким сильным, что я перестаю чувствовать пальцы рук и ног. Глаза слезятся. Мертвый асфальт под ногами. Вокруг пусто, никто не захотел выйти в такую отвратительную погоду. Полутьма, собачий холод, ураган. Так и надо. Так даже лучше. Я пытаюсь холодом выжечь из себя остатки жажды. Жажды розового дыма.

Метров через триста я пришла к той точке, на которой обычно надо определяться, куда все-таки пойти. Не хватает камня с мудрой чепухой и столбом со лживыми указателями. Город Ж велик, многогранен, но сейчас это только мешает. Я чуть замедлилась и оторвалась от диалога с внутренним перфекционистом. Осведомленность в географии Окраины сильно мешает: я не смогу заблудиться. А иногда заблудиться — жизненно важно, ведь это и есть цель побега.

А сходи-ка ты к своему другу-мозгокопу. Авось чего полезного присоветует.

Хорошая идея. Здесь же недалеко институт Лерера. Прекрасный повод для прогулки. Если по дороге не околею — через полчаса уже буду греться стаканчиком кофе из автомата и беседовать с умным человеком.

Новый порыв ветра. Шею сводит, в ступнях появляется ощущение, будто я иду по лезвиям канцелярских ножей. Думай о кофе. Все проблемы начинаются в голове.

Жажда.

Я ускоряю шаг. В быстрой ходьбе много преимуществ: и согреюсь, и быстрее до института дойду, и есть шанс оторваться от погони.

Кого ты обманываешь, а?

Побег продолжается. За мной пустили конвой.

Часть 2

2.0. Лучевая болезнь инженера Тихона

— Я думаю, если мы возьмем с собой пса, это вызовет как минимум вопросы. Не забывай, что психологически машина для владельца — она как ребенок для матери: всегда своя-родная, даже когда ее юзает другой человек, — Сенк инструктировал сестру перед покупкой транспортного средства так, словно они собирались грабить национальный банк. И плевать, что национальный банк по печальному стечению обстоятельств уже лет пятнадцать как — самая легкая мишень для преступников.

— А разве мы не берем с собой Энн? — Матильда думала в первую очередь о собаке, потом о себе, потом о Сенке, а уж потом — обо всех остальных. А это значит, что сначала в багажнике должны были бы ехать все остальные, потом Сенк, потом она сама и только потом — Фэри. Все четко по иерархии.

Но Сенк был непреклонен:

— Пес поедет в багажнике. Не важно, поедет с нами Энн или нет. Другие варианты не обсуждаются.

— А Фэри…

— Ба-гаж-ник.

— А Энн?

— А Энн ушла, поэтому обсуждать ее присутствие при покупке я считаю бессмысленным.

— Она ушла потому, что боится дыма? — Матильда учуяла, что где-то рядом лежит истина, и решила копнуть.

— Когда человек видит приближение силы, с которой не может совладать, — он от нее бежит. — Один уголок его губ едва заметно пополз вверх. — Если есть резон бежать — надо бежать. Как с цунами. Тебе надо или бежать со всех ног, или остановиться и эти последние пару секунд просто ждать волну.

— А ты почему не бежишь?

— А я наслаждаюсь зрелищем.

Сенк упаковал очередной «Список» в рюкзак и пристально осмотрел комнату.

— Можно, я с тобой? — Матильда сидела на полу в обнимку с Фэри и жалостливо смотрела на брата.

— Нет. Во-первых, если припрутся новые жильцы, кто-то должен отдать им ключи. Во-вторых, если вернется Энн, кто-то должен дать ей редирект на нашу текущую локацию. В-третьих — ты остаешься с собакой. Потому что если, опять-таки, припрутся новые жильцы…

— Ладно, ладно, только не задерживайся — обиженно пробормотала Матильда, пересаживаясь на диван.

— Не скучайте без меня, — Сенк накинул зеленую куртку и направился к двери.

В этот момент с лестничной площадки послышался топот многочисленных ног и радостно-возбужденный голос хозяйки квартиры. Снаружи в скважину кто-то вставил ключ и попытался открыть дверь, хотя она и так была открыта.

Фэри приподнял уши в сторону новых звуков.

Сенк прошептал несколько нелитературных слов и остановился, продумывая, что сказать.

— Заходите, чувствуйте себя как дома, но не забывайте, что вы в гостях! — в замке провернулся хозяйский ключ, и женщина в цветастой юбке весело вошла в свои владения. За ее спиной виднелась вереница изможденных людей неопределенного возраста. С детьми.

Фэри недовольно заворчал.

Увидев Сенка, хозяйка квартиры на секунду растерялась, а затем так же громко и радостно продолжила:

— Это прежние жильцы Реймеры, не обращайте на них внимания. Они сегодня съезжают…

Изможденные люди неопределенного возраста постепенно заполняли собой квартиру, сгущаясь вокруг Сенка с Матильдой. На фоне их молчания и бесцветности хозяйка казалась фазанихой среди городских воробьев.

Матильде такое количество посторонних не нравилось. Обнимая пса, она продолжала неподвижно сидеть на диване. Фэри продолжал ворчать.

— Мы думали, у нас будет время до вечера… — сказал Сенк, краем глаза следя за движениями вошедших.

— Так вот уже и вечер! — весело отозвалась хозяйка и вперевалку прошла к «кухне». — Здесь холодильник, раковина, только вода не всегда идет, рядом с прихожей — ванная…

Бесцветные изможденные люди, коих уже набралось человек десять, разбрелись по комнате, рассматривая то потолок, то окна, то разбросанные повсюду Матильдины рисунки, с опаской косясь на Фэри. Пес ворчал, подражая медленно расстегиваемой молнии.

Сенк не двигался с места. Он пытался найти быстрое и одновременно элегантное решение проблемы. Безмолвные постояльцы — скорее всего, даже иммигранты — усложняли дело своим количеством. Эта женщина собирается разместить десяток душ на двадцати квадратах?

Матильда напряглась. Эти люди смотрят на ее рисунки. Раскладывают вещи на ее подоконнике. «Не привязываться к вещам».

Как только Сенк понял, что изменить происходящее уже нельзя, он подошел к Матильде и тихо сказал:

— Собираемся и уходим.

Хозяйка на все лады расхваливала апартаменты. Бесцветные люди совали свои носы во все щели. Сенк принял решение как можно скорее и как можно незаметнее исчезнуть. Это уже не их квартира.

Матильда посмотрела на пса.

— Не жужжи, пожалуйста, — она еще немного погладила его по голове и поплелась собирать свои вещи — карандаши, слонов и одежду, пока понаехавшие чего-нибудь не прикарманили.

Через полчаса Реймеры вышли из подъезда. Сенк накинул на голову капюшон, отчего его лицо стало казаться еще уже и угловатее, а борода утонула в высоком вороте. Матильда накинула длинное пальто вишневого цвета с таким же капюшоном. За плечами — рюкзак, в который влезет полкомнаты, с альбомами, «Макиавелли» и мелким детским хламом. Фэри она вела на поводке.

— Вот видишь, чем хорош минимализм в жизни, — заворачивая направо, сказал Сенк, — нормальные люди при переезде тратят недели на упаковку вещей, перевозку, кучу нервов и сил. А мы собираем два рюкзака и идем покупать машину.

Фэри внимательно нюхал ветер.

***

Понедельник Леопольда Харрисона тянулся долго и скучно. К обеду он так устал, что поленился даже спускаться вниз за кофе. К вечеру он почувствовал странную тяжесть в висках. Давление, наверное.

Как раз тогда, когда Леопольду стало совсем худо, вихреобразная ассистентка Сара принесла ему те самые Дела. Джозеф заправлял историями болезней и здоровий сотен детей, как чьих-то, так и бездомных — учебные лагеря нынче ориентируются только на податливость. Увесистая папка с бумагами это подтверждала.

Леопольд со вздохом развернул ее, а затем один за другим начал перебирать листы. К каждому приклеена фотография. Рядом — краткая информация, год рождения и т. д. А дальше — болезни. И почти у всех — одно и то же: то простуда, то грипп, то сколиоз, то еще какая-нибудь ерунда. Леопольд читал их по диагонали. Ставил подписи в графе «уведомлен», как полагалось. И листал дальше…

Минут через сорок невнимательного копания его встряхнуло очередное фото. Типичная детская фотография. Темные волосы. Девочка. Леопольд прочел графу с именем — Матильда Реймер. «Сестра того самого Реймера?»

Невыспавшийся мозг Леопольда тут же загудел какой-то странной давящей болью. Такой, которую обычно описывают как мигрень. Не так уж и больно, но очень, очень страшно: будто ваша голова закована в шлем, а рядом тикает таймер.

Погода за окном портилась. Леопольд обрадовался возможности отвлечься от этого отвратительного ощущения и переключился на документ. О восьмилетней Матильде Реймер было сказано мало и как-то кисло. Жалобы от учителя географии: рассеянно ведет себя на уроке. Жалобы от учителя прикладного искусства: кроме слонов, рисовать ничего не хочет. Жалобы от завуча: не отвечает на вопросы старших, введет себя аутично и временами неадекватно… «Дожили: в историю болезни ребенка вписывают жалобы взрослых», — подумал Леопольд. Сама Матильда, похоже, ни на что не жалуется. Лицо на фотографии спокойное, серьезное, сосредоточенное на чем-то. Фотограф наверняка из кожи вон лез, чтобы заставить ее улыбнуться, но это не сработало. Леопольд видел детей с отклонениями в развитии — они выглядят иначе. Именно выглядят. «Матерь божья… Ну что за люди: диагноз поставят скорее им самим, а не этой девочке, ей-богу».

Харрисон вспомнил об этой новой моде — давать детям популярные голубые таблетки.

***

Я была расстроенным музыкальным инструментом. Мне никто не помогает — ни изнутри, ни извне. Навязчивый зудеж голоса в голове ничуть не мешал мне дразнить саму себя. Дым.

До института имени Лерера оставался всего один квартал. Там работает еще один мой друг. Решаю зайти на кофе. У кофеманов, как у алкоголиков: всегда есть повод. Праздник ли, выходной ли, тяжелый рабочий день ли в самом разгаре, а нам хорошо — мы это отмечаем; нам плохо — мы это заливаем. Кофеина в нашей крови больше, чем тромбоцитов. Плантаторы, поставляющие зерновой кофе в город Ж, на нас уже молятся.

Служебный вход в институт Лерера прямо по курсу, но я еще издали заметила за стеклянной дверью незнакомого охранника. Без долгих препирательств он меня не впустит. Взяли моду разворачивать всех, кто без пропуска. Бюрократы.

Чтобы не тратить время и нервы, я решаю попробовать зайти через парадный вход. Тамошние секьюрити меня знают, даже если я не застану Леопольда — пообщаюсь хоть с ними. Есть такой вид болтовни, которая возвращает меня к балансу.

С восточной стороны института, прямо перед парадным входом, есть красивый дизайнерский сквер. Настолько красивый и настолько дизайнерский, что в нем никто никогда не бывает. Если я иду в институт — это значит, что я иду в институт, и никакие скверы мне здесь не нужны.

Тем не менее, если вы хотите войти именно через парадный вход — волей-неволей вы должны будете пройти мимо этого сквера.

Я свернула на одну из дорожек. Еще одна гениальная находка: дорожки, которые петляют. Я не хочу петлять. Я хочу быстро подойти ко входу. А по газонам ходить нельзя. Заставить бы архитектора, который придумал это чудо, каждый день добираться до работы вот по таким дорожкам-змейкам. Может, понял бы, что такое дружественный интерфейс.

Аккуратно выстриженные кусты. Серые валуны, безусловно, имеющие эстетическую ценность. Я ускоряю шаг. Лавочки. Мусорники, не оскверненные ни единым окурком, потому что на лавочках никто не рискнул посидеть и уж тем более — покурить. Газон. На газоне лежит человек.

Я останавливаюсь.

— Эй?

Обычно в такой позе валяются пьяные бомжи во дворах Окраины. Днем они еще ничего, но к вечеру, как напьются…

Темные, коротко стриженные волосы. Сравнительно чистая одежда. Труп не может быть элементом ландшафтного дизайна хотя бы потому, что быстро портится.

Я подошла ближе и заглянула в лицо лежащему.

— Тихон!!!

Тихон Кобывецкий не был мне другом, но мы довольно давно знакомы и периодически общаемся. Сенк когда-то вел с ним дела, теперь мы только заходим иногда поболтать (и выпить) по старинке в Черную Забегаловку. Инженер на Черном Рынке с белоснежной репутацией. На первый взгляд, даже заурядный. Характер идентичен имени — Тихий. Вдумчивый, надежный человек.

— Тихон, подъем!

Ни звука.

— Тихон, подъем, иначе я сейчас иду к охранникам и рассказываю, где ты работаешь и кем!

Секьюрити любого государственного или находящегося под государственной опекой здания в городе Ж — это те же полицейские, только в другой униформе. Наше правительство сочло двойным стандартом защищать кого-то индивидуально (так как рано или поздно этот «кто-то» может захотеть защищаться и от самого правительства). Поэтому оно официально запретило бизнес по обеспечению охраны: если вы хотите нанять телохранителя — вы можете обратиться только и только в государственную контору. А там вам подыщут бойцов-контрактников на любой вкус. Никаких частных фирм.

Я была в замешательстве, поэтому придумала угрозу, на которую не отреагирует только труп. Результат не заставил себя ждать: Тихон приподнял одно веко и передвинул зрачок в мою сторону.

— Вот, так-то лучше.

Откуда-то изнутри — не иначе, как из желудка — послышалось что-то вроде голоса. Невнятное, скрипучее.

— Ты пил?

Тихон закрыл веко обратно — мол, ну что ты опять начинаешь. Но меня больше удивило место действия. Что инженер с Черного Рынка делает перед институтом нейробиологии и нейрохирургии? Полиция уже сто раз должна была его отсюда эвакуировать.

— Ходить, полагаю, ты не можешь?

Опустил веко. Бедняга.

— Так, обожди, — я подошла к стеклянным дверям парадного входа. Там, в холле, около кофейных автоматов стояли двое пузатых охранников и рассказывали друг другу анекдоты.

Я подошла поближе.

— О, кто пришел. Привет! — весело помахал мне один из них.

— Привет. Ребят, не поможете мне? Тут одному пациенту плохо стало, он даже до института не дошел — сознание потерял. Думаю, его к Леопольду надо…

— Давай, — охотно кивнул второй и залпом допил что-то из картонного стаканчика, — Харрисон вроде еще у себя, работает с утра до ночи. Я б так уже сдох давно.

— Я бы тоже, — добавил другой охранник. — Давай, где там этот недолеченный?

Мы вышли к скверу. С этого ракурса Тихон еще сильнее напоминал мертвеца.

— Опа… — второй охранник почесал затылок, остановившись перед газоном. — Плохо дело.

— Гляди, — второй тем временем присел на корточки, — узнаешь?

— Тишка?!

— Ага.

— Поможете его донести? — я решила на всякий случай не светить своим давним знакомством с «пациентом».

— Конечно, — первый тоже опустился на корточки, — блин, только сегодня утром заходил, живой-здоровый. — Обернулся к напарнику. — Давай ты за ноги…

Кое-как подняли и понесли ко входу. Тихон не сопротивлялся, но выдал еще один скрип. Я, в свою очередь, удивилась, с какой беспечностью стражи порядка покидают свой пост по просьбе постороннего человека, но тоже промолчала.

После того, как инженер был втащен в холл и бережно брошен на пол, я поднялась к кабинету Леопольда.

— Привет, там человек внизу в беспамятстве, — с порога.

— В чем? — Нейробиолог сидел за своим столом, листая какие-то документы.

— Пойдем, — я вытащила его за локоть. — На первом этаже, в холле.

В медицине я не сильна, хотя и увлекаюсь некоторыми ее направлениями. Я иногда почитываю местный аналог «Science». Там даже человек непосвященный может найти себе что-нибудь для души, почитать на ночь и обсудить с друзьями. Но в вопросах реанимирования полумертвых тел я, увы, не разбираюсь вообще. А ведь с этого нужно было начинать.

— Тебе стоило бы обращаться не ко мне, а к ребятам с первого этажа, — на бегу кряхтел мой друг, когда мы спускались по лестнице. — Я не волшебник, Энн, я вообще специализируюсь только на…

— Потом, — я пускаюсь еще быстрее, волоча Леопольда за локоть. В надежде, что от скорости он перестанет придумывать отмазки.

В холле два охранника уже спорили на «камень-ножницы-бумага», кто будет закапывать труп.

— Жив? — я отпустила локоть Лео только у выхода.

— Да жив пока, никуда не делся, — первый охранник явно был этим разочарован.

Запыхавшийся нейробиолог изумленно таращился.

— Матерь божья… Тихон?!

— Тихон? — Я решила на всякий случай переспросить.

— Да, он иногда чинит нам кофейные автоматы. — Присел на корточки. — Матерь божья, как ты, приятель?

Тихон, даже с закрытыми глазами, явно чувствовал неловкость от того, что на него смотрят четыре пары глаз, две из которых уже всерьез фантазируют о его похоронах.

— Он ничего не говорил, — напомнила я.

— Так, несите его в мой кабинет… — Леопольд выпрямился. Не сводя глаз с инженера, он сосредоточенно чесал затылок.

— Эй, мы тут не грузчики, если что, — отозвался второй охранник, — и трупы таскать не нанимались. Вынесли со сквера — скажите спасибо.

— Спасибо, — помощи больше не будет. Я подхватила Тихона за руки, — Лео, помоги.

— Матерь божья…

Мой друг явно не желал тащить такой груз через весь институт, еще и своими силами, но скандал все равно неизбежен. Камеры наблюдения в холле и над входом уже зафиксировали все, в чем он участвует.

Я волокла Тихона пятясь, и на лестнице мы несколько раз чуть не споткнулись.

— Ты хоть иногда говори мне, куда я иду. Я ж ни черта не вижу.

— А кто тебе виноват? Смотри под ноги.

— Я и смотрю!

— Неправильно смотришь.

Отсутствие физических нагрузок и беспорядочный режим дня давали о себе знать: весельчак Леопольд еще после спуска выглядел не лучшим образом. Одышка, учащенное сердцебиение, наверняка и давление подскочило.

— Почему в вашем институте не сделали лифт? — я сражалась с пролетом на третий этаж.

— Чтобы сотрудники ножками ходили.

С горем пополам мы подняли Тихона по лестнице.

Коридор — длинный и пустой, как и полагается, — должен был стать нашей финишной прямой. Я, к своему стыду, тоже порядком вымоталась: чай, не самосвал.

Из второй двери — кажется, это была уборная — выпорхнула ярко накрашенная девица и тут же замерла, уставившись на нас.

— Матерь божья, — едва слышно выдавил Леопольд. Его раскрасневшееся лицо и выступивший на лбу пот привлекательности не добавляли.

Тем не менее ярко накрашенная девица продолжила молча пялиться.

— Сара, сделай нам кофе, пожалуйста, — кряхтя попросил мой друг, когда мы проходили мимо. Щиколотки Тихона все время выскальзывали у него из рук. Казалось, он поднимает за хвост кита и сейчас надорвется.

Девица рассеянно кивнула.

— Мне без сахара, если можно, — добавила я, ногой открывая дверь в кабинет. Мы еле-еле дотащились. Лео так же ногой эту дверь захлопнул. Ярко накрашенная девица так и осталась торчать в коридоре, теряясь в догадках.

Мы сложили тело на Диване-Для-Пациентов. Я с наслаждением разогнула спину.

— Что скажешь?

Леопольд ничего не говорил — он приводил в порядок сердце и вытирал носовым платком пот на висках.

— Погоди.

Вдох. Выдох.

Я тем временем уселась рядом с диваном на полу — чистый ковер к этому располагал.

— Вчера утром Тихон приходил в университет. Принес мне одну штуку… Мы попрощались, он ушел, и…

Я пригласила его сесть рядом, но Леопольд отказался.

— И тебе не советую. Еще почки простудишь.

— А что можно сделать сейчас?

— Сейчас?

С дивана послышался уже знакомый мне желудочный скрип. Горемычный.

— Так… — Леопольд склонился над скрипящим Тихоном. — Ты меня слышишь, приятель?

Еще один скрип.

— Слышит.

Я привстала и тоже посмотрела на Тихона. Кроме издаваемых им звуков и слабого дыхания признаков жизни не наблюдалось.

— Просто так люди посреди газона не падают.

— Согласен.

Скрип повторился. Тело инженера содрогнулось, и из губ потекла тонкая струя крови.

— Матерь божья… — Леопольд воскликнул уже по-настоящему взволнованно. Глаза забегали, дыхание опять участилось. Он будто только что прозрел.

— Энн, открой, пожалуйста, окна, как можно шире! Быстро! И двери!

Я даже не спросила, зачем. Есть ситуации, в которых надо заткнуться и делать так, как говорит наиболее осведомленный.

Леопольд почти галопом бросился к столу, открыл верхний ящик, достал что-то, завернутое в салфетку. Второй ладонью закрыл себе нос и рот, побежал к выходу. В дверях чуть не столкнулся с ярко накрашенной девицей — она несла поднос с двумя чашками кофе. От столкновения они дрогнули, но не расплескались.

Леопольд вылетел вон.

— Что происходит? — накрашенная девица уставилась теперь на меня.

— У нас небольшое ЧП.

Она перевела взгляд на диван, где изо рта уже трясущегося Тихона прямо на пол текла кровь.

— Поставьте кофе.

Она послушно поставила поднос на пол — прямо, где стояла, — и поспешно убралась вон.

В кабинете было странно. У Леопольда среди его книг, окон и бюстов ученых я всегда чувствовала себя, как в бункере. Тишина. Покой. Мозг. Сама же личность Леопольда всегда внушала уверенность, что человек просто обязан жить пятьсот лет и только на шестой сотне начинать жаловаться на здоровье. И если что-то идет не по плану — это уже капризы. Сейчас на его любимом кожаном диване исходил кровью молодой инженер, а молодой антрополог сидел на полу с зажатыми носом и ртом — на всякий случай. Бункер дал трещину.

— Черт, черт, черт, — неловкой рысцой Харрисон вернулся и поспешно захлопнул дверь. — Это было подло.

Я вопросительно на него косилась, все еще закрывая руками дыхательные пути.

— В чем дело?

— Да этот, — Леопольд, восстанавливая дыхание, направился к окну, — товарищ мой, вчера принес неопознанную деталь. И я подозреваю, что она из не очень хорошего сырья.

Убрав ладони от лица — теперь уже вроде можно дышать — я усмехнулась.

— Покажи мне хоть одну вещь отечественного производства, сделанную из хорошего сырья.

— Не смешно, — Леопольд стал на редкость серьезным. — У меня нет аппаратуры, которая позволила бы посмотреть химический состав этого материала. Но, исходя из того, как он себя ведет, и того, как ведут себя люди вокруг него, можно предположить, что это очень, очень токсичное вещество. Возможно, радиоактивное. Я сам в это не очень верю, но других соображений у меня нет. Знаешь, где была найдена эта штука?

Я молчала.

— Тихон нашел ее в каком-то своем приборе. Который ремонтировал. В технике, Энн!

Я обернулась на Тихона. Его мелко трясло, изо рта продолжала капать кровь — правда, уже меньше.

— Похоже на отравление радоном, — продолжал Леопольд, — обычно выглядит как тошнота, сильная слабость, головная боль, рвота с кровью, — он сел за свой стол. — Напоминаю, я — не медик. Но это очевидно даже для меня. Прогугли хотя бы лучевую болезнь. Или американский случай с радиевыми девушками. Мы их еще в имперской школе проходили!

— Думаешь, Тихон из-за этого слег?

— Тихон? Энн, как ты думаешь, откуда взялось это массовое нытье по поводу слабости, головной боли, снижения концентрации внимания? Отчего реклама призывает пить витамины?

Я вспомнила о Сенке и Матильде. Уже вечер.

— Откуда столько жалоб, при чем у представителей самых разных социальных структур? Я каждый день выслушиваю десятки несчастных, у которых что-то не так с головой. Но что именно не так — никто объяснить не может. Ни мигрень, ни артериит, вообще не понятно, что. На ровном месте. Сплошь и рядом. Да что уж — я сам, сам начинаю жаловаться! Ты можешь себе это представить? Я. Жалуюсь. А?

Пауза.

— И главное: никто ничего не делает! Все только призывают пить витамины.

— Но это все равно как-то не тянет на массовое отравление, — я включаю скептика. — Ни тошноты, ни рвоты ведь никто не заметил.

— Конечно, потому что с такими очевидными симптомами нужно было бы бороться в экстренном порядке! — Леопольд был искренне возмущен. — Энн, до меня только сегодня дошло. Причина вот этой нашумевшей эпидемии — в маленьких фишечках, которые наверняка уже повсюду используются. В кваках, навигационках, в бытовой технике. В кофейных автоматах. Люди покупают стиральные машины, телевизоры, панели управления квартир — и медленную смерть заодно. Тихую, незаметную, как от рака. Я, по старой привычке, редко вообще контактирую с техникой — что у меня… квак дома всегда оставляю, а на работе только телефон старый или мониторы. Но мониторы как раз импортные. Считай, мне везло.

— Только не говори, что ты веришь в теорию заговора.

Он вдруг внимательно посмотрел на меня.

— А ты шла ко мне случайно не по этому поводу?

Я вспомнила, зачем я шла.

— Нет, все в порядке. У меня вся техника тоже импортная. Другой практически нет.

— Славно. — Он перевел взгляд на инженера. — А этому бедолаге серьезно досталось. Он же со всеми этими штуками ковыряется…

Я в который раз удивилась. Леопольд знает о нашем промысле на Черном Рынке?

***

Кум проснулся к полуночи понедельника и понял, что шутки закончились. Голова болела так, что казалось, — лучше бы не просыпался.

На кухне горел свет. На столе был разложен рабочий арсенал контрснайпера-фрилансера: Unique Alpine TPG-1, набор химии для защиты от ржавчины, коррозии, окисления, гильзы, которые Кряж хранил на счастье в жестяном пенале для папирос, разномастные щетки и порошки. На плите — холодная сковородка с пельменями. На батарее — несмотря на то, что она была холодной, как сковородка — расположилось семейство черных носков. На окне вместо штор висели широкие камуфляжные штаны вверх тормашками. С них в маленький горшок с каким-то комнатным растением капала вода. Все продумано.

Кряж сидел на табуретке, отдирал пятно от разобранного металлического ствола, зажатого между колен.

— Все никак не наиграешься?

— Госзаказ есть госзаказ, — серьезно ответил тот.

Кум потянулся в дверном проеме, пытаясь отогнать боль. От нее было не столько некомфортно физически, сколько просто страшно: ощущение разрывающихся огненных пузырей в мозгу и носорога смутило бы.

— Я вот думаю, может, и сам когда-нибудь подамся *** знает куда с одним рюкзаком, винтовкой и глушителем. — Он обратил внимание на старенький Кряжев квак, поникший в спящем режиме на столе рядом с бутылкой из-под пива. — Ждешь свистка?

— Слежу за ходом событий, — не отрываясь от ствола.

— Ну ладно, тогда я пошел, — Кум вел себя так небрежно, словно разговаривал со своей болью в голове. Мол, я пошел, а ты сиди.

Боль отозвалась неприятной волной — еще далекой, как шторм на горизонте, но вполне реальной.

Он надел разношенные кроссовки, накинул на голову капюшон, захлопнул дверь ногой и быстрым, качающимся шагом направился к дому, где жили Реймеры. По будням город Ж был одинаково скучен как в светлое, так и в темное время суток, поэтому гулять Кум не любил. Он любил леса. Зеленые летние леса, отодвигающиеся от города полукруглой стеной. Пять минут вглубь — и не слышен шум техносферы. И ни одной живой души вокруг. Красота.

Разношенные кроссовки хлюпали по лужам. (Откуда успели появиться лужи?) Если бы вам пришлось как-нибудь встретиться с Кумом и поговорить с полчасика, то, скорее всего, он показался бы вам дистрофичным скользким типом, ни разу в жизни не махавшим кулаками, но прекрасно разбирающимся в алгоритмах защиты вашего квака и путях, которыми эту защиту можно обойти. Самурай цифровых земель, не способный выбрать себе футболку нужного размера.

Кум с едва заметной усмешкой, перекрикивая мыслями шторм боли на горизонте, вспоминал Годы Своей Юности. Как они с Кряжем ездили на дачу к его бабушке и ходили по лугу собирать гильзы. Там проходили какие-то учения. Кряж вслух мечтал «вырасти и стать солдатом», а Кум воображал себя снайпером, который сейчас сидит где-нибудь в кустах и целится в двух мелких идиотов, собирающих гильзы. Ведь нет ничего круче, чем тотальный контроль над другими. Хотя в конце концов снайпером стал все-таки Кряж, а Кум решил ограничиться званием самого изворотливого партизана деревни Выждищево.

Сырость в ночном воздухе сгущалась, сдавливая комок боли в Кумовой голове. Он даже не успел вспомнить о зависти: какого черта он сам не стал снайпером, если мечтал? Разве эта ниша предусматривает только одного игрока?

Он пересек бульвар Диджеев, условно разделяющий Окраину на Южную и Западную. Во дворе поискал глазами те самые камеры, с которых сегодня наблюдал явление слонов народу. Первый ракурс — угол дома с заездом на автомобильную стоянку, второй — из подъезда с лавочкой и спящим на ней бомжом.

Камер Кум не обнаружил, списав это на темноту и непогоду. Черт с ними.

На лавочке никого не было. Спящего бомжа, скорее всего, смутили осадки, и он убрался куда-нибудь, где посуше. Слоны, очевидно, последовали за ним: их Кум тоже не видел.

Подойдя к третьему подъезду, Кум натянул капюшон до кончика носа и стал думать, что он скажет. Как объяснит глупое сообщение Персефоны. Ему не удалось установить покупателя — значит, у покупателя достаточно средств, чтобы платить за свою анонимность. Или статус. Или и то, и другое. Это опасно. Куда бы ни намылились Реймеры — лучше бы им делать это своими силами, да побыстрей. А если понадобится стереть несколько минут записи с каких-то камер в центре города, на вокзале, таможне или на границе, так вы, господа, обращайтесь, для вас — даже бесплатно, я на связи с полудня до шести часов утра…

Этажи, ничем не отличающиеся от этажей в его доме. Никакого лифта: люди здесь живут дольше, потому что ходят пешком, как их далекие предки. А соседи вообще, кажется, осла завели.

Кум постучал в дверь квартиры Реймеров и вслушался. Несколько секунд никто не отвечал. Кум постучал еще раз. Ни звука. Даже собака, по логике вещей, уже сто раз должна была залаять. Алё, Реймеры, вы там позасыпали? Еще ж только половина первого, время детское.

Спустя еще несколько секунд странной тишины Кум услышал скрип из квартиры. Кто-то тяжело встал с дивана и почёвгал тапочками к двери. Чёв-чёв, чёв-чёв. Собаки не слышно. Сейчас откроют.

Кум напомнил себе о том, что он — сериальщик.

В замке повернулся ключ. Дверь недоверчиво приоткрылась, и в темной щели появилась голова бледной, болезненно худой женщины. На вид ей можно было дать то ли двадцать пять, то ли сорок, то ли туберкулез, то ли рак.

Этого Кум ожидал в последнюю очередь.

— Добрый вечер.

— Добрый, — неуверенно ответила женщина. Открывать дверь шире она не стала. Кроме головы Кум по-прежнему ничего не видел.

— Вы кто?

— А вы?

Из темных глубин квартиры послышалось чёвгание еще одной пары тапок.

— Я — человек, который придумывает сериалы, — автоматически сказал Кум, — а где Реймер?

Вторая пара чёвгающих тапок добралась до двери, и в проеме появился ее хозяин. Высокий, чуть худощавый мужчина с квадратными чертами лица и неаккуратной темной щетиной поверх бесцветной кожи.

— Вы кто? — спросил в свою очередь он.

— Человек, который придумывает сериалы, — проблеяла женщина, чье лицо оказалось «этажом ниже» лица выглядывающего мужчины.

— Какого ***? — выругался тот.

— Вот и мне это интересно, — тон Кума стал почти требовательным. — Здесь живет Сэмюэл Реймер?

— Нет, — ответил мужчина, протирая ладонью правый глаз.

— Может, Энн Смарт?

— Нет, — ответила уже женщина, продолжая пялиться на Кума так, словно он был привидением.

— А собаку их вы не…

— Мужик, шел бы ты, — грубо перебил протирающий глаза. Он морщился от тусклого света, рассеянного по лестничной клетке. Одна жалкая лампочка без плафона. Странно, что до сих пор никто не выкрутил. Женщина посмотрела вверх на своего сонного союзника. Тот перешел на левый глаз, проводя по нему ладонью так, словно пытался размазать.

«Дикари», — подумал Кум. Не прощаясь, не тратя время и силы на объяснения, он потрусил вниз по лестнице вниз, оставив два лица — испуганное и сонное — в темном дверном проеме.

Когда он вышел из подъезда, на улице моросил мелкий неприятный дождичек. Пульверизаторный отстой, под которым и зонт раскрывать бесполезно, и одежда вымокает в считаные минуты. Сегодня утром. Еще сегодня утром он видел живых Реймеров здесь, в этой квартире. Днем видел с камер, как Big Data Analyst шагает по двору. Куда их сдуло за эти несколько часов?

Кум решительно подошел к тому углу дома, где располагалась первая камера наблюдения. Удивился, как можно было ее не заметить сразу. Белая коробочка с козырьком. На кронштейне. Устройство висело на высоте двух с половиной метров — при желании можно было и допрыгнуть, но Кум не стал утруждаться. Он развязал шнурок одного из кроссовок, вытащил, взял за оба конца, набросил на крепление камеры и повис. Кронштейн не выдержал и рухнул на Кума, чудом не отломав кусок стены заодно. Кум поймал камеру, аккуратно сложил на землю, продел шнурок обратно в кроссовок, затянул, завязал, поднял камеру, снял с кронштейна, осмотрел. Вроде цела, продолжает работать в режиме реального времени. Перевернул на другую сторону — к задней панели подключен коннектор навигационной сети — чтобы быстрее по общему каналу выяснять, где находится камера. Отковырял коннектор, бросил через левое плечо, сплюнул. Сейчас в районном участке кто-то сидит и мониторит записи всех камер Западной Окраины. Кум показал объективу неприличный жест и завернул трофей в черную тряпочку.

2.1. Черная «Мазда» с польскими номерами

Вечером в понедельник квак на столе Кряжа загудел мелодией из «Лебединого озера». Музыка, напоминающая о маме, которая в детстве водила его на балет.

Кряж вскочил, уронив на пол винтовку, которую чистил, и открыл экран.

— Вильнюса, двадцать один. Пункт — шестой дом. Объект — мужчина двадцати лет. Сейчас.

Черный и пустой экран квака ничем не выдавал наличия связи, и то, что окружающие могли слышать голос Командира онлайн — очередная уловка штатных разработчиков. Идея создать систему, которая даже в спящем режиме позволит связываться с начальством, нравилась только начальству, так как означала конец личной жизни всех ее пользователей. Впрочем, передачей звука эта новация и ограничивалась: слышать человека на том конце воображаемого провода можно, но принудить к чему-либо — нельзя.

Тем не менее Кряж выслушал адрес и время, цель, в которую нужно будет стрелять, и начал бегом собираться.

В ванной еще вовсю набиралась вода для Глобальной Стирки, которую в этой квартире устраивали с периодичностью раз в неделю. Все носки, трусы, футболки и банданы ждали пытки горячей водой. Воду пришлось закрыть — стирка обождет. Госзаказ есть госзаказ.

Кряж бросил быстрый взгляд в зеркало. Увиденное его не обрадовало, но прихорашиваться было некогда. Плеснул в лицо водой из-под крана, надел первую попавшуюся из горы для Глобальной Стирки футболку, натянул на себя и выскочил из ванной.

На кухне широким жестом весь свой инструментарий (за исключением винтовки) сгреб прямо в рюкзак. Сорвал недосохшие носки и штаны с окна — потом досушатся — надел, накинул на плечи камуфляжную ветровку, оглянулся по сторонам. Вроде ничего не забыл. Сырые носки приятно холодили кожу ступней.

Снаружи было уже совсем темно. Если объект, по словам Командира, находится на улице Вильнюса — пешком туда минут двадцать. Если бегом — десять. Кряж пожалел, что прошлой весной так и не купил велосипед.

Улица Вильнюса находилась недалеко от Черного Рынка. Узкая, густо засаженная деревьями и кустами, она почти никогда не индексировалась в городских навигационках, ее не было в путеводителях для таксистов и даже не все местные ее знали. Тем не менее, там было уютно. Как в заброшенном саду графской усадьбы. Две трети жителей — пенсионерки, подкармливающие бродячих кошек. Третья треть — выжившие супруги пенсионерок.

На бегу Кряж нехотя думал, что там могло понадобиться Врагу Народа, которого сегодня они будут брать.

Отряд, собранный Командиром из молодых и уверенных в себе ребят, собирался у подъезда дома номер один. Подъезд тоже был всего один. Пахло старыми одеялами и гнилыми листьями. Прислонившись спинами к стене, ждали распоряжений человек шесть. Командира на месте не было. Дежурный криво улыбался, ковыряя зубочисткой в нижней челюсти, и снабжал всех одним дробовиком и пакетом патронов к нему. Отмечал всех прибывших в журнале. (Бывали такие случаи, когда халявщики появлялись только в самом конце операции и требовали гонорар. С тех пор регистрация участвующих происходит и в начале, и в конце каждого похода. Заодно выясняли, сколько человек из похода не вернулось.)

— Видели его? — с порога полушепотом спросил Кряж. Выглядел он безукоризненно: воин легиона смерти в самом расцвете сил. Дробовик за плечом. Винтовка в левой руке.

— Не-а, — ответил молодой сапер, такой же фрилансер, но с гораздо более скромным опытом. Такие, как он, нанимаясь в отряд, обычно просят казенные бронежилет и оружие. Шумовые гранаты. Такие, как он, половину первой выручки отдают маме, а на вторую половину покупают себе еду. Такие, как он, редко добиваются успеха, но крайне полезны в боях с движущейся мишенью. Особенно, если дела идут где-нибудь на пригородном болоте, да под дождиком. Да еще, если мишеней несколько, и они сами по тебе стреляют. Такие, как этот мальчик, в подобных случаях особо полезны. Наживка.

Через несколько секунд в дверях показался Командир, сопровождаемый еще двумя стрелками. Подобно Кряжу, они были неплохо вооружены, но вели себя так, будто объект уже наполовину уничтожен.

— Так, внимание, — тихо начал Командир, — наша цель — мужчина двадцати девяти лет. Светловолосый, худощавого телосложения, одет в зеленую куртку, рост… я без понятия, какой у него рост. Да, и он не один, но об остальных ничего не сказано.

— Не один? — переспросил какой-то новичок, которого Кряж видел впервые.

— Забудьте обо всех остальных. О них ничего не сказано.

— Объект вооружен? — спросил молодой сапер.

— Скорее всего, нет, — неуверенно ответил Командир. — Но не факт. Учтите, про***ть его нельзя. Ни в коем случае нельзя.

Кряж вслушивался в голос Командира. Он привык к другим «объектам». Вооруженным, агрессивным, иногда — с охраной, иногда — под кайфом. Иногда — успешные бизнесмены, которые просто очень кому-то мешают. Найти и обезвредить. Если надо — застрелить. Другое дело — если госзаказ. Особый случай. Тот, за кем они сегодня будут бегать, помешал не какому-нибудь одному конкуренту, а всему государству.

Что мог сделать щуплый, тем паче безоружный человек? Не шпион же он в конце концов. Шпион без оружия и мусор выносить не выйдет.

Командир пересмотрел журнал, провел быструю перекличку. Пять человек — снайперы, один сапер, два разведчика. Негусто.

— Вперед, — шепотом сказал он, и отряд затылок в затылок заторопился по лестнице на последний этаж. Там — люк на крышу.

***

Шерсть Фэри быстро намокала под дождем, поэтому уже через полчаса прогулки он стал похож на ходячую тряпку для швабры.

— Надо было оставить его у Лиз, — сказал Сенк.

Матильда беспокоилась только о том, что в рюкзаке от влаги могут испортиться ее рисунки.

Посреди дороги позвонил владелец Черной-Черной «Мазды» и сказал, что ждет их на улице Вильнюса, во дворе пятого дома. «Подруливайте давайте». — Сенк без колебаний развернулся на 180 градусов и направился обратно, к Окраине.

— Так мы купим сегодня машину?

Сенк шел быстро, хотя раскрепощенности в его походке не убавилось.

— Посмотрим.

— А где ты нашел этого человека?

— Владельца? — он, щурясь, оглянулся по сторонам, будто за ним следили.

— Да.

— Там же, где и всех остальных.

Матильда поняла, что и теперь посвящать в тайны фиолетового списка ее не будут.

— А как же Энн?

— А что Энн? Ушла куда-то.

— Она же не знает, куда мы делись и не сможет нас найти.

— Сможет, — спокойно ответил Сенк, — у нее достаточно ума для этого.

— А если нет?

— Значит, так и будет. Люди приходят и уходят, привыкай к этому.

— Это их сознательный выбор?

— Именно.

Сенк задумался.

— Если бы я искал аналитика рисков для своей конторы — ты была бы вне конкуренции.

Комплимент был лестным, но Матильда не улыбнулась. Ее поглотила мысль о еще одной неизбежности. О невозможности повлиять. В мире ее слонов, гномов, итальянских философов и холодных супов она привыкла быть субъектом, а не объектом. Влиять и изменять происходящее, а не пассивно ему подчиняться. Сейчас ей сказали, что так не получится. И некоторые очень-очень важные вещи останутся неподвластными ей. Всем плевать на ее планы. Как пришло — так и ушло. Но привыкать к этому Матильда не собиралась. Она искала другой выход. Решение, которое позволит вырулить с минимальными потерями.

— Куда мы идем?

— На Вильнюса.

— А оттуда на машине мы поедем искать Энн?

Сенк вздохнул.

— Мотя, успокойся, мы никого искать не будем. У нее есть квак, она может с нами связаться.

Тут Сенк вспомнил, что все вещи Энн, включая квак, остались в квартире на бульваре Диджеев — и остановился.

— Вот черт.

Он еще немного подумал.

Матильда внимательно изучала его лицо.

— Ну, за вещами-то она вернется. Точка пересечения есть.

И снова зашагал в сторону улицы Вильнюса. В жизни Сенка была только одна достойная машина — серебристая BMW, подержанная легковушка. Другой такой уже не найти. Он о людях так не заботился, как о ней. Потому что, в отличие от людей, машина ни разу его не подводила и даже не задумывалась на этот счет. Она грела его зимой, когда, ночуя на обочине во время очередного переезда, он спал на заднем сидении, закутавшись в плед. Она спасала его от ветра, снега и дорожного патруля, который как-то попытался обвинить его в ограблении придорожного магазина (нашли в рюкзаке шоколадку, а чек от нее Сенк уже выкинул). В отличие от людей, машина не капала ему на мозги, не пыталась развести на деньги, не уходила от ответственности. Послушно ела солярку и возила хозяина по всем уголкам страны. Жаль, что ее пришлось продать.

Сенк скучал по машине.

Улица Вильнюса тихо встретила великого математика, его сестру и ее собаку шагами котов в кустах. Пусто, свежо. Сенк недолюбливал Окраину, но иногда именно она была идеальным местом для сделок. Меньше камер. Меньше глаз. В центре города окурок в мусорку не кинешь, чтобы это осталось без внимания. Поэтому Окраина — хорошее место для крупных покупок, о которых правительству знать не нужно.

Сенк вовсю щурился. Пытался найти в черном ночном воздухе такую же черную машину.

— Эй, — позвал кто-то справа, — Сэмюэл?

Он остановился и повернул голову.

— Давай сюда.

Сенк, не переставая щуриться и вытянув шею вперед, побрел на звук. Матильда плелась следом. За Матильдой плелся, хлюпая лапами по лужам, Фэри.

— Вечер в хату, — поздоровался Сенк, когда Владельца наконец можно было разглядеть.

— И вам не хворать. — Мужчина восточной внешности сидел на лавочке у подъезда.

Сенк представлял себе его именно таким: коренастый, неплохо одет, скорее всего, индус. Черный пиджак поверх футболки с утенком. Мешковатые джинсы.

— Ну что, смотрите. Любуйтесь. — Владелец широким жестом окинул блестящее железное нечто, очертаниями напоминающее автомобиль. Темнота и близорукость. Сенк готов был повыкалывать себе глаза.

— Красавица, — довольным тоном комментировал Владелец, — только из СТО. Аккумулятор неделю назад поменял. Магнитолу поставил…

Сенк любил машины, которые сильно отстают от моды. Это позволяло надеться, что они не компьютеризированы. В них не встроена навороченная навигациока, позволяющая инспекторам за доли секунды вычислять местонахождение водителя и все связанные с ним данные. Навесной замок на камере хранения в супермаркете. Кнопочный кирпичфон. Проще — значит безопаснее.

Владелец тем временем заметил маленькую девочку с псом на поводке.

— Семья?

— Агась, — Сенк осматривал машину. — Я открою капот?

— Валяй, — Владелец не сводил глаз с Матильды. — Какая красивая собака. Что за порода?

Матильда молчала.

— Не кусается?

— Когда надо — кусается.

— Мотя. — Строго сказал Сенк из-за крышки. — Веди себя прилично, пожалуйста.

Владелец усмехнулся.

— Да нет, все правильно, так и надо отвечать незнакомым, — он подошел к машине. — Можете сделать пару кругов вокруг дома, убедиться, что все в порядке.

— Посмотрим. — Сенк закрыл капот и открыл переднюю дверь.

В салоне не было ничего лишнего, никаких понтов, зато было все необходимое. Насчет новой магнитолы Владелец не соврал — она работала. Даже с первого раза включалась. Сенк узнал в ней игрушку, которую три недели подряд не мог продать его бывший сосед на Черном Рынке. «Чувак шарит», — о работоспособности магнитолы можно было забыть, но Сенка это и не интересовало. Его интересовала машина.

— Действительно красавица, — он уселся на водительское сидение. Темнота из улицы затекала в салон. — Ключи?

Владелец бросил Сенку связку ключей. Два одинаковых и брелок в виде жетона с надписью «Техас». Как только горсть прохладных железных прямоугольников оказалась у Сенка в руке, он вдруг почувствовал такую свободу, о какой давным-давно не помнил. Которой не чувствовал с тех самых пор, как продал серебристую BMW. Ощущение, что сейчас достаточно сделать несколько плавных движений — и навсегда отсюда исчезнуть.

Он повернул ключ в замке. Где-то в недрах, как в древнем колодце, раздалось гудение, равномерный скрежет. Перед рулем загорелся циферблат спидометра.

Чувство свободы подкрадывалось к горлу, как подкрадываются слезы, тошнота и страх. Сенка это смутило — голова должна быть холодной и трезвой. И бдительной.

***

— Так зачем ты ко мне шла? — спросил Леопольд, будто этот вопрос мог отвлечь его от неприятных мыслей.

В институте имени Лерера было так же спокойно и тихо, как на улице.

— Поболтать.

Пауза.

— Я все еще надеюсь, что ты изобретешь способ подавлять зависимости химическим путем. Этим ты поможешь не только мне. Это эгоистично, да, но «Парламент» меня сейчас беспокоит больше, чем радиоактивные пары по всему городу.

Харрисон вздохнул.

— Энн, я же знаю все твои фишки. — Он подошел к столу и задумчиво на него посмотрел. — На тебя никотин действует, как сахар и кокаин в одной таблетке. Сахар, если ты не в курсе, вызывает зависимость более сильную, чем кокаин. Зависимость, подобную голоду или жажде. Реакция происходит мгновенно. Мозг получает импульсы, которые…

— Лео, это ты мне уже сто раз рассказывал, я помню. Ты мне лучше скажи, что мне с этим делать.

— А что делают с голодом и жаждой?

Я вздохнула. Одно дело — сахар. Это умышленная спекуляция на человеческой биологии. Вы кушаете пирожное. Сахар ударяет вам в мозг. Инсулин из кожи вон лезет, чтобы этот сахар утилизировать. Уровень глюкозы падает ниже прежнего. И через полчаса мозг снова требует дозу…

— Энн, пойми меня правильно. Я тоже не хочу, чтобы ты превращалась в зомби.

На кушетке с едва слышным стоном заворочался Тихон.

— Спасибо на добром слове.

— Я бы мог сказать что-то банальное и приободряющее, вроде «мысли позитивно, настройся на победу, читай мотивационные книжки Аллена Карра», но я знаю, что это не сработает. Это никогда не срабатывает. Ты уже когда-то курила. В твоей памяти осталось знание о том, что дым — это приятно. Почти на уровне рефлексов. И все эти галлюцинации, бред… Нигде больше я такого не встречал. У игроманов и маньяков есть что-то похожее, но оно лечится. У тебя — нет. А литературу вроде «Десять способов бросить курить за три дня» я считаю бесполезной.

Пауза.

— Не представляю, почему твой мозг так чувствителен к никотину… может, просто из-за того, что это воспринимается как лакомство.

— Но это в любом случае ненормально. Я теряю контроль. Перестаю соображать. А если мне взбредет в голову выброситься из окна?

— Значит, выбросишься, — пожал плечами Леопольд, — пока я не знаю причин, я не могу делать выводы. Мы уже пять лет боремся с этим, и заметь: до сих пор никто ниоткуда не выбрасывался.

«Спасибо Маленькой-Девочке-С-Топором в моей голове», — подумалось мне.

— Слушай, а почему ты вообще со мной возишься?

Он развел руками.

— Ты — исключительный случай. Уникальный. Может быть, я совершу прорыв мирового масштаба, исследуя поведение твоих нейронов.

— А ты не думаешь, что «Парламент» может оказаться таким же… э…?

Леопольд хохотнул.

— Новый наркотик? Это вряд ли. Иначе уже были бы массовые случаи передозировок. А за все эти пять лет я не встречал и даже не слышал, чтобы обычные сигареты, которые в любом ларьке продаются, так работали.

Он еще немного помолчал.

— Я понимаю, ты подавлена. Придется привыкнуть замечать это. Повышенное давление, расконцентрированное внимание. Расширенные зрачки. Наступает абстинентный синдром. Мозг хотел конфетку, а ему не дали. Странно все-таки, что это не проходит.

— Это усиливается. — Я покачала головой. — Если раньше я, завязывая, наслаждалась просто воздухом, когда рядом кто-то курит, то теперь и этого недостаточно. Я могу посреди лекции внезапно вспомнить о дыме, зациклиться на этом — и студенты могут спокойно разрисовывать мне лицо зубной пастой. Я не замечу.

— Понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь.

На диване снова раздался скрип. Я поднялась.

Тело Тихона все еще тряслось, но уже меньше.

— Ему лучше?

Вместо ответа изо рта инженера выплеснулся новый фонтан крови.

— Матерь божья… — только и выдохнул Леопольд.

— Мы можем что-то сделать?

Бежать и звать на помощь — не выход. В городе Ж в таких вот спорных ситуациях, когда нуждающийся в помощи — подпольный предприниматель, вы не можете обращаться к любой государственной структуре. Больницы, банки, образовательные учреждения — вы не можете нигде засветиться, вам просто нельзя. Это грозит минимум арестом. Вам теперь одна дорога — жить кустарно. Лечиться кустарно. Соберетесь помирать — вас даже на городском кладбище не похоронят, потому что, если вы вели себя грамотно и нигде не светились, информации в городском регистре о вас нет. А значит, — согласно тому же регистру — и хоронить некого. Все будут перешагивать через труп, делая вид, что не замечают.

— Я — вряд ли. И я об этом предупреждал. Реанимацией таких, как он, я не занимаюсь. Я попросту не умею, Энн.

Нейробиолог поднялся с кресла и подошел к Тихону. Кровь не останавливалась.

— Плохи наши дела.

— А может, рискнуть? — Я подняла голову и умоляюще посмотрела на Харрисона. Док, рожайте быстрее, пациент вот-вот коньки отбросит.

— Энн, это запущенная лучевая болезнь, причем очень странная. Из явных симптомов тут далеко не все, а всех мы не знаем. Две трети внутренних органов уже, скорее всего, поражены, — Леопольд перешел на шепот, — юноша целыми днями возился с техникой, собирал ее, разбирал. Он буквально купался в испарениях. И это я еще не все о нем знаю. Если в каждом механизме, который он чинил, была такая хрень — представляешь, сколько ему досталось? А потом еще провалялся черт знает сколько на лужайке перед институтом. Он обезвожен. Потерял много крови. Даже если он выживет — останется инвалидом на всю жизнь.

Пауза.

— Тем более, насчет злополучных железок это все пока еще только догадки. Наверняка чья-то ошибка. Кто-то где-то не уследил, и теперь народ травится. Заметят, поймут, покачают головами и исправят. Такое только в нашей стране может быть.

Тем временем кровь потекла уже из ушей и ноздрей бледнеющего Тихона.

— Жаль, хороший был человек, — Харрисон подошел к двери, нагнулся, поднял с пола поднос и отпил кофе. — По поводу твоей проблемы. Вынужден сказать банальность: не искушай судьбу. Избегай курильщиков от греха подальше. Читай мотивационные книжки. Убивай память. И будет тебе счастье. — Отхлебывая кофе, он подошел к окну.

2.2. Госзаказ

Творческие объединения фрилансеров действовали старомодно. Без наворотов. Без новомодных штучек, которые определяют погоду, видимость, расстояние до мишени и уровень усталости владельца. Командир был человеком простым и не особо грамотным, хотя мнил о себе много. Его подчиненные в большинстве своем были такими же.

Отряд бойцов оперативно выгружался на крышу. Из-за темени и невозможности хоть как-то осветить себе путь новички все время на что-то натыкались. Более матерые воины брали с собой очки ночного видения. Разведчики скакали по крышам, словно сайгаки, впереди всех. Следом на полусогнутых двигались стрелки. Командир шел позади.

— Двое — направо, — шепотом приказал он.

Те, что шли впереди всех, тут же подвинулись правее.

Крыша дома номер три. Все остановились. До конечного пункта оставалось три дома. Кряж пытался увидеть внизу хоть что-то. Фонари, горевшие здесь, освещали только сами себя. Было скучно. Разведчики, ушедшие далеко вперед, начали вполголоса беседовать. Кряж даже расслышал пару пошлых анекдотов.

Откуда-то слева раздался тихий, но отчетливый шум мотора. Кто-то завел двигатель.

— Третий, четвертый, — прошептал Командир. Он походил на маленькую девочку, отрывающую лепестки от ромашки и считающей их вслух.

Третьим лепестком был средних лет стрелок со своей винтовкой в казенном шлеме. Четвертым был Кряж.

Они метнулись к краю крыши, присели на корточки. То, что объект безоружен — еще не значит, что он безопасен. Бедолага. Если его сопровождают — стрелять придется по всем.

Голоса разведчиков стихли.

— Вскинулись, — добавил Командир.

«Точно предприниматель, — подумал Кряж. — Владелец бизнеса, идущего вразрез с интересами правительства, но приносящего неплохую прибыль».

К шуму мотора прибавился звук шин, прокатывающихся по асфальту.

— Чья тачка? — тихо спросил сапер-новичок.

— Его, наверное, — пожал плечами Кряж.

Внизу, под окнами дома номер три, плавно проехала черная «Мазда».

— Следить, — сказал Командир.

Разведчики и второй стрелок кинулись к другому краю дома номер три — совершая круг по улице, машина должна была проехать там.

— Как только выйдет из машины — стрелять.

Третий боец, сапер-новичок, улыбнулся. Лицо типичного неофита, которому поручили первое в его жизни серьезное дело. Довольный. С таким лицом не годится убивать людей.

Кряж с сомнением покосился на юношу.

— Прекрати лыбиться, тебе это не идет.

— Не указывай мне, — огрызнулся сапер.

«Вот *** малолетнее», — подумал Кряж, но вслух ничего не сказал.

— Все вскинулись, — рявкнул Командир.

Машина плыла вокруг третьего, четвертого, пятого и шестого домов.

Кряж снова присел на корточки у самого края.

Колеса «Мазды» приближались к подъезду дома номер шесть. Не слишком далеко, чтобы промазать, и не слишком близко, чтобы выдать себя.

Кряж мысленно пересчитал пальцы рук. Потом ног. Бедный, бедный чувак. Ни о чем не подозревает.

— Я стреляю первым, — сквозь зубы бросил новичку-саперу. Тому тоже дали дробовик.

— Да понял уже, — обиделся тот.

— Ну, мало ли, может тебе приспичит влезть.

— Заткнитесь, он сейчас выйдет, — зашипел из-за спины один из разведчиков.

— Госзаказ, чтоб вас всех…

Черная «Мазда» остановилась.

— На счет три, — сказал Командир.

Кряж напрягся. Он сверлил взглядом лобовое стекло машины, но из-за темноты и качества стекла не мог выловить даже очертаний головы объекта. Как-то это все нехорошо. Обычно, если объект — вор или мародер, или убийца процесс его выслеживания идет слаженно. Все, кто выполняет заказ, чувствуют, что восстанавливают справедливость. Если вы вор — вас поймают и сдадут тому, кого вы ограбили. Или убьют на месте, если удумаете бежать. Воры, убийцы, да и вообще уголовники этого заслуживают. Это честно. Но сейчас интуиция уводила мысли в другую сторону. Уничтожение сегодняшнего объекта не казалось честным или справедливым. Он не похож на вора или убийцу.

Как отделаться от ощущения, что сейчас пострадает невинный человек?

— Три.

Дверь машины открылась на восемьдесят градусов.

— Два.

Командир считал.

Кряж потер пальцем, будто хотел убедиться, что тот на месте.

Как-то это все нехорошо.

— Один.

На водительском сидении что-то мелькнуло. Раздался скрип джинсов о кожу чехла. Через секунду над краем открытой дверцы возникла голова Сэмюэла Реймера.

Кряж выпучил глаза.

— Огонь!

Это была именно та голова, которую он сегодня видел на экране Кума. Великий математик. Big Data Analyst.

— Огонь! — уже во весь голос заорал Командир. Кряж не шелохнулся. Он сидел, скрючившись, припав щекой к стволу и таращился на свою мишень так, словно сам был мишенью.

Тем временем Реймер, стоя у открытой машины, услышал Командиров крик и что-то заподозрил. Во всяком случае, он тут же заспешил к кому-то, кто стоял под самым домом, захлопнул дверцу и бросился к подъезду.

— ***, я сказал — ОГОНЬ! — Командир подскочил к парализованному Кряжу и со всех сил пнул его к краю. Пять этажей, лететь недалеко, но все равно страшновато. Угроза жизни должна была расшевелить.

Кряж действительно расшевелился. Не удержался на корточках, качнулся в бок. Случайно выстрелил, но уже куда-то вверх. Под ноги вкатилась высота. Он судорожно схватился за плоский край крыши — падать сейчас не стоит.

Командир разговаривал уже почти исключительно матами.

— Третий, *** стоять! Так. Вижу. Разведка, ****, на левый край, *** ***! ****. Пятый, огонь!

Пятым был бывалый снайпер лет под сорок. С Командиром пиво из одной кружки пил.

— Четвертый, это что за ***?

Кряж посмотрел в лицо наклонившегося руководителя. Авторитет, чье доверие теперь подорвано. Сорванный госзаказ.

Затаив дыхание, Кряж почти ничего не видел и не слышал. Руки сжимают край крыши. Падать — точно не стоит. Удивление вытеснило из его головы все остальное, все мыслительные процессы — на паузу.

— Ты чё, обкурился, Четвертый? Ты уволен, — уже тише буркнул Командир.

В этот момент пятый боец, сидевший на том же краю, но гораздо ближе к дому номер шесть, выстрелил.

— Один есть.

Тут Кряж опомнился, вскарабкался обратно, чуть не вывихнув себе лодыжку, и уставился вниз — туда же, где стояла черная «Мазда».

— Хорошо, — Командир начал восстанавливать душевное равновесие, — спускаемся.

Согнувшись в три погибели, бойцы гуськом засеменили обратно к люку.

***

В половине одиннадцатого вечера в институте имени Лерера скончался инженер Тихон.

— Лучевая болезнь, с кем не бывает, — пожал плечами Леопольд.

Я сидела на полу рядом с диваном, периодически отодвигаясь чуть дальше — по мере того, как на ковре росла багровая лужа.

— Захлебнуться собственной кровью — не самая худшая смерть. Он, горемычный, даже не подозревал ни о чем. Согласись, это гораздо лучше, чем умирать, зная, что в твоей голове живет нечто, пожирающее твой мозг. Месяцами. — Леопольд допивал кофе.

— Что будем делать с телом?

— В институте есть отдел патологоанатомии. Для начала — туда, а там разберутся.

— А потом?

— А потом в морг. Ну, или можно сразу в морг, от греха подальше.

Меня такой вариант более чем устраивал. К смерти, как к любой другой формальности, надо относиться без лишних сантиментов — они все равно ничего не меняют.

— Если мы, вынося его, еще раз наткнемся в коридоре на Сару, мы рискуем заполучить уже два трупа. — Резонно заметил мой друг.

— А как тогда?

Он поставил чашку на поднос.

— Тебе нравятся окна в моем кабинете?

Тут я уже затормозила.

— Лео, ты спятил. Третий этаж! Фасадная стена! Десятки камер!

— Энн, это институт нейробиологии. — Строго возразил Харрисон. — В этом здании люди ежедневно узнают о том, что им жить осталось всего ничего, и смерть их будет мучительной. Здесь из окон выбрасываться сам Бог велел.

Я представила себе, как мой друг, вытаскивая измазанное кровью тело Тихона на подоконник, пытается инсценировать несчастный случай. А я бегаю под окном внизу с воплями «Ловлю, ловлю!». А потом мы дружно несем инженера в морг.

— Нет, Лео, так не пойдет. Я в этом не участвую. И не только из-за камер.

— Почему?

— А как ты себе это представляешь? Кто будет соскребать с асфальта его остатки?

Дверь открылась, и в кабинет заглянуло все еще перекошенное лицо ярко накрашенной девицы. Она уже хотела что-то сказать, но, увидев на диване тело с лужей крови рядом, передумала и снова скрылась за дверью.

— Жаль. Хороший был человек. — Я искренне сожалела о преждевременной кончине Тихона.

— Надеюсь, ты это не о Саре? Я несу ответственность за психическое здоровье своих сотрудников. — Леопольд подошел к дивану и с чисто деловым интересом осмотрел тело. Было видно, что он воспринимает Тихона уже как неодушевленный предмет.

— В этот раз я буду нести за руки. Хватит с меня.

Он просто взял бледные запястья инженера и взглядом поторопил меня — мол, давай, время уже позднее, а мне еще домой ехать через весь город.

Я молча обхватила Тихоновы лодыжки, и мы снова понесли тело к двери. Голова болталась, изо рта продолжала течь кровь. Пока мы шли по коридору, я старалась ступать так, чтобы не влезть подошвами в бордовый ручеек.

***

Когда Кум вернулся в квартиру, там было пусто. «Дуся уехала на свиданку с Командиром». Боевых носков, штанов и кроссовок в поле зрения не обнаружилось, и Кум решил, что ужинать, похмеляться и расчленять варварски добытую камеру он будет один.

Ужин Кума, как правило, составляло то, что не доели днем. А днем он спал, поэтому доедать было особо нечего. Пельмени и попкорн — крестьянская еда, надо было поискать что-нибудь попривлекательней. Сладкое или острое.

Кум почесал затылок.

В кухонном шкафчике обнаружилась только наполовину пустая упаковка риса басмати (Кум предпочел считать, что она наполовину полная), пакетик с карри, банка просроченного кетчупа и лавровый лист. В холодильнике стоял точно такой же кетчуп, но открытый. Остатки твердого сыра.

В морозилке были только пельмени.

«Брат, на кого ж ты меня оставил», — Кум почти заныл, поскольку закупка провизии, по обоюдному согласию, лежала на могучих плечах Кряжа. Он все покупал сам, выслушивая вдогонку какую-то колкость на тему домохозяек. Безропотно и регулярно. Вообще бытовые обязанности были распределены равномерно, по-холостяцки: Кряж добывает еду и прибирается, Кум раз в месяц ломает систему учета районного ЖЕУ и вписывает туда данные о якобы оплаченных коммунальных услугах, интернете, телевизоре и налогах. До сих пор никаких нареканий не было.

От пустой квартиры веяло заброшенностью. Кум почему-то ни разу не задумывался о том, что Кряж может и не вернуться. Такое ему даже в голову не приходило. Но сейчас — впервые — он усомнился. Теоретически ведь это возможно. Госзаказ есть госзаказ.

Кум быстро выкинул плохие мысли из головы и вернулся к обмозговыванию ужина.

«Если повыковыривать мясо из пельменей, смешать с рисом, посыпать карри и поджарить…» — но идея плова прожила недолго: чтобы добыть из пельменей мясо, их нужно отдельно сварить и очистить, а ни один плов не стоит таких усилий.

Кум открыл свой шкафчик с припасами, но и там, кроме мускатного ореха в баночке, ничего не было. «Горе тому дому, где пряностей больше, чем нормальной жратвы», — со вздохом резюмировал он. И решил сделать себе вегетарианский плов.

Вскипятил воду в кастрюле. Посолил. Вбухал две ложки кетчупа — не помешает.

В пакете с рисом обнаружилась колония пищевой моли.

«Вот ***», — Кум гневно отправил пакет в мусорное ведро. Добро пропадает. «Плов без риса — это еще печальней, чем плов без мяса». Он немного подумал, выключил кастрюлю и решил сходить за едой.

Круглосуточный магазин посреди двора со Странной Женщиной В Клетчатой Юбке оказался закрытым. «Значит, не такой уж и круглосуточный». За углом был небольшой супермаркет. Натянув капюшон на глаза, чтобы не делать одолжение смотрящим записи с камер наблюдения, Кум направился туда. Это было не слишком безопасно. Ему было бы безопаснее обчистить банковский счет в сети, чем собственной персоной явиться в магазин. Но к полуночи градус опасности снижается. Охранники, а вместе с ними — и нейросеть, которая просматривает записи с камер, ложатся спать. Никто ни за кем не следит. Предполагается, что и грабители ночью спят. Они ведь тоже люди, у них тоже был трудный день.

Темные улицы становились всерьез неприятными: добавился мелкий дождь.

Супермаркет VILA, в народе называемый «Вилкой», был действительно круглосуточным. Три кассы, одна кассирша, один охранник, торговый зал размером с две небольших квартиры. Ни одного покупателя. Обитатели Окраины спят.

Кум прошелся между полок с хлебом и сыром, размышляя о том, что купить. Сам процесс покупки еды казался ему диким. Еда — это жизненная необходимость, и требовать за нее деньги как минимум некрасиво. К тому же, как человек, привыкший за все платить онлайн и чужими деньгами, он брезговал переобуваться в честного покупателя. Лоха, отдающего кому-то свои деньги. На кассе. Получая за это еду и чек. Проходя мимо охранника, который мысленно тебе внушает «не бери этот чек, не бери этот чек, не бери этот чек…».

Кум дошел до холодильника с молочными продуктами, продолжая чувствовать себя чужаком. Темная толстовка, руки в карманах, невинный взгляд худого щетинистого лица. Кум совершенно не следил за своей внешностью, но тем не менее, всегда выглядел опрятно. Как выглядит сорокалетний американский актер, играющий подростка из трущоб.

Взгляд неожиданно задержался на глазурованном сырке с вишневым джемом. Маленькая шестидесятиграммовая упаковка и изображением бельчонка, поедающего вишню. Кум немного поколебался. «А, пох**, завтра праздник», — и решительно снял с полки лакомство.

По дороге к кассе он захватил еще свежий багет, банку паштета, бутылку слабоалкогольного джина и пачку карамелек со вкусом ванили. «Интересно, а бывает ваниль со вкусом карамели?».

Кассиршу пришлось будить.

— Паспорт, пожалуйста, — очнулась та, когда дело дошло до джина. «Ей следовало бы работать проводником в поездах».

Кум, опешив от такого хамства, нагнулся к ней через кассу и взглядом предупредил «или ты пробиваешь мне джин, или я тебя вывезу в лес в разных кульках».

— Я совершеннолетний.

— Нет паспорта — тогда водительские права, — кассирша перешла в режим «мая твая не понимайт».

— Мне есть восемнадцать. — Кум постарался проговорить это таким замогильным голосом, чтобы, даже если она не поверит — хотя бы из страха пробьет этот джин.

— Ладно, только в честь праздника, — ответила кассирша и просканировала бутылку с таким лицом, будто ее сильно мутило. — Карточка есть?

— И пакет не нужен, — Кум старался минимизировать общение во вражеском лагере.

Перед выходом он встретился взглядом с охранником. На угрюмом лице читались мысли: «А не наркоман ли ты, парень?».

Но, вопреки худощавости и хипстерским штанам, красным глазам и землистого цвета коже Кум вовсе не был похож на наркомана. Сутулый, с паштетом в одном кармане, сырком — в другом и багетом под мышкой, держа бутылку джина за горло, он вышел обратно, в открытый город.

В квартире его ждал спящий квак, обезвреженная камера наблюдения и много интересных вопросов, ответы на которые он искал. И почему-то запах подгорающего системного блока.

— Е***… — он вбежал в малую комнату, склонился над своим старым стационаром, сосредоточенно, как заботливый врач склоняется над травмированным ребенком.

Динозавр-стационар источал такой пугающий аромат, словно его пережарили вместе с утренними пельменями на подсолнечном масле.

— Родной, ты так не шути… — Кум открыл форточку, проверил розетки. Компьютер уже года три не включался, и стоял здесь только в память о детстве золотом. О далеких временах.

Кум так и не понял, откуда воняло. Но, убедившись, что стационару ничто не грозит, выдохнул. Открыл бутылку джина, сделал несколько глотков прямо из горла. Жгучая голубая жидкость. «Ужин», — тактично напомнил желудок. «Точно», — согласился Кум и понес купленные продукты на кухню. Сейчас нужно что-нить сварганить по-быстрому, а там можно и за работу приниматься. Нас ждут великие дела.

На кухне он лихо нарезал багет кружочками, смазал каждый кетчупом, сверху — паштет, поверх паштета — ломоть сыра. Все это накрывалось еще одним таким кружочком. Бутерброды типа «чизбургер» готовы. А на десерт можно всласть попортить зубы карамельками.

Выложив свой шедевр на широкую тарелку с павлинами, Кум понес его в комнату. Уселся на диван по-турецки, осмотрелся. Слева — еда, справа — спящий квак. Зона комфорта.

Он поглотил один за другим бутерброды, тщательно жуя. Про себя отметил, что кетчуп оказался слишком острым, багет — слишком жестким, а паштет отдавал человечиной. Затем стряхнул крошки с кофты, вытер руки о штаны, отложил в сторону тарелку и открыл квак. «Ну-с, что я пропустил?»

На экране высветилась девушка в лиловом купальнике и эротическим шепотом потребовала ввести пароль.

Кум прошелся по клавишам. Защита тут будь здоров, но с паролем он решил не мучиться: Dusia417. В честь лучшего друга и количества удачно проведенных финансовых махинаций в сети. (Само собой, пароль динамически менялся в зависимости от успешности Кума в его делах).

Получив требуемое, виртуальная девушка нахмурила бровки, размышляя, а затем игриво подмигнула: «Пароль введен верно! Добро пожаловать!». На экране началась стандартная загрузка Linux Gen, и девушка самоликвидировалась.

Кум подключился к сети, открыл Tor, минут пять повисел в чат-группе сисадминов, почитал новости. Отправил несколько сообщений неприличного содержания. Потом бросил запрос на подключение к городской навигационной системе. Система засмущалась, но Кума впустила.

На повестке ночи — выяснить, куда и когда делись Реймеры. И не отправились ли они, грешным делом, на вокзал. Потому что наличие билетов на поезд анонимного происхождения чревато несчастным случаем. Даже после изъятия упомянутых билетов у испытуемых.

Навигационная система — любимая игрушка городской полиции — собирала информацию не только с камер, но и с любых других подключенных к ней носителей информации. Кваков. Холодильников. Мобильных устройств. Баз данных гостиниц, больниц, учебных заведений, кафе. Всего, куда вы сообщаете хоть какую-то информацию о себе. Вплоть до электронных почтовых ящиков. Навигационная система бережно собирает все-все данные о вас, а Big Data аналитики ее обрабатывают. Сколько раз в неделю вы посещаете метеорологический портал? Какие новости вы читаете охотно, а какие — игнорируете? Какими лекарствами вы лечитесь? Где проводите выходные? В какой интернет-магазин вы заглянули, но ничего не купили? Государство интересуется, как у вас дела. Камеры присматривают за вами. Система забоится о вас.

Данные были структурированы по принципу паутины. Вам нужен человек — ищите в базе переписи населения. По фамилии, возрасту, профессии, по его адресу, по номеру его машины. Вам нужно узнать, кто ограбил парикмахерскую на улице Греймса? Ищите по базе записей с камер. По улице, номеру дома, номеру камеры через нижнее подчеркивание. Вам нужно узнать, кто заказал последний столик на концерт вашей любимой группы? Список всех мероприятий здесь же. И список касс, где можно бронировать эти самые столики. Списки всего и вся.

Кум нехотя поднялся с дивана, вернулся в прихожую, где оставил снятую с дома Реймеров камеру. Развернул. Принес на диван. Разобрал. На внутренней стороне крышки был напечатан номер. «Так-с», — Кум набрал в поисковом окне десяток цифр. Система тут же ответила, что камера была установлена по адресу бульвар Диджеев, дом номер 17а, но на данный момент недоступна. «Конечно, недоступна, я сам ее с***дил». Кум кликнул «посмотреть историю записей». Раз в сутки записи обновлялись так, чтобы каждый видеоролик длился ровно 24 часа. Выбираем день — отматываем на тот временной промежуток, который интересует. Наслаждаемся просмотром.

Кум нашел в последней записи место, где по двору дома 17а бродили слоны. Умиленно вздохнул. Глотнул джину, закусил карамелькой. Промотал дальше.

Около шести часов вечера — что и требовалось зафиксировать — в сторону улицы прошли Сэмюэл и Матильда Реймеры в сопровождении большой собаки. Ближайшая камера — с внешней стороны дома.

Кум открыл поиск по связанным камерам. На них в это же время с разных ракурсов тоже были запечатлены Реймеры. Кум выяснил, что сначала они поднялись вверх по бульвару, потом почему-то развернулись и пошли обратно, вниз. Дошли до улицы Вильнюса. Дальше камера фиксировала только великого математика — Матильда с псом из кадра выпали. К тому времени стало уже так темно, что и без того паршивая видимость превратилась в нулевую. «****», — Кум открыл видео в своем редакторе и включил автоосветление. Теперь картинка напоминала черно-белый фотоархив не лучшего качества, но можно было хоть что-то разглядеть.

Он увидел серые очертания машины на фоне такого же серого асфальта. Переключаясь между камерами улицы, пронаблюдал, как машина описала круг и остановилась в том же месте, откуда стартовала. Затем из нее вышел Сэмюэл и быстро рванул в подъезд, рядом с которым припарковался. Куда делись его сестра с собакой, Кум так и не понял. «Ну и семейка». Он еще раз глотнул джину, захрустел еще одной карамелькой и задумался. На улице Вильнюса не было никаких стратегических объектов. Там вообще не было ничего, кроме развалюх с бабушками-кошатницами. Даже то, что туда поставили камеры наблюдения — не более чем формальность. Там не за кем наблюдать.

Кум включил полноэкранный режим для ролика с камеры, висящей на доме номер шесть. Осветлил изображение до максимума. И начал просматривать записи с трех часов дня — посмотреть, что там происходило до прихода Реймеров.

За три с половиной часа около дома номер шесть не произошло практически ничего. Кум скучал. Бутылка джина пустела. К пяти часам приехала черная легковушка, с виду очень даже ничего. Кум даже разглядел польские номера и приободрился. Из машины вышел человек экзотической внешности. Зашел в подъезд, машину бросил у входа. Следующие два часа снова ничего не происходило. Потом начиналась запись, которую Кум уже видел — Сэмюэл подошел к машине, постоял рядом, повернув голову в сторону подъезда — разговаривал с кем-то? — потом подошел к машине, открыл капот, закрыл капот, из-за кадра кто-то бросил ему ключи. Сел за руль, завел двигатель, проехался вокруг домов, остановился. Выскочил из машины и скрылся из виду. На этом — все. Дальше съемка шла только в режиме реального времени. А в реальном времени снова ничего не происходило. Темнота, тишина. Брошенная машина. «Что за ****?»

2.3. Самый лучший морг

Слова «Один есть» успокоили Командира. Хоть кто-то работает. В былые времена, когда у него был штат квалифицированных бойцов, таких осечек не случалось. Все пахали на советь, боясь потерять зарплату, работу, социальные льготы. Не то, что теперь — понабирали фрилансеров по объявлению. Фрилансер-то никакой ответственности не несет, и спрашивать с него нечего. Во всяком случае, по закону. Жаловаться на него нельзя, требовать ничего нельзя. Можно только не заплатить в случае провала. Впрочем, так и будет.

Фриланс, как единственная разрешенная в стране форма частного бизнеса, процветал во всех сферах. И во всех сферах его не столько любили, сколько терпели. После денационализации почтовых, транспортных, промышленных и других сервисов, до сих пор находившихся в руках правительства, всех сотрудников распустили. Глобальная навигационная система избавила власть от необходимости их контролировать. Ведь гораздо проще продать всю почту одному человеку и контролировать этого одного человека, назвав его министром, чем целую толпу подчиненных. И отдать весь общественный транспорт другому человеку, и его тоже назвать министром. А на освободившиеся рабочие места или позвать новых, не осведомленных кандидатов, или нанять фрилансеров. Это, во всяком случае, люди, заинтересованные в своей работе — когда мест мало и конкуренция давит со всех сторон, подбор кадров на ту или иную должность превращается в аукцион.

Отряд быстро спускался к выходу. В подъезде было тихо.

— Разведка, — шепнул Командир.

Двое разведчиков мигом подсуетились, выбежали вперед и оценили обстановку. Молча кивнули Командиру — порядок.

— Пятый, — скомандовал тот, и пятый стрелок побежал первым смотреть, кого он только что приголубил.

Кряж плелся позади всех. В расстроенных чувствах. Все еще пытаясь переварить, что произошло, он не обращал внимания на ход событий. Он в них уже не участвовал. «Так это и есть госзаказ?»

— Ну, что там? — заорал Командир в сторону дома номер шесть.

— Готов, — отозвался Пятый. Он присел над телом подстреленного человека, терзаясь сомнениями.

Командир в сопровождении группы рысцой добежал до шестого дома. Результат его обескуражил: на газоне рядом с подъездом лежал пухлый индус в черном пиджаке и со сквозной раной в плече.

— ***…

Пятый беспомощно оглянулся на коллег.

— Кто это? — спросил молодой сапер.

— А *** его знает, — пожал плечами Командир. Он явно ожидал другого исхода.

— Четвертый, ты уволен, — бросил Кряжу. — Остальные, в подъезд. Объект наверняка там.

Группа тут же забыла о раненом индусе. Все заспешили в подъезд.

Кряж развернулся в обратную сторону. Усталость. Такая, какая иногда приходит после сильной адреналиновой встряски. Как в тумане, он подался домой, забыв даже повесить дробовик на плечо — нес его в руке.

Мысли смешивались. Госзаказ? Это и есть тот самый госзаказ? К которому они все так долго готовились? Сейчас его напарник почти подстрелил Сэмюэла Реймера. Зачем? Надо купить кефир. Кого этот д****б только что подстрелил? А действительно, *** его знает. У Реймера есть сестра. У сестры есть собака. Надо купить карамелек. Кум их любит.

Мрачная ночная Окраина. Дорожные патрули спят. Понурый Кряж брел домой через дворы, поднимая подошвами пыль.

Вскоре подкралась мысль о том, что же теперь они с Кумом будут есть. Он ведь все просандалил. Упустил добычу. Подвел. Кум, конечно, сейчас выползет из своей норы, хлопнет его по плечу, назовет Дусей и заверит, что сам что-нибудь придумает. А потом возьмет какую-нибудь халтуру или попросту украдет немного денег, чтобы хватило на макароны, мясо и карамельки. А потом крикнет «Дусь, за едой сходи!» И в этом вроде как нет ничего страшного. Но почему-то все равно так паршиво.

«****, найду другую работу. Мало ли сейчас отрядов». — Он подходил к родному двору. Дом смотрел в ночной воздух кривым светом балконов и окон. Многие уже вернулись с работы. Многие уже готовят ужин — жарят картошку с луком на архаичных газовых плитах, скребя лопатками сковородки — настолько грязные от пригоревшего жира, что очистить их не поможет никакая магия. Такие сковородки есть у всех. Они передаются из поколения в поколение как медаль «за нищету».

Кряж обвел грустным взглядом свой дом. Кум, наверное, опять висит где-то на своей сетке. Нашел камеры, отснявшие сегодняшнее фиаско, и смотрит. Уже наверняка все видел.

***

Морг института имени Лерера отличался чистотой и опрятностью. Я еще нигде не видела таких моргов. Когда мы внесли грязное от крови тело Тихона, там не было ни души — дневное дежурство уже закончилось, а ночное еще не началось.

— Туда, — Леопольд кивнул в сторону пустой каталки.

Морг института имени Лерера представлял из себя зал с кафельным полом, кафельными стенами и рядами ярких ламп по периметру потолка. В заднюю стену были вмонтированы две печи. Справа и слева стояли каталки, покрытые белой тканью. Идеальная чистота.

— Иногда мне кажется, что умирать в нашей стране приятней, чем жить, — заметила я.

— Тебе не кажется. — Леопольд устал чуть ли не больше, чем в прошлый раз, когда мы волокли в его кабинет Тихона.

На каталке багровые следы смотрелись даже эстетично.

— Кто будет это все убирать?

— Кто-то. — Харрисон, отпустив руки усопшего инженера, распрямился.

Интерьер в стиле «радость минималиста» действительно успокаивал. Порой это даже пугало. Оказываясь в таких помещениях, перестаешь думать о плохом. Да и о хорошем тоже. Вообще перестаешь думать. Хочется расслабиться, лечь на каталку и застыть с блаженной улыбкой на лице. Если и есть в мире идеальный морг, то он — здесь.

Я оглянулась по сторонам.

— Маковое поле, однако.

Леопольд, переводя дух, тоже невольно залюбовался.

— Да, есть что-то такое.

С соседней каталки раздался скрежет. Под белой тканью лежало чье-то тело и издавало, казалось, осмысленные звуки.

— О, — Харрисон воздел указательный палец к потолку и подошел к издававшему скрежет телу. Отогнул белую ткань.

На каталке лежала пожилая женщина — совсем сухая, с седыми волосами. С морщинистой шеей. Глаза выпучены, как у лягушки, но в целом было видно, что держится молодцом.

— Гутен морген, майне либе, — ласково пропел Харрисон, — как мы себя чувствуем?

Пожилая женщина вращала зрачками, шевелила губами, но сказать что-то членораздельное так и не смогла.

Я подняла брови.

— Живая?

— Да, но это ненадолго, — Леопольд легким взмахом рук снова накрыл скрежещущую бабушку белой простыней. — Мультиформная глиобластома ведет себя по-разному. Ее агрессивность может снижаться. Клетки мозга тоже могут реагировать по-разному. Иногда случаются приступы с воскрешением, но через несколько минут человек все равно умирает. И так может повторяться несколько раз.

Из-под простыни все еще доносился скрежет.

— Ладно, пойдем. — Я развернулась к выходу. Под ногами высыхал след крови, накапавшей с Тихона.

— Может, еще по чашечке? — предложил Лео, выходя следом и закрывая морг. — Мне не помешает восстановить душевные силы.

— Спасибо, но я пас. — Пришлось отказаться. — Уже поздно.

— Ну как хочешь.

Мы попрощались, и я в легкой ностальгической тоске покинула институт имени Лерера. Очень жаль Тихона. Хороший был мальчик. И «хороший» не в том приторном смысле слова, который сейчас стоит за каждым вторым юношей города Ж. Сейчас быть хорошим — это значит класть салфетку на колени во время еды, говорить «вы не бывали в Париже?» и читать по вечерам Бальмонта. Если лучший друг попадает в лапы полиции — значит, друг недостаточно хорош для вас, такого замечательного. Если среди ночи звонит девушка с просьбой приехать и помочь отбиться от пьяного соседа, который ломится в дверь — значит, пора менять девушку. Хорошие девушки по ночам спят и никому не звонят. И есть много таких «если», которые нигде не прописаны, но все равно осуждаются или поощряются. Быть хорошим — значит нравиться всем. Во всяком случае — нравиться большинству. Поступать так, как от тебя ожидают. Быть понятным, послушным, достойным похвалы. Гордость родителей и надежда отчизны.

Я не имею ничего против Бальмонта, если при этом человек в состоянии сформулировать свою жизненную позицию и отстаивать ее.

Тихон был хорошим в том смысле, что его позиция была основой его самого.

***

В доме номер шесть по улице Вильнюса Сенк бежал по лестнице так быстро, как только мог. Следом бежала Матильда с псом на поводке. Единственный подъезд не освещался, поэтому приходилось довольствоваться тусклым светом фонарей с улицы. Оттуда, где осталась машина, доносились мужские голоса и топот.

— Неожиданный поворот событий. — Прокомментировал на бегу Сенк. — Видишь, почему я до сих пор не доверял индусам.

— Ты думаешь, это он решил нас убить? — Матильда старалась не отставать.

— Не уверен, но скорее всего.

На предпоследнем этаже рядом с дверью двенадцатой квартиры сидела кошка. Фэри, увидев ее, тут же поднял такой лай, что Сенку заложило уши.

— Твою м*ть, Мотя, уйми собаку!

Матильда с силой потащила поводок на себя, приговаривая какую-то ласковую чепуху. Фэри начал успокаиваться. Легче от этого все равно не стало. Шум было слышно на улице. Сенк начал выходить из себя. Там, выглянув из машины, он услышал выстрел и увидел, как рядом упал индус. Матильда стояла так близко к подъезду, что ее могли и не заметить стрелявшие. Сам подъезд был открыт, поэтому бежать туда — самый очевидный вариант. На последний этаж. Оттуда — на крышу. А там можно найти пожарную лестницу с другой стороны дома или перепрыгнуть на другую крышу, или…

— Куда мы? — шепотом спросила Матильда.

— *** его знает, сейчас придумаем, — Сенк заставил себя перестать думать об индусе и начать думать о спасении. Они уже почти добрались до последнего этажа.

— Люк в крыше! — воскликнула Матильда.

В потолке действительно был люк. С массивным навесным замком.

— Облом.

Фэри жадно дышал, высунув язык.

— Ладно, — Сенк еще две секунды посмотрел на люк, затем вырвал у сестры поводок и постучал в первую попавшуюся квартиру. Их всего было две. Этаж маленький, дом маленький. Выбор тоже маленький.

В подъезде послышался топот нескольких пар дешевых отечественных сапог.

За дверью дышала тишина.

Сенк постучал еще раз.

— Постой на шухере.

Матильда не поняла, зачем ей стоять на шухере, но послушно отошла к лестничной клетке.

— По второму этажу бегут.

Сенк подергал ручку. Закрыто. Стучать в другую дверь было уже опасно — стук могли услышать.

Он спешно снял рюкзак, открыл боковое отверстие. Из всех инструментов, которыми нормальные люди обычно чинят свое имущество, Сенк владел только двумя: отверткой и молотком. Молоток он оставил в квартире — неоправданно тяжелая поклажа. Отвертка служила палочкой-выручалочкой на все случае жизни. Разобрать и собрать квак — пожалуйста. Выключить сигнализацию в офисе — пожалуйста. Завести машину без ключа, заменить потерянный колышек для палатки, выковырнуть кому-то глаз — универсальная штука.

«Если отвертку можно юзать вместо ключа от машины — то почему бы не юзать ее вместо ключа от квартиры», — рассудил Сенк. — «Во всяком случае, альтернатив у меня нет».

Он поковырял отверткой скважину. Дверь дряхлая, замок на ладан дышит. Сделаны они были еще в те времена, когда квартиру и ключом было нелегко открыть — не то что посторонними предметами. Изготовлено при Империи, на совесть, с учетом изобретательности взломщиков грядущих поколений. И даже под Сенковым напором дверь не поддалась.

Между правильными и эффективными методами Сенк обычно выбирал эффективные. Поэтому, если способ «а-ля ключи» оказался неэффективным, он решил перейти к способу «а-ля ломик». Это последнее, что оставалось на уме. В противном случае пришлось бы вступать в контакт с теми, кто сейчас бежит вверх по лестнице. Кем бы они ни были, Сенк им не симпатизировал.

Выламывать дверь маленькой отверткой — это экстрим. Особенно, когда очень мало времени и очень качественная древесина. Длина рычага недостаточная. Сенк надавил изо вех сил. Он ждал характерного звука. Громкого треска, с которым обычно железо выламывается из дерева. Переломанные кости двери должны были хрустнуть.

— Они уже на четвертом, — нервно заметила Матильда. Она старалась не поддаваться панике.

Сенк давил на отвертку. Спустя несколько секунд он понял, что успеха ему таким образом не добиться. О том, чтобы вышибить дверь плечом, и речи быть не могло — не та весовая категория.

— Сенк…

Он почти не слышал, присматриваясь теперь к варианту «выколоть кому-нибудь глаз». Драться великий математик не умел и никогда этого не делал. Не доводилось. По жизни ему более чем хватало слов, знаний и невербалики для разрешения всех конфликтов. (В самых тяжелых случаях помогали деньги).

— Матильда, отпусти пса, — вдруг сказал Сенк.

Матильда таращилась на него непонимающим взглядом.

— Фэри? Но он не…

— Я сказал, отпусти пса, — каменным голосом повторил Сенк.

Топот сапог сменился чьими-то макушками: с лестницы стали видны мелькающие люди. В камуфляже. Вооруженные. Быстро бежали вверх.

Матильда наклонилась к Фэри и отстегнула поводок. Пес переводил взгляд с нее на Сенка и обратно. Явно не понимая, чего от него хотят.

— Чувак, в атаку, — шепотом попросил Сенк в надежде, что пес понимает намеки.

Обладатель первой головы, поднимавшийся по лестнице, наконец столкнулся лицом к лицу с предметом преследования. В нескольких шагах позади него дышит «прикрытие» — несколько более опытных бойцов, которые, если что, помогут. Приближаясь к последнему этажу и рассчитывая столкнуться там с Объектом, молодой сапер надеялся на самый очевидный сценарий: финиш — выстрел. В крайнем случае: финиш — драка — выстрел. Голова молодого сапера была полностью поглощена идеей этих сценариев. Конечным пунктом каждого из них должен стать выстрел. Он, молодой дилетант, выполнит свой первый госзаказ. Боевое крещение. Качание с криками «ура!». Тортик с водкой вечером под тост Командира.

Когда до последнего этажа остался один лестничный пролет, он увидел Сенка. Увидел сидящего рядом пса. И девочку.

Великий математик почувствовал себя загнанной в угол крысой. Пора кусаться.

— Фас! — заорал во все горло Сенк, отчаянно надеясь, что это наивное, сентиментальное существо с ушами, как у овцы, поймет, какого поведения от него ждут.

И вот тут началось самое смешное.

Фэри, будучи животным исключительной доброты, никогда бы не поднял лапу на человека. Даже в ту нелегкую минуту он не двинулся с места. Его миролюбивый разум был неспособен осознать, что хозяин имел в виду под словом «фас». И Сенк даже успел это понять. Фэри вообще считал себя ребенком цветов, созданным для любви и радости. Все, что ему нужно, — много еды, луг с одуванчиками, в которых можно бегать, и хозяева, от которых можно требовать бросить мячик.

«Все, жопа», — подумал Сенк.

И это оказалось бы правдой, если бы не одна маленькая деталь.

Молодой сапер, взявший на себя смелость лезть на амбразуру, до потери пульса боялся собак. Впрочем, людей он тоже боялся — как и любой неуверенный в себе мальчик, решивший попробовать сделать из себя что-то путное во фрилансерских походах. Но в людей он мог стрелять. В этом и заключалась его работа. Стрелять в плохих людей. Которых он боялся. Это было прописано в его рабочей инструкции. Но что делать с собаками, в инструкции сказано не было.

Во время учебки на полигоне он видел, как работают кинологи. Одна команда — и выдрессированная немецкая овчарка летит загрызать фигуранта. (Фигуранту повезло — он облачен в защитный костюм. Но, даже несмотря на это, потом на теле все равно остаются синяки.) Одно слово — и все. Сражаться с собакой бесполезно, убивать ни в коем случае нельзя. Молодой сапер был впечатлен. Для себя он сделал один вывод: слышишь «фас» — беги. Куда только можно бежать, беги от собаки.

«Фас!» прозвучало так громко и так непоколебимо, будто пес мог одним взглядом прикончить весь отряд, но не делал этого лишь для того, чтобы дать несчастным шанс.

Не прошло и доли секунды, как пьяный от адреналина молодой сапер развернулся и рванул в обратную сторону. Просто взял и побежал. Первым. А этого делать не стоило. Фэри не знал команд, и уж тем более не умел атаковать. Но в его собачьем мировоззрении было зашито убеждение, что убегающий от тебя человек — чужой. А чужих надо догонять и кусать. Завидев, как стремительно убегает незнакомец, Фэри решил, что тот явно совсем-совсем чужой. Что он замышляет недоброе. Привыкший охранять Матильду, пес залаял и побежал вниз по лестнице — обезвреживать.

Спустя всего несколько шагов молодой сапер на всем лету врезался в поднимавшихся снизу коллег. Когда в его ногу вонзились собачьи зубы — он неистово заорал и свалился на землю.

Обескураженные таким ходом событий бойцы притормозили. Окружили орущего. Кто-то выругался. Кто-то выстрелил в пса. Кто-то вспомнил, что в рюкзаке должна быть аптечка. Кто-то принялся звать Командира, как зовут маму, когда другие дети обижают.

Вооруженные до ноздрей, ребята в бронежилетах кучкой столпились над молодым сапером с кровоточащей раной в ноге.

Командир подоспел последним — он еще с третьего этажа услышал стоны своего стажера.

— Алё, там, наверху! — он летел по лестнице, но ответ хотел получить немедленно, — кто там орет, как рожающая белуга?

Только подоспев к площадке между четвертым и пятым этажами, он увидел на ней весь свой отряд. На полу валялся молодой сапер, корчась от боли и обхватив руками свою лодыжку. Позади лежал метис добермана и пуделя. Скорее всего, мертвый.

— Что, ****, здесь происходит?

— Кто-то спустил собаку, — сочувственно пояснил один из разведчиков.

— Какую собаку?!

— Эту, — разведчик кивнул на Фэри.

— Да вижу я, твою налево, — огрызнулся Командир, — ГДЕ ОБЪЕКТ?!

— Где объект? — спросил один из бойцов, тоже сочувствующий, наклоняясь к молодому саперу.

— Там… — еле выдавил из себя молодой сапер. Слова давались ему с трудом, так как все его внимание было приковано к прокушенной ноге.

Все дружно посмотрели «туда».

На лестничной площадке последнего этажа никого не было.

2.4. Психиатр

Сенк мчался по улице Вильнюса так, словно в его пятой точке зажгли петарду. Он умудрился спуститься в самый разгар драмы. «То, что мы ничего себе не переломали себе — уже везение. И это на самом деле плохо».

Как только Командир добежал до лестничной клетки и все сгрудились вокруг раненого, великий математик понял, что выхода не будет. Он просто спрыгнул с шестого этажа на пятый, минуя лестничные пролеты. В опасной близости от бойцов с нехорошими намерениями.

«Почему?» — спросила Матильда, когда они выбежали на бульвар Диджеев. «Потому что на везение полагаться нельзя. Никогда. — У Сенка сбилось дыхание. — Мы живы не благодаря своим мозгам, а благодаря счастливому стечению обстоятельств. Это значит, что сами по себе мы — уже покойники. Наши навыки нас не спасли. Все, что у нас есть, оказалось бесполезным. Попадись нам головорезы порасторопней — и мы бы уже в лес какой-нибудь ехали, разрезанными на кусочки. Понимаешь?».

Матильда, которой рюкзак очень мешал бежать, пыталась это обдумать. Но сейчас ее больше беспокоила судьба собаки. «Как ты думаешь, Фэри жив?» — «Думаю, нет. Даже если они не убили его с первого раза — со второго или третьего так наверняка». — Сенк предпочитал правду любому другому воспитательному принципу. Ибо ничто не учит истине лучше самой истины.

Внезапно открывшаяся стрельба, отряд вооруженных бойцов, скоропостижная кончина индуса, беспомощность — все это пошатнуло нервную систему Сенка, хотя даже при этом он сохранял хладнокровие. «Жаль тачку. Но возвращаться за ней я не буду ни под каким предлогом», — он остался без машины, хозяин которой теперь мертв, а у Сенка все еще были ключи.

Выбирая направление для ретировки, он особо не медлил. Квартира на бульваре Диджеев. Да, теперь она чужая, но она всего в двух шагах, и там безопасно. Неужели эти выцветшие люди не потеснятся? В конце концов, можно с ними договориться. После сегодняшнего конфликта с ними — это чих новорожденного хомяка.

Матильда думала только о своем псе. Героически погибший Фэри должен быть отпет и похоронен на городском кладбище для домашних животных — осталось только уговорить Сенка вернуться и забрать труп. А это представлялось затруднительным.

Бульвар Диджеев еще не спал. Люди уже поприезжали со своих работ и вовсю ужинали, распределившись по хилым своим жилищам. Домохозяйки накладывали голодным мужьям пловы с заменителями мяса, дети смотрели мультики, читали комиксы или рубились во что-нибудь с лучшими друзьями, игнорируя просьбы сделать потише. Пенсионеры смотрели новости. Бомжи то что-то отмечали, то что-то заливали. Кто как.

На фонарях бульвара Диджеев — как и любых других улицах Окраины — власть экономила. Они стояли, эти фонари, но никогда не горели. Зато горели желтые прямоугольники окон в домах, излучая недостижимый уют чужого жилья.

Транспорт заканчивал свой дневной цикл.

— Сейчас мы бегом улаживаем вопрос жилья, если что-то пойдет не так, ты переночуешь у бабы Лиз, — сказал Сенк, когда они уже приближались к дому.

— А как же навигация?

— У Лиз нет квака, а все остальное не видит.

«Не видит» любая техника, не оснащенная средствами наблюдения вроде навигационных блоков. За это Сенк любил именно ее — старенькую, никазистенькую, но безопасную — технику. Он давно догадывался, что всевидящее око правительства не знает, кто, кроме самой Лиз, находится в ее квартире. Навигационные чипы, которыми кишели электроприборы, мебель и посуда типичного жителя города Ж, были в состоянии фиксировать местонахождение самих себя и других чипов в этой квартире, но они были слепы. Без камер они не могли передать картинку. А более навороченным инструментарием Лиз не пользовалась, чтя законы старческого консерватизма. Рядом с ней могли безнаказанно располагаться войска агрессора, оппозиция, бунтовщики и партизаны. Тут мог бы укрыться любой мамонт, если бы влез в дверь. Власть ни о чем не узнает. Анонимность — сладкое и дорогое счастье в современном мире. Так что прогнозируемый апокалипсис, скорее всего, начнется дома у бабы Лиз.

В квартире на бульваре Диджеев, 17-А все уже спали. Бесцветные люди устали с дороги и вид запыхавшихся Реймеров их не воодушевил.

— Слушайте, мы только заснули, — сонная девушка с короткой стрижкой терла глаза.

— Да, но у нас возникли проблемы. — Сенк улыбался сквозь тахикардию. — Нам сейчас негде ночевать. Думаю, вы не будете возражать, если мы разделим эту замечательную ночь с вами.

— Будем, — рядом с девушкой появился такой же заспанный мужчина. На голову выше ее. Небритый и слегка грязный. — Мы заплатили за эту квартиру. А вы кто такие? Может, вы воры?

— Конечно, воры, а как же иначе, — Сенк не переставал улыбаться, — а также садомиты, насильники и живодеры. Особенно моя сестра. — Он кивнул на Матильду.

— Странный у вас юмор, — сухо ответил заспанный мужчина.

— Ну так как, впустите нас? Мы можем поспать и в ванной. Во всяком случае, однажды мы так уже делали.

— Почему? — в девушке c короткой стрижкой включилось любопытство.

— Закрывашку заело, мы были внутри, а открыть снаружи некому.

Это была чистая правда.

— И как выбрались?

— Открыли воду — пришлось затопить соседей. Они пришли ругаться и открыли нас. Кстати, должен вас предупредить: соседи этажом ниже вас теперь не любят.

— Все, достаточно, — сказал заспанный мужчина и без объяснений захлопнул дверь.

Сенк тут же перестал улыбаться.

— Мда, неловко получилось.

— Может, вернемся и заберем Фэри? — осторожно предложила Матильда.

— С ума сошла? Понравилось быть мишенью? — Сенк начинал злиться. — Честно говоря, Мотя, меня всегда смущала твоя тяга к особо опасным местам. К эпицентрам всякой хери. Черный Рынок должен был пойти во благо, но, похоже, с этим я поторопился.

Сенк в два шага подошел к квартире бабы Лиз и постучал.

— Секунду, — донеслось из-за двери.

— Значит слушай, — шепотом продолжил он, — сейчас я устраиваю тебя у бабы Лиз. Потом иду по «Фиолетовому списку» искать новую машину — нам все еще нужен транспорт. Ты — пожалуйста, это важно — ни под каким предлогом не покидаешь эту квартиру, пока я тебя не заберу. Только в случае пожара или утечки газа. Договорились?

Она кивнула.

— Вот и славно.

За дверью послышались тяжелые старушечьи шаги.

— Кто там?

— Сэмюэл Реймер, ваш сосед.

На пороге появился силуэт бабы Лиз, окутанный мусульманским хиджабом.

— А-а, здравствуйте, здравствуйте, — она заулыбалась, обнажив золотые зубы, — проходите. Мы как раз чай пьем.

— «Мы»? — Сенк осторожно шагнул в квартиру, жестом скомандовав Матильде «обожди здесь».

— Мы, у меня сегодня гость, очень хороший человек, — бывшая соседка тут же предложила Сенку присоединиться.

У бабы Лиз всегда было так уютно, что этот уют пугал. Казалось, он сейчас заманит в свои теплые лапы и не выпустит. Не захочется выбираться. Повсюду старые, но чистые ковры, занавески в мелкий цветочек, на стенах висит вышивка. В гостиной на полу — фикус. В серванте — коллекция орденов и медалей покойного супруга.

Но Сенка насторожило другое. Гость, о котором говорила Лиз, сидел в одном из кресел и грел руки о чашку с чем-то горячим. Почти седой профиль, очки в черной оправе. Это был Норман Таллер, детский психиатр из лагеря, в котором училась Матильда.

Сенк отдавал себе отчет в том, что смотрит на человека, благодаря которому он не может легально покинуть страну. Точнее — его сестра не может. В учебных заведениях города Ж психиатрическая экспертиза была чем-то вроде прививки. Формальность. Раз в год — ревакцинация. Отчеты. Сенк уже сталкивался с подобными вещами — без них высшее образование не получишь. Уже тогда государственные психиатры (в простонародье — блохоискатели) вызывали у него смесь неприязни и раздражения. Бескомпромиссные, хитрые люди, которым порой самим не помешает помощь, проверяют, соответствуешь ли ты их стандартам. Именно они, специалисты в своем деле, решают, каким должен быть ребенок, а каким — не должен. Что — норма, что — не норма. Все, что не норма — отклонение. Все, что отклонение, должно пресекаться.

Еще находясь в лагере, под систематическим контролем доктора Таллера, Матильда как-то спросила Сенка, что делал он на ее месте. «В университете я относился к этому, как к экзамену. Есть честные ответы, а есть правильные ответы. В разговоре с блохоискателями важно второе. Я просто всегда рассказывал то, что они хотели услышать. Что в детстве мечтал стать космонавтом и что голубой — мой любимый цвет».

— Добрый вечер, — поздоровался Норман Таллер, обернувшись к Сенку.

Чашка в его руках чуть покачнулась, и стало видно, что там густой черный чай.

— Добрый, — Сенк улыбнулся.

Психиатр мог не узнать его в лицо. А может, еще узнает, если продолжить общение. Сенк уже понял, что если этот человек в ближайшее время не соберется уходить — придется искать другое паркоместо для сестры.

— Познакомьтесь, — продолжала Лиз, — это доктор Таллер, мой давний друг. Доктор, это — Сэмюэл Реймер, мой сосед.

— Сэмюэл Реймер? — у доктора даже чуть приподнялись очки. Видел он еще паршивее, чем великий математик. — Здравствуйте, дорогой! Как здоровье вашей сестры?

Сенк был готов провалиться сквозь ковер. Анонимность и вправду — слишком дорогое удовольствие.

— Я вот зачем зашел… — оперативная смена тактики, — Лиз, если вам не жалко, одолжите мне полстакана вашего винного уксуса? А то эта виноградная моча из супермаркета никуда не годится.

— Конечно-конечно, — засуетилась Лиз. В ее квартире внезапно стало нечем дышать.

Уксус бабы Лиз славился на весь подъезд своим качеством — кустарное производство. Если сравнивать восточных женщин и супермаркет, выбирайте восточных женщин — что касается еды и быта, равных им нет. Удивительно, как до сих пор они не захватили государственный Рынок.

Тем временем психиатр остался недоволен тем, что на его вопрос не ответили.

— Ваша сестра перестала учиться в лагере. Надеюсь, это потому, что вы положили ее в хорошую клинику?

— Вряд ли, — сухо произнес Реймер.

На кухне послышался скрип открывающейся дверцы серванта.

— Голубчик, я вам только треть стакана могу налить, тут всего-то на донышке осталось, — прокричала оттуда старушка.

— Давайте что есть!

— А мне кажется, вы очень похожи, — не унимался Таллер, пристально вглядываясь в собеседника через очки, — скажите, Сэмюэл, вам никогда не хотелось порисовать слонов?

Из кухни появилась баба Лиз со стаканом в руке.

— Вот, последнее выцедила, — она вручила Сенку уксус.

— Премного благодарен. С меня пачка черного азербайджанского чая. Настоящего. Я знаю, где такой достать, — великий математик поблагодарил ее с такой обворожительной улыбкой, что та даже слегка покраснела.

— Ой, ну что вы, он же стоит, как половина моей пенсии…

— Хорошего вечера, — Сенк поклонился и не спеша вышел из квартиры. Баба Лиз несколько секунд провожала его мечтательным взглядом. Доктор Таллер про себя отметил, что аналитик больших данных не так прост, если его разговор с пожилой мусульманкой скорее напоминает флирт с чужой любовницей.

2.5. Мои друзья

Сворачивая к семнадцатому дому, я все еще думала о Тихоне. Это невольно возвращало к мыслям о Черном Рынке, к моим собственным воспоминаниям. Собственным победам и поражениям. К тому, что делало меня мной.

Мой опыт вращения среди нелегалов был гораздо скромнее, чем думают мои друзья. Это не спорт, не развлечение — это скорее необходимость. Для меня, по крайней мере. В городе Ж вы не сможете найти ни одного магазина, который предложил бы вам «чистую» технику. Даже электронные сигареты без чипов не продаются. Навигационные блоки вставлены чуть ли не в каждый целлофановый пакет. С приватностью тут борются лучше, чем при коммунизме.

Поэтому если вы надумали скрыть хотя бы часть своей личной жизни от посторонних глаз — «велкам ту зе хотел Калифорния». Черный Рынок к вашим услугам. Крупнейший центр подпольного бизнеса, древнейший и легендарнейший. Рынок-музей. По всей Окраине, если поискать, можно найти несколько мелких точек с «черным» товаром — гараж или два, но таких масштабов и таких оборотов нет больше нигде в городе. И потому тот, кто выжил здесь, автоматически приравнивается к избранным. Саблезубый тигр с Уолл-стрит.

Отчасти это обусловлено бешеным круговоротом валюты на Черном Рынке. Вот честное слово, ничто не объединяет людей во всем мире так, как отношение к деньгам. Ни одна религия, политический режим или расовая принадлежность не правит сознаниями всех и каждого так, как это делают деньги. Дело не только в «продать/купить». «Продать/купить» существует только как способ реализации этого грандиозного механизма. Это только то, что мы делаем. Но не то, что думаем. Любой нормальный человек волей-неволей приспосабливает свою жизнь под этот паттерн. Прогибается. Стремится. Чего стоят все духовные ценности и мораль, когда вы неспособны себя прокормить? Когда у вас нет денег?

Я вспоминаю Евгения. Милый, добрый человек. Один на один со своей добротой. Беззащитный. Я бы не смогла так жить. При всем уважении. Питаться одним кофе с бутербродами и не мыться неделями — это скользкая дорожка. Сейчас есть экстремалы, которые сознательно лезут в какую-нибудь задницу ради острых ощущений. Но это говорит о том, что живут они слишком гладко. Одно дело — с жиру беситься, и другое — бедствовать. Развлечение и необходимость. А выглядит одинаково.

На лестничной клетке в подъезде я увидела Матильду. Она стояла рядом с дверью в соседнюю квартиру и рисовала на стене слона осколком плитки. (Стенам здесь медленно приходил конец, и все, чем они были облицованы, опадало на пол подобно осенним листьям.)

— Привет.

— Привет.

— Где ты была? Мы думали, ты вышла на пару минут.

— Так и должно было быть. Я была у друзей, но один из них умер, и пришлось задержаться.

— У меня тоже умер друг, — серьезно сказала Матильда.

— Кто?

— Фэри…

— Почему?

Тут дверь соседней квартиры, под которой стояла Матильда, открылась и из нее вышел Сенк со стаканом в руках.

— Привет.

— Зря ты пропала, мы могли больше не увидеться, — хмуро сказал мой друг, закрывая за собой дверь.

— ?

— У меня теперь тоже нет квартиры.

— Кто-то приехал и захватил наш дом, — объяснила Матильда, — а потом кто-то выстрелил в хозяина машины. Хозяин погиб. Фэри тоже погиб.

— Тихон тоже погиб, — автоматически добавила я.

— Тихон погиб? — теперь удивился Сенк.

— Да. Я нашла его без сознания под институтом Лерера. У меня там работает старый знакомый. Хотели его откачать, но не получилось. Отравление радием.

— Жаль, хороший был парень.

— Да. Кстати, новость номер два. По нашим прогнозам, радий излучается кусочками какого-то материала, которые встроены почти во всю отечественную электронику. В ничтожных количествах, но тем не менее. Мой знакомый, нейробиолог, предполагает, что нашумевшая эпидемия головной боли может быть тому подтверждением.

— Это только ваши догадки или кто-то уже этим занимается?

— Это только наши догадки.

Он немного подумал. Наверное, вернулся к закону средних чисел.

— Я понял. В общем, не лучший из вечеров. На, — он передал стакан с чем-то прозрачным Матильде и только теперь заметил ее наскальную живопись.

— Мотя! — прозвучало грозно. — Это что такое?

— Слон. — Она пожала плечами.

— Я же просил не рисовать на стенах! — Он стал спешно замазывать слона, но это не помогло. Отнял у сестры обломок плитки, стал заштриховывать. — Ты знаешь, кто сейчас гоняет чаи у Лиз? Твой приятель, доктор Таллер.

Матильда едва заметно побледнела.

Сенк энергично тер обломком стену до тех пор, пока контуры ушастого зверя не исчезли в хаосе сплошных линий.

— Больше так не делай.

— А что с жильем? — наконец спросила я.

— Да выселили нас. Хозяйка привела новых арендаторов и мы должны были сразу сваливать. Но оплаченный месяц прошел, она имеет на это право.

Я вспомнила о рюкзаке и кактусе.

— Там остались мои вещи.

— Рюкзак?

— И кактус.

— Хоть бы уже там кто-то на него сел.

— Я тебе сяду! — меня возмутило такое отношение к моему имуществу, поэтому я решила забрать его прямо сейчас. Спешить есть куда: вдруг эти новые жильцы — жаворонки, и мы не застанем их бодрствующими?

— Они нам не рады, — предупредила Матильда.

— Учту.

Я постучала в дверь.

Через минуту открыл высокий небритый мужчина с очень злым лицом.

— Ну чё еще?!

— В вашей квартире остались мои вещи.

— Чё-ё?..

— Просто дайте мне их забрать и спите дальше, — я решительно толкнула небритого внутрь и ступила во мрак. Повезет — заберу еще и университетскую гитару. Не зря же я ее с кафедры так удачно унесла…

Слева от двери должен быть комод, на котором все бросают ключи и сумки. Освещения никакого. Искать кактус в темноте на ощупь — плохая идея.

— Я спросил, чё надо!? — продолжал реветь небритый мужчина.

— Колющие, режущие, огнеопасные и радиоактивные предметы, — я открыла дверь шире, чтобы свет с лестничной клетки помог мне в моих поисках. Тусклый и отстойный, но лучше, чем ничего.

— Чё-ё?..

Рюкзак лежал там же, где я его и оставила. Кактуса в поле зрения не было.

— Здесь стояла Mammillaria melanocentra. На нее кто-то сел?

Небритый мужчина чесал затылок и тупил. Я не сдавалась.

— Где кактус? — нужно было дать понять этим понаехавшим, что я не шучу. Выключатель клацнул так неустрашимо, что свет наверняка сам испугался моего подхода.

Все зажмурились. В комнате действительно стало светлее. И от этого — еще хуже. Потому что пришлось любоваться теми, кто там был. Людей было не меньше десятка. Они спали, завернувшись в лохмотья, везде, где только можно: на полу, на столе, на подоконнике… Они жмурились от света и недовольно что-то бормотали.

А ведь еще утром здесь играл «Внеплановый концерт» на кухне.

Квартира напоминала собой притон для людей, умирающих от какой-то неизлечимой болезни. И фишка этого недуга в том, что это происходит очень наглядно — тело разлагается, дряхлеет, истощается. Взгляд становится пустым. Но при всем при этом обладатель тела притворяется обыкновенным живым человеком. Двигается. Разговаривает. В то время как окружающие лицезрят все видимые радости, которые происходят с телом на этапе «руины».

Понаехавшие, скорее всего, с дороги так и не помылись. Разбросав по углам пожитки, они так и легли спать, расстелив на полу матрацы, спальные мешки, простыни, карематы — кто во что горазд. И сейчас, разбуженные светом, они один за другим поворачивали в мою сторону головы — с бледной кожей и грязными волосами.

Мне стало страшно.

— А ну-ка вали отсюда, — проревел небритый мужчина, и было ясно, что он тоже не шутит.

Я потратила две с небольшим секунды на взвешивание. Кактус. Мой любимый кактус. Объявлять войну из-за него не хочется, но среди барахла понаехавших я его не увидела. Неужели придется отступать?

После двух секунд я поняла, что еще чуть-чуть — и пойдет рукоприкладство. Это в планы не входит. И лучше даже не начинать. «Ладно, завтра вернемся с динамитом и им всем будет очень весело», — заявила Девочка-С-Топором. Мысль о взрыве вселяла надежду. И я ушла, забрав только рюкзак. Прощай, любимый кактус. Прощай, гитара.

— Куда теперь?

На Сенка опять смотрели две пары вопрошающих глаз.

Матильде надоело держать в руках стакан с уксусом, и она выплеснула его содержимое на лестницу. В подъезде завоняло кислятиной.

***

Кряж возвращался домой, будто с похорон. Сегодняшняя вылазка и все, что произошло, ставило жирный крест на его карьере. Облом. Самый гадкий, самый печальный облом. Ступор. Когда ответственность лежит на тебе, а ты не можешь себя контролировать. Мысль о том, что пострадает невинный человек, оказалась сильнее всех остальных мыслей. Кодексом контрснайпера-фрилансера можно было подтереться.

«Во всяком случае, я поступил, как человек, — утешал он себя. — Я сам сделал этот выбор. А они сделали свой. Все честно. Не может же вся жизнь состоять из одних Белоснежек. Рано или поздно где-нибудь поднасрут. Жаль, с Командиром даже не попрощался. Славный мужик. Волевой. Все делал, как надо. Он ведь не знал, кто такой этот Объект».

Падение авторитетов переживать трудно, но еще труднее, если падаешь ты сам в глазах своего авторитета. Кряж не очень понимал, что именно его так опустило. Все действовали в согласии со своей совестью: Командир отдал приказ, увидев Объект; Кряж не выстрелил, увидев, что Объект — тот самый, «великий и ужасный, невинный человек»; а второй снайпер выстрелил, потому что Командир отдал приказ стрелять. Каждый поступил по совести, никто не виноват. «Почему ж так хреново?»

Люди очень справедливо ненавидят понедельники. «Надо будет предложить петицию об отмене этого дня. И официально худшим днем недели будет вторник».

Иногда он чувствовал свое превосходство, свойственное всем фрилансерам. Жить на своих хлебах в городе Ж не так-то просто. А иногда еще и довольно опасно. Потому что, работая на себя, вы не платите налоги. Не отчитываетесь о доходах. Не регистрируете свое место работы в разделе «служебная информация» — там в графе про занятость достаточно написать одно слово: «безработный» — и все. И от вас дружно все отстанут. Официально вы не участвуете в круговороте денег, и потому некоторые гайки вам раскрутят. Меньше отчетности. Вы никому не интересны. Вы официально безопасны, потому что безработный человек не сможет собрать капитал, больший, чем капитал государства. (А ведь именно этого боятся все, кто там сидит. Они боятся, что у вас будет больше рычагов, чем у них. Больше возможностей. Они боятся потерять контроль). Слово «безработный» в графе о занятости освобождает от уплаты налогов на всякие никому не нужные вещи вроде улучшения состояния дорог, которое никогда не улучшится, или помощь престарелым — а престарелым считается только лицо, достигшее возраста 140 лет.

«Пережду полгода, отсижусь и снова начну вербоваться», — решил Кряж.

Он подходил к дому.

Кум, в то время уже изрядно выпивший и рассуждавший, не сообразить ли ему еще парочку бутербродов, смотрел вечерний блокбастер. Камеры на улице Вильнюса оказались гораздо скучнее, чем он ожидал. Несколько минут не происходило вообще ничего. Потом из подъезда выскочили два человека — из-за темноты не было видно, кто — и понеслись в сторону бульвара Диджеев. «Надеюсь, это не Реймер с сестрой, иначе им там хана».

Он услышал, как дверь открылась и в комнату вошел Кряж.

— *бушки-воробушки. Дуся, что у вас там произошло?

Кряж подошел к дивану, увидел недопитую бутылку с джином и молча выдудлил остатки.

— *буш…

— Погоди. — Когда на дне оставалось еще пару капель, а стандартным путем они не выпивались, Кряж приподнял бутылку над собой, запрокинул голову и попрыгал.

Воля оставшихся капель была сломлена.

— Вот теперь говори.

— Что, ***, там творится?! — Кум ткнул пальцем в черный экран записи с камеры, висящей над шестым домом по улице Вильнюса.

— Меня сняли. За некомпетентность.

— За что?

— Знаешь, кем оказался долгообещанный Объект, враг страны и нации?

— ?…

— Это наш великий математик, аналитик, ****, больших данных.

— Ни *** себе.

— Отвечаю: это он.

— И?

— Что «и»? Я похож на убийцу?

— Вообще-то ты и есть. На своих хлебах, не?

— Это другое. Я не стреляю в друзей и в друзей своих друзей.

— А. Понял. У нас на кухне кран не работает.

— Опять? Почему?

— А *** его знает. Но выглядит он неважно.

— Ты тоже неважно выглядишь.

— Та я это…

— Я вижу. Ну ничё, с утра хуже будет. Белочки, зайчики… ежики… по полной программе. Потому что не*** бухать в одиночку.

— Дуся… отставить нравоучения. — Кум туго соображал и воспринимал информацию медленнее, чем обычно. — Я тебя уважаю. Ты меня уважаешь. Мы с тобой уважаемые люди…

— Если бы ты меня уважал, ты бы оставил половину мне, — Кряж пригрозил ему пустой бутылкой и пошел раздеваться.

— Погоди… так они ушли или как?

— А *** их знает, — донеслось из прихожей. — Может, ушли.

— Надо бы проверить…

Кум раскоординированными движениями поискал в сети камеру на доме номер семнадцать-а по бульвару Диджеев, но потом вспомнил, что сам ее сегодня оттуда оторвал.

Кряж обшаривал кухню в поисках спиртного, но так ничего и не нашел. Поэтому приуныл еще больше.

— Вставай, страна огромная! — послышалось из комнаты, — мы идем в культурный поход.

— Куда ты там намылился?

— К Реймерам…

— Куда, ***?

— Если они живы, у меня есть для них несколько слов… А если они мертвы, у меня все равно есть для них несколько слов…

Кум про себя отметил, что к нему уже давно не наведывалась стихийная головная боль. То ли джин снизил чувствительность, то ли она сама сжалилась, но факт: в голове было мутно, но не больно. Это подняло Куму настроение.

— У друзей Энн серьезные проблемы…

Кряж устало бродил по кухне, прикидывая, стоит ли идти в магазин за опохмелом или не стоит.

— Они у всех сейчас. Поэтому рвать *** нам сейчас незачем. Особенно — тебе.

Но ментальных сил Кума уже не хватало на то, чтобы пересмотреть план. Он, чуть покачиваясь, пошел к двери.

— ***, а до завтра подождать нельзя?

— Нельзя.

Кряж вздохнул. Непоколебимость принятого решения означала, что ему тоже придется идти.

— Ладно. У меня у самого есть пара ласковых для этого типа, — он открыл дверь, мысленно пообещав себе в качестве вознаграждения виски Jack Daniel’s, который он купит в ближайшем магазине и не поделится с Кумом.

Пьяные граждане города Ж — явление массовое, особенно ночью и в бедных районах вроде Окраины. Попади вы сюда в темное время суток, вас вряд ли ограбят и наверняка не изнасилуют, но выслушать бессвязное душеизлияние придется. Характерная особенность общества — заменять крепким алкоголем развлечения, спорт и общение. К тому же срабатывает закон спаивания: чем выше градус напитка, тем дешевле этот напиток. Поэтому ночью нетрезвых людей на улицах больше, чем трезвых. Полиция данный феномен не одобряет, но ввиду его масштабов, понимает, что искоренить зло не получится, — и закрывает на него глаза.

Как правило, они не агрессивны. Даже дружелюбны. Увидев потенциального слушателя, они норовят пристать к вам и высказать все наболевшее — потому что вы доступнее хорошего психотерапевта. Вас можно поймать, связать, притащить в свой подвал и заставить выслушать. Любой вопрос, заданный алкашом, звучит риторически, поэтому отвечать на него необязательно. Только слушайте и кивайте. Будьте человеком, в конце-то концов! Услышьте крик одинокой души.

Пьяных людей в городе Ж больше, чем голубей или бездомных собак. Поэтому два идущих в обнимку покачивающихся силуэта подозрений не вызывали. Кум старался держаться и молчать, но получалось не очень. Кряж старался не завидовать. До дома номер 17-А оставался один квартал. Грустный контрснайпер и бухой хакер брели по бульвару Диджеев.

***

Сенк собирался с мыслями.

— Готов выслушать ваши предложения.

Но предложений не было — были только вопросы.

Я стояла с рюкзаком посреди лестничной клетки и вспоминала все случаи, когда мне приходилось ночевать не дома. Таких случаев было немного, и в большинстве своем это было «у друзей». Нахлебничество. Сенку это не понравится. Я знаю, что не понравится. Но есть ли альтернативы?

— Плохо, что вас выселили на ночь глядя.

Сенк размышлял в позе Зевса, одолеваемого меланхолией.

— Это ни хорошо, ни плохо. Это просто данность.

Тут я насторожилась. Где-то далеко-далеко в мозгу ко мне потянулось желание спрятаться. Желание сделать шаг назад — туда, где все было безопасным. Вернуться на один только шаг назад и выбрать более надежный путь.

Я напряглась.

Вы знакомы с системой «ни хорошо, ни плохо»? Ее сейчас любят рационалисты, считая такой подход объективным. «Это ни хорошо, ни плохо — это просто данность». Или: «Что является хорошим для одного — является плохим для другого». Или: «В каждом случае есть равная доля и хорошего, и плохого». Звучит так, что и не придерешься, но я придралась.

Ввиду человеческой своей природы это не что иное, как самообман. Стремление подражать Чистому Разуму. Попытка — но не более. Потому что любая попытка человека подражать нечеловеческому обречена на провал. Потому что верить в это на все сто, всегда и во всем, у вас никогда не получится. Вы не компьютер. В вашей когнитивной системе существуют не только нули и единицы.

По оптимистичным прогнозам моего друга, я — логик, и мне тоже должна быть близка доктрина «ни хорошо, ни плохо». Но как только я о ней слышу, мне хочется втянуть голову в плечи и сделать шаг назад. Опасно.

Есть вещи, возмущение от которых сложно сформулировать словами. Как антрополог, я прекрасно это знаю. Логический подход — это тот, который я и такие, как я, используем ежедневно. Это «правильно-неправильно». Если кто-то, не спросив меня, за моей спиной продал мою квартиру, чтобы я могла жить на полученные деньги, — это правильно. Но дело не в том, что это правильно. Дело именно в том, что это — хорошо. Я желаю себе блага. Мой друг об этом знает и тоже желает мне блага. Он знает о том, что в среду будет война. Война — это не благо. Он знает и то, что придется сваливать. (Именно потому, что война — это не благо.) Для того, чтобы свалить, нужны деньги. Деньги обеспечивают возможность свалить, поэтому они — благо. Достать их можно посредством продажи квартиры. Поэтому продажа квартиры — это тоже благо. Все правильно! Загвоздка в другом: «благо» — это не термин логики. Это термин этики.

На ступеньках внизу послышалось шарканье.

Матильда посмотрела на Сенка.

— Скоро наш добрый доктор допьет чай и выйдет, — сказал он. — Пора куда-то выдвигаться.

Шарканье превратилось в шаги, и на лестнице появились двое. Один из них плохо стоял на ногах.

— Мы должны вернуться и забрать Фэри. Он был моим лучшим другом и достоин того, чтобы мы почтили его память, — заявила Матильда за секунду до того, как должен был начаться разговор с пришедшими (она сделала это специально, чтобы на ее заявление Сенк не успел ответить отказом).

Покачивающимися телами на лестнице были Кряж с Кумом. Не дойдя до нас пары ступенек, они остановились.

— Приве-е-ет! — поздоровался Кум, хотя голосить не стоило.

— Привет, ребята, — поздоровался Сенк.

— Привет, — поздоровалась я.

— Привет, — поздоровался Кряж.

Матильда от приветствия воздержалась.

— Сэмюэл, братишка, у тебя проблемы… — начал Кум так громко, что это смутило даже меня.

— Я в курсе, — спокойно ответил Сенк.

— А я знаю то, чего не знаешь ты… гы…

— Он немного выпал из реальности, — пояснил Кряж.

Я всматривалась в лицо своего друга. Всегда жизнерадостный, полный позитива, Кряж выглядел постаревшим на десять лет. Даже при том, что он был трезв. Ссутулившийся под плечом Кума, у которого подгибались ноги. В камуфляжной форме. Со стволом за плечом. Таким хмурым я его никогда видела.

— ****, чувак, — он посмотрел на Сенка. Тот щурился. — Это просто ***. Ничего личного, но из-за тебя я сегодня так подставился…

— Из-за меня? — Сенк внезапно оглянулся на дверь квартиры бабы Лиз. — Ребята, давайте продолжим беседу на улице.

— Э-э, — возразил Кум, — а какого *** мы ****лись на твой этаж… чувачок?

— Пойдемте вниз, — я первой подошла к ступенькам.

— Ду-у-у-у-ся-я-я-я!.. — Куму тоже пора было на свежий воздух. — А е-е-бушки-и…

— Брат. Только не начинай петь, — Кряж уже разворачивал его по направлению вниз, но разворачиваться Кум не желал.

— А *-*-*-ебушки-и-и, воро-о-обушки-и-и…

— Энн, помоги.

Я взяла Кума под другую руку, и мы поволокли его к подъезду. Почему-то сегодня я все время кого-нибудь куда-нибудь волоку.

— Идем, — Сенк взял Матильду за руку, и они пошли следом.

На улице моему другу совсем поплохело. Как только мы вышли, Кума стошнило, а от связной речи остались только «*бушки-воробушки», слушать которые было невозможно. Свежий воздух сделал свое грязное дело.

— Значит так, — начал Кряж, — не знаю, как вы тут справитесь, но я настоятельно не рекомендую вам светиться даже на камерах пункта сбора бутылок. Не выезжайте с Окраины. Не включайте интернет. А еще лучше — валите. Правительству, ***, вы не нравитесь.

— Ну, это не новость.

— Серьезно. Валите. Если можете — прямо сейчас.

— Мы бы рады, да пока не на чем. — Сенк вздохнул. — И я еще не знаю, что делать с Матильдой.

— А что делать с Матильдой?

— Ее надо где-нибудь оставить, пока я не добуду транспортное средство. Причем нерастаможенное. Нас только что чуть не шлепнули, и, подозреваю, что в следующий раз мы можем не уйти. А я еще хочу дожить до Матильдиной свадьбы.

— Смелые планы.

— Братишка-а-а… — Кум ненадолго пришел в себя. — Что ж ты сразу не сказал? Ик… — он заулыбался пуще прежнего. — А мы-то на что?

— Не понял.

— Брат, — встрял Кряж, — я тебя вижу второй раз в жизни. Без обид. И это уже стоило мне работы. Какие неприятности ты за собой таскаешь, я тоже не знаю. Но впускать тебя в свой дом не буду. Хватит с тебя того, что жив, дышишь.

— А Матильда? — меня саму беспокоила судьба этого юного создания.

— *ебушки-и-и…

— Заткнись, пожалуйста. — Кряж вдруг посмотрел на Мотю. — Малую взять можем. Она, если я правильно понял, чиста пред законом и отечеством.

— Типа того.

— Я не малая, — возразила Матильда, но это замечание проигнорировали.

— В общем, надумаешь оставить ее у нас, я не против. Потому что *** ты сейчас найдешь другое место, куда ни государство, ни спецслужбы не успели сунуть свой ***.

Сенк задумался. Кряжа он видел вообще впервые — несмотря на то, что это был мой друг. Кум был известен, как сериальщик, но то, что де-факто он никакой не сериальщик, Сенк понял еще тогда. Но безопасность и анонимность, в которых жили эти люди, его привлекала. Взгляд, продлившийся не больше пяти секунд, служил сканером. Верить или не верить? Определяя, можно ли человеку доверять или нет, Сенк полагался только на интуицию.

— Присмотрите?

— Это она за нами присмотрит.

— Деточка-а-а… — Кум протянул руку к Матильдиной голове и неуклюже погладил.

Матильда встретила этот жест с холодной недоброжелательностью.

— А вы куда? — она обернулась на меня.

— А нас ждет очередная одиссея по этой мухосрани, машину ж я так и не достал.

— Не, ты погляди… — Кум рассматривал Матильду с телячьим восторгом, — я это еще тогда заметил… ****, в жизни она еще прикольней, чем на камере!

— Ты это… — Кряж поковырял носком кроссовка асфальт. — Не думай, мы ее не обидим. Вон, у этого бухарика у самого… дочка… или две…

— Одна! — Кум многозначительно поднял в небо указующий перст и зажмурился. Эмоциональность его лица переходила все границы. — Одна… и ей сейчас, наверное, как тебе. Лет шесть.

— А та, вторая? — спросил Кряж.

— А вторая — не моя.

— Понял.

— Ну окей, а сколько я вам должен за передержку? — Сенк не представлял, что может предложить этим людям, но надеялся, что разорять его они не станут. Это не его друзья. Это наемный стрелок и человек, который придумывает сериалы.

Кум тем временем плавно, будто боялся спугнуть дикого зверька, опустился на колени перед Матильдой. Даже не упал и не пошатнулся, хотя в его состоянии с гравитацией обычно не дружат. Со стороны это выглядело, наверное, мило, если не учитывать, что Кум — в стельку пьян, а Матильда была способна думать только о своем покойном питомце.

— Да ничего нам не надо. Живи…

— Сколько стоит мое «ничего»? — упорствовал Сенк, в надежде тут же услышать точную цифру и успокоиться.

— Сказано ж тебе: живи.

— Жизнь Энн стоила восемьдесят тысяч франков. Сколько стоит моя?

— Дуся… — перебил Кум, — давай потребуем у него этого ангела и скажем, что его жизнь измеряется не во франках, а в маленьких девочках?

Кряж с тоской поглядел на друга.

— Нам по ходу пора отсыпаться. Куме, не стой коленями на асфальте. Мало ли, кто на него до тебя нассал.

Кум притворился глухим.

— Мотя, — обратился к ней уже Сенк, — ты пойдешь с этими дядями. Обещаю, куплю мороженое, как только вернусь. Настоящее, из сливок. И дядям куплю. — Он посмотрел на Кряжа. — Много мороженого. Только веди себя прилично и не обижай их. Они хорошие.

— «Не обижай»? — переспросил Кряж.

— Поверь, она может.

— Ну все, давайте, а то кое-кто сейчас на этом асфальте отдастся Морфею, и его придется нести, — вмешалась я.

— Да, — Сенк пожал руку Кряжу, в очередной раз потрепал сестру по голове — с нарочитой небрежностью. Потом помог подняться Куму.

— Я сам… ик…

— Про мороженое я запомнила, — хмуро сказала Матильда.

Сенк тем временем открыл боковой карман ее рюкзачка и бросил в него ключи от черной «Мазды». От восхитительной Черной-Черной «Мазды», которую ему не суждено было купить.

— На вот. Пусть у тебя пока полежат. Удачи.

Я подумала, что он делает это ради безопасности. Если нас поймает и обыщет полиция, эти ключики вызовут много вопросов. Где машина? Кто владелец? Ах, не вы? А какого лешего у вас ключи от чужой машины, которая — как может выясниться — еще и в угоне? В общем, это может плохо закончиться. А вот Матильде встреча с полицией сегодня не грозит. Она в надежных руках.

— Бывайте, — бросил Кряж.

Я тоже со всеми попрощалась — легко, спокойно и безмятежно. С уверенностью, что все обойдется. Я знаю своих друзей и доверяю им больше, чем себе. У меня есть на то основания.

— Ну что, есть идеи, куда податься? — спросил Сенк, когда они скрылись за углом дома номер семнадцать.

— А у тебя?

— Разве только одна… — он смотрел вдаль с таким видом, будто этой идеей было самоубийство. — Знаю одну кофейню… типа антикафе, только это анти-антикафе. Ты платишь не за время, которое там сидишь, а процент к количеству зарплат.

— В смысле?

— Смотри, — Сенк медленно двинулся в сторону бульвара Диджеев, — допустим, в кафе работает три человека. Повар, официант и охранник. Каждый из них получает по сто франков в месяц. И ты платишь процент к зарплате — допустим, пять процентов. Сколько это будет?

— Пять франков.

— Ага, считать умеем. — Улыбнулся. — Значит, если на работу выходит три человека, ты должен заплатить по пятерке каждому — получается пятнадцать франков.

— За сколько?

— За все, что ты выпьешь и съешь.

— Здорово.

— Ага, только если завтра на работу выйдет не три человека, а шесть, тебе за то же самое придется заплатить уже не пятнадцать франков, а тридцать.

Я понимающе кивнула.

— Неплохая идея для бизнеса. Можно завести штат из двадцати сотрудников и по каждому собирать дань.

— Неа. Не пойдет. — Мы пошли вверх по ночному бульвару. — Во-первых, не каждый может позволить себе чаепитие на половину средней зарплаты. Во-вторых, если хотя бы один день не будет посетителей — все твои двадцать рабов разбредутся, и у тебя будет ноль. И с одной, и с другой стороны. Тут важно знать меру.

— Тогда проще переночевать в парке.

Бизнес в городе Ж, как вы уже наверняка поняли, был делом веселым, но опасным. По обыкновению, каждый, кто задумал утаить свои дела от государства, нанимает себе вольных птиц — фрилансеров. Но эти люди имеют свою специфику: захотел — вышел на работу, не захотел — не вышел. Нанимая себе такой штат, вы не платите налоги, не регистрируете доходы и вообще садитесь министерству финансов на шею. Оно того стоит, но и риски соответствующие. Если вы рисковый парень — стоит попробовать, но если от этого зависит, будет ли голодать ваша семья, — хорошенько подумайте.

— А где ты будешь искать машину?

— Пройдусь еще раз по «Фиолетовому списку»… по тем контактам, которые помню. Но раньше полуночи они все равно не выйдут на связь. Есть один вариант — надо ему позвонить. И общаться с ними я буду один.

— Так а чем нам поможет кофейня?

Мы уже проходили мимо института имени Лерера. За углом был поворот, ведущий к центру города.

— Она круглосуточная. Насколько я помню. И там есть диванчики. Мы можем для виду заказать вино, выпить его из горла, притвориться бухими и там заснуть — до полуночи, по крайней мере. И они не имеют права нас выкинуть, потому что процент, который мы платим, покрывает не только всю нашу еду, но и все время, которое мы пребываем в их заведении.

— Ух ты.

2.6. Вечер

— Скажи, чем ты питаешься?

Кряж старался поддерживать одновременно беседу с Матильдой и тело Кума.

— Мороженым.

— А кроме того?

— *-*бушки-и-и…

— Б****, да заткнись уже. Так чем?

Снова молчание.

— Моть?

— Для вас я питаюсь только мороженым.

— Хитро.

Они плелись по дворам Окраины.

— Слушай, если очень захочется домой, — продолжал Кряж, — то вот остановка, мы можем посадить тебя на автобус…

— У меня нет дома.

— Вор… ро-о-обушки-и-и…

— Заткнись, говорю.

— Вы сходите со мной за Фэри? — спросила Матильда.

— Твой пес?

— Покойный.

Кряж задумался.

— Я видел тебя в том доме. Твой брат выбежал из машины, и вы спрятались в подъезде.

— Да.

— Фэри погиб там?

— Да.

— Сегодня уже точно поздно. — Кряж хмурился.

— А завтра?

— А завтра… без понятия. Доживем — узнаем.

— У вас есть ужин?

— Куме, у нас есть ужин?

— Е, е…

— Ладно, молчи. Посмотрим, короче.

— Это ты стрелял в Сенка? — вдруг спросила Матильда.

Кряж резко остановился. Кум, ведомый другом, тоже остановился.

— Какого ***, ик?

— Нет, я не стрелял в твоего брата. Я даже не стрелял в того индуса, хотя надо было.

— Почему?

— Это моя работа.

Он снова пошел вперед.

— Куме, ****, трезвей давай. По дороге зайдем еще в магаз. Ребенку нужна еда. Наверное, каша.

— Эй, — Матильда вдруг забеспокоилась. — Ребенку нужно мороженое! — И тут же добавила: — Я не ребенок.

— Радость моя, я не знаю, чем тебя обычно кормят, но вряд ли сладкое — подходящая еда для девочек твоего возраста.

— Не слушай его, — промямлил Кум, стараясь не падать, — я вон до сих пор на одних карамельках… ик… и ничё, жив-здоров!

— Куме, если ты сейчас не заткнешься…

— Все правильно, — закивала Матильда, — меня и дома кормили всегда мороженым, и иногда какао на сливках. Там много витаминов и микроэлементов, необходимых для формирования растущего организма.

Кум хохотнул.

— Меня в детстве кормили гречкой, — сурово сказал Кряж. — Значит, детям подходит гречка.

— Злые у тебя были родители, — Матильда надулась.

— Да-а, они меня еще в четвертом классе дрыщом обзывали — подхватил Кум, — нелюди, ****. Но кормили вкусно.

— Куме…

— Все, я заткнулся.

— О мороженом я не шутила.

Они зашли во двор. До круглосуточного супермаркета VILA оставалось минут пять пешком, до дома — минуты две. Кряжа терзал соблазн отправить Кума с девочкой в их берлогу, пока он сам метнется за гречкой — чтобы времени меньше тратить… «Но если этот сам не дойдет — она ведь его на себе тащить не будет, правильно?».

— Я пойду с вами, — уныло сказал он и завернул к подъезду. — Надо довести его до дивана, а сама ж ты не сможешь…

— Целого — нет, — спокойно ответила Матильда, — а если его разрезать — то смогла бы.

Кряж поднял брови.

— Ну, моя бабушка работала патологоанатомом в городской больнице, и я часто ходила к ней в гости. Она дежурила в морге. Там часто так делают: если тело не помещается в камеру — его распиливают и складывают туда кусочками. Там низкие температуры, и так оно даже лучше храниться будет, потому что когда тело целое, оно хоть и остывает, но внутри все равно быстро заводятся паразиты, а если температура низкая, она быстро охлаждает все куски, и паразиты завестись не успевают. Только резать надо осторожно, по сухожилиям, и быстро, потому что…

— Эй, Куме, слышь? Сегодня спим по очереди, — Кряж встряхнул друга — тот еле шел.

Они ввалились в подъезд и с трудом поднялись на свой этаж.

— Де-точ-ка-а… — сознание Кума плыло по реальности в дырявой лодке, — а х-хочешь, Дуся тебя стрелять научит… а?

— Заходим, — Кряж деловито открыл дверь.

— У вас есть бумага? — Матильда решила экономить на своих запасах альбомов с карандашами, и, пока это возможно, юзать чужие.

— Найдем. А зачем тебе?

— Слонов рисовать…

Берлога Кума и Кряжа Матильде понравилась: ничего лишнего, и есть все необходимое. В прихожей и в гостиной глаз натыкается то на ствол, то на коробочку с патронами, то на лук. На полках аккуратно разложены учебные гранаты.

До сих пор в эту квартиру не ступала нога постороннего человека. Тем более — в лице маленькой девочки. В том, что она питает слабость к насилию, Кряж сомневался, но стволы решил на всякий случай спрятать. Доверие доверием, а нежную детскую психику лучше не искушать.

— Стрелять умеешь? — почему-то спросил он.

— Только из винтовки. Но стреляю я метко.

— Кто научил?

— У Сенка друзья работают в тире…

Кряж завел Кума в гостиную и обрушил на диван.

— Этому больше не наливать.

Матильда обвела гостиную скептическим взглядом. Арсенал, попавшийся на глаза, ей понравился. Во всяком случае, здесь она чувствовала себя в безопасности.

— Я скоро буду, — Кряж дотащил Кума до дивана. Дробовик, все это время болтавшийся за плечом, уже казался частью гардероба — ненавязчивым аксессуаром, который не зазорно таскать с собой по городу. Но пожаловать с ним в магазин — некультурно. Неправильно поймут. Кряж хотел было поставить его в углу прихожей, куда он обычно, подобно зонтикам, складывал свои стволы. Чтоб под рукой всегда были. Но, напомнив себе, что в доме есть маленькая девочка, вернулся в комнату и положил дробовик на шкаф. На самый высокий шкаф.

— Ты это… бди, — пробормотал в сторону Кума и, решив, что основные меры предосторожности приняты, походкой мамонта отправился в магазин.

Как только дверь за ним захлопнулась, Матильда ощутила прилив упоительной безнаказанности. Как когда взрослые уходят и оставляют тебя одного на весь вечер. По сути, так оно и было. Один взрослый ушел. Второй, географически присутствуя, мыслями наверняка где-то далеко. Можно веселиться.

Матильда сняла плащ, повесила на крючок и сложила рюкзак под дверью. Это такая привычка у тех, кто часто переезжает — оставлять вещи рядом с выходом. Взял — и ушел. Удобно. В случае набега инопланетян или визита маньяков с пилами, или природного катаклизма — взял и ушел. Все будут кричать, паниковать, думать, за что хвататься, искать деньги и документы. Если повезет — кто-то вспомнит про оружие. Не повезет — будут обороняться воплями. Пока все примутся дружно сходить с ума — ваш рюкзак будет лежать рядом с выходом. Взял и пошел.

Матильда пошла осматривать кухню. По-хозяйски заглянула в буфет, в холодильник, не нашла ничего интересного и перешла к мусорному ведру. «Мусорное ведро, — как говорила ее покойная тетя Марта, — это лицо дома. По мусорному ведру можно понять, кто здесь живет. Сколько человек. Чем они занимаются, что едят, насколько они богаты. Мусорное ведро, деточка, — вернейший способ узнать хозяев». С тетей Мартой было не все в порядке, но это изречение показалось Матильде мудрым.

В мусорном ведре Кума и Кряжа она нашла пакет с остатками риса, пустую упаковку из-под кетчупа, несколько скомканных бумажных оберток от колбасы из супермаркета VILA, пальчиковые батарейки и несколько пакетиков с заваркой от чая. «Славно», — резюмировала она.

В маленьком шкафчике на холодильнике обнаружился запас карамелек, но пришлось сдержаться — чужое. Матильда считала себя воспитанной и чужое без ведома хозяев не ела.

В малой комнате она нашла Кумов квак.

Стоял на зарядке. Любопытство — проклятье маленьких девочек — тут же ослепило ее. Чужое брать нельзя. «Но я же не съем. И не сломаю, — возразила сама себе, — это не леденцы».

Малая комната вообще отдавала чужим. Если гостиная и кухня были чем-то общепринятым, типичным — таким, что было в любой квартире города Ж, то эта комната отличалась. В ней была какая-то специфика. Запах. Шторы задернуты. Темный пыльный ковер. Вещи разбросаны по полу. Черные джинсы — первое, что попалось на глаза, лежали так, будто из них выпрыгнули, не прикладывая рук. Разве только ремень расстегнули. Матильда представила, как Кум стоит посреди комнаты, и чья-то могучая лапа поднимает его за волосы к потолку — джинсы просто падают на ковер. Конец.

Зеленый старый рюкзак. Не камуфляжный, с которым обычно ходит Кряж. А вполне себе гражданский рюкзачок изумрудного цвета. С красивыми молниями. Потертый и сильно поношенный, но все равно красивый. Стильный. «Не фонтан, но под красный свитер и черные ботинки — сойдет».

В кармане штанов, из которых Кума вытащили за волосы, Матильда нашла пачку сигарет. «Мальборо». «Сенк обычно покупает другие». Два франка мелочью. Наполовину обгрызенная карамелька. «Негусто».

Обшаривать изумрудный рюкзак она не стала, — более привлекательной мишенью был квак. Черный, громоздкий, по бокам блестит эмаль.

Чужое.

Матильда боролась сама с собой.

Чужая вещь — это табу. Не важно, о карамельке речь или о голове. Приставка «чужое» всего лишь означала, что «не твое». Не ты распоряжаешься этой вещью. Но сейчас «чужое» означало, что эта вещь принадлежит другому миру. Вещь, доступная для понимания, но еще не изученная. Вещь, благодаря которой кто-то совершал махинации. Шантажировал. Обманывал. Сейчас этот «кто-то» валяется в беспамятстве на диване за стеной. Но все его свершения, все его поиски и победы — здесь. В этой суперкрутой черной «пудренице».

Матильде и в голову не пришло бы украсть что-то в доме, где ее приютили. Она и не собиралась. Но открыть и поклацать — это святое дело. Сенк никогда не разрешал ей даже в интернет выходить с его квака. Но сейчас… суперкрутой гаджет суперкрутого человека, в опасной доступности — такой шанс упускать нельзя.

Она открыла «пудреницу» и включила.

— Пожалуйста, введите пароль.

— Эй… — послышалось из гостиной. — А ну выруби!

Матильда оглянулась, но квак не выключила.

— Я слышал, как ты его включила! Выруби, говорю!

— Ну почему? — так же, через стену, спросила Матильда.

— Потому что это мой квак! Это не для детей. Только попробуй что-нибудь там сломать — у тебя будут проблемы.

Матильда, страшно обиженная, с горьким выдохом опустила крышку «пудреницы» и вышла из комнаты.

Кум валялся в прежней позе, искал пятый угол дивана.

— Как ты узнал? Ты же спал.

Он улыбнулся.

— Ты шо! Этот звук загружающейся операционной системы я с того света услышу.

Оказывается, не только Сенк так ревностно относится к своей технике. Этот вывод расстраивал, но неприятных выводов Матильда не боялась.

— Слушай… — Кум корчился, перекатывался с боку на бок и выглядел паршиво, — там в холодильнике минералка…

— Ее там нет.

Кум скорчился еще сильнее.

— Ну или… томатный сок…

— Его там тоже нет.

— Успела проинспектировать наш холодильник?

Матильда смутилась.

— Я ничего не трогала.

— Ага, я слышал, как это «ничего» попросило пароль.

Матильда смутилась еще сильнее.

В прихожей хлопнула дверь.

— А вот и я! — на пороге гостиной показался запыхавшийся, но уже не такой хмурый Кряж. — Гречки не было, поэтому я купил овсянку. Какао тоже не было, поэтому вместо него я взял шоколадку. И мороженое. Тоже не самая подходящая еда, но…

— Что ж, — с голодной улыбкой перебила Матильда, — пока придется довольствоваться шоколадкой. Не мы такие, жизнь такая. — Она подошла к Кряжу, вырвала у него из рук пакет с надписью «VILA» и резво поскакала на кухню.

— Как ты? — Кряж переключил свое внимание на друга, ерзающего по дивану в позе вымирающего динозавра.

— У-у-у…

— Я понял. Колеса?

— Не.

— *****. Ладно, пойду кормить дите. Овсянку на тебя тоже сварить?

— Не…

Взгляд Кряжа из сочувственного стал строгим.

— Куме.

— Чё?

— Желудок.

— Ладно. — Кум снова перевернулся на другой бок. Острые плечи на сутулой спине комфорту не способствовали.

Кряж уже собирался выйти из комнаты, но задержался и добавил.

— Да, и к ужину надень свежую футболку. У нас в гостях все-таки мадемуазель.

В ответ он услышал мычание.

На кухне Матильда уже вовсю командовала парадом. Мороженое было вывернуто на тарелку и проткнуто чайной ложкой, шоколад выложен на стол, овсянка впихнута в морозилку — вряд ли там кто-то будет ее искать.

— Прости за Кума, — Кряж зашел в кухню, — обычно он без меня не бухает.

— Ничего.

Кряж разулся, повытряхивал из рюкзака какие-то мелочи на кухонный диван. В голове снова всплыли воспоминания о госзаказе. О работе. О Командире. О невинных людях.

Матильда уже ковыряла ложкой мороженое.

— Я не понял, а где овсянка?

Она пожала плечами.

— Так, барышня. — Руки в боки. — Сначала нормальная еда, потом все остальное.

— Этого в договоре не было. — Матильда бесстыдно ела мороженое, даже не дожидаясь, пока оно подтает.

— Ты ж ее потом вообще есть не будешь!

— Конечно. А это, кстати, в договоре было.

— Не, так не пойдет. Дети должны есть кашу.

— Дети никому ничего не должны. — Матильда внимательно, со скепсисом, посмотрела на Кряжа. — Если ты настаиваешь, давай в преферанс. На кашу. Ты выигрываешь — я ем всю тарелку. Я выигрываю — ты покупаешь мне еще одно мороженое.

Кряж присвистнул.

— А не слипнется?

— Неа.

Вздох.

— Ну ладно. Давай.

Остаток вечера они провели, сидя на полу (классика жанра), рубясь в преферанс и сражаясь за право контролировать Матильдин рацион. Азарт заставил забыть о режиме, который тоже вроде не так уж и необходим детям. К часу Матильда начала зевать, к двум Кряж проиграл ей четырнадцать порций пломбира с изюмом и орешками, а овсянка была не только не съедена — даже не найдена. По меркам маленьких девочек, вечер на все сто процентов удался.

2.7. Кофейня «Отравленная шоколадка» и другие достопримечательности города Ж

Кофейня «Отравленная шоколадка» находилась не совсем в центре — в околоцентральном районе. В одном из тех, где недвижимость стоит едва ли не дороже, чем у мэра за пазухой, только здесь больше исторической застройки и меньше транспортных развязок. Здесь живут те, кто работает непосредственно в центре. Здесь находятся все посольства. Несколько бизнес-центров. Молоко в местных магазинах стоит дороже бензина, а место в детском саду для вашего отпрыска эквивалентно стоимости небольшого пентхауса с видом на озеро.

Пешком мы бы туда шли весь день, поэтому пришлось ловить автобус. А это не так-то просто поздним вечером. Но нам повезло. Петицию о ночном транспорте недавно приняли. Пусть он, этот автобус, и ходит как попало, но все же…

— Я голосовал за эту петицию, — сказал между делом Сенк.

Проезд на автобусе стоил аж два с половиной франка.

Как только мы вышли на остановке, Сенк ткнул пальцем в витрину какого-то заведения с концептуальным дизайном и вывеской «Отравленная шоколадка».

— Вот оно.

Мы зашли в кофейню. На ресепшине стояла милая молодая девушка. Она была очень похожа на типичных обитателей центральных районов. Что-то такое «центральное» всегда дает о себе знать. По моде на полезное и естественное — минимальная ретушь лица, одежда неброская, натуральных оттенков, но явно брендовая. Тяжелые серьги в ушах. На нас она смотрела, как на собственных детей, по которым очень скучала.

— Здравствуйте, добро пожаловать! Бывали у нас раньше?

— Нет, — ответила я, невольно вспомнив странную женщину в клетчатой юбке. Чем ближе к центру — тем дороже жизнь, чем дороже жизнь — тем лучше сервис.

— Вам на двоих?

— Да…

Сенк молчал. Его красноречие просыпалось только по делу, а «в жизни» он был крайне немногословен. Зато крайне наблюдателен.

Как только девушка поднесла к сканеру два билета на вход, я тут же опомнилась от ее чар и уточнила:

— Простите, можно ли нам будет остаться здесь на ночь?

Улыбка на лице девушки стала грустной, но по-прежнему доброй.

— К сожалению, по ночам мы не работаем.

Я оглянулась на Сенка.

— Даже если мы будем очень, очень прилично себя вести? — он решил внести лепту в спасение ситуации.

«Ну давай, мастер переговоров, — подумала я. — Жги».

Смущенно извиняясь всем своим видом, девушка покачала головой.

— Мне очень жаль, но в ночное время мы больше не работаем. Я должна сдать ключи охране.

— Так закройте нас здесь!

Грустный вид девушки никуда не делся.

— К сожалению, я не могу…

— И что, никак нельзя договориться с вашей охраной? — вкрадчиво спросил Сенк.

Извиняющийся вид. Сожаление в глазах.

— Меня уволят… Понимаете, я бы с радостью, но это не от меня зависит…

Я, проникшись таким человечным отказом, снова вернула себе штурвал разговора:

— Ладно, спасибо. Будем искать что-то другое! — спектакль окончен. Гаснет свет.

Мой друг, тоже сохраняя на лице любезность, еще проворковал что-то приятное девушке на ресепшене и вскоре меня догнал.

— Там у нее рядом с кассой была вазочка с бесплатными леденцами. Ты хоть взял пару штук?

Мне, честное слово, было плевать на леденцы, но я знаю, как их любит Матильда.

— Я не обратил внимания. Это ж не бесплатные сигареты.

Наблюдательность моего друга, однако, далеко не так безупречна, как мне всегда казалось.

Я вздыхаю.

— Ну что, здесь не вышло. Придется прибегнуть к варианту, еще более бюджетному.

— Ты серьезно хочешь ночевать в парке?

— Ты себе не представляешь, насколько серьезно мое намерение. Смирись с ним.

Только сейчас Сенк, вздохнув, все-таки решил смириться.

— Мы идем в парк!

— Окей.

Честно говоря, я, несмотря на многогранность моей биографии, еще ни разу не ночевала в парке. Хотя искренне не видела в этом никакой проблемы, и не понимаю, почему все стыдятся это делать. Ни во сне, ни в газоне, ни тем более — в их сочетании нет ничего постыдного. Да и идти тут всего ничего — лучший городской парк в пяти минутах ходьбы.

Парк имени Руссо города Ж действительно слыл одним из самых известных, самых старинных и, следовательно, самых престижных центральных парков. Здесь круглогодично тусила аристократия, продавцы кофе из фургончиков сбывали напитки по баснословным ценам, мамаши приводили детей на свежий воздух, а из университета имени Руссо, находящегося прямо напротив парка, валили толпы обезумевших от учебы студентов. Парк был настолько элитным, что даже обитающие здесь бомжи, казалось, завтракают исключительно багетом с моцареллой. А это, я вам скажу, залог безопасности.

— Ну, рули, — сказал Сенк.

Несмотря на вроде как поздний вечер, во всем парке горело от силы четыре фонаря. Власть и здесь решила сэкономить на электричестве. Черные, едва различимые силуэты деревьев сливались с темными очертаниями лавочек, светлая плитка плавно перетекала в траву. В глубине парка, на небольшой площади, возвышался памятник самому Руссо — он стоял лицом к университету, почтительно склонив голову. Памятнику сто лет в обед, а чистить от голубиного помета его никто не собирался — на этом власть тоже решила сэкономить.

— Я ни черта не вижу.

— Я тоже.

Мы медленно, привыкая к почти абсолютной темноте (было, кстати, уже прохладно) двинулись в чащу. Людей тут и днем было море. Причем не простых отдыхающих и прогуливающихся, которые ближе к полуночи сядут в маршрутку и уедут домой. Тут почему-то было паранормально много таких же, как мы — вознамерившихся переночевать под открытым небом. Пока темнота скрывала старинные газоны, я этого не видела, но вскоре взору моему открылось, что уснуть здесь будет сложно.

На лужайках парка имени Руссо яблоку было негде упасть. Кто-то ради экзотики сидел под стволом раскидистого клена, пил вино и рассматривал звезды. Кто-то прислонил к дереву велосипед, нагруженный баулами, и устраивался спать рядом — предусмотрительно привязав транспорт к своему же запястью. Где-то шумели студенты. Где-то собирались стайки любителей йоги на карематах — их можно было узнать по невообразимым позам, в которых они отходили ко сну. Рядом с цветниками располагались влюбленные парочки.

— Я думал, здесь будет поспокойней.

— Я тоже так думала.

Сейчас мне было уже нечего сказать в защиту своей идеи. Но я не переставала ее отстаивать. Ночевка в парке сейчас — лучший из возможных вариантов. Это бесплатно. Свежий воздух. Приятная компания. Сенку будет у кого стрельнуть сигарету.

Я уверенным шагом двигалась к центру, к памятнику Руссо. Заставляла глаза выискивать по сторонам свободное, тихое и хоть немного чистое место, равноудаленное ото всех предполагаемых соседей. Казалось, они все устраивались именно так, чтобы занять или замусорить всю территорию и чтоб другим было неповадно.

— Давай туда, — наконец высмотрев место, сколько-нибудь соответствующее моим критериям, я так же уверенно свернула.

— Куда?

— Прямо по курсу.

Сенк и без того не горел энтузиазмом, а сейчас вообще выглядел похоронно.

— Ну не кисни, это всего на одну ночь. Ничего с нами не случится.

Но Сенк все равно кис.

— С нами-то ничего не случится, — тихо согласился он, — но я думаю, как бы чего не случилось с нашими вещами. У меня в рюкзаке квак за тридцать штук.

— Да ладно. Здесь видишь, сколько народу. — Я остановилась на выбранной полянке. Вот так бы вытянуться на травке, положить вещи под голову и, засыпая, смотреть на звезды. Все-таки я не каждый день ночую на улице.

Мой друг скептически оглядывался по сторонам, щурясь пуще обычного.

Полянка ничем не отличалась от любой другой. Темень. Дерево. Относительно низкая концентрация туристов.

Я сняла рюкзак, сложила на землю и почувствовала, что это нужно было сделать давно: плечи ныли и болели. Отвыкли, родненькие, кирпичи таскать.

— Мне кажется, здесь воняет. — Если бы ноздри Сенка могли щуриться так же, как глаза, они бы именно это и делали.

Я принюхалась. Наклонилась ближе к земле. Мда.

— Окей, идем искать другую полянку.

— Может все-таки поищем что-нибудь другое? — ворчал мой друг.

— Чувак, мы же это уже обсуждали. У меня нет ни копейки.

— Я тебе одолжу.

— Ни в коем случае!

Я почувствовала, что переборщила. Мой голос звучал как-то слишком воинственно.

Никогда. Ни за что. Опасно.

— Ну как хочешь. Но я здесь оставаться не хочу. — Сенк развернулся и пошел обратно.

Мне пришлось поднимать свой рюкзак и догонять.

— А разве есть другие варианты?

— Всегда есть другие варианты.

Сенк наткнулся на какую-то веточку, и она хрустнула. С таким же успехом это могла быть чья-то нога или рука.

Я шла чуть позади, с неприятным чувством поражения, молча. Мои варианты закончились. Я проиграла.

— У тебя найдется четверка?

При напоминании о деньгах я еще сильнее напряглась.

— Зачем?

— На маршрутку.

Я перебираю в уме варианты самых подозрительных мест, куда можно добраться на маршрутке.

— Ну допустим.

Сенк перешагивает через кого-то, стараясь не разбудить. Я всматриваюсь в предмет перешагивания: то ли ветка, то ли нога… слишком темно.

Мы покидаем газон.

— Отсюда ходит прямая маршрутка до проспекта Сатириков.

Я не сразу понимаю, к чему он клонит. Дорожка ведет к выходу. На лавочках, кажется, стало еще больше веселящихся и отдыхающих.

Рядом с парком находится маршруточная остановка.

— Я предлагаю поехать в Ожоговый Центр, — сказал Сенк. Уставшим голосом — таким, которым обычно родители призывают детей чистить зубы и ложиться спать, но дети все равно отбиваются.

Ожоговый Центр — еще одна, гораздо менее баснословная достопримечательность горда Ж, о которой мало кто знает. В этом плане ему, как достопримечательности, повезло: он — не историческая постройка, не памятник архитектуры, не заповедник, и вообще он далеко от центра. Там не жил никто из высокопоставленных особ, там никого не убивали, и никто не пропадал бесследно. О нем не пишут ни в мистических, ни в реалистичных СМИ. Это — воплощение Окраины. Его начали строить буквально лет десять назад. Естественно, так и не достроили. Остался скелет. Пять этажей кирпичных стен с дырками-окнами. Несколько корпусов. С крыши открывается вид на город Ж с одной стороны и на пригородные луга — с другой. Кое-где бродят ласковые дикие собаки. Мы с Сенком были там всего пару раз, лазали забавы ради по самому внушительному корпусу, выбирались на крышу, плевали вниз. За полдня исследований нам не встретился ни один человек, кроме сторожа. Которому, кстати, пришлось заплатить по двадцатке за вход. Повезло еще, что выход бесплатный. На обратном пути нашли, как проникнуть с другой стороны, не беспокоя сторожа. Лаз в заборе. Он, этот лаз, самим своим существованием иллюстрирует нашу философию в отношении внутренней политики государства. Емкая метафора. С тех пор этот лаз официально считается парадным входом.

Услышав идею великого математика, я удивилась, как это мне самой в голову не пришло. А ведь я очень люблю Ожоговый Центр. Это единственное место во всем городе, до которого не добрались не только власти, но и маргинальные слои населения. Потому что добираться туда непросто.

— Хорошая мысль.

Я еще раз вспоминаю о деньгах, которые придется выложить за проезд. А если бы у меня их не было? Не было четырех франков на маршрутку? Что бы я делала?

Чем ближе к выходу из парка — тем светлее. Как выход из леса. Остановка напоминает витрину, из которой вытащили софиты и манекены, а ее саму бросили посреди улицы. Рядом стоит женщина средних лет с тяжелой сумкой. Она завершает свой дневной цикл — с работы домой.

Ожоговый Центр находится восточнее той части Окраины, где обитают все мои знакомые. И доехать туда можно только на маршрутке, и потом еще пешком минут пятнадцать.

Я оцениваю перспективы. Если спать на крыше — а это, по факту, просто этаж, на котором строительство прекратилось, — можно смотреть рассвет под открытым небом. Но с другой стороны, если на крыше выпрямиться в полный рост — велика опасность стать заметным для всех, кто бродит по Окраине. В том числе и для сторожа. Но Маленькая Девочка в моей голове уже утвердила намеченный план: «Никто не заставляет тебя выпрямляться во весь рост. Сколько там той крыши…» Я решаю не спорить. Мечтательность натуры уже рисует мне солнечный восход, клетчатый плед и корзину для пикника.

— Слушай, а у тебя в рюкзаке не завалялось случайно какого-нибудь широкого куска чего-то, что потом не жалко выкинуть?

Я сопоставила свои планы насчет рассвета и предполагаемые планы Сенка. И этот вопрос мне не понравился.

— А зачем?

— Ну, там же, по идее, одни кирпичи. Песок. Грязь. Мусор. Битые стекла. Это все собирается на одежду, на кожу. Если будет ветер — оно и в уши наберется. Просыпаешься — и сразу понятно, где ты ночевал. Поэтому спрашиваю: у тебя есть какая-то материя, которую можно будет постелить поверх грязи?

Ясно. Никакого клетчатого пледа.

— Нет. И переносной мини-электростанции тоже нет.

— И портативного утюга.

Мы садимся на лавочку остановки. Женщина с тяжелой сумкой, видимо, слышавшая наши реплики, исподлобья на нас покосилась.

Устремив расфокусированный взгляд перед собой, Сенк ощупал карман кофты — в таких обычно закрепляют ручки.

— Ух ты. Я самый счастливый человек на свете.

Он вытащил чуть помятую, но совершенно новую сигарету. Пошарил по карманам куртки. И не нашел чем зажечь.

— Блин. Ну вот почему, когда надо, у тебя нет переносной мини-электростанции.

Сенк поднялся и подошел к женщине с тяжелой сумкой.

— Доброго вечера. Огоньком не угостите?

Женщина подняла голову, пошарила по куртке. Из правого кармана она одной горстью вытащила все содержимое: чек из магазина, фантик от леденца, скомканную салфетку и початую облатку таблеток от головной боли. Сенк их заметил. Сощурился.

— Простите, я не курю. — Пожала плечами женщина с тяжелой сумкой.

«Тогда зачем было копошиться», — заворчала Девочка-С-Топором в моей голове.

Сенк пригорюнился. На перекрестке показалась маршрутка. Восхитительно пустая. С изможденным водителем и грязным лобовым стеклом. «О, труповозка».

Я поднимаюсь с лавочки и подхожу ближе. Выковыриваю из кармана деньги.

«Труповозка» остановилась напротив нас.

Сенк щурится сначала на меня, потом на деньги в моей руке. Ждет, пока в маршрутку поднимется женщина с тяжелой сумкой.

— Я так понял, чтобы потратить на тебя деньги, нужно пойти на ухищрения.

— Конечно. А это плохо?

«Конечно, я ведь больше не хочу, чтобы было, как в тот раз».

— Дело не в «плохо». Ты усложняешь жизнь.

— И это говорит человек, побрезговавший спать на полу недостроенного здания.

— Моему сердцу мил диван.

Подходит наша очередь, Сенк поднимается в маршрутку. Я внимательно слежу за тем, чтобы он заплатил только за себя.

— На Сатириков, — почти вальяжно бросает он водителю и кладет рядом с коробочкой (на которой впору писать «Для пожертвований») ровно четыре франка. Я кладу сверху десятку и жду — водитель отсчитывает сдачу.

Сенк занял место в центре, рядом с окном. Вообще-то рядом с окном больше люблю сидеть я, но по джентльменскому правилу борцов за свободу, кто первый пришел — тот и выбирает. Поэтому я молча сажусь рядом.

Маршрутка трогается с места. Я помню на память каждый скрип двери и песню мотора.

— Разбуди меня, как приедем, — вяло требую и съезжаю головой на Сенково плечо. Потерпит. Второе джентльменское правило борцов за свободу: кто первый пришел — тот служит подставкой для второго.

Напротив моего покосившегося лица сидела женщина, держа на коленях тяжелую сумку и увлеченно портила зрение каким-то романом в мягком переплете.

2.8. Ожоговый Центр

Маршрутка ехала из центра города Ж на самую незавидную его Окраину. Вся дорога в ухабах. Проспект Сатириков был таким же длинным и скучным, как бульвар Диджеев. И ни маршрутке, ни водителю явно не по душе эти места.

На остановке «Улица Гларуса» сошла женщина с тяжелой сумкой. Может быть, живет где-нибудь неподалеку, на улице с таким же непонятным названием. Окраине вообще присущи улицы имени людей, которых никто не знает. Вот кто такой Гларус?

Путешествие заняло минут сорок.

— На конечной выходят?! — проорал из кабины водитель.

— Да!!! — еще громче ответил Сенк, отчего я, естественно, тут же проснулась. — Доброе утро, красавица. Приехали.

Маршрутка подрулила к конечной остановке и выкинула нас на тротуар. Темно, тихо, как в деревне. Больше деревьев, меньше народу. Все спят. Так и не скажешь, что это все еще мегаполис. Освещение скверное — фонари или не работают совсем, или работают, но только по праздникам. А сегодня не праздник.

Наверное, еще больше, чем нищета, в Окраине отталкивала архитектура. Это были не самые ветхие, но самые посредственные дома во всем городе. Их строительство началось во время бывшей империи, а закончилось уже в «отвалившейся» республике города Ж. И этим все сказано. Представьте себе спичечный коробок, поставленный ребром и немного запачканный придорожной грязью. Вот примерно так выглядят дома Восточной Окраины.

Позади домов и палисадников затаился Ожоговый Центр. Он смотрелся еще непригляднее. Кирпичные стены. Вокруг — поле. В сторожке светится крошечный мониторчик телевизора сторожа.

— Никогда не был здесь ночью, — признался Сенк. — Стремно.

— Так даже интереснее.

Мы зашагали к Ожоговому.

Иногда мне кажется, что патриотизм Сенка чем-то похож на фиктивный брак. Нелюбимая жена, которую навязали родители, — «хорошая партия» — и благородство, которое не позволяет от нее избавиться. Сенк с городом Ж состоят примерно в таких отношениях. Под одной крышей, но одеяло у каждого свое.

— Я жил практически во всех районах города, но здесь не стал бы ни за какие шиши. И тебе не советую.

Нелюбимая жена с коллекцией обезжиренных йогуртов в холодильнике. Совместные визиты к родственникам на уикенд.

Мы приближались к забору. Сторожа нигде не было видно. Южную сторону никто не видит, от сторожки она скрыта самим корпусом, жилые дома развернулись к Ожоговому Центру торцами, и окон в них нет. Тот, кто создал наш парадный лаз, все продумал.

Сенк отогнул кусок сетки, пролез на территорию. Сетка тут же загнулась обратно.

— А вот здесь начинается моя любимая тема, — мечтательно сказал он. — Мрак и непроглядность. У маглов сразу глаза вылазят, им прибор ночного видения подавай, а мне один фиг. Я даже что-то вижу.

Великий математик умел гордиться мелочами.

Огням большого города было не достать до южной стороны, поэтому я шла исключительно наугад. Вслепую. Где-то справа забор — для проверки иногда опиралась на него, слева — кусты облепихи, в которые лучше не забредать.

— Ну и где ты здесь калитку нашел, сокол? — с опозданием в несколько шагов я изучала тот кусок сетки, за которой только что исчез мой друг.

— Да просто навались на забор с разбегу, она сама откроется.

Замечательный метод. Но я все-таки потратила еще несколько секунд и нашла тот «калиточный» участок сетки, который при нажатии оттягивался, и через него можно было пролезть.

Огромные территории, занимаемые Ожоговым Центром, были устланы песком и поэтому напоминали пляж. Это чувствуется подошвами. Ночной пляж с колючим кустарником и скалами.

— Осторожно, здесь дохлая птица, — предупредил Сенк. — Не наступи.

Я не видела ни дохлой птицы, ни Сенка, ни того, куда мне лучше не наступать. Глаза еще не привыкли. Жаль, что включать фонарик нельзя. Опасно.

Метров через двадцать слепого блуждания по песку мы набрели на темно-коричневое пятно. Вблизи оно порадовало кирпичами.

— Стена, — констатировал Сенк. — Ты помнишь, как далеко отсюда вход?

Я включила воображение. Воображение засопротивлялось тому, что я вынуждаю его думать о стене, а не о солнечном восходе и корзинке для пикника.

— Правее, метров шесть с половиной.

Шаги моего друга подвинулись вправо. Под ногами стали попадаться камни и обломки кирпичей. Только сейчас я стала всерьез опасаться за свою макушку: шанс наткнуться ею на что-то острое возрастала. В городе Ж вообще не повезло тем, у кого есть голова — ей постоянно норовят навредить.

Еще несколько осторожных шагов. Еще более темное пятно. И кирпичи под моими руками закончились.

— А вот и дверь.

Сенк медленно подходил к темному пятну.

— Дамы вперед.

— Свинья ты.

Я шагнула на выдающуюся поверхность порога.

Все — от стен до провалов и окон — разнокалиберные черные пятна.

Ожоговый Центр мы и такие, как мы любим за его неизменную тишину, покой и прочие прелести, ради которых принято ездить на кладбища. Здесь можно безопасно изолировать себя от общества, отдохнуть, как говорится, душой. Поиграть в шахматы. Ни звуков, ни движений. Пусто. Незаконно проникнуть поздней ночью на охраняемый объект — уже мечта, а когда там есть крыша, плед и хорошая музыка — так вообще.

Ожоговый Центр не индексируется поисковиками навигационных систем, потому что это неэксплуатируемый объект. Ожоговый Центр не патрулируется ночным караулом. Ожогового Центра нет на глобальной карте города Ж. Для мира мы не существуем.

Позади послышался прыжок Сенка — приобщился к темной стороне силы.

— План такой, — начал он, — ищем лестницу в подвал. Спускаемся. Там включаем фонарик. Если там кто-то есть — говорим, что пришли раньше, давно тут стоим и слышали половину их разговора. Если придет сторож — говорим, что нас привели сюда те, кто пришел раньше. Если приходит сторож и очевидно, что мы одни…

— Послушай, — я перебиваю, — зачем подвал? Я собиралась ночевать на крыше.

Солнечный восход и корзина для пикника.

— Но это же глупо. Во-первых, с крыши мы будем очень хорошо видны местным жителям и навигационкам соседних домов. Даже если передвигаться ползком. Во-вторых, мы не сможем включить фонарик. В-третьих, там ветер, а я не хочу схлопотать бронхит накануне нашего путешествия. Да и потом, чем тебе не нравится подвал?

— Сырость. Застоявшийся воздух. Вероятность того, что что-то свалится на голову — потолок, например. Да и кто знает, какая там фауна…

Сенк шумно вдохнул, словно надеялся обнаружить какую-то фауну в нем.

— Предлагаю сначала просто погулять. Не понравится подвал — пойдем на твою крышу или посмотрим что-то еще.

Чертов манипулятор. Он надеется, что, спустившись вниз, я поленюсь подниматься обратно, и все вернется на его, Сенка, рельсы.

— Ладно, пойдем. Будем, как Данте.

— Я бы не стал сравнивать подвал с адом. Там уютно. По-своему.

— Там гудящая тишина, а на крыше — тишина свободы. Это разные вещи.

— Согласен. Но мне все равно, я планировал засыпать с наушниками.

Меломан в Сенке будет жить даже после смерти самого Сенка.

— А ты не боишься, что сквозь музыку не услышишь чьих-нибудь приближающихся шагов, например?

— Я поэтому их и надеваю, — он прошел еще пару метров, — услышь я чьи-то шаги, наверняка начну беспокоиться. Проснусь. И это не пойдет нам на пользу. Страх, паника, тупое перешептывание. Я произвожу меньше шума, если сплю спокойно и безмятежно. Не слыша реальности вокруг. Прямо как ты по жизни.

Последнюю фразу я восприняла как оскорбление. Очень грубое. Если хотите оскорбить философа — намекните ему, что он не слышит реальности. Это обидно.

Я почувствовала сопротивление. И сопротивление сопротивлению. У Сенка за плечами не рюкзак, а целый кузов увиденного, услышанного, пережитого и понятого. У меня этого добра — ну, максимум, небольшой ридикюль.

— Ты помнишь, как идти к лестнице?

— Нет, но на первом этаже она точно должна быть.

Несколько минут мы вели себя, как два обкуренных крота, пытаясь в темноте найти лестницу. Заброшенный корпус — он на то и заброшенный: о поддержании порядка здесь никто не печется. Поэтому под ноги через раз попадались мусор, куски кирпича, камни. Сенк упал на керамзитовую насыпь. Я нащупала еще одну насыпь под стеной — песок. Вытянув вперед руки и высоко поднимая колени, мы вышагивали по этажу, по-прежнему ничего не видя. Пока я не вздрогнула от неожиданно радостного возгласа:

— Я нашел зажигалку!

Я вспомнила, что на остановке он нашел сигарету.

— Ну да, это совсем не то же самое, что фонарик.

Мы уже так долго обходились без освещения, что позволять его себе сейчас было бы слишком просто. Плевать, что ни черта не видно.

— Совсем не то же самое. — Сенк щелкнул зажигалкой — в темноте тут же вырисовались янтарные поверхности его лица, куртки и кирпичной стены за спиной. Вот так всегда: не успеют глаза привыкнуть к темноте — им тут же приходится обратно привыкать к свету.

Высокий, плоский огонек тут же показал нам, кто тут без царя в голове.

Мы стояли прямо напротив лестницы.

— Два дебила — это сила.

— Согласен.

Я до сих пор не могу объяснить, как можно было так долго бродить вокруг лестницы, не догадываясь, что вот она, рядом. Не зажги Сенк свет — могли бы до утра искать.

Ступеньки вели во всех обсуждаемых нами направлениях. Вниз — потолки ниже, сырость, пахнет прелым городским мусором и забытыми вещами. Вверх — через пустые этажи со сквозняками; там пространства было явно больше.

— Так вниз или наверх?

— Я еще ни разу не был в подвале Ожогового ночью. Это повод.

— А я ни разу не была на крыше Ожогового ночью. Это тоже повод.

— У тебя повод. — Он вздохнул. — Ладно, выберем место, закинем шмотки и поднимемся. Ты ж меня потом всю жизнь проклинать будешь, если мы не сходим на эту твою крышу.

— Конечно, буду.

Лестница вниз мне совсем не нравилась. Даже для спуска в ад она была слишком унылой. После двух пролетов начинался подвал. Именно такой, каким я его помнила. Темноту портил огонек зажигалки.

— Помнишь ту комнату с туфлями? — я медленно шла по коридору.

— Ну такое.

— Давай туда?

— Почему именно туда?

— А почему нет?

«Комната с туфлями» — это эпичное место, в которое мы однажды случайно забрели. В один из наших походов сюда мы, как обычно, гуляли по отдаленным уголкам Ожогового Центра. Места много — за один раз все не обойти. И в конце лабиринта — уже и не помню, как туда идти — мы вышли в комнату, которая оказалась завалена туфлями. Обувью на любой вкус и цвет. Женской. Только представьте: весь пол по колено устлан всякими ботинками, сандалиями, тапочками и мокасинами в хаотичном порядке. И ни у одного башмака нет пары.

Зрелище было еще то.

Мы до сих пор не представляем, откуда там взялись все эти туфли. Кто и зачем их туда вывалил. Но «Комната с туфлями» навсегда останется в наших сердцах, куда бы ни завели нас дороги судьбы.

— Здесь чье-то дерьмо, — снова предупредил Сенк.

— Собачье?

— Надеюсь.

— Я все равно ничего не вижу, поэтому можешь не предупреждать.

— Окей, не буду.

Зажигалка в руках моего друга освещала только пространство перед ним. Я же продолжала идти на ощупь.

Темнота меняет ощущение пространства. Темные подворотни. Воздух сгущается. Скорость чувствуется острее.

Но лабиринт коридоров днем нравился мне больше.

— Слушай, может, ну ее? Идти туда еще… выберем только место, где почище.

— Боишься, что не доживем до крыши?

— Боюсь, что действительно поленимся подыматься.

***

Когда Леопольд вернулся в свой кабинет и увидел залитые кровью диван, ковер и пол, он невольно почувствовал себя киллером после удачной охоты.

— Матерь божья. Это отвратительно.

Леопольд не любил кровь. Она плохо отстирывалась. Перекись водорода сейчас дорогая, а поручать ковер и диван уборщице он не хотел. Наверняка она засыплет все своим дешевым китайским порошком так, что и диван, и ковер потеряют исходный цвет, форму и мягкость, а в кабинете неделю будет стоять запах, еще более отвратительный.

Поэтому торопиться он не стал. Обычно в сериалах после избавления от трупа все спешат избавиться и от кровоподтеков — пока не высохли. Чтоб ни единой капельки не осталось. Но Леопольд отнесся к этому со спокойствием сонного бегемота: само пройдет.

Он обнаружил на своем столе чашку с недопитым кофе и стопку документов. Кажется, он остановился на бумагах Матильды Реймер. Сестра того самого Сэмюэла Реймера. Славный ребенок.

Он сел в свое кресло, немного подумал, еще посмотрел на окровавленный диван и вернул себя к делам.

Вторая страница удивила графой про диагноз. «Диссоциативное расстройство личности». «Матерь божья, с таким диагнозом в этой стране не выкарабкаться, — подумал нейробиолог. — Даже в дворники не возьмут».

Больше ничего интересного в жизнеописаниях этих детей он не нашел. В полночь Леопольд встал и вышел из кабинета, в надежде успеть на последний автобус.

2.9. Слабость

Глаза привыкают к темноте не сразу, особенно если темнота кромешная. Поначалу она бьет, врезается точно так же, как бьет и врезается яркий свет. Привыкнуть сложно, и на это требуется время.

Мы побросали рюкзаки в одной из подвальных комнат и вернулись на лестницу. Крыша ждет.

— Скажи, почему ты так любишь высоту? — Сенк, которому все-таки пришлось подниматься за мной, хотел выяснить, за что страдает.

— Потому что боюсь ее. Адреналин. А ты знаешь, почему люди боятся высоты?

— Потому что им хочется спрыгнуть вниз?

— Ага.

— Я не хочу.

— А я хочу. И поэтому обычно таскаю с собой кого-нибудь еще. Мало ли, что в голову взбредет…

— Хочешь, чтобы мы самоубивались вместе?

— А есть такое предложение?

Вынуждена признать, панорама с крыши Ожогового Центра открывалась бесподобная. Мы подошли к краю — она напоминала посадочную площадку для вертолетов. Сейчас этого не видно, но кое-где из-под крошащегося бетона пробиваются молодые деревья. Когда они чуть подрастут, их корни пронзят все здание, кирпичи осыпятся вместе с деревьями, и те уже будут не рады, что выросли здесь. Они сами разрушают свой дом, но не делать этого они не могут. Как и все остальные жители города Ж.

Мы стояли, нырнув глазами в глубину мрака. Там, как на дне аквариума, светились огоньки Окраины. Окошки квартир. Искорки фонарей. Фары редких машин. Но все это было так далеко, что не меняло ощущения статики, в которой мы находились.

— Помнишь, как в детстве? Косточки от черешни? Летом на балконе.

— Мы брали тазик черешни, ели ее на балконе, а потом кидались косточками в людей… — меня охватила ностальгия. Детство же. Самое подходящее время, чтоб творить мелкие безобразия и веселиться. Сначала мы просто кидали — кто дальше. Ну или там по машинам. По неподвижным целям вроде канализационных люков. Пытались даже попасть в мусорные баки. А потом переключились на пешеходов.

Мои воспоминания прервались, нарушенные трением кожи о джинсы: Сенк вытащил ту самую сигарету, внезапно найденную на остановке. «Парламент».

Я плавно отвожу свою голову — смотри в другом направлении. Сейчас что-то будет. Я предвижу последовательность шуршания. Затем раздастся нервный всплеск зажигалки. Я жду его, как ждут укола от воспаления легких, а взрослые фальцетом говорят «это же совсем не больно».

Щелк.

Опа. Так, лучше бы тебе этого не слышать.

Я все-таки вынырнула из своего медитативного созерцания и чуть покосилась на пламя. Оно подпрыгивало. Оно смотрело на меня.

Мой друг поджег конец сигареты и протяжно, словно старый негр-саксофонист, играющий любимую джазовую композицию, закурил. Медленно. Вытянув шею. Запрокинув голову. Выдыхая дым за борт.

— Сбоку ты похож на дракона.

Он кивнул. Я не одобряла его пристрастия, но зрелище было потрясающим. Я даже не смогла бы объяснить, чем красив темный, едва различимый профиль человека, который просто вдыхает и выпускает дым. Темнота смешивается с клубами. Искры летят вниз. Наверное, это зависть. Зависть к тому, кому достаточно нескольких затяжек, чтобы почувствовать себя счастливым.

Не. Смотри. А то. Пожалеешь.

Ну здравствуй, абстинентный синдром.

Когда вам сводит пальцы судорогой, а в мозгу пульсирует мысль — яркая и непонятная, как трейлер к европейскому артхаусу — вы начинаете чувствовать, что рветесь на кусочки. С одной стороны к вам подкрадывается безумие, которое приказывает: «делай, как я говорю», а с другой — подступает совесть, которая тоже приказывает: «делай, как я говорю». Вы бегаете из стороны в сторону. Вы не знаете, где поставить запятую. Поддаться нельзя терпеть. Вам уже не до романтики, не до рациональности. Вы — обезьяна из анекдота.

Как только я попыталась понять причины своей зависти, Сенк молча протянул мне сигарету. Просто взял и протянул сигарету, с тлеющей искрой на конце.

— Я же завязала. — Я с ужасом замечаю, что говорю это механически. Неосознанно. Когда в последний раз, милая моя Девочка-С-Топором, я говорила что-либо неосознанно, а? В моей жизни с никотином покончено. Это вредно. Это жутко вредно. Это противоречит моей воле к власти над своими желаниями.

— Я завязала…

Сенк не шелохнулся. Услышал, гад, что я сама не очень верю в то, что говорю.

Эй. Ты это, ты… даже не думай. Мало было в прошлый раз?

Дым просачивается сквозь кожу. Сквозь глаза и слова. Я оправдываюсь.

— Пять лет. Пять. Без срывов. Без единой лажи. В отличие от некоторых, если я завязываю — это значит завязываю, и больше не…

Даже не думай! Кто знает, чем это обернется? А если тебе захочется спрыгнуть с крыши? А если — столкнуть? Ты этого даже не заметишь, пока не размажешься по земле!

Да, в прошлый раз было мало.

Навязчивая идея в мозгу начинает пульсировать сильнее.

— Энн, — мой друг слышит, что я говорю уже сквозь улыбку, — послушай человека, который насмотрелся уже на все, какие только можно, следствия нездорового образа жизни: кури. Наслаждайся. Пускайся во все тяжкие. Это твоя последняя сигарета в городе Ж.

А я говорю, даже не думай!!!

Я смотрю на искру между средним и указательным пальцами Сенка. Его профиль все так же устремлен в пустоту, на дно ночных глубин.

Тебе остался один миллиметр до пропасти! Неужели так хочется падать?

Я смотрю на искру.

Ты вообще меня слушаешь?

Я смотрю на искру.

Ты слышишь меня!?!?

Я смотрю на искру.

ТВОЮ Ж МАТЬ, ЭНН!!!

Зал замер. Зрители затаили дыхание.

Где-то внутри кто-то вместо меня уже решил, как мне действовать. Я чувствую подвох, и даже знаю, что вспоминать вкус дыма мне не стоит; но точно так же я уже знаю, что сдамся. Пройдет всего несколько секунд — и я сдамся. Сгорю. От собственной слабости. И эти несколько секунд я придумываю оправдание своего поражения.

Зрители по очереди падают в нервный обморок.

Оправдание уже есть: мы, как-никак, последний раз ночуем на родине. Завтра, если все пойдет по плану, мы сядем в поезд и сбежим с многострадального, практически утонувшего корабля. Это — последняя сигарета в городе Ж.

Внутренняя борьба превращает мой мозг в желе. Чем дольше я убеждаю себя сопротивляться — тем меньше мне этого хочется.

Еще секунда борьбы.

У меня больше нет зрителей. Внутреннего голоса я уже не слышу. Я уже вообще ничего не слышу.

Профиль Сенка превращается в полупрофиль. Темнота заглядывает в мои обезумевшие зрачки и заполняет собой все.

Я выжидаю тот момент, когда сил совсем не останется. Момент, когда Слабость обхватит мне горло ладонями. Я его предвкушаю.

Тлеющая искра. Оркестр расстрелян. Главный герой при смерти. Оперная дива тянет самую высокую ноту.

Надрыв.

Я принимаю сигарету.

Занавес.

Сенк едва поворачивает голову и косит на меня глаза, но я не замечаю. Он с хитрой улыбкой наблюдает, как я затягиваюсь. Долго. Сладко. Не совсем веря в происходящее. Стены театра рушатся и уходят под землю. Колонны переламываются, как спички. Радостно. Воодушевленно. Мысли превращаются в дым. Воздух превращается в дым. Память превращается в дым.

Все превращается в дым.

Я перехожу все границы.

Сахар и кокаин. Тьма вперемежку с песком. Горячие угли. Раскаленный металл. Плавленый шоколад. Дым кристаллизуется, и его хочется грызть.

ГОЛОД.

Удовольствие от тривиальных вещей — основополагающий принцип гедонизма. Но разве это тривиальные вещи?

Спустя несколько затяжек — таких же сказочных — я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Держу между пальцами сигарету и улыбаюсь.

Сенк бессовестно любуется крахом моей силы воли. И вообще крахом моей Силы. С улыбкой дьявола.

— Энн, если ты будешь курить раз в пять лет, ты проживешь очень, очень долго.

Лисий прищур. Такой довольный, будто своей победы он ждал еще больше, чем я — своего поражения. Будто он изначально знал, что я сломаюсь.

Искра постепенно начинает обжигать пальцы. Пепел падает вниз. Я как могу оттягиваю необходимость тушить эту Последнюю Сигарету. Мои убеждения насчет чистых легких и чистого разума полетели к чертям — туда им и дорога.

Вместо внутреннего голоса в моей голове одна сплошная идиотская улыбка. Постыдно широкая, постыдно понятная. Мне следовало бы негодовать, но негодование от меня ушло. Выветрилось.

Я в последний раз затягиваюсь.

Дым вытесняет упорство, стыд, целеустремленность и что там еще меня держало. Я хочу, чтобы время застыло в моих легких. Как дым. Я отдала себя на растерзание эйфории.

— Гаси уже, там почти один фильтр остался. — Ехидничает.

Мне хочется сказать что-то плохое в его адрес, но я не в состоянии придумать плохое. Я не в состоянии даже вспомнить о плохом. Сколько секунд прошло? Десять? Двадцать?

Неохотно втаптываю окурок в кирпичные «перила» и бросаю вниз. Гнусно, экологически бессознательно.

— Пойдем, — смилостивился. Избавил меня от необходимости оправдываться — потому что голос в моей голове очень скоро потребует оправданий.

Ожоговый Центр не изменился — изменилось то, что я видела. И то, как я видела. В пространство будто вылили какой-то ядовитый газ, от которого все смеются. Розовый Дым. Казалось, можно подпрыгнуть — и отнесет метров на сорок. Прощай, гравитация.

— Больше никогда, никогда, никогда так не делай!

— Ты говоришь это таким счастливым голосом. Я тебе не верю.

— Ага…

Спускаться в подвал было гораздо веселее, чем подниматься наверх. (Хотя изначально предполагалось, что будет наоборот.)

— Если хочешь музыку, она есть только в виде одного наушника.

— Что?..

— Потому что оба я тебе не отдам, а слушать в открытую опасно.

О музыке я даже не вспомнила.

— Лучше завтра.

— Кое-кто уж дошел до кондиции?

— Хватит ёрничать.

— А тебе хватит меня стыдить. Поёрничал бы, а потом предложил плед. Мягкий, флисовый. Готов поспорить, у тебя такого нет.

Значит, на пикник под открытым небом можно не рассчитывать, но плед все-таки будет?

— Ты уже что-то говорил о пледе.

— Да?..

На самом деле мне было глубоко безразлично все то, что сейчас говорил мой друг. Пребывая в состоянии «слегка навеселе, но в тяжелом неадеквате», я почти ничего не слушала. Трудно слушать. Трудно говорить. Трудно напрягаться. Напряжение портит мой кайф. Лучше вообще сейчас не напрягать мозг — соображаю туго, а значит, могу сморозить какую-то глупость. Нехорошо получится.

Плед меня не впечатлил. Но то, что он был мягким, — правда.

— Позаимствую на пару минут, потом заберешь.

— Окей.

Было бы неплохо заснуть, как цивилизованный человек. Подушка, простынка. Одеяло. Кровать с балдахином и черными шелковыми кисточками. Горничная сметает пыль с канделябров.

Что постелил себе Сенк, мне не хватило сил заметить. «Усну, как Жизель, — с дурацким выражением лица и в верхней обуви».

Сенк засыпал гораздо приличнее: с булыжником под рукой — на всякий случай, мало ли, кто тут ходит — и белыми змеями проводов в ушах. До меня доносились еле слышные мотивы олдскульной рок-группы. Красивая, добрая музыка.

— Дай послушать.

— Ты же отказалась?

— Не будь жадиной.

Улыбнулся. Протянул наушник.

— На.

— Спасибо.

Поерзал ребрами по полу.

— Ты сегодня будешь звонить по «фиолетовому списку»?

Сенк помолчал.

— Я написал в маршрутке тому чуваку. До сих пор молчит. Но, я думаю, к утру ответит. Во всяком случае, это единственный вариант.

— Почему?

— В «фиолетовом списке» как-то узнали, что в меня кто-то стрелял. Могу представлять опасность. Ну и теперь я там персона нон-грата.

Мне самой было очень жаль «фиолетовый список». Хорошая вещь. Обидно, что все эти люди так легко открестились от моего друга.

— Ты у меня навсегда этот плед отжала или мне еще можно на него рассчитывать?

— А тебе он критически важен?

Я решаю слегка обнаглеть — Розовый Дым расслабляет, позволяет вести себя по-свински и почти не испытывать чувства вины.

— Я тебе о нем говорил. Это мой любимый плед. Старый, с дырками, но любимый. Я его покупал себе еще в свою первую машину. — В голосе зазвучала едва заметная ностальгия. — Сколько лет я им укрывался, когда ночевал там. Ездил по командировкам. Ты что, в былые времена машина — второй дом… Этот плед меня и зимой грел, когда минус двадцать на улице, а печка сломалась, и летом, когда комары заедали, крокодилы с крыльями, знаешь таких… короче — любимый плед. Я практически под ним жил.

— Тогда считай, что я отжала его у тебя навсегда.

Сенк вздохнул. Он явно надеялся на другой исход.

Комната подвала, в которой мы залегли, оказалась не такой уж противной. Вопреки моим опасениям, здесь не оказалось ни заблудших бомжей, ни сквозняков, ни гор мусора. Терпеть не могу горы мусора. Не было здесь и других понаехавших. Здесь не было ничего. Попробуйте как-нибудь поспать посреди ничего. Это здорово. Это успокаивает.

Пространство менялось в зависимости от освещения. Судя по тому, как звук голоса отражался от стен, места было немного. Не больше, чем в квартире, где жил Сенк. И потолок не давит, и не кажется, что спишь посреди спортзала. Терпеть не могу спортзалы. Еще одна детская травма — шведские стенки и физкультурники, которые душу вытрясут, но заставят залезть к небесам по канату.

Мне почему-то захотелось вернуться к разговору на тему «хорошо — плохо». Говорят, пьяные люди любят поболтать. Вот сейчас и проверим.

— Мой дорогой Сэмюэл. — В викторианской манере. — Помнишь, ты упоминал о том, что данность — это «ни хорошо, ни плохо»?

— Ну.

— А что такое вообще данность?

— Это ни хорошо, ни плохо.

— Не. «Хорошо» и «плохо» — это термины этики. У них ведь есть аналоги в логике, разве нет?

— Есть. «Истина — ложь».

— «Хорошо» — это «истина», «плохо» — «ложь»?

— Да. Поэтому я никогда не вру.

— Я не о том. Помнишь, когда тебя поймал полицейский патруль с «фиолетовым списком» в прошлом году?

— Ну.

— В участке я сказала, что у тебя никогда не было бумажных носителей, и что всю информацию ты хранил на облаке, которое уже закрылось ввиду банкротства стартапа. Тебя отпустили.

— Это была твоя ложь, а не моя. Я вообще на эту тему ничего не говорил.

— Сенк, я тогда соврала. Причем несколько раз. Это была ложь, преднамеренная и сознательная. Ложь в этике определяется как «плохо». Скажи, я поступила плохо?

Сенк улыбнулся — это было слышно даже в темноте.

— Нет, Энн. Нельзя делить мир на черное и белое. То, что ты сделала, — это тоже данность.

— Так данность — в том случае — это хорошо или плохо?

— Это ни хорошо, ни плохо.

Я воздержалась от желания больно пнуть Сенка в бок. В конце концов у него есть булыжник.

Часть 3

3.0. Вторник

Кум проспал всю ночь как убитый. Ему казалось, что думать о камерах, видеозаписях, убийствах и билетах на поезд не надо. Он бы предпочел, чтобы ему приснились пони на радуге. Или бассейн джина. Или пони в бассейне джина. Но снился только неприятный разговор с кассиршей в магазине, которая требовала паспорт и в упор не слышала возражений.

Кряжу снился Командир, который в него, Кряжа, стреляет. Из лука. Кряж падает на асфальт. Вздымает очи к небу. С драматизмом, недоступным ему в реальной жизни. В нем разочарованы. Ему больше не доверяют.

Матильде снилось, что бомжа Евгения ограбили. Ей на правах гостьи постелили на диване, а хозяева квартиры спали на полу и попросили перешагивать как можно аккуратнее. Матильду это тоже смущало, но недолго. Объевшись мороженым и спрятав шоколадку на дне рюкзака, она строила далекоидущие планы — в картах ей определенно везло. Плюс мастерство. Плюс годы практики. Еще бы, Сенк научил. А перешагивать через спящих, еще и наверняка вооруженных людей, она и не собиралась.

Если вам когда-нибудь случится ночевать в доме незнакомцев в городе Ж, лучше сразу забудьте обо всей наличности, которая при вас. Ее не будет. И то, что вы вообще проснетесь, — редкая удача.

Матильда проснулась раньше всех. Завтракать — рано и не обязательно, выходить из комнаты — шумно. Лучше вообще не вставать с дивана.

Она осмотрела пол, как рассматривает морскую воду человек на необитаемом острове. Авось что-то приплывет. Но на полу не оказалось ничего интересного. Разобранное кресло. Наручные часы. Чехлы для луков. Под диваном нашлась бутылка из-под джина. Скукотища.

На тумбочке рядом с подоконником лежал блистер каких-то таблеток. Матильда вспомнила круглые голубые пилюли из учебного лагеря. Никто так и не объяснил ей, зачем их нужно было пить. Сказали — витамины. Но зачем ей витамины? Неужели не понятно, что в правильно сваренном какао уже есть все необходимые детям витамины?

Эпидемия головной боли саму Матильду задела только в лагере. Только в те дни, когда ей не удавалось уклониться от принятия голубой пилюли. Нужно быть умственно отсталым, чтобы ничего не заподозрить.

Но вокруг Матильды учились умственно отсталые дети. Они ничего не заподозрили — хотя разницу наверняка ощутили. Сколько было нытья о том, что у них все болит, что с головой не все в порядке и «я хочу домой». «Да, у вас определенно с головой не все в порядке», — Матильда сознательно развивала в себе нетерпимость к слабым, к ноющим, к неспособным прилагать усилия. Могут ведь! Но не хотят. Слишком приучены к комфорту, а прилагать усилия — значит выходить из зоны комфорта. «Если ты даже самого себя не можешь защитить — как ты сможешь защитить своих близких?» Защищать своих близких в ее представлении означало выражать любовь, заботу и привязанность. «Вот, например, Фэри… мой самый лучший друг. Он как умел меня защищал, потому что он был мне предан. Так он показывал, что я для него важна. Самый обычный пес, без суперспособностей, защищал меня даже тогда, когда его за это убили. Он — герой. Куда до него тому нытику со смешной прической из параллельной группы?»

Около семи часов проснулся Кряж.

— С добрым утром.

— Привет.

— Завтракала?

— …

— Я спрашиваю, завтракала?

— Нет.

— А придется.

Матильда с горечью подумала, что ее свобода во время пребывания в гостях ограничена гораздо больше, чем планировалось.

Кряж потянулся, зевнул, крякнул и пошел на кухню. Судя по походке, спать на полу он привык, но все равно не любил. Спину ломит.

Матильда засеменила следом.

— А Кум когда проснется?

— Ближе к вечеру. Он у нас птица поздняя. Я б даже сказал, летучая мышь.

— Это он выследил Сенка и прикинулся сериальщиком?

— Да, — Кряж открывал шкафчики один за другим. — Ты куда овсянку дела?

— Не скажу.

— Говори по-хорошему.

— А что будет по-плохому?

— А по-плохому кашу придется есть мне одному. — Он с грустью оглянулся на дверь гостиной. — Когда я ее найду. Кум вон тоже не ест. Говорит, у него аллергия на злаки, супы и безалкогольное пиво.

Теперь загрустила Матильда. Ей самой-то в голову не пришло во время учебы в лагере придумать себе аллергию на что-нибудь, чтобы не так мучили в столовой.

— Информаторы Сенка говорят, что завтра начнется война. Это правда?

— Ну, смотри. — Кряж хотел подставить фильтр для воды под кран, но вспомнил, что кран не работает.

— ****.

Потом он вспомнил, что при дамах материться надо осторожно.

— Нет, я не про… забудь. Война, — он сделал серьезное лицо, — в некотором роде уже началась. Давно. Но это не то, что мы привыкли называть войной. Это стычки на границе. Какая-то движуха в части, могут экстренно перекинуть сотню-другую бойцов. Какие-то тупые репортажи в новостях. Какая-то параша в горячих точках. Геморрой у патрульных. И в половине случаев именно этим все и заканчивается. Наворовавший больше всех совершает публичное самоубийство или его инсценирует, объявив, что погиб за родину, этот случай еще пару дней обсасывают в прессе, и все. Войны ж начинаются тогда, когда кто-то что-то украл или хочет украсть. Это не обязательно танки на улицах города.

Матильда внимательно слушала.

— …я тоже что-то такое слышал про конфликты на востоке. Ну и *** с ними, с конфликтами. Сто лет они нам снились. Это проблемы тех ***, которые участвовали в раз***вании народного имущества. Не мой. Я — военный. К тому же, свободный. Пока с мирными жителями и моими близкими все хорошо — мне до ***, что у них там происходит.

Кряж снова напомнил себе, что материться нельзя, и сам себя укорил.

— Если танков не будет, почему мы уезжаем?

Кряж задумался, но пока не нашелся с ответом.

Матильда поймала себя на том, что и ее представления о войне, как правило, сводились к танкам на улицах города и самолетам, которые непременно сбросят бомбу тебе на голову.

— Каши не будет. Будет шоколад. — Серьезно сказала она. — И помни: ты еще должен мне четырнадцать порций мороженого.

Кум опять вскинул брови.

— И ради этого ты спрашивала меня о войне?!

— О войне я спросила, чтобы уточнить. И уточнила. Я тебя услышала. Спасибо. Теперь можно думать о шоколаде.

***

Ночь в Ожоговом Центре прошла мирно. Снился какой-то разноцветный бред, мне самой не до конца понятный. Наверное, подсознание мстило мне за мою Слабость. За то, что повелась на провокацию. Вот, мол, накосячила — теперь на, получай вместо нормальных снов калейдоскопический понос нервных клеток. Сама напросилась.

Сенк проснулся только тогда, когда солнце добралось и до подвала. Под потолком было несколько мелких окошек.

— Привет.

— Доброе утро. Мне никто не звонил? — он разлепил один глаз, убедился, что я на месте, и снова закрыл.

— Нет, а должны были?

— Ну я же жду… — он сморщился, зевнул и перевернулся на другой бок. Ночью наушники таинственным образом исчезли из его ушей. — Позвонят — буди. Начну отбиваться — вот тебе булыжник. — Он кивнул на лежащий рядом камень — тот самый, припасенный для «на всякий случай».

— Уверен, что после булыжника ты сможешь разговаривать?

— Аналитик может все.

Я еще раз вспомнила о давней мечте: пикник на крыше Ожогового. Вчерашний визит не считается — это был не пикник, а шабаш. Если я хочу воплотить мечту, соображать надо быстрее. «Сейчас или никогда».

Еды не было. Осталась только бутылка минералки. Сойдет. Я, бросив Сенка со всеми вещами в подвале, вышла на лестницу и буквально побежала наверх.

Утром Ожоговый Центр еще прекраснее, чем ночью. Не налюбуешься. Знаете, есть такие дома, в которых, как ни приди, всегда приятно находиться. Ночью ли, днем ли. В любое время года. Вот это такой дом.

На крыше было просто сказочно.

Солнечно.

Я даже зажмурилась.

Под ногами — этажи из кирпича и бетона. Из трещин рвутся на волю молодые деревца. Одуванчики всякие. Клевер. Все то, что своими корнями однажды разрушит здание, на котором живет, и будет со злорадной улыбкой смотреть, как крушатся стены и лестницы. Однажды они все захотят больше свободы и уничтожат место, на котором выросли. Песок, битое стекло и цветы. Ветер.

В маленьком кубике сторожки, которую, на первый взгляд, отсюда можно разнести плевком, дрыхнет сторож. По проспекту Сатириков катятся желтенькие маршрутки. Далеко-далеко просыпается центр города Ж.

Я думаю о Матильде. Интересно, как она там? Как ей мои друзья? Сегодня нужно будет решить вопрос с ее документами. Может, опять попросить Леопольда подсобить?

Мысль показалась мне интересной, но моя совесть так не думала. «Энн, когда ты в прошлый раз просила Леопольда подсобить, вы тащили окровавленный труп сначала — наверх, в его кабинет, а потом — вниз, из его кабинета». «Неправда, когда мы несли Тихона наверх, он еще не был трупом», — возразила я. Совесть демонстративно отвернулась. Спорить бесполезно.

Мысль о документах тем ощутимей портила мне настроение, чем дольше я ее думала. Мои родители никогда не брали меня с собой за границу. Я понятия не имею, что нужно, чтобы ребенка выпустили из страны. Министерство внутренних дел само, наверное, свои законы не до конца читало.

Теоретически, если вы хотите выехать из города Ж — умолчим о том, что это вообще гиблое дело, — вам, кроме дурных денег, нужна целая стопка бумаг и расписок. В первую очередь паспорт, фотография в фас и профиль и навигационный номер. Отпечатки ваших пальцев на руках и ногах. Фотография в полный рост (скажите спасибо, что не нагишом). Справка о несудимости. Справка с места работы об освобождении или увольнении (как подтверждение того, что вы не сбегаете с рабочего поста и завтра к девяти вас не ждут). Справка от налоговой инспекции — подтвердить, что вы никому не задолжали. Свидетельство о браке (если вам повезло с этим). Свидетельство о разводе (если вам повезло еще больше). Медицинская книжка — не дай бог, унесете с собой какую-нибудь заразу, а властям не скажете. Отчет о доходах (если у вас слишком мало денег на счету — с вами никто возиться не будет. Если слишком много — вас не выпустят, ибо государство небогатое, и выносить свои ресурсы оно не позволит). Справка из военкомата — чтобы убедиться, что вы не уклоняетесь от призыва. Отчет о недвижимости и коммунальных платежах — чтобы убедиться, что вы сбегаете не потому, что не заплатили за квартиру. И вот самый любопытный документ — справка от психиатра. Чтобы убедиться, что уехать вы решили не под влиянием таблеток от олигофрении. Двусторонняя такая бумажка, без которой на таможне с вами даже разговаривать не станут — сразу развернут обратно или застрелят. Виновница сотен трагедий. Подделывать ее бесполезно — справки пронумерованы, а значит: вся информация уже хранится в городской базе данных, любой уполномоченный может ее проверить, и в материальном виде она существует исключительно для красоты. Но коль уж она существует, и в ней сказано, что вы здоровы, можете размахивать ею, как флагом. «Билет в жизнь». Чтоб вы примерно себе представляли: по статистике, лишь четырем процентам из ста удается как-то заполучить эту самую справку с галочкой напротив пункта «здоров». Содержание всех остальных пунктов я даже пересказывать не буду.

В свое время Сенк потратил очень много сил и средств, чтобы собрать для Матильды весь комплект макулатуры. Дергал за все связи, за которые только можно. Разбрасывался взятками направо и налево. В лагере он купил завуча, заместителя директора и самого директора. И даже докториху Дафну, которая тогда была детским психиатром. Кто же не устоит перед обаятельным молодым человеком, еще и при таких деньгах. Она обещала помочь.

И все было хорошо, и служебная иерархия снова поддалась умелому, продуманному прессингу. Пока в один прекрасный день не появился этот новый врач, Норман Таллер. Все испортил. Его не то что купить — даже убедить в собственной невиновности нельзя. Доктор привык видеть окружающих сквозь толстую призму всего наихудшего, что в них может быть. Даже тогда, когда это не было истиной. Сенк ему не понравился. Годы визитов, улыбок и инвестиций пошли под хвост метису добермана и пуделя.

Неприязнь была взаимной.

«Когда мы отсюда выберемся, — мечтал вслух мой друг, расхаживая по кухне в одну из своих суббот, — я буду снимать квартиру в небоскребе, ездить на самой крутой машине и заново открою бизнес. Матильда будет в доле. Мы сможем пить кофе на собственном балконе и скручивать сигареты из справок от психиатра. А бычки бросать на головы прохожих внизу. Это будет утренний ритуал».

У Сенка, кстати говоря, когда-то был свой бизнес. И не стихийная торговля на Черном Рынке. У него был вполне себе легальный сервисный центр. Для принтеров.

Я вернулась в подвал. Менять солнце на полумрак оказалось уже не так приятно. Полноценного пикника не дождешься, но его упрощенная версия меня вполне устроила.

Мой друг сидел по-турецки, облокотившись о стену, с открытой «пудреницей» на коленях.

— Здесь даже есть Wi-Fi.

— Специально для тебя провели.

Я сложила плед — тот самый Плед — и протянула владельцу.

— Возвращаю. Я же не какой-нибудь там…

— Положи пока. — Он сосредоточено отвечал кому-то с анонимного почтового адреса. Браузер Tor, подозреваю, будет следующей песочницей для Моти после Черного Рынка. — Чувак пишет.

— Что пишет?

— С машиной облом. Энн, это заговор. Уже вторая машина пролетает мимо нас. Придется ехать на поезде.

О поезде я не вспоминала уже давно.

— В смысле?

Сенк наконец оторвался от экрана.

— Это безопасно. Мы поедем в товарняке, он отходит сегодня в половине пятого. На границе будем около шести. Пакет документов для таможни почти готов. Денег хватит. Формально мы вправе сегодня покинуть государство. А завтра мы уже будем в другой стране, с другими паспортами и фальшивыми усами.

— Тебе и с настоящими красиво.

Сенк снова уставился в экран.

— Это была шутка.

Я сложила недопитую воду в рюкзак. Ездить на товарных поездах — полезный, редкий опыт. В жизни пригодится. Во всяком случае, достойных альтернатив у меня нет. Если бы не мой друг, я бы, скорее всего, даже не узнала о войне. Или узнала бы слишком поздно.

— Во сколько это выльется?

Сенк стучал по клавишам.

— В стоимость машины.

Я присвистнула.

— Вонючий товарняк?!

— Энн, это поезд. Обычный государственный поезд. И там не воняет. Мы будем ехать с партией абрикосов. Можно сказать, проживание и питание входят в стоимость.

— И мы будем ехать прямо поверх фруктов?

— Послушай, — он закрыл квак. — Мы цивилизованные люди. Я же не предлагаю тебе нырять в цистерну с жидким цементом. Поедем с проводниками. Им там скучно одним. Поиграем на гитаре, попоем что-нибудь из твоего университетского фольклора. Матильда станцует. Поверь, это очень милые люди. Они нам еще абрикосок с собой дадут.

Ну да. Это лучше, чем цистерна с цементом.

— То есть, нас там даже проверять не будут?

Сенк поднялся, отряхнул со штанов пыль и сложил «пудреницу» в рюкзак.

— Энн. Когда товарный поезд проходит через границу, он, если останавливается — то смотрят документы у проводников. Что везем, куда везем. Ну, может, выпьют по маленькой. Все. Остальное — не их собачье дело. Это же поезд.

Он поднял с пола куртку, отряхнул, надел. Набросил на плечи рюкзак.

— Пойдем.

Я забрала свои вещи, и мы двинулись к выходу.

В такие минуты начинаешь жалеть, что не работаешь на железной дороге. Сумасшедшая сумма может приплыть к тебе только потому, что кто-то захотел уехать.

Когда мы вышли из Ожогового Центра и пролезли через калитку, было уже около девяти. Маршрутки давно ходят. Я наскребла мелочь на проезд. Сенк сделал водителю комплимент по поводу чистоты в салоне.

— Спасибо, бро. Ты себе не представляешь, что тут вчера творилось. Зашли какие-то ****, как начали песни орать…

Ездить по спальным районам города Ж утром — одно удовольствие. Даже если это Окраина. Рекомендую. Едешь, упираясь лбом в стекло, а напротив — зеленые деревья, солнышко, свежий воздух. Сонные люди. Голубое небо. Красота.

Нас довезли почти до железнодорожного вокзала. Это недалеко от Центра. Перевалочный пункт.

Сенк осмотрелся.

— Значит, план такой. Ты едешь домой, забираешь Матильду. Я пытаюсь где-то достать ей справку. Получится — поедем с легким сердцем. Не получится — зароем Мотю в абрикосы, скажем, что нас только двое.

— А где ты будешь искать эту справку?

— Попробую еще разок пошатать Таллера. Это Мотин инквизитор. Но сначала — завтрак.

— Я думала, ты не завтракаешь.

— Вообще нет. Но мы ж со вчерашнего полудня ничего не ели. Так что я голоден. А ты разве нет?

Я продолжаю молчать. Сложно надеяться на неизвестность, понимая, что больше нельзя не верить в свой голод. Я тоже попадала в самые разные обстоятельства, и порой приходилось отказываться от сна и еды. Иногда — чтобы не светиться на камерах магазинов, иногда — просто потому, что не было денег. (Меня должны были предупредить об этом еще до того, как я подалась в философы). От голода можно отмахиваться день, ну два, ну три. Столько, сколько необходимо. Но рано или поздно уровень сахара в крови опускается настолько, что навязчивые мысли о еде начинают мешать думать. И лучше этого момента не дожидаться.

— Ты хочешь сказать, что мы будем искать какое-то кафе здесь, рядом с вокзалом?

— А есть другие варианты?

Других вариантов не было.

— Я знаю одну столовую, — продолжал Сенк, когда мы немного отошли от остановки, — тут недалеко. Говорят, самые низкие цены в округе. Можно позавтракать за двадцать пять франков.

— Самые низкие, говоришь?

— Ну, это если взять среднюю температуру по больничке. Непосредственно на вокзале только один бутерброд с несвежим сыром на двадцатку потянет.

Мне нечего было противопоставить этому факту, потому что в подобных заведениях, как и в подобных районах, я практически не бывала.

«Эй, — мой внутренний голос напрягся, — тебе придется не платить за свою еду. Тебе придется воспользоваться деньгами Сенка. Деньгами Сенка, понимаешь?»

— Да ладно, придумаем что-нибудь. Компот закажем. Я хочу какой-то воды с калориями.

Несмотря на выигрышное расположение, рядом с вокзалом находились совсем не живописные районы. Те же старые пятиэтажки, что и на Окраине, только в другой композиции. Непонятно, что они вообще здесь делают.

— Когда я работала в университете, у нас был один буфет на весь корпус. Это очень сближало. Дешевый кофе, свежие пирожки, ламповая атмосфера. Голодные философы — страшная сила. Преподаватели ели вместе со студентами. Сократ делился печеньками с Расселом.

— Почти как у меня на работе.

Мы побрели к пункту назначения под музыку из Сенковых наушников. Я смотрела под ноги. Почему-то стыдно было оглядываться по сторонам. Встречаться взглядом с домами и деревьями, которые здесь живут. Мой родной город догадывается о моем предательстве. О моем позорном бегстве. Мне нечем даже отблагодарить его. Как в той песне — «И, не способный на покой, я знак подам тебе pyкой, пpощаясь с тобой, как бyдто с легендой».

Столовая, о которой говорил Сенк, выглядела действительно очень убого. В былые годы здесь явно было что-то мощное — остался зал с пятиметровыми потолками и арочными окнами. Но со времен постройки его не ремонтировали, не реставрировали и вряд ли подметали. В свободном доступе была только четверть от этого пространства — остальное отгорожено стульями. Вокруг плафонов люстр — занавески паутины.

Рассмотрев содержимое «столовой», я опечалилась еще сильнее. Весь спектр доступной еды ограничивался одной стеклянной витриной у входа. Не самой новой и не самой чистой. Рядом с витриной стояла касса. Рядом с кассой стояла женщина. Я бы предположила, что это Странная Женщина В Клетчатой Юбке, но она была в фартуке, и он был зеленым. Слушала радио из архаичного приемника.

Неподалеку отдыхал молодой полицейский. За одним из столиков сидел бомж и жевал что-то, купленное явно не здесь. За другим столиком сидел длинноволосый юноша в пестрых штанах и тоже что-то жевал. (Даже у них есть деньги!) Все — кассирша, полицейский, бомж и пестроштанный молодой человек пребывали в гармонии друг с другом.

Под стеклом витрины были расставлены экземпляры того, что здесь можно заказать. Пластиковые тарелочки, в которых обычно подают соус, тут были суповыми. Грамм на пятьдесят, не больше. Туда вмещались ровно одна фасолина, кусок моркови и кусок картофелины. В мутной воде. Стоило это счастье — на минуточку — шестнадцать франков. Больше — нельзя. Другое — нельзя. Только по одной порции на руки.

— Мда, как-то здесь сегодня уныло, — задумчиво изрек Сенк. — Тут мы даже на компот не скинемся. Потому что нет и компота.

Напряжение усилилось. Мое отчаяние — тоже. Это было то самое отчаяние, которое говорило моим прадедам из ледникового периода «эй, чувак, если ты сейчас не оторвешь зад от медвежьей шкуры и не отправишься ловить мамонта — уровень сахара в твоей крови упадет до критических показателей и расход внутренних ресурсов сократится на тридцать процентов». Это не дословный перевод, но чувствовал мой прадед примерно то же самое. Когда я в последний раз ела? Вчера? Позавчера?

— Да, — сверлю взглядом витрину, — прошла та эра, когда колбасу делали из кошечек и собачек. И настала та, когда колбасу стали делать из людей. А перед голодом все равны: и стар, и млад, и преподаватель философии.

— Лучше бы ее делали из людей, чем из того, из чего ее делают сейчас.

Странная Женщина В Зеленом Фартуке разгадывает газетный кроссворд. Я смотрю на тарелочки для соуса и все больше впадаю в тоску. И эта тоска написана у меня на лице. Сенк, скорее всего, опечалился не меньше меня, но лицо у него — гранит.

Тут из радио полились аккорды. Узнаваемые аккорды. Я прислушалась.

Сенкунда.

Две.

Я не ошибаюсь.

По радио вещали «Внеплановый концерт». Олдскульная, кухонно-сенковская музыка. Та самая.

Я медленно, как крыса, идущая за флейтой крысолова, подошла к загородке из стульев. Радио было где-то там. В глубине. Отодвинула один стул.

— Ты куда?

Я вышла на ту поверхность зала, куда обычно не ступала нога посетителя.

Радиоприемник пел прокуренным голосом. Плиты мрамора, созданные, чтобы на них танцевать.

— Иди сюда! Здесь же столько места! — радио заиграло еще веселее. Тоски как не бывало. Я вышла на середину зала, не очень понимая, что делать с таким количеством пустоты вокруг.

— Выходи давай! Веселись! Не поедим — хоть потанцуем!

Аккорды вступления закончились, и солист интригующе начал:

— «…А ты сказала… что собиралась… с одним знакомым пацаном… в кино…»

Сенк все еще стоял за стульями и с неодобрением на меня косился.

— Что ты делаешь?

— Развлекаюсь, — я подбежала к нему, схватила за руки и вытащила обратно, на середину зала. Так вытаскивают утопающих из моря.

— Давай, танцуй, это же наш последний день в городе Ж!

Радио беспощадно пело. Я начала отплясывать какую-то ирландскую неразбериху. Сенк пытался за мной повторить. Получалось так себе, но было все равно весело.

— Блин, я ж не умею танцевать!

— Не важно! Просто танцуй!

Я плюю в лицо своему уровню сахара в крови.

Когда дело дошло до второго куплета, молодой полицейский допил пиво и наконец заметил, что рядом происходит беспредел.

— Э, алё!

Бессвязный экспрессионизм меня не остановил. Мы зажигали.

— Я не понял, какого *** вы вылезли за стулья?! — заорал он, но мы ему не вняли. Он тут не нужен. Даже в нашей стране нет административной и, уж тем более, уголовной ответственности за танцы.

— Я сказал, стали все и вышли!

Он сам разломал заграждение из стульев и выбрался на наш танцпол.

— Присоединяйтесь к нам, товарищ полицейский! Зажигайте! — я впала в детство и, размахивая руками, с подскоками, по кругу от него убегала. Сенк додумался убегать в другую сторону.

— А ну, ***, пошли все *** на ***, я сказал! Здесь нельзя танцевать!

— Почему?

— ***, а заграждение для кого?!

Это вряд ли сошло за аргумент, но мы все-таки выбежали, как только песня доиграла до припева.

Странная Женщина В Зеленом Фартуке нехорошо посмотрела нам вслед.

На улице стало еще солнечнее.

— Ты знаешь, меня не покидает ощущение, что мы находимся в каком-то тупом водевиле. Где в конце главный герой просыпается и понимает, что ему это все на самом деле приснилось. А читатель, вытирая холодный пот со лба, жаждет найти автора и хорошенько ему врезать.

— Энн. То, что мы живем в тупом водевиле — давно доказанный факт. Вот только проснуться мы никогда не сможем. Так что расслабься и получай удовольствие — другой жизни все равно не будет. — Он остановился, когда мы уже долетели до другого конца улицы. — Погоди, дай отдышаться.

Я оттягивала этот момент. После вчерашнего никотинового прихода мой мозг еще не привык к нормальному образу жизни и требовал добавки.

Сенк уперся руками в колени. Старость не радость.

— Ладно, завтрак… подождет… До ужина.

Он выпрямился.

— Приемная в лагере уже открыта. Надо ехать.

— Хорошо. Где встретимся?

— Давай… давай здесь же. В четыре.

— Окей.

Я, пританцовывая, пошла к остановке автобуса, который идет на Окраину, а Сенк пошел к остановке автобуса, который идет к лагерю, в котором училась Матильда.

***

Овсянку Кряж так и не нашел, хотя перерыл всю кухню.

— Не, ну вот как так можно. — Он злился. — Ты что, выбросила ее в окно?

Матильда уже доедала разложенный на блюдце шоколад, и опасаться было нечего, но это было уже делом принципа.

— Да ничего я с ней не делала. Но где она, я вам не скажу.

— А я чем завтракать буду?

— Ты мне должен четырнадцать порций мороженого. Если хочешь, я подарю тебе одну из них.

— Спасибо.

Кряж все равно был разочарован. Никакой дисциплины.

Из гостиной послышались шаги. На пороге возник заспанный Кум.

— Хаюшки.

— Привет. Как самочувствие?

— Хреново. Голова болит. То ли от джина, то ли еще *** знает от чего.

— Представляешь, — Кряж решил, что настало время жаловаться, — это малолетнее существо куда-то дело овсянку, которую я купил, и не говорит, куда!

— Ну и правильно. Я в ее возрасте был таким же. — Кум с широким зевком уселся на диван рядом с Мотей. — Раз уж я не сплю в такую рань, может, и позавтракаем вместе?

— Ага, чем?

— Карамельками.

— Это не еда.

— Дуся… — Кум разминал шею, наклоняя голову в разные стороны. — Не зуди. Шоколад есть. Карамельки есть. Чай сейчас будет. Ребенок счастлив. — Он повернулся к Матильде. — Ребенок, ты счастлив?

— Я не ребенок.

Кум, воспользовавшись моментом, быстро украл с ее блюдца кусок шоколадки и довольно им захрустел.

— Ну вот, видишь. Все зашибись.

Кряж отмахнулся.

— Да ну вас…

Он открыл чайник, набрал в него воды из-под крана и поставил на плиту.

— Дуся… — Кум, наблюдавший за этим процессом, спохватился первым.

— Чего?

— Ты набрал воду из-под крана?

— Да.

— Он же не работал?..

Кряж остановился. Подумал. Посмотрел на кран. Хмыкнул.

Кухонный кран не работал уже давно, и установить причину ни сантехник, ни водопроводчик, ни сам Кряж так и не смогли. Много раз пытались что-то с этим сделать. Не работало, и все. И хоть тресни.

— Так, — Кум сам подошел к раковине и открыл воду.

Вода послушно полилась в сток, будто здесь никогда ничего не ломалось.

Кум несколько секунд висел в пространстве над краном. Пытаясь понять. Не святой же дух эту воду сюда пустил.

— Женщина, у меня к тебе пара вопросов! — он наконец закрутил кран и повернулся к Матильде. — Еще вчера оно не работало. Сегодня работает. Что ты с ним сделала?

Матильда пожала плечами.

Кряж собирался сказать еще что-то угрожающе-наставительное, но передумал.

— Ладно. Работает — не трогай. Сядь. — Отодвинул друга от серванта и сам достал чашки. — Моть, тебе какую?

— Синюю.

— Синяя моя, — возразил Кум.

— Тогда с морским ежом.

Кряж заглянул в сервант. Чашек было всего три: синяя, прозрачная и белая с коричневым существом на боку.

— Так это морской еж?..

— Ну да.

— Я думал, это медведь.

Он разлил по чашкам кипяток и побросал пакетики с заваркой. Кум тем временем достал из своего ящичка пакет карамелек и протянул Матильде.

— Угощайся.

Матильда в свою очередь застеснялась.

— Неудобно как-то. Я вас объедаю…

Кум фыркнул.

— Удобно. Тебя ж угощают. А вот если б ты пришла и с*издила — вот это было бы объеданием.

Теперь фыркнул Кряж.

— Ну нормально, ***? Карамельку взять — это неудобно, а чужую овсянку за**** куда-то — это удобно?

— Это стратегическая тайна, — пояснила Матильда и вытащила из протянутого ей пакета карамельку.

***

Когда я подошла к квартире своих друзей и увидела, что дверь все еще на петлях — на душе полегчало. Не то, чтобы я переживала за Мотю. При желании она может быть настоящим ангелом. Но, зная своих друзей, я опасалась, что, будь Матильда ангелом, они ее разбалуют. И Сенк обвинит в этом меня.

Я постучала в дверь.

— Налетай, нищеброд! — тут же донеслось из недр квартиры высоким детским голосом.

Я осторожно зашла внутрь.

— Всем здрасьте.

Из кухни выглянул Кряж.

— Привет! Проходи.

Я разулась.

— Ну, как вы?..

— Мы живы, — Кряж вынимал из сахарницы по кусочку рафинада и бросал сначала себе, потом Куму, потом Моте в чай. — Угостишься?

— Нет, спасибо. — Я не хотела задерживаться, чтобы в ходе беседы не всплыла какая-нибудь неприятная деталь, которой мне лучше не знать, чтобы потом не краснеть. — Мотя, допивай чай и пойдем. Не будем злоупотреблять гостеприимством.

— Но Кряж еще должен мне четырнадцать мороженых! Если мы уйдем сейчас, он уже не сможет мне их отдать.

Я посмотрела на своего друга.

— Где ты уже успел так задолжать?

Кряж залпом осушил свою чашку. Крякнул.

— Преферанс…

Все ясно.

В целом наблюдаемая картина мне понравилась. Ее можно было даже назвать идиллической. Кум с расстановкой трескал карамельки. Мотя пила чай. Кряж убирал со стола рассыпанные крошки сахара.

— Будем считать, что мы простили моему другу этот долг в качестве моральной компенсации.

Матильда пришла в изумление.

— За что?!

— За психологическое давление и шантаж со стороны некоторых маленьких девочек.

— Но все же было честно!

— Мотя.

Она явно расстроилась.

— Собирайся давай. Я жду в прихожей.

Я вернулась к двери и начала снова обуваться. Натягивая кроссовки, заметила Мотин рюкзак рядом с выходом. Привычка кочевников. Я теперь тоже так делаю.

— Пс, — из кухни вышел Кум. Вид у него был не очень — сказывалось похмелье — но шепот ему давался сносно. — Есть вопрос.

Я завязывала шнурки.

— Ну?

— Мы тут чуть поговорили о политике. Я слышал. Ситуация еще не та. Может, тебе и Реймеру необязательно бежать из страны?

Он переминался с ноги на ногу.

— Ой, да ладно. Как будто ты сам не хотел бы отсюда уехать. Судя по тому, что мне рассказывали, в Сенка уже кто-то стрелял. Даже если не будет военных действий — этого достаточно.

— Да, я видел. Перестрелка была. — Он покачал головой. — На улице Вильнюса. Я бы тоже, наверное, захотел свалить после такого-то.

Еще немного потоптавшись, он ушел обратно в кухню.

— Куме, — я вспомнила о технической стороне нашего бегства. — У меня к тебе есть еще одна, последняя, просьба.

— Крайняя.

— Да, крайняя просьба. Сегодня, начиная с четырех и, скажем, до шести вечера… ты не мог бы отключить камеры на железнодорожном вокзале и окрестностях? Или включить генераторы помех, или…

— Да без проблем, — он с устало-мечтательным выражением лица оперся на дверной проем. Не выспался, что ли?

— Спасибо.

— Надеюсь, еще как-нибудь все-таки пересечемся. — Он стал говорить тише. — Если у меня еще будет дочь, я назову ее Матильдой.

— Ты только ей самой об этом не говори. А то житья не даст.

В подтверждение моих слов из кухни вышла Матильда, словно собака, услышавшая, что говорят о ней.

— Чай допит.

— Прекрасно. Что надо сказать?

— Сахару надо класть больше.

— Мотя!

— Ты и так плитку шоколада сегодня умяла, деточка, — напомнил Кум, от чего я пришла в еще больший ужас.

— Я одеваюсь!

— Давай-давай.

Из кухни снова вышел Кряж — прощаться.

— Она вас не обижала?

— Нет. Иначе бы мы уже отомстили.

— Ладно. Матильда, так что надо сказать?

Она набросила пальто.

— Овсянка — в морозилке.

Кряж наморщился.

— ****…

— Нам пора. Всем пока!

— Гуд лак!

Я закрывала за собой дверь, сгорая от стыда. Матильда — ангел, но почему-то именно в гостях она ведет себя патологически нескромно. Хотя обычно у детей все наоборот.

В лифте дело дошло до нравоучений.

— Мотя! Ну кто так делает? Ты же в гостях!

Матильда сохраняла невозмутимость.

— Но они действительно должны мне четырнадцать порций мороженого, а их овсянка — действительно в морозилке.

— Зачем ты ее туда положила?

— Чтоб не нашли. — Она картинно закатила глаза. — Энн, ты взрослый человек, а мне приходится объяснять тебе элементарные вещи!

— С мое поживешь — расхочешь быть взрослым человеком.

— Сенк тоже так говорит.

— Вот. Слушай умных людей.

Мы вышли из лифта, чуть не столкнувшись с каким-то пенсионером.

— Надо забрать Фэри.

Я остановилась.

— В смысле?

— В прямом. Нам надо забрать Фэри. Он ведь так там и лежит, на лестнице. Его надо похоронить.

Эта идея мне не понравилась.

— Матильда, тут людей уже не хоронят, потому что возни много и места мало, а ты говоришь — собаку…

— Но нам надо забрать Фэри! Мы своих на поле боя не бросаем. Энн, почему ты этого не понимаешь? Ты же философ!

3.1. Я же философ

Свою первую лекцию по философии я читала в университете имени Руссо. Вражеский лагерь, в котором я должна была пройти боевое крещение. Студенты — богаты и избалованы. Преподаватели, впрочем, тоже. Чтобы заставить их думать, нужно изощриться. Вальденфельс в качестве напутствия мне казал, что если я справлюсь там, то любая аудитория будет у моих ног.

Это должна была быть вступительная лекция по теории европейского нигилизма.

Обеденное время, четверг. Выглядеть надо было, как подобает аристократии. Любимая белая рубашка, рукава закатаны до локтей. Любимые джинсы. Черные кеды. Хитрая рожа. (Извините.) Чтобы сосредоточить их внимание на себе, надо включить харизму. На ораторское мастерство я никогда не жаловалась — когда надо, могу говорить о чем угодно, в стихах и с танцами. Кайф от публичных выступлений компенсировал скромность зарплаты. А сами публичные выступления были любимым спортом.

Институт имени Руссо, как самый пафосный ВУЗ страны, не гнушался ни взяток, ни пренебрежения правилами этикета, ни отсутствия у студентов хотя бы базовых знаний по профильным предметам. Престиж перекрывал все. Любой недостаток. И таким, как я, тут не рады, потому что престиж — не мой идол. Я его не чту. Престиж может быть приятным бонусом, продуктом производства, но не самоцелью.

В помещении не было душно, ибо своими масштабами оно напоминало стадион. Студентов набралось около двух сотен. Причем половина из них пришла не ради европейского нигилизма — они пришли посмотреть на неопытную практикантку из Гете, которая за полтора часа должна заставить работать мозги орды богатых разгильдяев.

Войдя в аудиторию, я бегло осмотрела присутствовавших. Посмеиваются. Перешептываются.

— Ну здравствуйте, господа присяжные заседатели. Давайте знакомиться. Меня зовут Энн Смарт. Я — антрополог из ненавистного вам университета имени Гете. Свои имена можете не перечислять, я все равно не запомню. Просто называйтесь, если будете задавать вопросы.

Кафедра философии не предоставила мне никакого эскорта, решив, что это испытание я должна пройти в одиночку.

«Ну, вперед».

— Лекция посвящена нигилизму, насколько я помню. Первым пунктом у нас идет Ницше. Не возражаете? Замечательно. Предполагается, что вы уже что-то знаете о нигилизме, поэтому сейчас быстро все открыли Википедию и прочли, что это вообще такое, чтобы нам было о чем говорить.

В аудитории наконец воцарилась тишина.

— Очень многим из вас наверняка знакомо то извращение, которое сейчас и преподносится как нигилизм. Вспомните многочисленные мемы из соцсетей: нигилист, если верить им, — это такой черно-белый человек, которому крупно не повезло в жизни, и он все отрицает. Вот просто берет и отрицает. Его отрицание доходит до абсурда: он закрывает глаза на очевидные для нас вещи. Если во время дождя скептик говорит «идет дождь, но я в этом сомневаюсь», то нигилист говорит «идет дождь, но это не дождь». И все, разговор окончен. Бред, правда? Ну как, вы разобрались с Википедией?

Перешептывания — готова поклясться — перешли в режим онлайн-чатов.

— Так вот: можете смело поливать грязью тех, кто в подобное верит. Потому что ничего общего с нигилизмом у этого черно-белого человека нет.

На задних рядах раздалось едва слышное негодование. Да, вот так и рушатся стереотипы.

— Итак, вернемся к Ницше. Это, если помните, тот самый псих, который утверждал, что переспал с каждой немецкой домохозяйкой.

На задних рядах снова раздалось негодование.

— Ницше приписывают еще одно смелое высказывание, больше похожее на шутку. О том, что бог умер. Помните, откуда это?

В середине аудитории подскочила студентка:

— Из «Заратустры»!..

— О, хоть кто-то знает. Хорошо. Вся книга, кстати говоря, о том, что бог умер. И о том, что нам без него делать. Чтобы не портить вам удовольствие, рассказывать об этом на лекции я не буду. Прочтите дома сами.

Третья волна негодования.

— Смерть бога как смерть основополагающего, абсолютного элемента нашего мировоззрения. Вот о чем эта книга. Ведь для европейской философии бог — это принцип, который задает направление всем остальным принципам. Остались без бога — остались без ничего.

Тут в одном из первых рядов поднялся высокий студент с пышной прической и кольцом в носу.

— То есть, вы хотите сказать, что после Ницше можно убивать, грабить и насиловать?

Я не удержались от короткого смешка.

— А лично вас раньше только Ницше останавливал?

Заржала вся аудитория.

— Поймите, дело не только в преступности. Преступность была, есть и будет, независимо от того, есть ли у нас религиозные ценности или нет. Но именно религия позволяет человеку надеяться, что у него всегда что-то есть. Что-то независимое. Никакие природные катаклизмы, никакие беды и несчастья не заберут у человека то, во что он верит. Вечное, постоянное. Абсолют. И вот в один прекрасный день вас лишают этого абсолюта. Выбивают почву из-под ног. Неприятно, правда? Познание — вообще штука неприятная. Приходится все время менять маршрут. Свое мнение. Вы же студенты, вы должны это знать как никто другой. Быть познающим — болезненно.

— Но это же не случается в один момент, — заметил кто-то в заднем ряду, — никто не познает Абсолют за секунду, это долгий процесс ментальной эволюции.

Мне тут же захотелось съязвить, попросив этого умника сначала прогуглить значение термина «ментальная эволюция», но сдержалась. Я же подаю пример.

— В том и фишка. Отчуждение наступает внезапно. Щелк — и все. Вот представьте: наступил конец света.

Пауза. Пусть поработают немного извилинами.

— Допустим, однажды вы проснулись у себя дома, в своей кровати, и просто не услышали гортанных утренних звуков из соседней квартиры. Тихо, как в гробу. Очень непривычно. Но вы еще ничего не подозреваете. Вы наслаждаетесь тишиной. Только потом, повалявшись минут десять, вы встаете и подходите к окну. И с удивлением обнаруживаете, что улица совершенно пуста. Ни души. Ни звука. Ничего. И вы думаете: «Что-то тут не так».

Еще пауза.

— Поскольку день будний, вам нужно собираться в универ. Сегодня у вас экзамен, предположим. Вы идете на кухню, завариваете себе кофе, делаете бутерброд. Во время завтрака вас не покидает ощущение одиночества, Абсолютного Одиночества. Вы спускаетесь на улицу и топаете к автобусной остановке. Или метро. На протяжении всего пути вы не встречаете ни одной живой души. Не слышите ни единого звука, кроме собственных шагов. Ваш родной город Ж словно вымер. Ночью прилетел космический пылесос, всосал все человечество и улетел, а вас оставил. Вы удивлены? Встревожены? Напуганы? А вечеринка только начинается.

По аудитории снова прошелся шелест обсуждений.

— …уже почти добравшись до автобусной остановки — или метро, куда вы там шли, — вы притормаживаете, потому что последующие попытки попасть в универ начинают казаться смешными. Вы ищете рациональное объяснение тому, что происходит. Динозавры не пришли. Инопланетяне не прибыли. Черви-мутанты из-под земли вроде не вылезли. Значит, все в порядке. Значит, это С ВАМИ что-то не так. Это ВЫ изменились. Так бывает, знаете, — стрессы, вредные привычки, неправильное питание — у вас есть миллион отговорок, логичных и понятных. Ведь всем это знакомо: когда от переутомления начинаешь путаться в элементарном, когда сон смешивается с реальностью и мир уже не похож ни на то, ни на другое, — вам остается или просто поверить своим глазам, или перестать пить. И вы с облегчением решаете, что все вот это — только бзик вашей нездоровой фантазии. Глюк. И возвращаетесь домой — спать. На экзамен вы плюете. Утро вечера мудренее.

В задних рядах пошло какое-то обсуждение. Похоже, ментальная эволюция уже началась в умах отдельно взятых индивидов. Я продолжала:

— Проходит день, проходит ночь. Вы опять просыпаетесь — бодрые, уверенные в себе — и выглядываете в окно… А там ничего не изменилось. Так же тихо. Так же неподвижно. Та же кладбищенская тишина. Мечта социофоба! И вы подозреваете: что-то тут конкретно не так. В этом мире вам не рады, совсем не рады. Но уже ничего не поделаешь, апокалипсис маст гоу он. Представили? А теперь — щелчок. Вы включаетесь в игру. Человечество исчезло за одну ночь, непонятно куда? Прекрасно! Так даже лучше. Не нужно ехать в универ. Собственно, вам уже никуда не нужно ехать. Можете хоть вообще из дома не выходить. Вы уже приехали! — я начинаю говорить все эмоциональнее, подкрепляя слова жестикуляцией. — И вы идете на кухню — заваривать себе чай. Какое-то время вы еще надеялись, что все это — только глупый сон, достаточно лишь проснуться, и все будет окей… Но нет. Не сработало. Разбудить вас некому, ведь не осталось уже никого, кто в принципе мог бы это сделать. Вы никому не нужны. А… самим себе вы хотя бы нужны? Чем вообще вы занимались до сих пор? А? Ну, предположим, вы учились на врача. Вы — врач. И всю свою жизнь вы собирались посвятить спасению других человеческих жизней. Благородная миссия, правда? Но теперь вам просто некого спасать. Получается, вы потеряли смысл своей жизни?.. Или — ладно, другая ситуация: допустим, вы — флорист. И остаток своих дней вы собирались посвятить собиранию композиций из цветочков. Но теперь… теперь-то вы сомневаетесь: а стоит ли остаток дней последнего человека на земле, — такого вопиющего уникума! — посвящать собиранию композиций из цветочков?

Пауза. Накал.

— Вы сомневаетесь. Ваш выбор: на что вы рассчитывали, когда делали его? О чем вы думали?

В аудитории повисает тишина. Умы выпадают в астрал.

— …в полнейшей фрустрации. Вы сидите. На своей кухне. Пьете свой чай. Смотрите в свое пустое окно. И безнадежно увязаете в одном-единственном вопросе. Что. Мне. Делать?

Как говорил в таких случаях герр Вальденфельс, «Студенты сделаны. Студентов больше нет».

— Теперь вы понимаете, что чувствует человек, когда ему говорят, что бог умер?

3.2. Марш-бросок Сэмюэла Реймера

Если вам довелось родиться в городе Ж — ваши родители наверняка внесут вас в городской регистр. Они просто расскажут государству, что вы родились. Они также расскажут, как вас зовут, какого вы пола и сколько вы весите. Возможно, даже принесут вашу фотографию в стиле ню десять на пятнадцать, на которой, однодневный, вы еще ничего не соображаете. Хуже всего — вас даже не спросят, надо ли оно вам. Правительство только подумает: «Ага, еще один неудачник», — и начнет потирать ладони. Потому что потом оно может потребовать с новорожденного все, что вздумается. Налоги. Отчеты. Труд. Оно будет решать, где вам придется учиться, работать и насколько успешным вы сможете стать. Поэтому здесь только природа дает небольшую фору: хватит мозгов — уйдете на свои хлеба и утрете нос хотя бы нескольким государственным службам; не хватит — будете до конца дней своих корячиться в какой-нибудь конторе за гроши, отщипывая от них то «за квартиру», то «за телевизор», то еще за какие-нибудь грехи. И вырваться из порочного круга уже нельзя. Зарегистрируют вас родители, а разгребать это дерьмо по жизни придется вам самим.

Если вы числитесь в городском регистре и представляете хоть какую-то ценность — значит, в возрасте пяти лет, в самом расцвете сил, вы будете принудительно помещены в один из городских учебных лагерей для получения среднего специального образования. По-хорошему — это бесплатно. Но: бесплатное учебное заведение, находящееся под опекой государства, практически не финансируется этим самым государством. А это значит, что вашим родителям придется регулярно сдавать деньги то на ремонт, то на новые парты, то на новую доску, то на новые учебники. Не обольщайтесь: учиться вы все равно будете в обшарпанном здании с ветхой мебелью и старыми учебниками. Просто завучу и директору, и кому вы там еще помогли, тоже обидно, что они работают в казенном учреждении на смешной зарплате, и они жаждут сочувствия.

Матильда в свои восемь лет побывала в двух учебных лагерях. Реймеры до недавнего времени постоянно переезжали, иногда бывая в одном и том же месте по нескольку раз, и Сенку было спокойнее, когда Мотя где-то под рукой. Не то, чтобы это было принципиально: в учебных лагерях дети живут пять дней в неделю на полном пансионе, и нет необходимости кататься домой. Поездка домой на выходные — в порядке вещей. Но Сенк хотел, чтобы Матильда всегда могла, в случае чего, быстро и безопасно добраться до дома. Взять рюкзак и уйти. Иногда оставлял ей десятку на проезд. Ну, мало ли.

Последний учебный лагерь, в котором Мотя проучилась большую часть времени, находился недалеко от бульвара Диджеев. Это была уже не Окраина, а довольно-таки благополучный район. И внешне лагерный корпус выглядел пристойно. Учеба сестры в этих стенах обошлась ему в несколько тысяч франков, потому что «скидывался» Сенк не только на ремонты и учебники. Он вкладывал деньги в Матильдины документы. Чтобы все было окей. Чтобы характеристику хорошую написали. Чтобы в отчете об успеваемости не на***чили. Чтобы психиатрическая экспертиза была лучше, чем у всех остальных. Если Матильда, как он предполагал, будет жить в другой стране — о документах надо было заботиться в первую очередь, так как встречают по ним.

Детский психиатр Норман Таллер, так невзлюбивший Сенка, появился в «Ежиках» в самый неподходящий момент. Он же и стал в какой-то мере причиной, по которой великий математик решил забрать сестру из лагеря. На зависть всем ее товаркам. Чем именно был плох новый доктор, Сенк так и не понял — об этом человеке Матильда отказывалась говорить наотрез. Но то, что он не только неприятен, но и опасен, стало очевидно после таблеток.

Эту новость родители учащихся без внимания не оставили. Они беспокоились, что в лагерь просочилась какая-то болезнь, которую от них скрывают. Но директор сделал публичное заявление о том, что это специально выведенный вид ноотропа, который попросту помогает детям лучше учиться. Это почти что витамины, товарищи… Укрепляет юные умы. Родители успокоились и перестали бушевать. Самые активные еще какое-то время ходили по медицинским порталам и гуглили состав ноотропов, но не нашли ничего впечатляющего. Того факта, что заявленный препарат, возможно, вовсе не ноотроп, никто не учел.

На ресепшине лагеря Сенка встречали, как всегда. При том, что вообще-то сюда даже ребенок не может войти без пропуска (и выйти без разрешения), — охранники просто поздоровались и спросили, как дела. Сенк с улыбкой ответил какую-то милую банальность и пошел к лестнице. От охраны ему больше ничего и не требовалось.

Детские лагеря вроде «Ёжиков» — не важно, современные или старые, дорогие или бюджетные — Сенку не нравились. Они все, по его мнению, служили одной гнусной цели: превратить незрелую личность в стандартизованного раба. Раба, который делает, что ему говорят, как ему говорят и когда ему говорят. Стыдно спрашивать, почему. Стыдно вообще задавать вопросы, если ты не учитель. Стыдно спорить со старшими — они ведь все равно сильнее. То, что в этом Синг-Синге детям приходилось еще и жить, возмущало. Лагерь имел больше контроля над своими подопечными, чем их родители. Быть свободным тоже стыдно.

Приемная доктора Таллера находилась на втором этаже. Раньше путь туда был легок и приятен — пока детским психиатром работала фройляйн Дафна. Договориться с ней было гораздо легче. Добрая, оптимистичная женщина. Умела подыграть, когда надо. Матильде она нравилась. Матильде вообще нравились люди, которые не создают проблем. В обществе фройляйн Дафны она могла рассказывать о гномах, о своих друзьях-беспризорниках, о политической концепции Макиавелли и о качестве современных молокопродуктов. О печальной судьбе французского народа. Психиатриня внимательно слушала, потом просила что-нибудь нарисовать — хотя обычно Матильду просить не приходилось — и записывала что-то в журнал. А в конце угощала халвой в шоколаде.

Норман Таллер использовал другую методику в общении с детьми. Наблюдая за их родителями, он полагал, что каждый ребенок — это огромная корзина чужого грязного белья. Если его нельзя отстирать — лучше сразу выбросить. По крайней мере, именно так о новом докторе рассказывали Матильдины сестры по несчастью.

Сенк дернул за ручку приемной.

В комнате, половину которой занимали горшки с растениями, было душно. Окна полностью завешены белыми шторами. За широким столом сидел Таллер в очках с квадратной оправой, напротив него — на маленьком смешном стульчике — какой-то ребенок. Мальчик лет пяти.

— Реймер?

— Здравствуйте. — Сенк улыбался уже по привычке.

— Присаживайтесь, — Таллер, пялясь сквозь очки на великого математика, предложил ему второй детский стульчик — рядом с тем, на котором сидел малыш. Предложением Сенк не воспользовался.

— Я пришел уточнить насчет документов моей сестры.

— А что с ними?

Сенк, блуждая взглядом по приемной, искал слова.

— Вы поставили ей необоснованный диагноз, Таллер. В справке Матильды написано, что у нее, — он рассматривал потолок — диссоциативное расстройство личности.

— Так а что вам не нравится?

Сенк снова повернулся к собеседнику.

— У вас не было ни одной причины для такого диагноза.

Теперь заулыбался психиатр.

— А вы, мой дорогой, — медик? Чтобы ставить под сомнение медицинскую экспертизу?

— То, что я не медик, не означает, что у меня нет мозга, — Сенк решил не церемониться. — Матильда здоровый, вменяемый ребенок, и фройляйн Дафна в вашем журнале об этом написала несколько раз.

— Мне безразлично, что писала фройляйн Дафна, — перебил Таллер, — я ответственен за свой период работы здесь. А у вашей сестры имеются серьезные отклонения от нормы. В конце концов, к этому выводу придет любой здравомыслящий человек, видя, что ее не интересует ничего, кроме гномов, слонов и социально бесполезных индивидов. К тому же, не будь здесь детей с отклонениями от нормы, врачи остались бы без работы.

— И поэтому вы решили уничтожить ее будущее одной бумажкой? — Сенк старался держать себя в руках.

— Успокойтесь, уважаемый. Никто никого не уничтожал. Я — бихевиорист, а ваша сестра не поддается никакому управлению с нашей стороны. Она нуждается в дополнительном уходе и лечении. Это не шутки. Я выполняю свои обязанности.

Сенк пришел к выводу, что терять нечего и повалил напролом.

— Таллер, скажите мне, зачем вы даете своим подопечным таблетки синего цвета, не уведомив об их составе родителей?

— Ложь, — пожал плечами психиатр, — я разослал уведомления на почту всем родителям. А директор сделал публичное заявление, в котором все расписано. Возможно, если бы вы не переезжали так часто с места на место, информация доходила бы до вас чаще.

— Что это за препарат?

— Витамины.

— Серьезно? А ученые из института имени Лерера говорят, что это нейролептик. Вы знаете, что такое нейролептик?

— Я врач, если вы забыли. И мне безразлично, что говорят в вашем институте.

— Доктор, почему почти все ваши подопытные, — Сенк сделал вид, что запнулся, — простите, подопечные… в последнее время повально жалуются на головную боль?

— А я откуда знаю? Я, по-вашему, ясновидец? — взорвался Таллер. — Мое дело — бороться со следствиями. Выписывать препараты, лечить. В данном случае поведенческая терапия бесполезна, и симптомы, которые я вижу, нужно убирать медикаментозно. А, поскольку у многих детей сейчас аллергия на некоторые виды препаратов, им необходим дополнительный ку…

На секунду Сенк даже вспомнил, как в раннем детстве Матильда пыталась убедить его, что в какао на сливках содержатся все витамины и микроэлементы, необходимые растущему организму. Правда, делала она это только с целью выманить и выпить самой Сенкову порцию какао.

Тут мальчик, до сих пор сидевший на стуле, разревелся.

— Вот видите. — Таллер с укоризной посмотрел на Сенка, словно выпроваживая его взмахом очков. — Вы мне мешаете, Сэмюэл. Я буду вам очень признателен, если вы немедленно покинете приемную.

Маленький мальчик плакал, не утихая, пока доктор не заставил его выпить красно-белую капсулу неизвестного происхождения со словами «Невроз — это плохо. Пей».

Сенк, отчаявшись, хотел перейти к еще более решительным действиям, но передумал. Здесь ему ловить нечего. Это было ясно и раньше, но сейчас отчаяние превратилось в стену, которую не перелезть. Редко, но такое бывает. И единственное, что с этим можно сделать, — смириться. Другого просто не дано.

Сенк вышел из приемной, закрыв дверь ногой.

***

Давид Йон работал железнодорожником уже сорок лет. За все это время ему удалось успешно вывезти из города только двух нелегалов. Первого застрелили при досмотре на таможне, второй сбежал сам перед самой границей, как только услышал историю о первом. А историю о них обоих Давид Йон рассказывал всякому, кто просил его подсобить в бегстве из города Ж.

Сенк был две тысячи восьмым слушателем.

— Это исключено. Ты пойми меня, друг. Мне ведь не жалко. Что я, жлоб, что ли? Но ты пойми: не здесь, так на таможне тебя вычислят. С записей на камерах вокзала. Тут увидят, там поймают. Никуда от этих скотов не денешься. Тыщу раз уже это говорил. Вон, застрелили уже… Таких как ты. Борзых. Говоришь им, говоришь. А они уперлись и все тут. А мне что? Мне ж не жалко. Я не жлоб. Но народу-то… сколько народу погибло…

Сенк слушал нетерпеливо и пытался ускорить процесс всеми доступными способами.

— И ты пойми меня, друг. Все риски я беру на себя. Ты же ничего не теряешь. А нам — дорога в новую жизнь.

— «Нам»?

— Ну да. Нас всего трое будет. Мы тебе на гитарке сыграем. И споем. И спляшем. Ты ведь не жлоб? А с таможней мы как-нибудь разберемся. На границе зароемся в абрикосах. А полицию купим.

Давид ломался, и это было видно по его лицу.

— Я бы с радостью… да только знаю я, чем все закончится. Или сбежите через пару часов, или застрелят полицаи. Я таких, как ты, сотнями возил… и всегда одно и то же. Всех ловили еще в черте города. Вот до чего у нас власть безалаберная, но здесь ее железные когти из себя не выймешь…

Когда собеседника пробирает на красноречивые метафоры, Сенк чуял, что разговор вот-вот зайдет в тупик. Надо было как можно быстрее заворачивать обратно и уходить.

— Ну вот и посмотрим. Друг, ты ведь сотни пассажиров возил — что тебе стоит провезти еще троих?

— Ай-й… — Давид только махнул рукой. — А денег-то у тебя хватит? Наших таможенников купить — так проще на самолете…

— Изволите сомневаться в наших деньгах?

Сенк искренне не понимал, почему этот нищий железнодорожник ломается. Ему тоже, что ли, денег дать?

Тем не менее, Давид соглашаться не спешил — и Сенк продолжал не понимать, почему. Никаких издержек этот человек не несет, никакой ответственности на себя не берет, ни перед кем не отчитывается. Вот что удивительно: такие, как он, могут хоть героин через границу туда-сюда возить, и никто не вправе предъявить ему претензии. Ни закон, ни власть, ни общественные активисты. Никто. При таких делах жизнь железнодорожников должна походить на жизнь владельца казино в Монте-Карло. Но Сенк видел перед собой только очень маленького, сухонького и несчастного, как все госслужащие, человечка, который стесняется пускать чужих в свой вагон только потому, что это некрасиво.

— Друг… — Давид раскачивался из стороны в сторону с таким видом, будто его только что больно укусило какое-то насекомое. — Это не мой персональный поезд. И не мой вагон! А хулиганов у нас хватает. А если вы решите нас ограбить?

Сенк усмехнулся. В последнее время его слишком часто принимают за вора.

— Ну да. Заскочим в черных масках, у каждого — по два ствола, и заорем: «Всем стоять, это ограбление! Абрикосы в сумку, руки за голову!»

Идея грабежа Давида не рассмешила. Он перестал раскачиваться, начал смотреть куда-то вдаль, оттягивая момент, когда придется отвечать.

— А сколько ты предлагаешь?

«О, — подумал Сенк, — значит, и вправду денег хотел».

С учетом торга — который обязательно будет — цену надо было предложить смешную.

— Двадцать.

— За троих? Не, друг. Я так не играю.

— Ну хорошо, тридцать.

— За проезд через таможню? Да ну тебя.

— Тридцать пять тысяч и ни франком больше, — сказал Сенк, будучи уверенным, что торговаться дальше Давид не посмеет.

— Друг… — тот снова наморщился. — Ну пойми, ну не доедете вы. Патруль еще на выезде из города поймает. Хоть закапывайся в эти абрикосы, хоть нет. Там кинологи бывают… С этими, ну… носатыми… Овчарками немецкими. Такая псина один раз человека в вагоне с куриным дерьмом нашла.

Сенк едва сдерживался — то ли от смеха, то ли от раздражения. Вагон с куриным дерьмом. Хотелось бы взглянуть на это разоблачение.

Ему уже встречались такие люди. Такие, как этот. Им можно не отдавать долги. Их можно кидать на деньги, подставлять. Они не умеют мстить. Рады бы, но не умеют. И потому они беззащитны. И знают об этом. Осторожны, когда могут. Мелкие, беспомощные люди.

Когда-то давным-давно, лет десять назад, Сенк был невероятно амбициозным предпринимателем. И не только Черный Рынок был его ареной. Десять лет назад экономический кризис в городе Ж, ставший следствием раскола Империи, почти подвел население к краю: денег не было ни у кого. Чтобы купить спички, многие копили по нескольку дней. Частного бизнеса тогда почти не существовало, но то, что было, — поднялось и расцвело. Хакеры, квакеры, крекеры, сэндвичи — все они вовремя сообразили, что происходит. У всех у них были и деньги, оперативно пущенные в дело. Интуиция. У них можно было учиться, даже просто разговаривая о погоде или котятах. С ними был смысл знакомиться. Сенк начал записывать телефоны, адреса и фамилии в блокнот лилового цвета — с тех пор «Фиолетовый список» стал его собственной Базой Нужных Людей.

Он сотрудничал с ними. Продавал, покупал, перегонял из соседних республик нерастаможенные авто и продавал здесь, в городе Ж, по тройной цене. Часто приходилось кидать заказчиков: «Фиолетовый список» — не швейцарский банк. Бывало и так, что очередной Нужный Человек собрал с покупателей предоплату за машинки, послал Сенка за ними, а потом — ни машинок, ни Нужного Человека. Издержки.

Два года великий математик вкалывал по шестнадцать часов в сутки только чтобы расплатиться со всеми долгами. В основном с чужими. Черный Рынок, заказы на фрилансе, аналитика больших данных, одна контора, другая контора… Хладнокровно и честно. К двадцати пяти годам у него был уже такой послужной список, которому позавидует любой гуру. К двадцати восьми — он сам стал гуру. Объектом зависти. Жаль, родители этого не застали. Они бы им, наверное, гордились.

На вокзале было пусто, но конфиденциальность разговора не успокаивала. Пытаясь раскусить Давида Йона, Сенк выходил из себя. Полминуты назад этот тип торговался, заламывал цену, а теперь снова пятится? При том, что его услуга, по сути, ничего не стоит. Он просто откроет перед ними дверь вагона, закроет, а потом — еще раз то же самое в обратной последовательности. Никаких убытков. Никакого риска.

Железнодорожник явно темнил.

— Тридцать пять тысяч за троих человек плюс песни под гитару. Это больше, чем твоя выручка за несколько жизней. Платить сверх того за возможность покататься на товарняке я не буду, и никто не будет. Мы оба это знаем. Быть жадным тебе невыгодно. Я вообще не понимаю, почему ты кочевряжишься. В твоем вагоне или нет, а я отсюда уеду.

Давид еще немного поморщился, поплевался вокруг себя, а потом — так неохотно, словно его заставили мыть общественный сортир, — согласился.

— Ну ладно, ладно. Уговорил, всё! Три человека и тридцать пять кусков. По рукам.

Жать вымазанную чем-то черным руку Сенк не захотел, но восстановил на лице улыбку фокусника.

— Значит, договорились. Видишь, как просто. Три человека и собака. — Тут он вспомнил о трагической кончине Фэри. — А, нет, пардон, только три человека. Встретишь нас тут же и скажешь, куда идти. С камерами я разберусь. Это твое? — он ткнул пальцем в один из поездов, скучающих около перрона. — Буквально через пару часов. Деньги отдадим постфактум, как только доедем до границы. Сам понимаешь, безопасность.

— Сам понимаю.

Он со вздохом пошел обратно к административному зданию вокзала. Сенк только успел крикнуть вдогонку: «Будем опаздывать — придержи поезд!» — и тоже ушел — в направлении автобусной остановки.

***

Забирать Фэри мы так и не пошли — стремно. В районе, где двенадцать часов назад шла стрельба, лучше вообще больше не появляться. Не светиться. Я внушила Матильде взрослый страх перед пулевыми ранениями и местами, где их можно заработать. Она долго артачилась, но авторитет взял свое.

— Энн, — она вдруг остановилась и перед самой остановкой спросила: — А украсть свое обратно считается воровством?

Я тоже остановилась.

— Поясни значение фразы «украсть свое обратно»?

— Это когда у тебя что-то украли, и ты потом крадешь это себе обратно.

В моей классификации поступков действительно имело место такое понятие, и я уже давно считаю его этически корректным.

— Нет, Моть. Это не воровство.

— Вот и хорошо! — тут же взбодрилась она. — А то Сенк говорит, что воровать нельзя, а что именно считается воровством — не говорит.

Тут уже взбодрилась я:

— Что ты уже свинтила у моих друзей? Мотя…

— Я украла свое обратно! — оправдывающийся голос. — Кум свинтил камеру с нашего дома, а я свинтила ее у Кума.

— Мотя. У тебя теперь нет дома. То, что Кум мародерствует, рискуя собой, не значит, что ты должна делать то же самое.

— Но эта камера висела на нашем доме!

— Это больше не ваш дом. — Я говорила, как чопорный воспитатель, но выглядело это оправданно. — Если у тебя справедливость играет в одном месте, мы можем вернуться на бульвар Диджеев и прикрутить ее обратно к стене.

Но Матильде такая справедливость не импонировала.

— Сенк никогда не разрешал мне разбирать его технику… хотя я обещала, что ничего не сломаю.

— Я бы тоже не разрешила.

— Значит, мне нужно что-то свое, что я смогу разбирать и собирать, а ты — нет!

Дальнейший разговор начал казаться мне бессмысленным.

Мы подошли к остановке.

— Сенк будет нас ждать на вокзале?

— Да.

— Это правда, что мы поедем в абрикосах?

— Надеюсь, что правда, иначе мой уровень сахара в крови сойдет с ума.

Несомненно, Матильда была знакома с основами биологии человека — даже несмотря на то, что своим стилем жизни она демонстрировала абсолютное на нее наплевательство. (Сенку уже несколько раз приходилось запрещать ей курить). Надеясь на то, что она сообразительнее сверстниц, я не стала настаивать на возвращении камеры Куму. Зачем отнимать граммофон у одной обезьяны и передавать другой… Пусть оставит хотя бы на память. В конце концов, это наш последний день в городе Ж.

В ожидании автобуса я вспоминала то, что случилось с Тихоном в кабинете Харрисона. Это были не сопливые думы вроде «Недоглядели!..», а спокойная прогулка по причинно-следственным связям. Тихон Кобывецкий всю жизнь проработал на Черном Рынке. Его смерть можно считать результатом производственной травмы или вредной профессии. Ежедневно находиться среди тысяч источников ядовитого газа непонятной концентрации — это вам не шаурмой торговать. (Хотя в бизнесе шаурмичников вредность тоже имеет место.) Организм Тихона медленно, но верно облучался этой штуковиной, пока в один прекрасный день инженер не отключился посреди сквера. Может быть, его еще можно было спасти, найдись поблизости врач хотя бы в первые несколько часов. А сколько часов Тихон провалялся перед институтом без сознания? А как себя чувствуют его конкуренты по площадке? Другие лавочники с Черного? Им тоже туда дорога?

— Энн, я тут подумала… — рассевшись на автобусной остановке и ковыряя ботинком асфальт, начала Матильда, — может, нам вообще никуда не надо ехать?

Я все еще думала о Тихоне.

— Нет, Моть. Надо. И дело не в войне. Даже если никто не будет на нас нападать — здесь жить нельзя. Этот город медленно, но верно тонет. Как корабль. Рано или поздно, а придется сбежать. И лучше не дожидаться, пока все население хором решит разнести тут все, а на площадях понатыкают силовиков. Рано или поздно город утонет в экономической и социальной нищете. В дерьме, которое вот-вот на нас обвалится из огромной небесной канализации. Моть, ты вообще представляешь, как можно жить в городе, где человек тратит на транспорт пятую часть своей зарплаты? Как можно жить в городе, где все фаршируется средствами слежки, теперь еще и радиоактивными? Как, скажи мне, можно жить в городе, откуда тебя не выпускают только потому, что удерживать по-хорошему не получается?

Матильда молча слушала, ковыряя ботинком асфальт. Я бросила быстрый взгляд на дорогу — автобус? Мы сидим уже минут десять, и ни один автобус не пришел. Ни одна вонючая маршрутка.

Вместо автобуса по бульвару Диджеев шли слоны. Серо-голубые, с фиолетовым отливом. Когда они поднимали передние ноги, кожа на их коленях собиралась мелкими серыми складочками.

3.3. Поезд

Кряж сидел на кухне, тупо уставившись в чашку со своим чаем. Его накрыли воспоминания.

Мимо проходил Кум.

— Об чем закручинилась, Дуся?

Тот залпом осушил чашку с таким видом, словно там был не «Эрл Грей», а «Хеннесси Парадайс» как минимум.

— Да так. Думаю. Только сейчас понял, что больше их не увижу.

— Кого?

Кряж поморщился.

— Энн. Реймера. Малую.

— Да, малая прикольная, — сразу растаял Кум. — Я даже детство вспомнил. Дочку… А ты?

— Я не семейный человек.

— Я тоже.

Он открыл холодильник, поискал глазами минералку, но так ничего и не нашел. Потом вспомнил о работоспособности крана и прибегнул к нему, чтобы налить себе воды.

— А вот насчет «никогда не увижу» — это ты зря.

— Почему?

Кум сделал несколько глубоких глотков, про себя отметив, что вода в трубах сильно застоялась и надо бы ее немного спустить, чтобы чистая пошла.

— Сегодня после четырех буду камеры на вокзале ломать. Заодно и проверю, чтоб все прошло четко. Ну и к тому же, малая с**дила мою камеру. Надеялась, что я не замечу.

— Это та, которую ты сам с их дома с***?

— Она самая. — Он допил воду. — Накануне поставил туда новый аккумулятор. Карту тридцать шесть мегабайт. На всякий случай. Почистил оптику. Разобрал навигационку. Думал, самому пригодится.

Кряж немного помедлил, пялясь в пустую чашку из-под чая.

— Ты думаешь, если она ее включит и начнет снимать, мы будем видеть, что там происходит?

— Для того и делалось. — Он надменно посмотрел в окно. — Если, конечно, этот ангел не раз**** камеру перед тем, как включит. Сам был таким. В ее возрасте.

— Ломал чужие камеры?

— Прослушки, — Кум ностальгически кивал, — жучки, сам писал вирусы с жучками. Примитивные до смеха, но вполне юзабельные. Мне было достаточно номера телефона человека, чтобы поселить в его гаджете прослушку. Это ж любой идиот может сделать.

Он поставил стакан в раковину.

— Который там час?

***

До железнодорожного вокзала мы добрались с опозданием. Слоны создали пробку на улице Уоткинса, и пришлось пересаживаться на метро.

— Мотя, откуда это? — невзначай спросила я, когда мы спускались по эскалатору.

— Им тоже не нравится Окраина, поэтому они идут в Центр.

На остановке рядом с вокзалом уже стоял Сенк и, вовсю щурясь, высматривал нас. Близорукие люди заметны издали.

— Привет! — выкрикнула Матильда.

— Все в порядке? — спросил он, не переставая щуриться, даже когда мы подошли совсем близко и остановились. Солнце.

— Да!

— Почти, — поправила я, — кое-кто прихватил с собой чужую камеру и…

— Я украла свое обратно!

— Ладно, потом разберемся, — Сенк развернулся в направлении к вокзалу, — идем, нас уже ждут.

— Кто? — мне стало интересно, во сколько акция нашего спасения обошлась на этот раз.

— Человек по имени Давид.

— Что мы ему должны?

— Деньги, — невинно закивал Сенк, — интеллектуальную беседу. Песенки под гитару. Танцы-шманцы.

— А где мы возьмем гитару?

— Я думал, она у тебя.

Обеденный перерыв у госслужащих заканчивался, и приближалось время ужина. Около половины пятого мы стояли на платформе, ища глазами кого-то, кто мог бы носить имя Давид. А когда этот маленький человечек наконец влез на платформу — без лестницы, по-обезьяньи, — я начала жалеть, что оставила гитару в квартире на бульваре Диджеев.

— Ну что, все в сборе?

— Все, — кивнул ему Сенк.

— Тогда пойдемте, нечего тут задницами светить. Камеры везде.

Я хотела было уже сказать, что, благодаря «моим связям» камеры нас временно не видят, но промолчала.

Давид вел нас напролом через пути, подальше от платформы. Товарные поезда стояли на самых задворках станции — чтоб глаза не мозолить. От одного из них сильно тянуло какими-то химикатами, от другого — сырой рыбой, от третьего — навозом…

— Должен вас огорчить, закапываться в абрикосы вам не придется, хе-хе, — Давид как-то по-доброму осматривал поезда вокруг. Так смотритель в зоопарке осматривает павильон с жирафами. — Поедете с комфортом, в нашем, проводницком, вагоне. С машинистом только перетрем — и сядете.

— Говорить что-то нужно? — спросил Сенк.

— Нет, но ручками лучше помашите.

— Окей.

Мы добрались до головы поезда. Машинистом оказался загорелый упитанный дядя в грязной майке и мешковатых штанах, которые ему наверняка достались по наследству от прадеда.

— Мойша! — еще издали закричал ему наш проводник, — встречай людей! У нас таки будут пассажиры сегодня!

За полшага до знакомства, быстрым шепотом, Сенк сказал — то ли мне, то ли Матильде: «Меньше говори, больше слушай. Общаться с ними буду я».

Признаться, я так и не поняла, к чему это было — предупреждение, призыв к осторожности или просьба заткнуться, но ответить никто не успел.

Машинист-позитивчик встречал нас в голове состава.

— Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте! Сигаретку не хотите? — выдал он, параллельно пожимая руку Давиду и вытирая вторую о майку.

— Спасибо, мы с радостью, это будет очень кстати. — Сенк тут же заулыбался и принял протянутую ему сигарету.

Машинист и себе взял одну в зубы, стал обшаривать карманы штанов в поисках зажигалки.

— Мойша! — запричитал Давид, — Датчики дыма! Если наши гости будут курить, дым разойдется на весь состав, и дежурный решит, что мы горим! — однако эти увещевания, подобно увещеваниям, которыми жена пытается отрезвить пьяного и неприлично себя ведущего мужа, остались без внимания.

— Ща покурим и пойдем. График. А вы сами местные?

Машинист наконец нашел зажигалку и поджег сигареты — сначала Сенку, потом себе.

Сенек затянулся. Со стороны это выглядело, как затяжка свежим воздухом. Не ядовитым дымом, а свежим воздухом.

Долго. Сладко.

— Будь мы не местными, — наконец выдохнул, — мы бы обратились в свое посольство. Иностранцам ведь достаточно сказать «мы хотим домой» и заплакать.

— Вы совершенно правы, — подхватил машинист, — жить по-людски здесь разрешается только тем, кому есть с чем сравнивать. На остальных в нашей стране…

— Мойша, — еще более раздраженным голосом оборвал его наш проводник, — ты сам иммигрант, тебе нельзя жаловаться на государство, которое тебя приютило, каким бы жестоким оно ни было по отношению ко всем остальным!

— А-а, — отмахнулся машинист. Пьяница, отмахивающийся от жены, как от назойливой мухи.

— Так вы иностранец? — Сенк продолжал опрос, наслаждаясь сигаретой.

Дым.

— Я?! — пухлый машинист округлил глаза и дернул плечами. Его голос был чуть рычащим, грубоватым, но добрым — таким, каким должен быть голос капитана корабля. — Я, как и все мы, выходец из Империи. А там кто его знает, все страны смешались. На всех одно небо.

Сенк затягивается еще глубже.

Спокойно. Только не дергайся. Лучше вообще не смотри.

Я изо всех сил сжала пальцы так, чтоб ногти впивались в кожу.

Только не дергайся.

— Сударь. То, что на всех одно небо, не значит, что все, кто под ним, одинаковы, — внезапно встряла Матильда.

Машинист, железнодорожник и Сенк хором уставились на нее. Лицо последнего на миг окаменело. Его сестра достаточно умна, чтобы поддерживать разговор о политике с незнакомыми евреями, но разжигать межнациональный конфликт, когда на кону побег с подводной лодки, — это самоубийство. Она может даже не заметить, как ее рассуждения — в целом логичные и закономерные — приведут к катастрофе. Вот так взяла бы сейчас и одной фразой оскорбила миллионы людей! Сенк сам уже неоднократно сталкивался с подобным. В конце концов у Реймеров тоже были еврейские родственники. Всегда есть два пути: честный и правильный. Матильда предпочитала честный, и иногда это все портило.

— Соверше-е-енно верно, — первым согласился машинист, указав на девочку сигаретой, — люди бывают разные. Я, вы — разные корни. Но небо-то на всех одно.

— Давайте, может, уже пойдем, — вмешался Сенк, пытаясь замять неудобства, — пока наши места не заняли другие пассажиры.

— Разумеется, — машинист потушил окурок подошвой. — Расположитесь с комфортом, я отвечаю. — Он вдруг остановился, о чем-то вспомнив. — Давид, погоди! Ты же не представил мне наших пассажиров.

Давид, уже собиравшийся забраться в вагон, замер, затем стукнул себя по лбу и засеменил обратно.

— Прошу меня простить! Мойша. — Он еще раз изучил нас. — Это…

Пауза.

— Сэмюэл, — представился Сенк. И, чтобы уже не было вопросов, — а это мои сестры, Матильда и Энн.

Спасибо и на том, что не Августина с Изабеллой.

— Красавицы, — галантно кивнул машинист, — будем знакомы.

— Будем, — коротко ответила я.

— А «Мойша» — это как «Дуся»? — вдруг спросила Матильда.

Машинист и проводник неуверенно переглянулись. Сенк посмотрел на меня. Я с извиняющейся улыбкой пожала плечами.

— Детская логика, — мой друг улыбался, но я видела, что он недоволен. — Так мы, говорите, в абрикосах поедем?

— Ага, в абрикосах! — машинист шутливо толкнул в бок Давида. — С чего бы такая роскошь?

— Если хотите, — добавил проводник, — можете и в абрикосах ехать, любой каприз за ваши деньги. Мойша так вообще в отдельном купе поедет. Машинистская кабина класса хрюкс. А мы с вами и с Ольгой поедем, как простые рабочие.

Давид подошел к единственному крытому вагону состава — второму — и с размаху открыл дверь.

Вагон-ангар, называемый проводницкой, больше всего напоминал сарай для крупного рогатого скота. Темный. Просторный. Коричневые стены. Деревянный пол. (Палуба?) Из его глубин несло сухим сеном и железом. Те, кто пытался до нас в этом вагоне покинуть страну, наверняка походили на сосланных в Освенцим во времена Второй мировой. А таможенники, отлавливавшие их, — на немецких нацистов.

О том, что где-то рядом едет партия фруктов, мы бы даже не догадались.

— Милости прошу! — Давид, остановившись на крохотной лесенке, пригласил нас внутрь. — Запихивайтесь, пожалуйста!

Матильда влетела первой. Сенк был явно против, но помешать ей не успел. Она, как белка, в два прыжка забралась по дурацкой лесенке в вагон и скрылась в его темноте. Под маленькими детскими ботинками зашуршала солома. Шаги оказались гулкими. Железный ящик.

— Нет, ну что ты будешь делать… — Сенк со вздохом, и совсем не так резво, поднялся по ступенькам вслед за ней. Как цивилизованный человек. Как стареющий, седой лис, пытающийся догнать прыткого лисенка.

Я подождала, пока его синие «мартинсы» проплывут вверх, и тоже начала карабкаться. Тут побывали тысячи разных ног. Старая узкая лестница. Такие же перила.

Поднявшись на первую ступеньку, я вдруг почувствовала неприятное хлюпанье в кистях. Кожа соприкоснулась с холодным железом, на котором будто что-то раздавили.

— Все в порядке? — спросил сверху голос Сенка.

— В полном. — Я внимательно рассмотрела левую руку. В ладони красовались четыре коротких надреза от ногтей. Из каждого аккуратно текла кровь.

***

Ангар на колесах, или «проводницкая», отличался не только повышенным уровнем комфорта, но и повышенным дружелюбием обслуживающего персонала. Темнота, шорохи, ни окон, ни дверей. Потолок — метров десять. Пространства — как для собачьих бегов. Я очень долго рассуждала о судьбе этого вагона. Зачем, вот зачем одному проводнику и его ассистентке столько места?

Как только мы тронулись, и Давид попросил занять места согласно купленным билетам, Матильда задала вопрос, волновавший, наверное, всех:

— А где свет?

Ольга, милая блондинка лет тридцати пяти, носила железнодорожницкую униформу, которая делала ее похожей на вдову генерала, облаченную в шмотки супруга. Причем это была представительница явно более светского железнодорожницкого общества — общего с Давидом и Мойшей у нее было мало. И это бросалось в глаза. Она возила не абрикосы, а людей. И погоны на ее плечах улыбались эмблемой туристических поездов, а не товарных. Она была чем-то похожа на кошку.

Когда за нами закрылась дверь, она зажгла какой-то допотопный светильник вроде керосиновой лампы и поставила рядом с собой. Нам предложили садиться на одну из деревянных лавочек — таких же узких и неудобных — под железной стеной вагона.

Заговорщицкая полутьма. Я невольно сравнила Ольгу с женщиной-военной, отправляющей людей — но уже не в Освенцим, а в тыл.

— У нас нет ни окон, ни электричества, поэтому мы топим и светим живым огнем. — Пояснила она.

— Вы разводите костер прямо на полу? — я с недоверием всматривалась в рассеивающийся мрак.

— Конечно.

— И шашлыки жарите? — включился Сенк.

— Бывает. Но от них много дыма. Вентиляция здесь тоже плохая.

— Как же вы не задыхаетесь?

Ольга пожала плечами.

— А как люди живут с зарплатой в сто франков?

Давид в это время шумел какими-то железками на другом конце вагона и что-то кричал машинисту — прямо через стену. И даже, кажется, слышал, что ему отвечали.

— Понятия не имею, — Сенк улыбался.

— Вам уже рассказали о тех, кто пытался сбежать до вас?

— Разумеется.

— И вас это не остановило? Даже с учетом всех рисков?

— А куда деваться, один раз живем, — уклончиво ответил Сенк.

— Экстремально. Скажи вам, что парашюты в 99% случаев не раскрываются, — стали бы вы прыгать с таким парашютом…

— Если бы в самолете была заложена бомба — обязательно.

Ольга поправляла наброшенный на плечи пиджак.

— Угостите нас абрикосами? — Сенк вспомнил о еде. С забегаловкой возле вокзала облом вышел. Мой друг не замечает голода? Или делает вид, что не замечает? Как я делаю вид, что не замечаю дыма, изо всех сил сжимая кулаки и вдавливая ногти в кожу?

Ольга выглядела растерянной.

— Абрикосами?..

— Мне сказали, что у вас их целый вагон, и не один.

По правилам, Ольга сейчас должна была закивать: «Да, да, конечно, одну секундочку», сходить куда-то и принести целую корзину абрикосов, а потом еще добавить: «Кушайте на здоровье». Или что-то в этом духе. Но она не закивала и никуда не ушла. Вместо этого она повернулась к проводнику и спросила:

— Давид, что у нас с абрикосами?

Он бросил свое занятие, перестав греметь железками, и посмотрел на нас.

— С чем?

— С абрикосами.

— С абрикосами… — механически повторил. — Ну, сейчас что-нибудь придумаем.

Отряхивая руки и озираясь по сторонам, Давид обошел вагон по периметру, оглядел еще раз каждого из нас, а потом — так же, через стену, — проорал:

— Эй, Мойша! Что у нас с абрикосами?

Вот это было совсем не по правилам. Совсем. Кряж как-то рассказывал, что есть такой вид учебных гранат, называемых в быту «абрикосами». По форме похожи. Не исключено, конечно, что в одном поезде с нами едут вовсе не фрукты, но ведь никто, даже наше правительство, не станет перевозить оружие в открытых вагонах с машинистом-евреем!

Сенк вряд ли знал о существовании таких гранат, но он тоже выглядел озадаченным. Где сервис? Где кивки и пожелания приятного аппетита? За что заплачены дурные деньги?

Поезд набирал скорость, и ожидать, что машинист сейчас выйдет из кабины и постучится в дверь нашего вагона не стоило. Вместо этого Давид, потоптавшись немного у стены и слушая ответ из параллельной реальности, юркнул куда-то во мрак.

— Я спросил что-то не то? — Сенк включил непосредственность.

— Нет, все в порядке, ребята сейчас разберутся, — Ольга снова стала мягкой и милой, — пожалуйста, садитесь. Скоро выедем с вокзала, наберем скорость, стоять будет сложнее.

— Мы еще даже с вокзала не выехали?! — я была удивлена. Сколько там того вокзала, что мы десять минут не можем его проехать?

— Мы набираем скорость, — уклончиво ответила Ольга. — Товарные поезда всегда идут медленнее пассажирских. Попробуйте протащить хотя бы один вагон в триста кубометров из цельного свинца со скоростью, выше, чем у трамвая. Особенно, если везут что-то тяжелое.

Она сидела на корточках, разгребая солому — освобождала место для костра. Светловолосая вдова генерала в одежде покойного мужа.

На словах «цельный свинец» я споткнулась. Разве это не ржавое железо?

Зачем строить амбар для проводников из цельного свинца?

Откуда-то из недр поезда вынырнул Давид. В руках он нес большую эмалированную кастрюлю.

— Вот, садитесь, пожалуйста! — бодро сказал он и поставил кастрюлю на лавочку, — угощайтесь!

Мы заглянули в кастрюлю. Она была доверху заполнена толстыми, спелыми абрикосинами.

— Нравятся? — Давид ждал восхищения.

— Выглядит аппетитно. Мытые?

— Разумеется!

— Отлично, — Сенк взял первый попавшийся плод, разделил на две половинки, выковырял косточку. Его пальцы мгновенно покрылись липким оранжевым соком. — Куда можно бросать мусор?

— Туда, — Ольга кивнула на пол, где скоро должен быть костер. — Мы обычно сжигаем все органические отходы.

Великий математик бросил косточку в указанное место, откусил от одной половинки и начал задумчиво жевать.

— В этом году еще ни разу не ел абрикосов.

— Правда? Вот и славно, — Давид тоже взял себе пару штук и сел на лавочку. — Присаживайтесь, разделим трапезу. Друзья познаются в еде.

Сенк принялся за вторую половинку и сел рядом с ним. Это было что-то вроде «все чисто, можете есть». Только после этого я — впервые — задумалась о безопасности. Даже если Кум нейтрализовал камеры на вокзале. Несмотря ни на что, за нашу безопасность во время побега отвечаем только мы сами. И этот вопрос все еще открыт. А я даже не задумалась о том, можно ли есть что-либо у этих людей. Нас могут отравить. Задушить. Застрелить. Сжечь заживо. Но почему-то мне совсем не страшно. Я не жду подвоха.

Матильда точила абрикосы так, словно ее не кормили сто лет. А я помню про плитку шоколада за завтраком. Но напоминать не стала. Чем бы дитё ни тешилось, лишь бы не вешалось.

Ольга ела элегантно, будто запивая каждый абрикос воображаемым вином.

Давид ел быстро.

А мне с ужином опять пришлось обломиться. Все это время я следила за своими кистями — не хотелось, чтобы их кто-то видел. Обычно так только в тупых ужастиках бывает. (И даже в тупых ужастиках это не помогает жертве спастись). Ладони были красными и влажными от крови — порезы-то скоро пройдут, но прикасаться такими руками к фруктам… Пачкать желтую кожуру красными разводами… Я представила себе, как это выглядит. Маньяк-людоед, растерзавший кого-то прямо на улице, вырезает ножом куски человеческого мяса. Руки в крови, губы в крови, все вокруг тоже измазано. Не красиво.

Вам когда-нибудь приходилось, изнывая от голода, наблюдать, как едят другие?

Поезд едва ощутимо набирал скорость. Прости-прощай, Город Ж. Обещаю не скучать.

— Ну давайте, рассказывайте, почему решили покинуть родину, — наконец предложила Ольга.

— А вам никогда не хотелось переехать в другое место? — Сенк ответил вопросом на вопрос.

— Одно дело — хотеть переехать, и другое — рисковать ради этого жизнью. Вы, может быть, до сих пор не отдаете себе отчета в том, насколько это опасно.

— Отдаем, — с набитым ртом вставила Мотя.

— И вы понимаете, что, скорее всего, это ваш последний ужин и последняя беседа в жизни?

— Любой ужин и любая беседа может стать последней, независимо от того, чего мы ожидаем. Поверьте мне, я знаю. — В отличие от сестры, Сенк умел высказывать свою позицию так, что это не только не оскорбляло инакомыслящих, но даже заставляло их задуматься.

— Как знать, — Ольга улыбалась загадочно и печально. — Сама вожу таких, как вы. И каждый раз это как последний путь. Давид вон уже скольких недовез. И это за последние годы только. А я-то в поездах с шестнадцати лет. Бывали случаи, когда на таможне расстреливали даже легальных. Пассажиров с билетами. Я уже привыкла, вот как сейчас: общаешься с человеком, делишь ним стол и крышу, а через пару часов его труп уже лежит где-нибудь и стынет.

— Я тоже привык.

— А вы не хотите, — перебил Давид, — отведать нашей малиновой настойки? Моя жена такую закрывает, пальчики оближете!

— Не будем мы ничего облизывать, — спокойно отказался Сенк. — Спасибо, конечно. Но через границу лучше перебегать трезвыми.

— Очень, очень спорное утверждение, — Давид встал, бросил все свои косточки на пол в кострище и куда-то ушел.

— Я так понял, — Сенк наконец повернулся к нам, — для вас это тоже стало сюрпризом?

— Не-а, — Матильда продолжала жевать.

— Нет, — сказала я, — я поговорила об этом со своими друзьями.

— И?

— Что «и»?

В это время Матильда, все еще поглощая абрикос, вытерла руки друг о друга и принялась рыться в своем рюкзаке.

— Моть?

Она вытащила белую, громоздкую камеру видеонаблюдения. Положила себе на колени. Достала и кармана салфетку, вытерла руки.

— Мотя, что это?

Вместо ответа она включила камеру, будто не замечая угрозы скандала.

На камере замигала маленькая синяя лампочка. Потом — в том же месте — красная.

Матильда уставилась в объектив, как в зеркало, и — словно рядом никого не было — начала:

— Привет, Кум. Если ты смотришь эту запись, значит, мы уже благополучно выехали из города…

Сложно описать, в какой ужас я пришла от этих слов. Ладно бы еще, будь мы тут одни. Но при Ольге…

— УБЕРИ, — я зашипела на нее так злобно, что сама себя испугалась.

Матильда повернула голову в мою сторону и, пожав плечами, добавила — снова в объектив:

— Прости, меня тут отвлекают. Потом договорим. — И выключила камеру.

— Откуда? — только и спросил Сенк, глядя на меня.

— С вашего дома.

— Ясно.

— Что опять не так? — Матильда с каким-то взрослым, не свойственным ребенку раздражением смотрела на брата.

Он был в тихой, управляемой ярости.

— Какого черта тебе понадобилось включать камеру именно здесь, именно сейчас?!

— А почему нельзя? Тут все равно никого нет.

— Никого нет?!

Колючий, ядовитый шепот. Дело даже не в том, что Матильда увезла чьи-то глаза, никого не предупредив. Дело было в убийственной неосмотрительности. Все, чему он ее учил — внимательность, осторожность, — сначала думай, а потом делай — где это все? Куда оно делось? Как можно было так безрассудно засветить все это — камеру, кореша-хакера, назвав его по имени, — как вообще можно было выкинуть такую глупость?!

— Это камера видеонаблюдения? — Спросила Ольга. Она до сих пор только смотрела то на Сенка, то на Матильду.

— Да.

— Сэмюэл, ради бога. — Она осторожно взяла моего друга за локоть. — Пусть снимает. Это же последнее развлечение в ее жизни.

Она говорила так ласково, что мне стало не по себе. Холодок. Внутренний протест. Не каждый день ездишь с проводницей, которая мысленно тебя уже похоронила — и не стесняется это открыто демонстрировать.

— Фрау Ольга, если вам так удобнее — считайте нас мертвецами, но я не буду сейчас в это верить. Пока обратное не будет доказано в суде.

— Странный у вас юмор.

На самом деле Сенк был прав. По-своему. В его жизни уже было несколько случаев, когда он сам не понимал, как остался жив. После такого опыта теряешь доверие к чужим опасениям.

Откуда-то снова возник Давид — на сей раз с гитарой в руках.

— Вот! — он протянул инструмент Сенку.

Великий математик, его сестра и Ольга уставились на проводника. Я уставилась умоляюще — «только не предлагай сыграть мне».

— Я не умею, — наконец опомнился Сенк.

— Да ладно тебе, друг, — Давид сел на лавочку, — кто мне обещал песни под гитару, а? О чем был уговор?

— Это Энн играет. Я не умею.

Меня загнали в тупик.

— Энн?

Гитара в руках Давида чем-то напоминала гитару с кафедры философии и религиоведения.

— Да, сыграйте нам, пожалуйста! — подхватила Ольга, почуяв, что можно атаковать в этом направлении. — Мы хотим музыку!

— Все хотят музыку… А мозоли от струн никто не хочет.

Необходимо было срочно придумать отговорку, но отговорка придумываться не хотела. Не стану же я им рассказывать про порезанные ладони и о том, что мои маниакальные желания, Внутренние Звери, порой сильнее меня?

— Энн. — Сенк, не знавший о моих руках, нагнетал и со своей стороны. — Кроме тебя тут играть никто не умеет. А я обещал музыку.

Вдох. Выдох.

А как ты хотела, родная? Твои Звери — твои проблемы.

— Ладно.

Я попросила его передать гитару, чтоб не тянуться за ней через Мотю и Ольгу. Через всех. Вряд ли мне это поможет, но тем не менее. Незачем лишний раз светить перед ними результатом своей слабости.

— «Мастера кукол»?

Я не очень хорошо разбиралась в музыкальных вкусах проводников. Вдруг студенческо-революционные песни им не понравятся?

— Лучше давай «А ты так спокоен и весел», — попросил Сенк. — Она мне больше нравится.

Умеет мой друг усложнять жизнь.

Я осторожно приняла гитару. Деревянная. Настоящее дерево, наверное, еще имперское. Раритет.

Керосиновая лампа светит не так уж и ярко. Если играть потихоньку, никто ничего не заметит.

Я набрала пару аккордов. Сенк смотрел с нетерпением.

— Ну?

И я запела.

Когда дело дошло до припева, гитара уже изрядно подпортила мои планы оставить конфуз незамеченным. Я играла и смотрела, как кровь размазывается сначала по струнам, потом по грифу, а потом из-за нее пальцы начали соскальзывать и играть стало еще неудобнее. Чем дальше — тем больнее.

Блин, как глупо получилось! Энн, вот зачем ты это сделала? О твоей Слабости, никто, кроме тебя, знать не должен, для остальных ты железная! И тем более — зачем согласилась играть с разрезанными руками? Сейчас кровь начнет с пальцев капать на кроссовки.

наши кости падут под огнем…

а ты

так спокоен

и весел,

Мечтательные лица слушателей. Под аккорды последнего куплета я услышала тихое капанье.

Блин.

— Энн, что с вашими руками?

3.4. За полшага

Таможенный контроль города Ж проходил стихийно и почти развратно. Я не зря сравнивала его работников с нацистами. Таможенный контроль — это отряд вооруженных головорезов с собаками и нигде не прописанными полномочиями. В их обязанности входит поиск и конфискация предметов, вывозить которые из города Ж нельзя. И отстрел нелегалов. А право пересекать границу, чтоб вы знали, имеют только сотрудники железной дороги.

Только проводники.

Хотя даже если вы — проводник, вас будут обыскивать и допрашивать по любому поводу. Чтобы пройти таможню, вам придется предъявить не только весь пакет документов, на которых к тому времени живого места не будет от печатей. Разного цвета, размера и номинала. А если вы едете — о боже! — как пассажир… Вам придется предъявить еще и комплект разрешений. Это такие специальные талоны, согласно которым вы действительно можете покинуть страну — целым и невредимым. Если хоть с одним документом что-то будет не так, и читающий его таможенник поднимет на вас свой тяжелый пристальный взгляд, — вы, скорее всего, наложите в штаны. И будете совершенно правы.

Если с вашими документами что-то будет не в порядке, или у вас найдут подозрительные вещества, предметы, растения, животных, родственников — это можно расценить как «статью о нарушении правил вывоза». Вы хотели обмануть правительство? Ну, теперь-то вы уж точно никого обмануть не сможете. И другим неповадно будет, а то, что это такое — уезжать из страны, которая так нуждается в дешевом человеческом ресурсе!

Когда Матильде было лет шесть, они с Сенком часто играли в таможню (Матильда вообще любила все игры, в которых можно было кому-то врать, сочинять небылицы и запутывать). Суть игры: есть два игрока. Таможенник и беглец. Таможенник задает вопросы, призванные уличить беглеца в чем-то нехорошем — и не выпустить из страны. Задача беглеца, соответственно, выкрутиться. «Запомни, — говорил Сенк, — когда игра идет не на деньги, а на жизнь — врать можно и нужно. Говори все, что хочешь, главное — заставь меня поверить в это. В противном случае ты труп». Шестилетняя Матильда прекрасно понимала, что это значит, но знаний в технической и законодательной сторонах вопроса ей не хватало, и она часто проигрывала. Подобно Станиславскому, Сенк со скучающим видом говорил: «Не верю!» и застреливал сестру из воображаемого пистолета. Никаких скидок на возраст — смерть никого не щадит. «Умирать» Матильде в общем и целом пришлось уже раз триста, не меньше. «И еще запомни, — говорил Сенк после каждого проигрыша, — если видишь, что уже не выгребаешь (ну, бывает так, что слова не помогут, и деньги не помогут, и это прям очевидно) — беги. Никого не слушай, не думай, правильно это или нет, красиво или нет, и как на тебя посмотрят. Просто беги, спасай свою жизнь».

Прошло часа два с тех пор, как мы покинули город Ж. Матильде дали записать видеообращение — при условии, что запись останется конфиденциальной. Матильда закивала и продолжила. «Так вот, Кум. Мы уже в пути…»

Мне изрядно потрепали нервы с этими моими руками. После вопроса Ольги Сенк со своим решительным «А ну дай сюда» окончательно все испортил. Он выхватил у меня мои же руки и развернул ладошками вверх. Сквозь разводы-размазы виднелись четыре коротких надреза. На каждой кисти.

Я чувствовала себя почти так же неловко, как в Ожоговом Центре вчера вечером.

Сенк мгновенно все понял. Это было видно по его лицу. Секунду полюбовавшись моими руками, он едва заметно улыбнулся и посмотрел прямо в глаза. Хитро-хитро. С выражением «а я все знаю!».

— Сказала бы.

Девочка-С-Топором в моей голове даже возмутилась. «Вот же ж старый черт! Нет, чтоб посочувствовать! Ты ведь на этот раз не сорвалась».

— У меня у самой есть аптечка в рюкзаке.

«И если бы не ты, она вообще не понадобилась бы».

Аптечки в рюкзаке хватило бы на роту раненых солдат — я предусмотрительна — но открывать ее при всех, доставать бинты, йод — значило прокричать о своей слабости. Этого я себе позволить никак не могла.

— Какой ужас, где это вы так порезались? — Ольга продолжала хлопать крыльями. — Кровищи сколько, зальете вагон, а если таможня придерется?

Я подумала о том, что таможня, должно быть, видит столько крови, что мои руки никто и не заметит.

— Да тут, на лестнице. Зацепила что-то острое, — я бессовестно вру. Потому что знаю — Сенк этого делать не будет. Здесь все патологически честные. Патологически чистые.

— Давайте я принесу вам бинты, у Мойши в кабине должны быть…

— Не надо, спасибо. — Я отвергала любые предложения. Скорей бы уже все забыли.

— Мой дед был врачом, — задумчиво сказал Давид, — он говорил, что в открытую рану, если ее не обработать, может попасть стафилококк.

— Давид, а от чего умер твой дед? — осадила Ольга.

— От гриппа…

Все опять вернулись к моим ладоням.

Честно говоря, мне было бы абсолютно плевать, случись это при Ольге или Давиде, или Мойше, или еще при ком-то. Они меня не знают. А некоторые — вообще хоронят раньше времени. Но здесь был Сенк. Предводитель религиозного движения «Свидетели Слабости». И Сенк знал, что это все значит. Он знал, что такое моя слабость. Он тоже помнил про Ожоговый Центр.

Внезапно вагон, все время шедший плавно и почти неощутимо (что удивительно при наших железных дорогах) дернулся и замер. Как подстреленный заяц.

— Остановка? — спросил Сенк.

— Проверка, — уклончиво ответил Давид и пошел к двери. — Обождите здесь, это займет пару минут.

Вслед за ним поднялась и вышла Ольга. На ходу она как бы невзначай опрокинула носком туфли керосиновую лампу. Та упала в солому. По классике должен был начаться пожар, но пламя потухло, не успев поджечь все вокруг.

Зачем она это делает?

— Все ясно. — Сенк, как только за ними захлопнулась дверь вагона, стал рыться в рюкзаке.

— Что ты делаешь?

— Документы достаю. Понятно ведь, что это таможня.

При мысли о таможне я вздрогнула. Почему-то казалось, что нас это не коснется. У нас все слишком в порядке. Хотя вариантов всегда два и только два. Или мы сейчас дружно пройдем проверку, или кто-то погибнет. А может быть, кто-то еще раз перевернет лампу, но уже в более подходящем месте, где мы весело задохнемся и сгорим?

— Спрятаться тут негде?

— А смысл? Если у них кинологи, то тебя как минимум учуют. — Он вытащил из рюкзака толстенный пакет бумаг. — Так что приготовьте документики, уважаемые пассажиры, и валокордин.

Я приготовилась к худшему. Попросят документы — тогда и достану.

Лучше бы ни к чему не прикасаться руками.

— Мотя, — Сенк обратился к сестре. — Ты помнишь, чему мы с тобой учились?

Матильда послушно закивала.

— Если поймешь, что по-хорошему отсюда не выйдем, — бросай все и беги.

— Угу. Я расскажу на камеру Куму, и он приедет нас спасать.

Сенк наклонился к ней и тихим угрожающим шепотом произнес:

— ЗАБУДЬ О КАМЕРЕ. Просто беги.

— ХОРОШО.

Матильде не нравилось, когда с ней разговаривают так сурово. И она тоже не понимала, к чему тут суровость: мы же выберемся. Мы же все равно выберемся.

В этот момент дверь вагона отъехала в сторону и на «палубу» шагнул коренастый человек в кепке и зеленой униформе. Несовременная и, наверное, страшно неудобная.

— Добрый вечер, — мрачно поздоровался таможенник.

Я представила себе, что может подумать человек, наблюдающий эту картину: близорукий аналитик, маленькая девочка с камерой видеонаблюдения и преподаватель философии с руками по локоть в крови.

— Привет, — зачем-то ответила Матильда.

За плечом таможенника возник Давид. Услужливая улыбочка. Заискивающий взгляд.

— Три человека?

— Так точно, три. Ольгу вы знаете.

— Ольгу я знаю.

Таможенник по-хозяйски обошел вагон. Когда в поле его зрения оказались мы, он спокойно произнес:

— Кто это?

Давид пожал плечами.

— Пассажиры. — Эти слова были обращены уже к нам.

— Документы.

Сенк, не отводя глаз, протянул ему пакет с бумагами.

— Кто вы?

— Сэмюэл Реймер.

— Этих двух дам тоже зовут Сэмюэлами Реймерами?

Он окинул подозрительным взглядом меня и Мотю. С такой добросовестной службой я лично не сталкивалась еще нигде. Педанты, сидящие по конторам в городе Ж, обычно не думают головой — они думают правилами. А напускающие на себя суровость дяденьки вроде Нормана Таллера слишком мелочны, чтобы представлять реальную угрозу. Здесь же люди работали, как машины. Без лишнего пафоса, без шума, быстро и без оглядки. Работа без оглядки — вот что отличает профессионалов от посредственности.

— Меня зовут Энн Смарт, — сухо выдавила я.

— Матильда, — так же сухо сказала Мотя.

— Ваши документы при вас?

Я кивнула.

— Доставайте.

В руках коренастого верзилы папка с бумагами Сенка выглядела, как синичка, зажатая в когтях пумы.

Я нехотя вытерла руки о штаны (ибо больше вытирать тут не обо что — разве только об друзей) и потянулась за своим рюкзаком.

— Вы не служили? — зачем-то спросил таможенник, исподлобья посмотрев на Сенка.

— Не служил, и в досье об этом сказано.

Таможенник продолжил листать. Я украдкой наблюдала за ними, перерывая свои вещи. Бумаги. Проклятые бумаги. О чем я думала, надеясь, что мне они все-таки не понадобятся?

— А почему здесь написано, что налог вы платили десять процентов от общего дохода, а не двенадцать?

Сенк пожал плечами.

— Такова финансовая политика компании, в которой я работал.

После этих слов я вспомнила, что официально Сенк до сих пор числится в штате своей конторы, и его скоро начнут искать. Разумеется, увольнительные листы из этой конторы в папке Сенка появились только благодаря магии.

Внезапно я почувствовала, что колени вот-вот подогнутся.

Тихо. Без паники. У тебя все хорошо. Мы ведь сами двадцать раз все проверили.

— Причина выезда?

Сенк потратил несколько долгих мгновений на придумывание самой невинной причины.

— Туризм.

Теперь заулыбался верзила. Причем искренне.

— Реймер, я никогда не поверю, что вы рискуете своей жизнью и жизнью ваших спутниц ради новых магнитиков на холодильник.

А таможенник не промах.

Энн, только ничего сейчас не говори. У тебя будет дрожать голос.

Сенк не нашелся что ответить, но он и не успел бы. С улицы послышался голос, ранее мне не ведомый.

— Эй, Кристофер! Поди сюда на минутку!

Человек, которого, судя по всему, звали Кристофером, отдал Сенку его документы и вышел из вагона.

— Ну что там?

Я смотрела на папку с документами, которая теперь вернулась к моему другу. Чудо свершилось?

— Итак, я чист, — облегченно констатировал он, складывая пупку обратно в рюкзак.

— С чего ты взял?

— Если бы они хотели меня задержать — они не отдали бы мне документы.

Резонно.

Вот видишь, все хорошо. А теперь перестань трястись.

— Куда они ушли? — Шепотом спросила Матильда.

— А кто их знает? Пошли шуровать по поезду. Абрикосы кушать.

В проеме открытой двери появилась Ольга. Подол ее юбки колыхался, как если бы с его помощью можно было создать ветер.

— Они будут осматривать не все вагоны. Только первые три.

— Не понял. Вы предлагаете нам спрятаться?

— Я говорю, что мучиться вам осталось недолго.

Ласковый, добрый голос. Плавные движения.

— Спасибо, но мне уже даровали спасение, — не удержался мой друг. — Они отдали мне документы.

— Это еще ничего не значит.

Она прошла и села на то же место, с которого поднялась перед нашествием таможенников. По дороге она подняла керосиновую лампу, которую опрокинула в прошлый раз, и поставила рядом с собой на лавочке.

— Я, кстати, уже могу выйти наружу, — вслух рассуждал Сенк. — И до границы, и за. И пешком могу выйти из страны. — Он поднял брови, мол, понимаешь? — Мы сейчас все сможем выйти и потопать дальше пешком. А то у меня создалось впечатление, что мы вам мешаем.

Окончательно расслабившись, он направился к выходу.

— Ждите.

Ольга проводила его усталым взглядом, словно в последний путь.

— Вы слишком рано его хороните, поверьте мне, — тихо сказала я ей.

— Все так говорят.

Мы помолчали. Отчасти, конечно, эта женщина была права. Отчасти. Учитывая, сколько беженцев при ней застрелили на таможне из-за того, что в их документах кто-то подпись не там поставил.

Кровь на моих кистях начала подсыхать. Колени приходили в себя. Все хорошо.

— Мне понравилось, как вы играли. — Первой начала Ольга. И почему она решила, что этот разговор надо непременно поддерживать? — Здорово. И поете неплохо. Жаль только, гитару испачкали. Вы учитесь где-то?

Я покачала головой.

— Я учусь со своими студентами. Я их учила, они — меня. В Гете.

— Ого.

— Да.

Я вспомнила свой последний визит в университет и погрустнела. «Будущее уже не то, что было прежде».

Ольга поджала губы, гадая, о чем еще со мной можно поговорить. Никому из нас — ни мне, ни Матильде, ни Сенку — почему-то не передалось это общественное убеждение, что мы, скорее всего, падем смертью глупых. Ну и что, что по статистике выживает лишь два процента? Плевать на статистику! Колпак нашей иллюзии слишком тверд, чтобы чьи-то слова могли его сорвать.

В вагон снова вошел таможенник по имени Кристофер, и с ним еще трое сопровождающих. В такой же форме. Один из них — с овчаркой на короткой цепи. Второй — со странным предметом вроде металлоискателя и в медицинской маске.

— Если у вас при себе есть колющие, режущие, огнеопасные или радиоактивные предметы, наркотические или психотропные вещества, валюта в размере свыше двадцати тысяч франков или незарегистрированное оружие — выкладывайте сюда на пол, — ровным тоном потребовал таможенник по имени Кристофер, ткнув сапогом перед собой. — В случае невыполнения или утаивания ваши действия будут рассматриваться как попытка обмануть досмотр и вывезти незаконный груз из государства.

— Огнеопасные есть, — тут же подсуетился Сенк, — зажигалка.

Глаза таможенников следили за его движениями. Овчарка следила особенно пристально.

— Нож… охотничий. — Я нехотя — очень нехотя! — вынула нож из кармашка рюкзака и выложила на пол.

— Это все? — спросил таможенник Кристофер.

Сенк внимательно посмотрел в глаза сначала сестре, потом мне. Потом сощурился на Ольгу.

— Я повторяю вопрос, это все?

— Да, — не выдержала я. — Это все.

— Хорошо, — таможенник Кристофер кивнул в бок человека с собакой и человека с металлоискателем. — Вперед.

Вышеупомянутый конвой двинулся на нас с Матильдой. Овчарка, с виду чем-то напоминавшая Фэри, вела себя вполне миролюбиво. Мы, в конце концов, не наркодиллеры и не барыги. Мы чисты, а значит — мы в безопасности.

Собака обнюхала по очереди сначала наши вещи, потом нас самих. Матильду даже лизнула. Доброе животное. Ничего подозрительного она не нашла, и потянула хозяина обратно к выходу.

Настала очередь человека в медицинской маске.

Он медленно рисовал какие-то узоры в воздухе в паре сантиметров от меня металлоискателем. (Наверняка это было что-то другое, но выглядело как металлоискатель). Пока он проделывал эти пассы, я быстро посмотрела на Ольгу. «Не дождешься».

— А для чего маска? — спросила я, окончательно осмелев.

— Ядовитые пары, — неожиданно послушно ответил человек с металлоискателем, — так хоть какая-то защита.

— Ядовитые пары?..

Я встретила испепеляющий взгляд Сенка. «МЕНЬШЕ ВОПРОСОВ!» — мысленно кричал он.

Все хорошо. Они скоро уйдут. К формальностям надо относиться формально. Успокойся и съешь абрикоску.

Когда дело дошло до Матильдиного рюкзака, прибор издал резкий стрекот. Как будто кто-то наступил на дюжину кузнечиков. Человек в маске расстегнул все молнии и перевернул рюкзачок вверх дном.

Из растянутой пасти главного отделения посыпались карандаши, ручки, рисунки и носовые платки. Из отделения поменьше — сменное белье и заколки для волос.

Из бокового кармашка выпали ключи от черной «Мазды», с громким лязгом ударившись о пол.

На миг все замерло и затихло.

У Сенка едва заметно дернулся левый глаз.

Человек в маске поднял ключи и протянул таможеннику Кристоферу.

— Что это?

— Ключи, — ответил Сенк.

— Чьи?

На этот вопрос ответа не последовало.

Человек с металлоискателем уже перешел к самой Матильде, — я вдруг вспомнила о камере. Той самой камере, которая раньше висела на доме номер 17-А по бульвару Диджеев. Если Кум ее не разобрал и не вытащил оттуда пластину, которую мы с Харрисоном так запоздало разоблачили, — она запищит. Или какая-то лампочка нехорошо замигает. Или произойдет еще что-нибудь, и этот человек поймет, что утаенные радиоактивные предметы у нас все-таки есть.

Оставалось только надеяться, что хотя бы по части бумаг у нас все хорошо. Мы сделали все, что можно было.

На Матильде человек с металлоискателем ничего не нашел вернулся к таможеннику Кристоферу. Тот слегка покачивался на каблуках сапог, с ключами от черной «Мазды» в руке, и метал нехорошие взгляды в Матильду.

— Теперь давайте ваши документы, — он наконец посмотрел на меня. — И ее. — Посмотрел на Матильду.

Документы. Я доставала их с легким сердцем. Все и здесь чисто, все и здесь хорошо. Не придерешься — я старалась. Я даже официально уволилась ради этого.

Сенк тем временем достал из своего рюкзака вторую папку — с бумагами на Матильду. Делал он это чуть медленнее, и мне показалось, чуть неспокойно.

Он думал о единственной бумажке, которая людям в форме может не понравится. О справке от психиатра. Бумажке с очень неприятным диагнозом. Надеялся, что таможенник, как и во всех предыдущих случаях, пробежится по основным документам — досье, выписки, регистр — и не заглянет в мелкие.

Моя папка в руках таможенника задержалась совсем ненадолго. Он даже не задавал вопросов. Полистал, посмотрел, головой покивал — и отдал мне.

Все.

Я официально имею право пересекать границу, кто бы там что ни говорил.

Посмотрела еще раз на Ольгу. Выкуси.

Папка с документами Матильды вызвала больше сомнений. Я видела, как Сенк — почти неуловимо — нервничал. Это было почти незримо. Но я слишком давно знаю своего друга. Ничто в мире до сих пор не могло заставить его волноваться.

Таможенник Кристофер открыл одну бумагу. Потом другую. На третьей задержался. Это был неприглядненький, сложенный пополам листик А4. С десятком подписей и печатей. Какими-то таблицами, какими-то полями.

Все замерли.

Таможенник посмотрел сначала на документ. Потом на Матильду. Потом снова на документ.

Я посмотрела на Сенка.

Сенк посмотрел на Матильду.

— У вас нет положительного результата психиатрической экспертизы, — внезапно сказал таможенник Кристофер. Глубоким низким голосом. Такой голос очень хорош в фильмах или в озвучке аудиокниг. Но здесь и сейчас любая его интонация вызывала ужас. — Но это не критично. Я полагаю, вы знакомы с новыми правилами выезда за границу.

Сенк вопросительно воззрился на таможенника.

— Новыми правилами?

— Второго сентября в силу вступили новые правила, — повторил тот. — Согласно им положительный результат психиатрической экспертизы не является обязательным для выезда.

Левый глаз Сенка дернулся еще раз.

— Значит… эта бумага не нужна?

Таможенник Кристофер поджал губы:

— Ну, можете оставить себе, если хотите. Но в данном случае она роли не играет. — Его лицо вдруг стало серьезным, даже мрачным. — В отличие от вот этого.

Он раскрутил на пальце ключи от машины. Позволив им сделать несколько оборотов, он снова поймал их и крепко сжал — как, предположительно, он часто делал с людьми.

— Если я правильно понял, — он еще раз заглянул куда-то в свой блокнот, — этот автомобиль в угоне.

— У нас вообще нет автомобиля, — Сенк улыбнулся уже нервно.

— А в моем блокноте написано, что он в угоне, — так же спокойно повторил таможенник. — Его владелец, Фейзи Дакани, объявил об угоне в середине августа. Ключей у него нет. Но они почему-то есть у вас, — он еще раз задумчиво полистал блокнот, раскручивая злополучную связку на пальце.

Мой друг, казалось, перестал моргать. По его виску потекла капелька пота.

Если бы не шаги человека с металлоискателем, блуждающего по вагону, нас опять накрыла бы тишина.

Вдруг оторвавшись от блокнота, таможенник самым добрым и ласковым в мире взглядом посмотрел на Сэмюэла Реймера:

— И вы решили, что это пройдет мимо меня. — Он повернул голову в сторону Матильды. Замер.

Сенк тоже замер. И тоже посмотрел на Матильду. Не моргая. Почти не дыша. Этот взгляд говорил. Четко и выразительно. Этот взгляд беззвучно приказывал: «БЕГИ».

И тут произошло то, чего я ожидала меньше всего. Я вообще не могла себе такого представить.

Матильда сорвалась с места и пулей вылетела из вагона.

— СТОЯТЬ!!! — Заорал таможенник Кристофер, разом потерявший самообладание. Его конвоир спустил с цепи собаку — мирное до сих пор создание превратилось в фурию.

Овчарка выскочила из вагона, кинолог бросился следом.

— Кто несет ответственность за ребенка?! — рявкнул таможенник Кристофер.

Видимо, фамилия «Реймер» в досье Матильды ему ни о чем не говорила.

Сенк молчал.

Стоял и молчал.

— Ну-у?! Кто будет отвечать?!

Сенк продолжал молчать.

Сейчас все взорвется.

— Я повторяю вопрос: кто отвечает за несовершеннолетнюю?

Мое удивление сменилось негодованием. Так и хотелось повторить за таможенником: «Ну-у?» Секунду назад Сенк, по-хорошему, должен был серьезно сказать, что Мотя — его сестра, что ключи он получил от покойного индуса из «фиолетового списка», или откуда он там, что само авто осталось на улице Вильнюса. Что ключи попали к Моте в рюкзак по его, Сенка, глупости, и что все остальные тут ни при чем. Это его вина.

Но как бы не так.

Зная Сенка, я была уверена, что все пойдет иначе. Что он опять попробует отшутиться, повернуть разговор по-другому. Попробует повлиять.

Он не издал ни звука.

Тут с лавочки — а так далеко, будто из другого измерения, — послышался тихий голос Ольги:

— Я предупреждала.

Голоса и события сплелись в один сплошной комок абсурда. Комок давил на голову. Я не очень понимала, что происходит. Чья это сестра? Кто ответственен? Кто будет ее спасать? Ну, великий математик, Big Data Analyst? Почему ты молчишь? Где твое благородство?

Таможенник Кристофер стоял с пачкой Мотиных бумаг в руках и связкой ключей в кулаке.

Немая сцена.

Тут до меня дошло, что еще пара секунд молчания — и я сойду с ума. Что бы там ни происходило. Нужно предотвратить взрыв. Нельзя, чтобы страх работал вхолостую.

И я, точно так же, без объяснений, бросилась бегом из вагона. Я ведь теперь свободный человек. Они не имеют права меня удерживать. Они сами даровали мне свободу — и до границы, и за.

Выскакивая наружу, я надеялась услышать хоть что-то предсказуемое за спиной. Шаги. Слова. Попытки остановить или объяснить, или…

Я надеялась услышать за спиной голос Сенка.

Но в вагоне висела густая, как абрикосовый джем, тишина.

А на улице к тому времени уже темнело. Солнце давно зашло, и по краям небо потихоньку становилось черным, только на западе все еще оставалось светло-синим. Сумерки. Ни овчарки, ни кинолога. Прохладно. В воздухе трещали вечерние насекомые, летала мелкая мошкара.

Наш поезд стоял посреди луга с высокой, черной — при таком освещении — травой. (И откуда здесь взялся этот патруль, в чистом-то поле?) Я бежала, размахивая локтями и высоко поднимая колени. Несколько раз оглянулась вокруг. Запыхавшись, остановилась.

Матильды нигде не было видно.

Я пробежала еще метров сто. И еще сто. И еще сто. Трава везде одинаковая. Темнеет.

Еще сто метров.

Не представляю, почему мне казалось, что я бегу в правильном направлении — но других будто не существовало.

Остановилась, только услышав глухой хлопок.

Обернулась.

В вагоне, который я оставила далеко позади, закрылась дверь. И поезд плавно тронулся с места.

P.S.: Мое имя Матильда Реймер

К вечеру следующего дня я вернулась к Окраине города Ж. За рубеж меня так и не выпустили — мои документы уехали в неизвестном направлении вместе со свинцовым вагоном. Все, что было, — уехало.

Между самим городом и границей государства тянется сплошной луг, иногда сменяющийся лесом или каким-то микроскопическим населенным пунктом. По дороге иногда попадались бесхозные слоны. Пыталась погладить, но они убегали.

Пешком я добралась до института имени Лерера и уснула прямо на лавочке, в сквере перед парадным входом. Ни полицейские, ни сотрудники института не мешали.

На следующий день я заявилась к Куму с Кряжем. Здравствуйте. Выпили чаю, поговорили за жизнь. Над моим несостоявшимся побегом сначала ржали, потом плакали, потом снова ржали.

Я попросила Кума найти поезд, в котором были мои вещи и Сенк, но тот только развел руками: «Сама просила все камеры прикрыть, информации о вас нигде нет, в базу я даже лезть не буду. А искать поезд, которым рулят евреи, радость моя, не станет и республиканская служба безопасности».

Сложно было поверить, что в последний раз мы виделись всего пару дней назад. Кум просмотрел видеообращение с камеры, которое Мотя записала в поезде. Оно все-таки загрузилось. «Энн, клянусь, я чуть слезу не пустил от умиления! Говорю тебе, сестру Реймера надо выкладывать в сеть вместо котиков и енотов».

Наши посиделки, обыкновенно похожие на чаепитие в графстве Чешир, в то утро напоминали скорее попытку уйти в запой при помощи зеленого чая и карамелек. Я рассказывала, мне наливали. Опять рассказывала, слушала комментарии. Пили все.

К концу разговора я вдруг вспомнила: «Эй, а ведь вчера должна была начаться война». Кряж, стоявший у подоконника и безучастно глядевший на улицу, только пожал плечами.

Вскоре мне сказали, что кухонный кран опять перестал работать и пользоваться им нельзя.

В родном городе — (!) — я осталась без гроша в кармане, без квака, без крыши над головой и без работы. Вопрос последних двух пунктов можно было решить легко. Если вы не госслужащий — поиск работы едва ли не интересней самой работы. Но в моем случае даже думать особо не надо было. Пока жив Черный Рынок — я не пропаду.

Кум такую идею одобрил. «Дерзай, дщерь. В этом клубе ты уже не в первый раз, но еще не успела стать знаменитостью. Правда, челюсти там надо иметь бульдожьи… А пожить пока можешь у нас».

Однажды на улице встретила своих студентов. Поздоровались, посмеялись, поспрашивали, как у кого дела. В Гете сейчас кризис. После меня ушло еще четыре преподавателя, и пары вести стало некому. Я пожелала им удачи и сил душевных.

Бродя как-то по Окраине, я наведалась в свою родную квартиру. Посмотреть, что там и как. Фикус в подъезде окончательно завял (что-то он быстро). На моей двери висел жирный навесной замок. Пойди разбери, кто там теперь обитает.

Сенка я искала долго. Через камеры не удалось — с конспирацией Кум поработал на совесть. Потом через Персефону — но в ней не было ни одной записи о товарном поезде, выезжавшем в тот вечер. И ни одной записи о железнодорожниках, которых бы звали Мойша или Давид. Видео, снятое Матильдой в вагоне, тоже не помогло — Кум предварительно разобрал камеру и убрал навигационный блок. Кроме картинки со звуком низкого качества она больше ничего не давала.

Лед тронулся, когда я полезла искать по сообществам эмигрантов города Ж. В сети таких сообществ было масса. И они оказались полезными. Кто-то что-то слышал, у кого-то есть знакомые, кому-то что-то рассказывали… как это обычно бывает в сети. Форумы, обсуждения, терабайты мусора, но кое-где проскальзывала правдоподобность. Удалось узнать, что Сенк уехал в какую-то далекую демократическую страну. И вроде неплохо там устроился. Работает в конторе аналитиком больших данных. Ни его адреса, ни номера в регистре, естественно, никто не знал.

Закрыв Кумов квак и обдумывая судьбу своего друга, я пришла к самому правильному выводу: «Главное, что жив и здоров».

Иногда Маленькая Девочка в моей голове затевает бунт по этому поводу, но я ее усмиряю. И напоминаю себе: главное, что жив и здоров.

Матильду я так и не нашла. Ни с помощью всемогущего интернета, ни с помощью всемогущего Кума — никаких следов.

Через пару дней я зашла в отдел восстановления документов и попросила выдать мне новый комплект всех-всех бумаг, начиная со свидетельства о рождении, заканчивая справкой от психиатра. «А вы кто?», — спросила Странная-Женщина-В-Серой-Юбке, сидевшая в отделе. «Мое имя Матильда Реймер», — соврала я.

Процедура восстановления бумаг законным путем — одно из самых извращенных мучений, которые власть придумывает для своих подчиненных. Это было примерно как мое увольнение из университета, только в обратную сторону. Канцелярский примитив не выдержал бурного полета воображения. Полтора часа я рассказывала Странной Женщине душераздирающую историю о том, как мои приемные родители сгорели на даче, потому что взорвался газовый баллон, и был пожар, и как в этом пожаре погиб мой пес Фэри, и как огонь перекинулся на всю деревню, как мы вместе с соседями его тушили, и как я потом пешком топала в город… Общение с бюрократическим аппаратом затянулось допоздна. В итоге Странная Женщина сдалась и выдала мне сокровенное — новую запись в городском регистре — и заодно ворох направлений по другим кабинетам. В каждом из которых мне потом восстановят какой-нибудь документ. «Берите и идите на все четыре стороны, у меня рабочий день кончился», — угрюмо сказала она.

В течение недели я восстановила все. Вот просто все. Все бумаги, которые только можно придумать — собраны и укомплектованы. Даже справка от психиатра свидетельствует, что Матильда Реймер абсолютно здорова. Дата рождения есть только в регистре, откуда ее — опять с помощью Кума — можно выковырнуть и переписать на более правдоподобную. Теперь, если Матильда вернется — у нее будут валидные документы.

Порезы на моих руках долго не хотели заживать. Нет, ну это ж надо было так себе навредить! Бестолочь. Хорошо, что я не работала в университете, иначе у небезразличной молодежи возникли бы вопросы.

«Тьфу, ерунда какая, — однажды сказал Кум, глядя, как я изучаю свои ладони. — Дай сюда». Намазал какой-то вонючей черной штукой, похожей на смешанный с водой песок. Порезы прошли уже на следующий день.

Потом Кум сказал, что это была специальная супер-пупер мазь на голубой и черной глинах, которую он когда-то спионерил у Кряжа из его боевой аптечки и сам юзал в косметических целях. «Знаешь, как она прикольно лицо омолаживает? Это же о натюрель!»

Спустя месяц я нашла фотографию Сенка в «Вестнике» города Ж. Опубликовала та же контора, где он трудился. Газетный раздел «Розыск» обычно посвящался крупным уголовникам, серийным убийцам и жуликам. Вряд ли раздел пользовался популярностью, но обновляли его исправно. Оказалось, Сенк уехал, прихватив с собой свою программу, которая собирала и отсеивала данные из нескольких источников одновременно. Контора такой поступок расценила как воровство, особо гнусное. Они получили разрешение на поиски — живого или мертвого. Боялись за сохранность своих Big Data. Под фотографией значилась награда за поимку. Сто пятьдесят тысяч франков.

«Вовремя же ты свалил», — хмуро подумала Девочка-С-Топором и отвернулась.