Введение

Изучение истории международных отношений и истории дипломатии в последние десятилетия значительно изменилось под влиянием работ, опирающихся на культурологические, семиотические и культурно-антропологические подходы. Сформировалось целое направление, изучающее дипломатическую культуру Нового времени [1]. Интерес к культурно-историческому ракурсу истории международных отношений в целом и дипломатии в частности определяется стремлением сочетать содержательный анализ текстов дипломатической переписки и международных трактатов с изучением инструментов и механизмов принятия решений, языка условностей и церемониала в международных отношениях разных эпох, личного вклада акторов международной политики. Важным для понимания методов и стратегий дипломатии становится анализ гендерных и психологических особенностей дипломатов и членов их семей, изучение стиля жизни в посольской миссии как фактора культурного взаимодействия различных стран.

В том, что касается языка дипломатической культуры, особое внимание в историографии последних десятилетий уделяется истории утверждения единого языка общения в дипломатической сфере. В западных странах с конца XVII века языком фиксации международных конвенций становится преимущественно французский, но параллельно формируется и общий символический язык этикета и церемониала, определявший правила поведения дипломатов, фиксировавший условности приема дипломатов при дворах европейских правителей. Этот язык осваивали при постоянных дипломатических представительствах, которые с XVII века пришли на смену краткосрочным посольским миссиям. Однако еще предстоит многое понять в том, менялся ли и как менялся символический язык дипломатии на различных поворотах международной политики, соблюдение или несоблюдение каких условностей могло прочитываться современниками как сигнал о смене приоритетов державы, как политические предпочтения могли влиять на культурные склонности монархов и моды при их дворах.

XVIII век — эпоха страстного увлечения театром, и язык театра с этого времени все чаще используется в политике и дипломатии: властители прописывали сценарии политической игры, у исполнителей в этом политическом театре были свои амплуа, при дворах Европы разные роли играли и представители дипломатического корпуса [1]. Изучение дипломатии как сцены политического театра также таит пока нереализованные возможности.

Когда речь заходит о формировании единого языка дипломатической культуры, продолжают обсуждаться и вопросы о том, когда национальные особенности, сложившиеся при дворах Европы, в том числе в отношении дипломатического этикета, начинают уступать место общим нормам и правилам общения. Как завершился этот процесс «сближения», и насколько допускалось в этой сфере двуязычье: формальное при использовании французского и национальных языков (например, в обращении дипломата к правителю) и символическое в невербальных нормах общения (жестах, целовании, поклонах и прочее)? К примеру, как это происходило в России? С одной стороны, едва ли кто-либо из дипломатов, пребывавших при «великолепном» дворе Екатерины II, сомневался, что он находится в европейской державе [2], однако и Петербург, и сама держава продолжали поражать оказавшихся там европейцев смешением цивилизованности и варварства. Как эти различия в космополитичной культуре императорского двора и «иной культуре» большинства имперских подданных «прочитывались» и воспринимались чужестранными министрами и как транслировались их соотечественникам?

В исследованиях по истории дипломатии пристальное внимание все чаще обращается и на персональный состав дипломатических миссий, на вклад отдельных сотрудников дипломатических представительств в решение больших и малых политических, экономических и культурных задач. Чтобы понять, как менялась дипломатическая служба во времени, представляется важным исследовать характер назначений на дипломатические должности, выяснить, какие приоритеты влияли на карьеры «министров» и клерков: были ли это родовитость, образованность, опыт, таланты, патрон-клиентские связи? Можно ли согласиться с заключениями о том, что в XVIII веке ведущую роль в реализации национальных интересов в дипломатической сфере продолжали играть преимущественно представители первейших аристократических фамилий, которые составили влиятельный дипломатический корпус при европейских дворах [1], или постепенно они уступали позиции дипломатам с опытом и способностями, для которых дипломатия стала профессией? С вопросом о персональном составе дипломатических миссий возникает и вопрос об изменении, особенно с конца XVIII века, ролей и круга обязанностей супруг дипломатов, занимающих все более заметное место в придворном обществе.

Сравнительное исследование инструментов дипломатии (не того, что решали дипломаты, а того, как они выполняли свои миссии) представлено в ряде вышедших в последние годы монографических трудов и сборников, в которых на конкретных примерах из истории дипломатических миссий европейских стран и Америки с XVI до XX века рассматриваются особенности этикетных форм и конфликтов вокруг церемониала, роль посольских даров, превращение дипломатических резиденций в места проведения сложной дипломатической игры и демонстрации культуры своих стран, изучается роль членов семьи дипломатического представителя в решении задач миссии [1]. В таком ракурсе рассматриваются вопросы британской дипломатической культуры, к примеру, в яркой работе Дженнифер Мори [2].

Перспективы, которые открывает изучение дипломатической культуры для понимания места национальной дипломатии в общеевропейской международной политике, для анализа результатов культурного обмена и трансфера западноевропейских культурных и этикетных норм на восток Европы, успешно показал Ян Хеннингс, по сути, впервые использовав методологию культурной истории дипломатических отношений для выяснения особенностей вхождения России на поле европейской политики во второй половине XVII — первой четверти XVIII века [3]. Для Хеннингса очевидно, что еще до реформ Петра I Россия и Европа уже были частью единой церемониальной «семиосферы», и постепенно на дипломатический церемониал, как и на дипломатическую культуру, повлияли и сближение в понимании чести/бесчестья, и формирование общего «символического языка придворного общества».

Ныне становится ясно, что ответы на вопросы об особенностях дипломатической культуры разных стран и эпох приходится искать, значительно расширяя традиционную методологию изучения истории дипломатии, в том числе обращаясь к микроисторическим подходам, позволяющим через, на первый взгляд, реконструкцию «небольших» явлений и «частностей» увидеть прошлое «крупным планом» [1]. Для этого придется не только вновь перечитать известные депеши, реляции, протоколы и договорные акты международной политики, но и исследовать новые, ранее не привлекавшие внимание источники личного происхождения (частную переписку, дневники и записки членов семей представителей дипломатического корпуса), изучить финансы миссии (счета, касающиеся аренды жилья и оформления резиденций, найма прислуги, приобретений книг и одежды), прессу, данные о круге общения дипломатов и прочее. Далеко не всегда поиск источников приносит убедительные результаты, но с источниками по дипломатической миссии британского посла лорда Чарльза Каткарта, как представляется, нам повезло. И поэтому, опираясь на микроисторические подходы, в этой книге мы ищем ответы на вопросы о специфике дипломатической культуры XVIII века и особенностях инструментария дипломатии, обращаясь к истории миссии этого британского посла ко двору Екатерины II с августа 1768 по июль 1772 года.

Чарльз Каткарт не является вовсе забытой фигурой в истории российско-британских отношений. Но так случилось, что его посольство, не принесшее важных договоренностей и результатов, многие годы казалось историкам малоинтересным и заслужило всего несколько страниц в специальных исследованиях по истории международных отношений. О Каткарте скупо писали и в обобщающих трудах, посвященных Екатерине II или британцам в России [1]. Специальное внимание на посла Ч. Каткарта и его супругу обращали искусствоведы, отмечавшие их участие в приглашении в Россию британской фирмы «Веджвуд» и в императорских заказах этой фирме. Искусствоведы обращаются к изучению портретов членов семьи посла Ч. Каткарта, выполненных выдающимися мастерами XVIII века [2]. В отечественной историографии в последние годы интерес к миссии Каткарта появился и у исследователей международных отношений, когда вышло несколько работ Т. Л. Лабутиной о посольской миссии Ч. Каткарта, основанных на опубликованных источниках, но эти труды, к сожалению, содержат значительное количество неточностей [3].

Так сложилось, что выводы об успехе или провале дипломатической миссии как в политике, так и в историографии нередко делаются лишь с учетом достижений в переговорах или наличия ратифицированных соглашений. В этом миссия Каткарта принесла действительно мало плодов. Обращение здесь к истории миссии Чарльза Каткарта не призвано доказать ее провал или, напротив, успех и «исключительность». Цель нашего исследования в ином: рассмотреть детали и «мелочи жизни» европейского дипломата XVIII века, чтобы приоткрыть общее и указать на особенное в способах работы дипломата и методах решения дипломатических задач в Европе XVIII века.

Наш интерес к миссии Чарльза Каткарта в России зародился в связи с многолетним исследованием средиземноморской политики Екатерины II и истории Первой Архипелагской экспедиции российского флота [1]. Все началось с поиска документов о вкладе графа И. Г. Чернышева и лорда Ч. Каткарта в найм и поддержку британских моряков, участвовавших в Архипелагской экспедиции. Этот поиск привел к изучению томов переписки, а затем и других источников личного происхождения, сохранившихся в фонде бумаг семейства Каткартов в Национальной библиотеке Шотландии (Эдинбург). Ценность данного собрания для изучения особенностей работы британского посла в России, инструментария дипломатической миссии, роли членов большой семьи посла в период пребывания в Петербурге трудно было переоценить, и исследование архива Каткартов дало импульс для дальнейших разысканий о семье британского посла в архивах и библиотеках Великобритании и России. В итоге сформировалась значительная источниковая база, позволяющая, на наш взгляд, представить различные стороны жизни и деятельности посла Ч. Каткарта в екатерининском Петербурге. Ниже приведены основные составляющие источникового комплекса этой книги.

Архив семьи Каткартов был размещен в Рукописном отделе Национальной библиотеки Шотландии (NLS. MS. Acc. 12686) Аланом Эндрю, 7‑м графом (эрлом) Каткартом в октябре 2006 года и содержит бумаги, датирующиеся 1380–1905 годами. Об этом собрании семейных бумаг известно давно, хотя исследователи обращаются к нему нечасто [2].

Впервые бумаги Каткартов были обследованы и описаны Комиссией Палаты общин Британского парламента еще в 1871 году [1]. В 1951 году бумаги Каткартов были включены в Национальный регистр архивов (NRA 3495), там же были отмечены повреждения бумаг, случившиеся во время пожара 1939 года. С 1951 года и позднее бумаги несколько раз перемещались, и генерал-майор Алан, 6‑й граф Каткарт (1919–1999) их по-новому организовал. Когда архив семьи Каткартов был передан в Национальную библиотеку Шотландии (NLS), многие бумаги уже были значительно повреждены. К тому же часть документов архива продолжает храниться в семье. Хотя объектом наших изысканий стали только бумаги, связанные с периодом пребывания Чарльза, 9‑го лорда Каткарта в Петербурге, объем даже этой доступной части семейного архива впечатляет. В нее входят:

 

1. Дневники Джин/Джейн [2] Хамилтон (Гамилтон), в замужестве леди Каткарт, за 1745–1771 годы в 24 тетрадях (Acc. 12686/5. A-66).

2. Джин Каткарт. Memoranda of St. Petersburg/«Записки о Санкт-Петербурге» (название присвоено не автором), 1768–1770 годы в одной тетради (Acc. 12686/5. A-66).

3. Тетрадь расходов семьи Каткартов за 1764–1768 годы и книга счетов по дому за 1761–1766 годы (12686/5; 12686/36).

4. Книга счетов лорда Каткарта как посла в Россию, 1767–1771 годы (Acc. 12686/8).

5. Послания (отпуски, копии) в Петербург лорду Каткарту из Лондона от государственных секретарей и корреспонденция от посла Каткарта на имя государственных секретарей за 1768–1772 годы (Acc. 12686/9, 12686/10, 12686/11).

6. Письма посла Ч. Каткарт к британским дипломатическим представителям, 1769–1770 годы (Acc. 12686/12) [1].

7. Письма от других послов и дипломатических представителей лорду Каткарту, 1768–1772 годы (Acc. 12686/13, 12686/15, 12686/16).

8. Послания Ч. Каткарту от британского посла в Константинополе Джона Марри (Murray), 1770–1771 годы (Acc. 12686/14).

 

В этой книге мы чаще всего цитируем дневники Джин Хамилтон/Каткарт, которые позволили впервые исследовать не только дипломатическую историю, но и раскрыть особенности жизни всей семьи британского посла в Петербурге, а потому стоит остановиться на этом важном источнике подробнее. Джин вела дневники почти всю сознательную жизнь, и в семейном архиве сохранились ее дневниковые тетради с 19-летнего возраста до самой смерти. Листы дневников не нумерованы, поэтому ниже мы ссылаемся на них, только указывая дату. Она писала мелким почерком, чаще по-французски, реже по-английски, в два столбца в тетрадки размером с ладонь (8°), которые помещались в кармане [2]. Над страницами дневников она размышляла о Боге, о «разумности» и пользе прожитого дня, записывала чувства и эмоции, заботы и впечатления от увиденного и прочитанного. Когда за полтора месяца до своей кончины Джин Каткарт узнала, что ее дочь Мэри тоже начала вести дневник, то написала о своем понимании того, зачем сама всю жизнь поверяла дневнику мысли и чувства, коря себя всякий раз, когда заботы или болезни заставляли ее пропускать эти ежедневные «упражнения»:

22 сентября 1771 года. Моя дорогая дочь, моя сладкая ученица очаровательная Мэри только что поведала мне, что начала вести дневник, подобный моему, следуя советам, которые я ей давала. Она показала мне свои записи. Признаюсь, я удивлена, бесконечно приятно удивлена, и это превосходит все мои ожидания. Я знала, что она благочестива, но теперь понимаю, что она в высшей степени благочестива и что она достигает истинного понимания того, какими должны быть ежедневные духовные упражнения. <…> эти упражнения приблизят ее к совершенству и не позволят тем ее недостаткам, которых я опасаюсь, сделать ее несчастной <…>. Увы, я нахожу себя неисправимой, но я никогда не отчаиваюсь и стараюсь быть лучше. Так проходит моя жизнь — с падениями и взлетами, которые следуют за моим раскаянием. Я всегда ожидаю лучшего от будущего, чего-то, чего я никогда не испытывала в прошлом, и страстно желаю, чтобы после раскаяния во мне происходили ожидаемые изменения. Этот дневник, насколько это возможно, будет моим верным свидетелем и будет говорить за или против меня.

В круге образованных английских и шотландских дам высшего общества, за которыми утвердилось название Bluestockings («Синих чулков»), ведение дневников, обширной переписки и подробных записей путешествий (травелогов) было скорее правилом, нежели исключением, на этих текстах оттачивался литературный стиль, дисциплина и умение анализировать разумность прожитого. Такие дневники, к примеру, вела племянница Джин Каткарт Мэри Хамилтон (в замужестве Дикинсон), эти и другие рукописные дневники в последние годы начинают активно исследоваться и публиковаться [1]. Однако в 1871 году, когда парламентская комиссия описывала архив Каткартов, дневники леди Джин показались членам комиссии «не представляющими общественного интереса» [2] и надолго оказались полузабытыми. Между тем дневники Джин Каткарт за 1768–1771 годы являются ценным источником для реконструкции повседневной жизни посольского семейства в России, они позволили установить круг общения посла, выяснить особенности стиля жизни в зимней и летней резиденциях, создать психологический портрет леди Джин, понять чувства и эмоции членов семьи, восстановить круг чтения и прочее и прочее. В книге широко цитируются переводы с французского фрагментов дневниковых записей 1753 года [3], 1768–1771 годов.

 

 

После приезда в Россию Джин Каткарт, продолжая вести дневники на французском, завела отдельную тетрадь, записывая в нее на английском сначала общие статистические сведения о Российской империи (вероятно, полученные ее супругом-послом с инструкциями и прочими бумагами его миссии), а затем в хронологическом порядке свои впечатления по пути в Россию (со 2 августа (н. с.) 1768 года), заметки и наблюдения о жизни российской столицы. Записи обрываются на сообщении от 7 (18) ноября 1770 года. Эта тетрадь (28 листов/56 страниц в два столбца с оборотами) не имеет авторского названия, поэтому вслед за составителями каталога архива Каткартов мы будем называть ее «Записки о Санкт-Петербурге» (Memoranda of St. Petersburg). Эти «Записки» впервые полностью переведены с английского и публикуются с комментариями в приложении к настоящей книге.

Как и дневники, «Записки» Джин Каткарт не имеют ни авторской, ни архивной нумерации листов, но записи в них вносились в хронологической последовательности с указанием дня, а также иногда месяца и года. Так и мы ссылаемся в тексте на дневники и «Записки», не указывая общего для них архивного шифра (NLS. MC. Acc. 12686/5. А66) [1].

Книга доходов и расходов семейства Каткарт за 1764–1769 годы в кожаном переплете (формат 2°; Acc. 12686/5), записи в которой контролировала хозяйка дома леди Джин, содержит уникальную информацию, едва ли доступную по другим источникам: от расходов на домовладение (household) в Британии и в России (примечательно, что дом Каткартов на Мойке удалось локализовать по упоминанию в этой книге: To gen. Gleboff for half a year rent of the House at P<eters>B<ur>g — 975 rub.) до сведений о покупке книг и нот, оплате уроков детей, одежды, мехов, приобретении мебели и лошадей и прочее и прочее. В книге сохранились имена докторов, зубных техников, портных и учителей танцев, банкиров и дворецких Каткартов, получавших значительные суммы наличными на удовлетворение нужд семейства.

Значительную часть архива Чарльза Каткарта за период его посольства в Россию составляет дипломатическая переписка, аккуратно разобранная и переплетенная. Тома переписки состоят из оригиналов депеш государственных секретарей и «отпусков» депеш самого Каткарта, вероятно, составлявшихся перед их шифрованием (12686/11), а также из обширной корреспонденции Ч. Каткарта с британскими дипломатами по всей Европе, включая Константинополь. Каткарт вернулся из России в 1772 году с тысячами листов этой корреспонденции, и, хотя от посла требовали передать всю корреспонденцию его преемнику в Санкт-Петербурге Роберту Ганнингу, он категорически отказался это требование выполнить и со всеми бумагами погрузился в Кронштадте на присланный за ним военный фрегат. Самое удивительное, что он так и не передал эту секретную корреспонденцию (прежде всего именно переписку с дипломатами при дворах Европы) в Foreign Office, а, уйдя от дел, перевез ее в свое имение и сохранил в семейном архиве.

Вся переписка Чарльза Каткарта с офисом государственных секретарей по Северному департаменту хранится в фонде Государственных бумаг (SP — State Papers) Национального архива Великобритании (TNA. SP. 91. [Дела] 79–90). За период с июля 1768 года по июль 1772 года переписка Каткарта только с офисом государственных секретарей составляет более трех тысяч листов: то есть Каткарт своим непосредственным руководителям отправлял от 80 до 105 нумерованных депеш в год, а помимо них «частные письма» и бумаги.

Известно, что депеши и реляции британских дипломатов екатерининского времени еще в конце XIX века были изданы в Сборнике Императорского Русского исторического общества (далее — СИРИО. Т. 12, 19) и давно были оценены как источник по истории международных отношений. Однако предпринятая под редакцией А. А. Половцова публикация в СИРИО имеет свои особенности: советник российского посольства в Лондоне М. Ф. Бартоломей, копировавший документы в Британии, произвел первый отбор материалов, бумаги проходили цензуру Британского МИДа, затем перед публикацией и российскую цензуру. Хотя в предисловиях к томам публикаций СИРИО утверждается, что купюры в подготовленных к публикации бумагах были незначительны, проведенная нами сверка с материалом фонда Государственных бумаг (State Papers) показывает, что это не так. Из публикации СИРИО выпало примерно от ¾ до ⅔ текстов, к которым с тех пор редко обращаются даже британские ученые. А в них есть еще немало важных подробностей, не только уточняющих, но и меняющих утвердившиеся представления о российско-британских отношениях и о британских оценках России. Пока это удалось проверить и доказать в ходе работы с донесениями Чарльза Каткарта в Национальном архиве Британии. Такая же работа с документами других посольств еще ждет своего исследователя.

Дипломатическая корреспонденция, включая переписку Ч. Каткарта, важна не только сохранившимися в ней сведениями о предпринятых шагах при реализации задач дипломатических миссий второй половины XVIII века. Эта корреспонденция позволяет оценить, как пересылаемая послами информация влияла на формирование имиджа Российской империи и определяла политику западных держав. Дипломаты создавали коллективный портрет страны. Каждый вновь назначаемый посол или посланник получал доступ к секретной корреспонденции своих предшественников и на ее основании ориентировался в хитросплетениях событий и лиц вокруг трона российской императрицы. По прибытии в Россию новый «министр» привносил в корреспонденцию свое видение и авторский стиль, зависящие от степени информированности, политических и культурных пристрастий, наконец, психотипа и меняющихся эмоциональных состояний дипломата. А потому то, что вызывало энтузиазм у одного (как, например, Уложенная комиссия вначале у Джорджа Макартни), вскоре получало скептические и даже насмешливые оценки у его преемника. Отсюда и нередкая в депешах противоречивость суждений относительно правления Екатерины — доставлявшая лондонскому кабинету немало забот. Поэтому в своем исследовании мы опирались не только на анализ дипломатической корреспонденции посольства Каткарта, но и на всю цепь посланий британских дипломатических представителей за первое двадцатилетие правления Екатерины II.

Информированность российской стороны о деятельности британских дипломатических представителей и ответные шаги, предпринимаемые Коллегией иностранных дел (КИД) и лично первоприсутствующим Коллегии графом Н. И. Паниным в отношении конкретных лиц и британских политических инициатив, исследовались нами преимущественно на основании бумаг Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ) фондов Сношения с Англией (35/6), Лондонская миссия (36/1), а также Секретнейшие дела, перлюстрации (Ф. 6/2) и некоторых других. В первых двух фондах хранятся переписка с послом России в Лондоне графом И. Г. Чернышевым, с посланником А. С. Мусиным-Пушкиным, документы, касающиеся переговоров графа Н. И. Панина и лорда Ч. Каткарта о церемониале первой аудиенции посла и его супруги, о союзном договоре России с Великобританией, о событиях в Константинополе и прочее. Среди этих бумаг оказалась и публикуемая в приложении записка Ч. Каткарта об английских парках и обустройстве Каменного острова. Фонд перлюстрации содержит копии с переводами корреспонденции Ч. Каткарта и несколько писем к членам его семьи, проходивших через почтовую службу Российской империи. Секретные части перлюстрированных депеш так и остались зашифрованными цифирью. Вероятно, шифр не был раскрыт (те же шифрованные депеши с расшифровками хранятся в TNA); частная переписка семьи Каткартов, судя по всему, в основном передавалась через курьеров или через направлявшихся в Британию доверенных лиц из числа путешественников, капитанов судов, купцов, а потому в фонде перлюстрации сохранились лишь редкие письма этого рода.

Из опубликованных источников и английских травелогов, к которым мы обращались, важно отметить сочинение о России предшественника Каткарта Джорджа Макартни, созданное в 1768 году как отчет о его посольстве и опубликованное малым тиражом в Лондоне. Этот отчет Каткарту переслали из Лондона, когда он уже был в России. Очевидно, что в семье лорда Каткарта предпочитали более умеренную критику России и начинаний императрицы, чем это сделал Макартни.

Семейству Каткартов мы обязаны весьма содержательным сочинением о России, которое издал наставник детей Каткартов Уильям Ричардсон. Выпускник университета Глазго Ричардсон был приглашен к Каткартам еще в 1767 году и был при старших сыновьях Каткартов в Итоне, а затем отправился с семейством в Петербург. Очевидно, Ричардсон, не имевший дипломатической должности, был для Каткарта и секретарем, и «глазами и ушами». Находясь в тени вельможного посла, наблюдательный Ричардсон смог многое повидать, возможно, обсудить с посольской четой. Ричардсон — автор сочинения в письмах о России (Anecdotes of the Russian Empire, in a Series of Letters). Правда, он опубликовал его только через двенадцать лет после своего возращения из России, когда Ч. Каткарт уже умер, а сам Ричардсон преподавал в университете в Глазго. Э. Кросс выделяет данное сочинение, отмечая его интеллектуальную глубину [1]. Хотя Каткарта уже не было в живых, его фамилия в сочинении Ричардсона почти не упоминается, зато многие детали, отмеченные в письмах-«анекдотах о Российской империи», удивительным образом дополняют пестрое полотно, сотканное дипломатической корреспонденцией и личными записками лорда и леди, поэтому можно предположить, что «Анекдоты» Ричардсона родились не без влияния разговоров о России, которые велись в резиденции британского посла.

Визуальные материалы. Помимо письменных источников Каткарты оставили замечательную коллекцию семейных портретов, выполненных выдающимися мастерами Джошуа Рейнольдсом и Томасом Гейнсборо, Мари-Анн Колло и Иоганном Цоффани (?), Дэвидом Алленом и Джорджем Ромни [1]. Выдающейся работе Гейнсборо — портрету Мэри Грэм (урожд. Каткарт) мы обязаны двумя изданиями, содержащими не только визуальные материалы, но и публикацию документов. В 1927 году Маргарет Макстон-Грэм опубликовала книгу, основанную на документах семейного архива Грэмов, в котором сохранилась обширная переписка детей Чарльза и Джин Каткарт с их сестрой Мэри и ее мужем Томасом Грэмом [2]. В работе приводятся несколько писем петербургского периода леди Джин и лорда Каткарта к друзьям в Британии, а также биографические заметки о судьбах семерых детей Каткартов, бывших с ними в России. Хью Белси, известный специалист по творчеству Гейнсборо, также опубликовал материалы о семействе Каткартов и Грэмов, представив портретную галерею членов этой семьи.

Часть визуальных материалов, позволивших судить о резиденциях Каткартов на Мойке и на Каменном острове, хранится в Российском государственном архиве военно-морского флота (РГА ВМФ) — это план реконструкции Каменного острова (возможно, приложенный к «Записке» Ч. Каткарта) и аксонометрический план Петербурга 1765–1773 годов (план де Сент-Илера и др.) [1]. При описании резиденции на Каменном острове были использованы также известные гравюры М. И. Махаева [2].

***

Книга была задумана и написана Е. Б. Смилянской за исключением раздела «Чтение в семье Каткартов», подготовленного Е. Ю. Моряковым.

В настоящем издании переводы с английского выполнены Е. Б. Смилянской; перевод «Записки о Санкт-Петербурге» (приложение 1) выполнен совместно Е. Б. Смилянской и К. А. Левинсоном.

Если существуют переводы с английского публикуемых нами документов (например, в СИРИО), то мы приводим переводы по этим авторитетным публикациям, сверив их с доступными нам оригиналами (TNA).

Некоторые письма и депеши, перлюстрированные в Коллегии иностранных дел, имеют переводы, выполненные сотрудниками КИД, — в этом случае, дабы сохранить дух эпохи, мы приводим именно эти переводы XVIII века с соответствующими отсылками к фонду перлюстраций (АВПРИ. Ф. 6).

Обращение к рукописным дневникам Джин Каткарт потребовало выполнить значительный объем переводов с французского. За три года пребывания в России леди Джин Каткарт исписала бисерным почерком на французском четыре тетради (более 600 тысяч знаков). Плохая сохранность дневников, а также непростая палеография рукописей потребовали долгого труда коллектива молодых исследователей и студентов Е. Ю. Морякова, А. К. Мендоса Перес, М. Д. Аксеновой и В. А. Растворова, и без их вклада, вероятно, этой книги не было бы. Возможно, в будущем весь объем переводов дневников Джин Каткарт увидит свет, но читатель настоящей книги уже может оценить значимость этого источника.

Перевод с французского «Записки о возделывании земли и украшении Каменного острова» Чарльза Каткарта (приложение 2) подготовлен Е. Б. Смилянской при участии Н. Ю. Плавинской и С. Ю. Завадовской.

Во всех переводах знаки препинания, а также прописные буквы ставятся согласно современным нормам русского языка (например: Ваше императорское величество, Ее величество, Коллегия иностранных дел, великий князь и прочее). Авторские подчеркивания при переводе были сохранены. Везде курсив наш.

Квадратные скобки в переводе означают примечания переводчиков и специально в каждом случае не оговариваются.

Угловые скобки используются при сокращении оригинального текста источника.

Круглые скобки при переводе сохранены; также в круглых скобках курсивом в отдельных случаях приводятся английские соответствия в оригинальном тексте.

Даты в тексте приводятся так, как они даются в оригинале. В депешах, отправляемых в Лондон из России, использовались две даты по юлианскому и по григорианскому календарям. В XVIII веке разница дат по юлианскому и григорианскому календарям составляла одиннадцать дней. В дневниках и записках Джин Каткарт после приезда в Россию вскоре отказалась от использования дат одновременно по юлианскому и григорианскому календарям, перешла на юлианский календарь, лишь изредка делая пометы n<ew> st<yle>, old style. В этих случаях, а также там, где в тексте источника есть указания на оба календаря (например, для религиозных праздников англиканской церкви), приводятся обе даты.

Поскольку листы в рукописных дневниках и «Записках о Санкт-Петербурге» леди Каткарт не имеют архивной нумерации, мы приводим в круглых скобках только дату цитируемой записи. Там, где дата в рукописи сокращена, дается ее полная расшифровка (например, в рукописи стоит «28», а в нашей публикации: 28 ноября 1769 года).

Имена, встречающиеся в текстах «Записок», депеш и дневников, в переводе даются без искажений, допущенных автором при транслитерации или записи со слуха. В случаях серьезного искажения имен мы сочли необходимым привести латиницей имя, как в оригинале. Большинство имен, упоминаемых в источниках, кратко откомментированы. Английские имена и фамилии приведены согласно справочникам А. И. Рыбакина [1]. В тех случаях, когда существуют принятые в историографии написания некоторых фамилий, отличные от рекомендованных в справочниках А. И. Рыбакина, при первом упоминании они приводятся в скобках и вынесены в именной указатель (это касается таких фамилий, как Хамилтон/Гамильтон, Марри/Мюррей, Поукок/Покок и некоторых других).

Пунктуация и орфография при цитировании архивных документов на русском языке приводятся согласно Правилам издания исторических источников XVIII века.

Подготовка монографии осуществлялась в рамках проекта «Россия и русские в корреспонденции и дневниках британских дипломатов при дворе Екатерины II» при поддержке фонда «Гуманитарные исследования» Факультета гуманитарных наук НИУ «Высшая школа экономики» в 2022–2024 годах.

При подготовке монографии часть вошедших в книгу материалов и исследований была опубликована в виде статей [1], но здесь в ранее публиковавшиеся тексты внесены существенные исправления.

Рукопись издания обсуждалась в Центре по изучению XVIII века Института всеобщей истории РАН (ИВИ РАН); ценные комментарии и пожелания, высказанные коллегами, позволили избежать ряда существенных погрешностей и были с благодарностью приняты.

Авторы считают приятным долгом поблагодарить коллег за ценные советы, которые способствовали подготовке этого издания. Юлия Лейкин при поддержке Университета Экзетер организовала поездку Е. Б. Смилянской в Англию для работы в Национальном архиве Великобритании и всегда откликалась на возникавшие во время нашей работы вопросы и просьбы. Вера Александровна Витязева, Мария Ди Сальво, Анна Сергеевна Корндорф поделились своими исследованиями и наблюдениями, которые позволили прояснить немало деталей при переводе «Записок о Санкт-Петербурге» и «Записки о возделывании земли и украшении Каменного острова» и отразить это в комментариях.

Мы выражаем также неизменную благодарность за помощь и советы Евгению Петровичу Абрамову, Евгению Владимировичу Акельеву, Ольге Виленовне Волосюк, Виктору Михайловичу Дзевановскому, Анастасии Александровне Жирковой, Александру Борисовичу Каменскому, Сергею Яковлевичу Карпу, Галине Александровне Космолинской, Ольге Евгеньевне Кошелевой, Арине Дмитриевне Новиковой, Надежде Юрьевне Плавинской, Марии Александровне Петровой, Сергею Викторовичу Польскому, Юлии Витальевне Ткаченко, Татьяне Алексеевне Тутовой, Игорю Игоревичу Федюкину, Ольге Владимировне Хавановой.

Глава 1
Дипломатическая служба лорда Чарльза Каткарта: задачи, инструментарий и возможности посла

1.1. Обмен посольствами между Лондоном и Петербургом и политические задачи британской и российской миссий в 1760‑х годах

Чарльз Каткарт получил назначение отправиться послом ко двору императрицы Екатерины II в конце февраля 1768 года. Хотя британскому послу в наследство от его предшественников досталось немало нерешенных вопросов, взаимная заинтересованность держав и милостивый прием посла императрицей, казалось, давали надежду на успешное решение любых проблем. После прихода к власти Екатерины II две империи через своих дипломатических представителей уже шесть лет выражали готовность создать крепкий военно-политический союз, а монархи в переписке обменивались заверениями в искренней братской и сестринской дружбе.

Периодов столь открытого сближения в истории российско-британских отношений было не так много, и об истории и предыстории этих отношений немало написано в историографии [1]. Известно, что после Семилетней войны для Лондонского и Петербургского дворов особое значение приобрело возобновление утративших силу торгового соглашения, а также союзного договора. Неплохо изучено и то, как в первое двадцатилетие Екатерины на троне — от прихода к власти до объявления «вооруженного нейтралитета» — Британия и Россия, казалось бы, серьезно продвигались к включению в военно-политический союз Дании и Швеции, и это мыслилось как создание на Балтике «Северной системы», в которой свое место также отводилось Пруссии и Речи Посполитой. Данная система имела целью воспрепятствовать в этом регионе политическому влиянию Франции, гарантировать баланс сил и безопасность торговли и границ [2].

Многое в то время говорило о внимании к России британского правительства. Британскими резидентами в России собиралась и отправлялась в Лондон весьма подробная статистика о состоянии российской экономики, финансов, армии и флота; послы и посланники были обязаны подробно информировать лондонский кабинет обо всем происходившем в державе Екатерины [1]. Политическое сближение России и Британии подогревало в это время и растущий интерес подданных двух стран друг к другу. Представители британской аристократии, хоть и не часто, но стали включать Северную Европу в гранд-тур, посещать не только Копенгаген, Берлин, Стокгольм, но и Петербург; английские и шотландские моряки вступали на службу в российский флот; в Россию стали приглашать британских архитекторов, садовников, инженеров (приемом вельможных путешественников и наймом на службу, кстати, ведали главы дипломатических миссий), британская колония в Петербурге крепла и богатела.

В России императрица со своей стороны охотно демонстрировала предпочтение британскому перед французским (в политике и не только!). Хотя едва ли английское могло скоро потеснить французский язык, французские моды, литературу, театр, вина и деликатесы, но оно стало более заметным, когда сама императрица проявила к нему интерес.

Выбор дипломатических представителей двух стран также свидетельствовал о росте взаимного интереса и надежд на грядущее сотрудничество. С восшествия на престол Екатерины до 1768 года в Лондоне российскую миссию возглавляли в ранге посланников граф Александр Романович Воронцов (1762–1763), опытные дипломаты Генрих Гросс (1763–1765) и Алексей Семенович Мусин-Пушкин (1765–1768). В Санкт-Петербурге в 1760‑х годах также сменились три британских министра — опытный дипломат Роберт Кит (Robert Keith, посланник в 1758–1762 годах) [1], вельможный Джон Хобарт, 2‑й граф Бакингемшир (John Hobart, 2^nd Earl of Buckinghamshire; чрезвычайный посол в 1762–1764 годах), молодой и энергичный Джордж Макартни (George Macartney, посланник в 1765 [2]–1767 годах).

Указанные дипломаты должны были готовить торговый и оборонительный договоры двух держав, но, несмотря на заверения о самых благих намерениях обеих сторон, статьи этих договоров никак не получали окончательных формулировок, обсуждение больших и малых деталей соглашения бесконечно затягивало завершение переговорного процесса. Переговорным процессом, безусловно, руководили правительства двух стран, но отсутствие видимых успехов нередко объяснялось неудачами и тактическими ошибками дипломатов, приводило к отзыву глав миссий и поискам новой более успешной фигуры.

Подписанный императрицей Елизаветой Петровной в 1742 году на 15 лет союзный договор России и Британии закончился во время Семилетней войны, в которой две державы оказались в противоположных лагерях [1]. Британия готова была возобновить договор на прежних условиях, однако российская императрица стремилась получить от этого договора явно большее, воспользовавшись успехами российской армии в Семилетней войне и ростом своего международного влияния, рассчитывая включить в договор и статью о поддержке со стороны Британии в случае военного конфликта с Османской империей (так называемый Turkish clause) [2]. Для Британии вмешательство в военный конфликт с Османской империей было опасно не только перспективой обострения отношений с Францией, в это время поддерживавшей турок, но и опасностью лишиться прибылей от левантийской торговли и навлечь беду на торговые анклавы англичан в Восточном Средиземноморье. Поэтому «турецкая статья» в обсуждаемом договоре с Россией категорически не принималась британской стороной. С обострением в 1766 году религиозно-политического кризиса в Речи Посполитой Британия желала обезопасить себя и от обязательств после подписания договора с Россией вмешиваться в польские дела, где Россия открыто готовилась к военной поддержке религиозных «диссидентов», прежде всего православных.

В 1762–1765 годах для британских представителей в России обсуждение статей союзного договора дополнялось необходимостью срочного подписания и нового торгового договора, срок которого истек также в 1759 году, и Россия в любое время могла отменить преференции английским купцам. Отмена этих преференций, которыми английская торговля пользовалась, правда, с перерывами с середины XVI века, грозила большими потерями для Британии: убытками для членов британской колонии Санкт-Петербурга и их контрагентов в метрополии, для британского флота, зависимого от российских леса, парусины, железа и пеньки, да и в целом для королевской казны. Британия, как и с союзным договором, настаивала на прежних условиях, зафиксированных еще в 1734 году. Россия выдвигала новые требования в стремлении поддержать свои торговые интересы и купеческий флот. В конечном итоге переговоры по торговому договору в 1766 году, когда британским посланником был Джордж Макартни, почти зашли в тупик, и первоприсутствующий Коллегии иностранных дел граф Н. И. Панин стал открыто шантажировать посла обещанием императрицы назавтра отменить все преференции британским купцам и уровнять их в правах с купцами прочих стран. Под таким давлением Макартни подписал торговый договор, чем вызвал острое недовольство в Лондоне (послание государственного секретаря герцога Графтона от 29 сентября 1765 года к Макартни имело далеко не дипломатический тон, и его более точно можно было назвать «выволочкой» за принятие послом решения, не согласованного с его двором [3]), но в конечном итоге текст договора был согласован, и торговый договор был ратифицирован. Послание из Лондона с уведомлением о ратификации договора Макартни получил 15 (26) августа 1766 года в один день с уведомлением о завершении его миссии в России и о его замене на чрезвычайного и полномочного посла Ханса Станли [4]. В следующем послании государственного секретаря Конуэя Макартни получил разъяснения, что король не был доволен изменениями статей торгового договора, и Макартни лишь оставалось дожидаться Станли, для которого уже были составлены инструкции. В октябре 1766 года Макартни жаловался на то, что, едва назначили Станли, граф Панин почти перестал с ним общаться [5]. Макартни ожидал Станли до мая 1767 года, не отправился вместе с императрицей и другими «чужестранными министрами» в Москву и отбыл из России, лишь отчасти выполнив свои инструкции: его усилия по продвижению, помимо торгового, еще и союзного договора оказались тщетными.

Отъезд Макартни [1] оставил британскую миссию в России на 14 месяцев вовсе без полномочного представителя для ведения переговоров. Интересы Британии в России в это время представлял личный секретарь Макартни (по статусу даже не секретарь посольства и не поверенный в делах) 22-летний Генри Шерли (Henry Shirley; о нем еще пойдет речь ниже), наделенный временно полномочиями поверенного в делах. В это время в Лондоне то говорили о скором отъезде посла Станли, то о возвращении Макартни, и лишь в конце февраля 1768 года последовало назначение послом в Россию лорда Чарльза Каткарта.

Знаменательным в истории российско-британских отношений стало не только принятое еще в 1766 году решение о повышении статуса глав британской и российской миссий до «министра первого рангу» с «характером посла и полномочного министра», но и то, что глава британской миссии стал в конце 1760‑х — начале 1770‑х годов единственным дипломатом высшего ранга в корпусе чужестранных министров при дворе Екатерины II [1]. И его прием, и знаки внимания императрицы будут во многом связаны с особым статусом британского дипломата.

Послами были выбраны именитые и близкие к трону вельможи: российским послом в Лондон должен был отправиться граф Иван Григорьевич Чернышев, а британским послом в Петербург — лорд Чарльз Каткарт. Оба посла отбывали вместе с семьями, что, по крайней мере для России, было редкостью.

Граф Иван Григорьевич Чернышев был человеком из ближайшего окружения Екатерины, которому императрица доверяла даже секретные планы своей европейской политики: генерал-поручик, действительный камергер, шеф галерной эскадры, брат главы военной коллегии Захара Чернышева и будущий вице-президент Адмиралтейств-коллегии.

Чарльз, 9‑й лорд Каткарт являлся шотландским аристократом, давно доказавшим свою верность английской короне, и в послании короля Георга III к российскому двору новый посол был представлен как член палаты лордов (один «из шестнадцати перов шотландских»), кавалер «древнейшаго и изящнейшаго ордена Терна» (ордена Чертополоха), первый комиссар полиции в Шотландии и генерал-поручик британской армии [2].

С прибытием осенью 1768 года в Лондон графа Чернышева российской миссии, действительно, были приданы дополнительный блеск и значение, а бывший до того российским посланником в Лондоне, вероятно, недостаточно «блестящий» и влиятельный Алексей Семенович Мусин-Пушкин был на время удален в Гаагу [1]. Чернышев прибыл в Лондон вместе с супругой Анной Александровной (урожд. Исленьевой), поражавшей английское общество своими бриллиантами, со штатом прислуги, с обозом добра [2].

Каткарт отправился в Петербург морем летом 1768 года на специально выделенном для него, его жены, шестерых детей, помощников, прислуги и багажа королевском военном фрегате «Твид», и о том, сумели ли его семья и его резиденции «поразить» Петербург, речь пойдет в этой книге далее.

Примечательно, что ни лорд Каткарт, ни граф И. Г. Чернышев до своих назначений послами не имели опыта дипломатической службы. При назначении Каткарта, как и при назначении его визави в Лондоне графа И. Г. Чернышева, важны, как представляется, были не опыт в дипломатии, а статус, титул, близость к трону. Примечательно и то, что для обоих послов их миссии — короткая (годичная) Чернышева и почти четырехлетняя Каткарта — оказались единственными дипломатическими постами в их карьерах, а решать им приходилось непростые задачи, осложненные начавшейся войной с Османской империей, военными действиями в Речи Посполитой, перенесением приоритетов внешней политики России с северного (Балтийского) направления на южное (Черноморское и даже Средиземноморское).

Сравнение двух послов — Чернышева и Каткарта — показывает, как при, казалось бы, «равных условиях»: заинтересованности Британии и России в сотрудничестве при решении европейских дел (в особенности для противодействия Франции), одинаковом высшем дипломатическом статусе глав миссий [1], общих открыто сформулированных в инструкциях задачах подготовки союзного договора [2] — различались стили исполнения дипломатической службы и результаты миссий двух послов.

Даже важнейшую задачу подготовить заключение военно-политического союза между их империями послы решали по-разному. Для И. Г. Чернышева, кажется, более важными были практические шаги, направленные на получение помощи Британии в войне России с Османской империей. Нам уже приходилось высказывать аргументы в пользу того, что план похода российского флота в Средиземное море (Первая Архипелагская экспедиция) и надежда на антиосманское восстание на Балканах вызревали в окружении Екатерины II с начала ее царствования, и И. Г. Чернышев, судя по всему, был наряду с братьями Орловыми посвящен в детали этого плана, а с началом Русско-турецкой войны 1768–1774 годов вполне успешно воплощал его в жизнь [1].

Пока лорд Каткарт стремился убедить императрицу лично и через первых лиц Коллегии иностранных дел прийти к приемлемому для обеих сторон тексту военно-политического соглашения, граф Иван Чернышев направил свои усилия на поиски британских моряков для российской службы, раздавая им весьма щедрые обещания [2]. При этом он обеспечил российский флот разрешением от британского Адмиралтейства вводить военные корабли Архипелагской экспедиции в доки Портсмута и других британских портов, наконец, добился самого важного для безопасного прохода российского флота в Восточное Средиземноморье: Британия пригрозила Франции в случае выхода французского военного флота из Тулона (для противодействия российскому военному флоту) выступить своими военными силами в поддержку России.

Чернышев действовал амбициозно, и порой его поведение вызывало удивление и даже скандалы (в частности, в европейской прессе описывались его оскорбительные демарши против французских дипломатов при лондонском дворе). Характер посла Чернышева хорошо показывает его отчет графу Н. И. Панину о беседе с государственным секретарем лордом Рочфордом 1 сентября 1769 года, когда в Англии заговорили о походе российского флота в Средиземное море и российский посол готовился к встрече первой эскадры Архипелагской экспедиции в Англии. Чернышев явно гордился своей игрой и провокацией собеседника и весьма цинично писал об этом. Он, например, сообщал, что заговорил с государственным секретарем о совместных действиях России и Британии против Франции (что явно не входило ни в российские, ни в британские планы) и даже сулил Англии возможные приобретения в Восточном Средиземноморье (хотя в Англии еще не были уверены, доберется ли вообще российский флот до Архипелага):

чтобы его [Рочфорда] более поощрити и прибавить жару <sic!> дал я ему вдали видеть, что тогда бы можно было <…> такую же какую нибудь англичанам посессию в Архипелаге иметь, какую французы ныне в Медитерранском море имеют занятием Корсики, помощию которой в случае нужды могли бы пресечь выгодную их левантийскую торговлю. Разгорячив его сим и дав возчувствовать, сколь великого помощника Англия в России иметь может не только на твердой земле, но и на море, когда флот ея и в здешних морях быть приобвыкнет, убедил, наконец, его тем так, что он мне сам сказал: «Как те много в том ошибаются, которыя думают, что российской флот подпоры и подмоги нам в случае нужды зделать не может!» [1]

Чарльз Каткарт подобных провокаций не допускал, в многочасовых беседах с Н. И. Паниным «жару не прибавлял», был сдержан, доброжелателен, в меру осторожен в оценках и суждениях, которые излагал в шифрованных депешах, направляемых в Лондон. Когда зимой 1769/70 года Каткарт и Чернышев встретились в Петербурге, оба поняли несходство их характеров, вероятно, объясняющее их неприязнь, которая, впрочем, не мешала светскому общению и уверениям Чернышева в исключительной любви к Британии.

Забегая вперед, чтобы закончить сравнение двух послов, отметим, что их роли в международной политике заслужили различные оценки. В историографии принято мнение, что Чернышев с задачами, поставленными ему российской императрицей, справился успешно, несмотря на короткий срок своей миссии. О Каткарте, напротив, современный британский биограф пишет как о «неадекватном после», четырехлетняя миссия которого закончилась безрезультатно и запомнилась лишь большим объемом многословных депеш [1]. Для того чтобы решить, заслуживает ли лорд Каткарт такого «приговора», в этой книге приводится немало аргументов, которые позволят не только «оправдать» или «обвинить» посла, но и сделать выводы о возможностях дипломата и особенностях персонального вклада «чужестранных министров» XVIII века в решение широкого круга проблем политики и культуры.

1.2. Жизнь и заслуги Чарльза, 9‑го лорда Каткарта — военного и парламентария, ставшего дипломатом

Когда в феврале 1768 года при дворе Георга III принималось окончательное решение о назначении чрезвычайным и полномочным послом в Россию родовитого аристократа Чарльза Шо Каткарта, учитывались не только упоминавшиеся выше его заслуги: служба королю на поле брани, опыт государственной деятельности. Принималось во внимание и то, что посол располагал серьезными средствами, которые позволяли в период дипломатической миссии поддерживать высокий статус не только свой (для чего не всегда хватало жалованья посла), но и семьи. Посол также должен был обладать опытом придворного, обаянием и просвещенностью интересного собеседника (а это, как было известно, ценила российская императрица), владеть языком дипломатии — французским.

 

 

Чарльз Каткарт, казалось бы, отвечал всем этим требованиям, к тому же мог гордиться древними аристократическими корнями. История клана Каткартов (de Kethcart / de Cathcart) в Шотландии уходит в XII век. В 1447 году Алан де Каткарт (Alan de Cathcart) вместе с владениями в Каррике (Юго-Западная Шотландия) получил и пэрство, став первым лордом Каткартом. В XVI веке Каткарты приняли Реформацию (Шотландская Реформация кальвинистского, пресвитерианского направления), вступали в кровопролитные сражения между Англией и Шотландией, в том числе сражаясь против Марии Стюарт.

До 1718 года главным гнездом семейства Каткартов было имение Оукенкрув (Auchencruive) в графстве Эйршир. В 1718 году отец будущего посла Чарльз, 8‑й лорд Каткарт женился на Мэрион Шо, единственной дочери сэра Джона Шо из Гринока, и имение Шо, или Шо-Парк (Schawpark), близ Аллоа в Центральной Шотландии примерно в сорока километрах и от Эдинбурга, и от Глазго, стало главным в семье.

Будущий посол в России Чарльз Каткарт, старший сын в семействе, родился в Эдинбурге 21 марта 1721 года. Его мать Мэрион Шо/Каткарт родила мужу десятерых детей и при рождении десятого скончалась в 1733 году. В 1740 году умер и отец будущего посла. После его смерти Чарльз Шо стал 9‑м лордом Каткартом. В это время он уже служил в армии. В войне за Австрийское наследство Каткарт сражался как адъютант своего родственника фельдмаршала Джона Далримпла, 2‑го графа Стэра (John Dalrymple, 2^nd Earl of Stair, 1673–1747), когда 27 июня 1743 года англичане с союзниками победили французов в Южной Германии при Деттингене (Dettingen).

Как адъютант своего ровесника, командующего союзными силами британцев, голландцев и ганноверцев Уильяма Августа герцога Камберлендского (Prince William Augustus, Duke of Cumberland, 1721–1765), Каткарт служил и в Нидерландах. На этот раз 11 мая 1745 года союзники потерпели от французов поражение в битве при Фонтенуа. В этом сражении погиб младший брат Чарльза Каткарта, а он сам получил пулевое ранение в щеку. Шрам остался на всю жизнь, и Каткарт, кажется, с гордостью носил на лице черный пластырь, прикрывавший шрам. Во всяком случае, со «шрамом Фонтенуа» Каткарт просил Джошуа Рейнольдса изобразить себя на портрете 1753 (или 1755?) года, да и прозвище Patch (пластырь, повязка, заплатка) за Каткартом осталось навсегда [1].

В XVIII веке шотландцы Каткарты, сражаясь против якобитов в Шотландии, не раз доказывали свою верность английской короне: отец и сын 8‑й и 9‑й лорды Каткарты воевали за Англию во время восстаний сторонников Иакова Стюарта в 1715 году и Карла Эдварда Стюарта в 1745–1746 годах. В 1746 году в сражении при Каллодене, положившем конец якобитскому восстанию, капитан пехоты Чарльз, 9‑й лорд Каткарт был вместе с герцогом Камберлендским и получил второе ранение.

В 1748–1749 годах, когда Аахенским конгрессом (1748) завершилась война за Австрийское наследство, Каткарт находился с поручениями во Франции (возможно, именно в это время он усовершенствовал и свой французский).

Служба 9‑го лорда Каткарта британской короне с 1750‑х годов была отмечена новыми званиями и назначениями. В 1750 году он стал полковником, в 1758 году — генерал-майором, в 1760 году — генерал-лейтенантом Британской армии. С 1752 до своей кончины в 1776 году 9‑й лорд Каткарт был одним из 16 пэров от Шотландии в палате лордов. В Шотландии Каткарт в 1755–1763 годах, а также после возвращения из России в 1773–1776 годах был верховным комиссаром Генеральной ассамблеи церкви Шотландии (High Commissioner to the General Assembly of the Kirk). Кавалером ордена Чертополоха Чарльз Каткарт стал в 1763 году. В 1764 году Каткарт назначается Первым лордом полиции Шотландии, в 1768 году, в год своего назначения послом ко двору Екатерины II, он вошел в состав Тайного совета при британском монархе (Privy Council of the United Kingdom) [1].

Помимо статусных должностей на военной, статской и даже церковной службе в 1740 году после смерти отца [1] Чарльз Шо, 9‑й лорд Каткарт стал и главой своего обширного клана.

В 1753 году тридцатидвухлетний лорд Каткарт женится на Джин Хамилтон. Супруги присутствуют при дворе, содержат дом в Лондоне и часто находятся в Шотландии, прежде всего в имении Шо-Парк [2]. В 1760 году путешествовавший по Шотландии епископ Ричард Поукок побывал в селении Шо-Парк и описал «деревню», располагавшуюся на склоне холма в миле от гор (on a rising ground about a mile from the mountains). Поукок упомянул основанную Чарльзом, 9‑м лордом Каткартом в полумиле от хозяйского дома мануфактуру по производству мешковины (manufacture of osnaburgs). Судя по дневниковым записям леди Джин, там же находились и угольные шахты. Дом Каткартов, окруженный рощами, в 1760 году показался Поукоку необычным по форме, с пристройками и переходами, по периметру крыши его украшали зубцы, над центральным входом имелись фронтон и балкон. Поукок отметил прекрасные вестибюль и столовую, из окон которой открывался восхитительный вид на окрестности, а также картины на стенах комнат [3]. Вероятно, гостиную этого дома, в которой под портретом покойной матери Чарльза Каткарта собралось семейство лорда слушать его чтение, изобразил в 1765 году Дэвид Аллен, шотландский художник, находившийся под патронажем Каткартов и не раз писавший их портреты [4].

Возможно, разные сферы деятельности Каткарта позволяли диверсифицировать доходы семьи [1]. Не случайно в России леди Джин Каткарт, беспокоясь о детях, записала в своем дневнике: «Слава Богу, что жизненный путь, заслуги и положение их дорогого отца обеспечивают им [детям] возможности для получения уважения в обществе и достойного образования». Эта запись появилась в дневнике леди Джин 8 февраля 1770 года в связи с взволновавшей супругов неприятной новостью из Шо-Парка, сулившей семье финансовые потери:

Мой дорогой супруг с великой осторожностью сообщил мне сегодня после обеда плохую новость, которую получил вчера по почте, а также рассказал о последствиях того, о чем говорилось в сообщении <…>. Наши дела в Шотландии окончательно расстроились. Умер наш сосед, который был нам очень полезен <…> и следил за нашим хозяйством. Мы узнали, что все работы, которые у нас велись, сейчас остановлены. Между тем от остановки работ на наших угольных шахтах мы теряем доходы за несколько лет и терпим серьезные неудобства. Кроме того, нам придется заняться и земельным участком поблизости от усадьбы в Шо-Парке. В то же время наш сосед извлек из этого выгоду. Не хочу жаловаться, но их забор воды (debit) невероятно увеличился, а наше предприятие лишилось той небольшой прибыли, на которую мы рассчитывали.

Однако разорения не последовало, дела в Шотландии, кажется, со временем наладились. Во всяком случае, по возвращении из России Каткарт продолжал жить и в Лондоне, и в Шотландии.

Обращаясь к тетради расходов семейства Каткартов, можно судить, что траты на повседневные нужды супружеской четы, на лечение и образование их детей, на благотворительность ежемесячно составляли внушительные суммы, но самой большой статьей расходов было поддержание домохозяйства (household) [1]. Чтобы оценить состояние семьи Каткартов и структуру их семейного бюджета, приведем статьи расходов за первую половину 1768 года, перед тем как семья попрощалась со своими британскими домами и отправилась на неизвестный срок в посольство в Россию:

Февраль 1768 года

Расходы на household — 110 фунтов стерлингов

Джеймсу Шо [2] — 53 фунта и 13 шиллингов

Карманные расходы милорда — 4 фунта и 4 шиллингов

Леди Каткарт половина из выплачиваемых ей средств за квартал — 25 фунтов

На детей — за ноты 1 шиллинг

Медики для леди Каткарт — кровопускание — и прочее 3 фунта 13 шиллингов и 6 пенсов

Март 1768 года

Расходы на household — 163 фунта и 13 шиллингов

Джеймсу Шо — 77 фунтов и 7 шиллингов

Расходы милорда — 6 фунтов и 1 шиллинг + по счету ювелира за подарок для леди Каткарт 6 фунтов и 9 шиллингов

Бедной женщине — 1 фунт и 1 шиллинг

Расходы леди Каткарт — 25 фунтов

На детей: доктор Эллиот консультировал [сына] Уильяма 1 фунт и 1 шиллинг

Мистеру Фордайс за кровопускание Уильяму — 2 фунта и 2 шиллинга

Апрель 1768 года

Household — 241 фунт

Джеймсу Шо — 166 фунтов и 14 шиллингов

Милорду — 13 фунтов и 11 шиллингов

Веера, купленные для леди и дочерей, — 1 фунт и 3 шиллинга

Леди Каткарт на расходы — 25 фунтов

На детей — 11 шиллингов

14 апреля мистеру Ричардсону одна четвертая его жалованья, положенного 25 марта, — 18 фунтов и 15 шиллингов

Доктору Эллиоту за консультации Уильяма — 1 фунт

Для мистера и миссис Нейпир [1] — 50 фунтов

Май 1768 года

Household — 407 фунтов

Джеймсу Шо — 100 фунтов

Траты милорда — 14 фунтов и 14 шиллингов

Наличными милорду, чтобы выдать миссис Нейпир, детям и слугам, — 6 фунтов

Милорду по счетам мистера Стюарта Линнена, торговца тканями, для собственного использования, со скидкой — 13 фунтов и 12 шиллингов

Мистеру Россу за «Географию» Бюшинга — 3 фунта и 3 шиллинга

Леди Каткарт — 25 фунтов

Леди Каткарт по счетам мистера Стюарта Линнена, торговца тканями — 12 фунтов и 19 шиллингов

На детей — 19 фунтов и 6 шиллингов, в том числе Уильяму и Чарльзу карманные деньги, выданные, когда милорд встречался с ними в Ричмонде, — 1 фунт и 1 шиллинг

Счет от торговца тканями Стюарта Линнена за вещи для шестерых детей — 30 фунтов и 18 шиллингов

Прочие расходы — 57 фунтов и 17 шиллингов

Доктору Эллиоту за консультации милорда — 1 фунт

Доктору Форду за леди Каткарт — 30 фунтов

Миссис Портер за 7 недель работы сиделкой — 9 фунтов [1]

Назначение Чарльза Каткарта чрезвычайным и полномочным послом в Россию в феврале 1768 года было сделано с условием, что его отъезд в Петербург будет отложен до разрешения от бремени леди Каткарт. Беременность протекала сложно; судя по тетради семейных расходов, в доме постоянно бывали доктора, была нанята специальная сиделка (миссис Проктер). Сама леди Каткарт, опасаясь, что не переживет роды, написала письма каждому из детей с «посмертными» наставлениями [2].

7 июня она родила мертвого мальчика, но быстро стала поправляться. В июне — июле 1768 года в семье шла подготовка к отбытию в Петербург: нужно было забрать из Итона сыновей, завершить занятия дочерей с учителями итальянского, музыки и танцев [3], всех вылечить у английских докторов и дантистов, собрать вещи для нового гардероба. Из той же тетради семейных расходов удается узнать, что в июне к дантисту (Operator for the Teeth) отправился лорд и отвел четырех слуг (заплатив за всех 6 фунтов 6 шиллингов), были заказаны разные кружева (Ruffles), в том числе «валенсийские» на 65 фунтов, оплачено за вытканное шелком по розовому фону платье-пальто «мисс Каткарт» — 20 фунтов 5 шиллингов, в июле расходы на ткани и ожерелье для леди Каткарт составили более 300 фунтов, для трех дочерей купили муслин на 7 фунтов 11 шиллингов и тесьму на 2 фунта 18 шиллингов, а также заплатили за последние уроки музыки с мистером Коллингом для трех дочерей — 42 фунта 12 шиллингов 6 пенсов и отвели детей к дантисту (4 фунта 6 шиллингов). Также были приобретены, вероятно, для дочерей «9 сборников Метастазио (Metastasio 9 volumes) [4] — 1 фунт 16 шиллингов» и заплачено некоей мисс Рид 10 фунтов 10 шиллингов за портрет леди Джин. Примечательно, что перед отъездом в Россию траты на одежду для леди Джин и ее дочерей были значительно выше, нежели в предшествующие месяцы, но все равно выглядели весьма скромно. Очевидно, предполагая, что при известном своей роскошью и блеском российском дворе супруге посла потребуется больше украшений, чем она носила при королевском дворе, 23 июля Каткартов посетила вдовая родственница (упомянута как «вдовая леди Каткарт») и вручила nœud de diamants (скорее всего, украшение в виде бриллиантового банта), чтобы супруга посла «могла ярче сиять драгоценностями при дворе», куда отправляется (запись в дневнике Джин Каткарт).

Готовясь к своей миссии, Каткарт постарался придать больше блеска и солидности своему лондонскому бытию: обзавелся дорогим экипажем, мундиром, печатью и клерками [1].

За полгода до отъезда в Россию Чарльз Каткарт имел возможность получить и общие сведения о будущей стране пребывания. В конце своей миссии, передавая дела преемнику Роберту Ганнингу, Каткарт отмечал, что он сам, «когда прибыл к этому двору, основывался на идеях, почерпнутых из тщательного чтения книг в офисе, с некоторыми необходимыми экстрактами, которые <…> [Каткарту] позволили сделать и которые <…> он взял с собой» [2]. Многие политики и писатели века Просвещения сходились во мнении, что помимо знания языков важнейшей составляющей образования любого дипломата было знание истории [3]. Каткарт был уже не в том возрасте, чтобы начинать образование с азов, он осваивал опыт дипломатической службы уже после назначения послом в Россию, и, не располагая каталогом его библиотеки, трудно восстановить круг чтения Каткарта. Но историей и состоянием дел в России посол, без сомнения, интересовался. В числе «экстрактов» Ч. Каткарт привез с собой рукопись сочинения о России своего предшественника Джорджа Макартни и во время пребывания в России делал к ней дополнения [4]. Окончательная редакция записок Макартни о России появилась в Лондоне в 1768 году, но до Каткарта она дошла не ранее 1770 года [5]. В июне 1770 года Каткарт писал лорду Рочфорду, что «два тома» Макартни лучше отправить по морю, минуя таможенный досмотр: «И я с этими книгами весьма буду рад провести время, воспользовавшись очень полезными идеями автора, труды которого значительно облегчат мои дела» [6].

В переписке посла появляются ссылки и на популярный в Британии труд Джона Перри о петровской России [1] (правда, когда — до своего приезда в Россию или во время пребывания в Петербурге — Каткарт познакомился с этим трудом, пока установить не удается). Что еще читал о России Каткарт в Лондоне — неизвестно. Уже в России в октябре 1769 года в дом посла «на день» попало скандально известное «Путешествие в Сибирь» аббата Шаппа д’Отроша (первое издание вышло за год до этого), из которого жена посла Джин Каткарт поспешно делала выписки [2], вполне возможно, что и посол успел с этой книгой познакомиться.

В Лондоне посла снабдили статистическими данными о России (армии, флоте, бюджете, промышленности, внутренней и внешней торговле, образовании и прочем) [3], а также списком находящихся в Петербурге персон, с которыми Каткарту предстояло общаться (список состоял из шести десятков фамилий, причем против каждой фамилии имелся цифровой шифр, под которым персона должна была упоминаться в депешах посла) [4]. Готовясь к отъезду в Россию, Каткарт из этого списка выбрал несколько знакомых фамилий и попросил секретаря своего посольства в Петербурге Льюиса Девима напомнить о себе, чтобы начать формирование круга знакомств: «10 мая 1768 года. Прошу от меня напомнить господину вице-канцлеру [5], гр. Головкину, князю Лобковичу и другим особам, о которых упомянет Вам Ширлей, что они прежние мои знакомцы, а особливо графу и графине Чернышевым, да еще прошу потрудит<ь>ся уведомить графа Панина о моем почтении…» [6]

Перед самым отъездом из Англии супруги посетили королевский двор. Сначала леди Каткарт нанесла визит королеве Софии Шарлотте, не столько для формального прощания, сколько чтобы похлопотать за опекаемую ею неназванную особу. Об этом визите она записала в своем дневнике:

Я получила милость, о которой просила королеву в ее кабинете. Она даровала ее с такой добротой, что я запомню свои впечатления на всю жизнь. Дай Бог, чтобы эта милость пошла на пользу той, для кого она предназначена, мы на это надеемся. <…> мне необходимо записать здесь, что, когда мы оказались с королевой с глазу на глаз, я была так взволнована, что едва могла говорить. Мои губы дрожали. Мне думалось, что я наврежу своей репутации, обратившись с такой просьбой. Доброта королевы уже через несколько мгновений вернула мне силы. Безусловно, я в большом долгу перед ней. В то же время я задумалась: почему мы так трепещем перед королевой, при том, что она такой же человек, как и мы? (n’est pas d’une l’autre espace que vous meme) <…> Это унизительно впадать в страх и замешательство перед исключительностью и величием, которые люди сами присваивают себе подобным. <…> Все прошло быстро и благополучно, хотя меня постоянно охватывало волнение, из‑за которого я, конечно, выглядела не лучшим образом. Я благодарю Творца за то, что сердце этой прекрасной, любезной и очаровательной королевы было ко мне благосклонным, и что наша просьба была удовлетворена <…> Весь этот день я чувствовала себя очень счастливой. Слава Богу! (21 июля 1768 года).

Через неделю оба супруга в последний раз вместе посетили двор, и Джин Каткарт записала в дневнике:

…спускаясь по лестнице Сент-Джеймсского дворца, я всерьез задумалась о том, что может со мной произойти, и о том, что необходимо подумать обо всем, что я оставляю <…>. Потом я сказала себе: разве невозможно, чтобы мне не предали сил разнообразие впечатлений, смена обстановки и размеренная жизнь, которую я надеюсь вести, если нам удастся хорошо обустроиться? Если будет угодно Господу, моему дражайшему супругу будет даровано то, чего он так горячо желает: проводить с пользой жизнь, которая принесет ему удовлетворение и славу (28 июля 1768 года).

На следующий день Чарльз Каткарт уже в одиночестве был принят королем Георгом III, и его супруга в дневнике отметила:

Очень важный и радостный день для моего дорогого супруга, король был весьма милостив и уделил ему время, необходимое для разговора о посольской миссии. Он считает этот день великим для себя (29 июля 1768 года).

Наконец все хлопоты остались позади, и леди Джин, в спешке и, как оказалось, навсегда прощаясь с отечеством, написала в дневнике:

Мы надеемся преуспеть в нашем российском предприятии. С Божией помощью оно может стать очень полезным для всех нас. Мне следует молить Бога о счастливом пути без неприятных происшествий, о том, чтобы мы все оставались в добром здравии. <…> Жизнь и здоровье моего дорогого мужа — важнейшее основание для успеха всего предприятия. <…>. Внешне все складывается лучше, чем только можно желать, и лучше, чем было в течение многих лет. Что касается дел, которыми он занимается, я всегда верила, что мой супруг чрезвычайно способный человек, но теперь я с радостью и благодарностью замечаю, что он еще способнее, чем мне представлялось. <…> Меня зовут, пора уезжать. Благослови нас, Господь во Христе, нашем Спасителе, в нашем плавании на корабле «Твид», на борт которого мы поднялись во вторник 2 августа [1768 года].

Плавание на фрегате Tweed до Кронштадта заняло почти две недели, и об этом леди Каткарт подробно сообщает в своих «Записках» (см. приложение 1, с. 323–325; 363–367. Наконец, 3 (14) августа присланная за послом в Кронштадт императорская яхта привезла Каткартов в Петербург.

Первые дни пролетели, как в калейдоскопе. Вот что Джин Каткарт успела записать в дневнике:

<…> мы благополучно провели ночь, покинули наше судно и пересели на яхту императрицы. Это было восхитительное зрелище, погода стояла чудесная, и было невозможно представить ничего более радостного и вселяющего надежду. Так продолжалось вплоть до нашего прибытия в Петербург. Господа Девим (de Visme), Шерли и консул Суоллоу встретили нас на лодках <…>. Эти лодки с веслами и парусами произвели сильное впечатление. Мы спустились с яхты, пересели на двенадцативесельную шлюпку, затем сошли на набережную, и вот мы уже в доме нашего банкира. Экипаж, запряженный шестеркой лошадей, был готов с удобством доставить нас в наш прекрасный особняк, где мы оказались в кругу гостей и в пять часов хорошо отобедали (14 августа 1768 года н. с.).

Первые впечатления от Петербурга были восторженными, и в дневнике леди Джин появилась запись:

Мы отправились в карете на прогулку по городу; он великолепно и правильно устроен, фасады домов — все белые и превосходно украшенные. Величественные дворцы, впечатляющие набережные, мосты и река во многих местах создают виды, будто сошедшие с картин, изображающих Венецию. И все это было построено менее, чем за 80 лет. Все то, что мы видим, прославляет гений Петра Великого, основателя этого города (18 августа 1768 года).

Джин Каткарт поспешила сообщить своему лондонскому врачу доктору Эллиоту о том, что ее супруг прогулялся и сказал, что «Петербург гораздо великолепнее находится, нежели купферстихи [то есть гравюры] оной представляют» (is far more magnificient then the Prints represent) (письмо было перлюстрировано в Петербурге и переведено) [1].

Так начиналась дипломатическая служба Чарльза Каткарта в России.

Короткий биографический экскурс показывает, что 9‑й лорд Каткарт вполне соответствовал обещаниям своего короля направить в Петербург достойного и представительного главу британской дипломатической миссии. Родовитые аристократы в качестве британских послов и посланников и ранее с большим или меньшим успехом представляли британскую корону при российском дворе. Но, кажется, Каткарт отличался особым обаянием, светскими манерами и широкими познаниями, и это вскоре обеспечило ему расположение и Екатерины II, и петербургского общества, и представителей британской колонии Петербурга: «<…> Я вижу, я признаю с огромным удовольствием, что ей [императрице] нравится милорд и нравится как человек <…>. Милорда любят несравненно больше [чем меня, его супругу], его любят все: мужчины, женщины и дети» [1]. Казалось бы, дело оставалось за малым: превратить этот доброжелательный к себе интерес в инструмент реализации инструкций и задач миссии.

Вместе с тем мягкость, обаяние и светские манеры, а также усердие, искреннее стремление служить своему королю и отечеству, постоянный труд по составлению депеш, проектов, бесчисленной корреспонденции не были, как оказалось, достаточными условиями для успешной дипломатической карьеры. Вероятно, психологические особенности лорда Каткарта — его «медлительность» в принятии решений, недостаточный опыт участия в дипломатической игре и построении сложных интриг, его готовность принимать внешние проявления благосклонности и дружеского расположения за истинные чувства — не были учтены при выборе кандидатуры Ч. Каткарта на посольскую миссию в Россию. Эти скрытые за светской маской черты характера мало кому могли быть известны, и, пожалуй, только супруга посла, исполненная любви и внимания, могла написать для себя самой в дневнике правила взаимодействия с мужем. Эти шесть «правил» многое позволяют понять в характере и стиле работы Чарльза Каткарта:

Во-первых, никогда первой не начинать с ним разговор, когда он кажется духовно или физически уставшим. Если он сам начнет говорить, не сбивать ход его мыслей и самой не переходить к темам, о которых он имел склонность или намерение с вами говорить.

Во-вторых, никогда не задавать ему вопросов, когда он пишет; ничего на свете, кроме пожара или чего-то столь же серьезного, не будет в этом случае оправданием.

В-третьих, когда он будет вам что-то читать, чтобы узнать ваше мнение, и вы пожелаете высказаться о том, что вас затронуло, надо сдержаться и молча внимательно слушать, пока он не закончит. Только затем можно откровенно сказать, что думаешь, сосредоточившись на главной проблеме, которая, как кажется, вызывает у него затруднение или желание узнать ваше мнение. Не нужно делать мелких замечаний, касающихся стиля или орфографии; он этого не любит, по крайней мере, делать замечания можно только в самом конце и то, если будет ясно, что он в настроении вытерпеть ваши слова.

В-четвертых, в разговоре никогда не перебивать его. Это очень трудно, но необходимо. Я полагаю, он не вынесет этого ни от кого, но особенно от меня. Я не должна выдавать своего нетерпения ни жестом, ни знаком; он очень чувствителен, и малейший знак невнимания с моей стороны тяжко его ранит.

В-пятых, хотя об этом можно было бы сказать в одном из предыдущих правил, но это важно здесь отметить. Я не должна выражать сомнения, что бы он ни говорил. В разговоре с другими можно сказать, что он ошибся, что-то упустил или неверно понял. Но когда он говорит с уверенностью, возражать нельзя, он будет уязвлен малейшим сомнением в его правоте. Хотя он, очевидно, столь же прав и справедлив во всех вопросах, как и любой другой смертный, нельзя показать, что кто-то более прав, чем он. Небрежность, нетерпение, живость моего ума играют плохую роль, когда я сомневаюсь в его словах. Мне никогда не следует сомневаться в нем, ведь он, точно, не ошибался ни разу ни с другими, ни в наших спорах.

В-шестых, всегда обращаться к нему мягко и учтиво. Он заслуживает такого отношения и будет расположен благосклонно вас выслушать, тогда все будет хорошо. Не стоит говорить слишком поспешно, нужно немного собраться с мыслями прежде, чем начинать разговор, это, безусловно, будет весьма полезно. Все, о чем я говорю, имеет большое значение, поскольку очевидно, что намерения мои в отношении мужа всегда исполнены добра, но я часто его расстраиваю. У него чувствительные нервы. Он в высшей степени мил и вежлив, но немного медлителен. Если придерживаться с ним такого поведения, можно делать все, что захочешь. Он, как и всегда, оценит малейшие знаки внимания и вашу обходительность, и в ответ воздаст вам сторицей.

Вот, этого достаточно на данный момент. Я добавлю и другие правила, коли время и опыт позволят. То, о чем я написала, очень серьезно и необходимо. Это касается моего счастья и, что еще важнее, счастья самого лучшего и для меня самого любимого среди всех людей (26 декабря 1768 года).

1.3. Реализация задач посольства Ч. Каткарта

Первые месяцы в России Каткарт был вдохновлен благожелательным приемом, который ему оказала Екатерина II. С первой встречи Каткарт сумел наладить доброе общение и с главой Коллегии иностранных дел графом Н. И. Паниным. Посол поверил в открытость Панина к нему лично и расположение к союзу с Британией, он был увлечен новыми знакомствами и новым окружением, ему сразу понравились Петербург и большая колония его соотечественников, принявшая Каткартов с радушием. Даже через полтора года после отбытия Каткарта в Россию в Лондоне получали весьма восторженные оценки перспектив российско-британского сотрудничества: «У меня имеются ежедневные доказательства высокого мнения императрицы обо всем, что англичане думают, о чем говорят и что делают» [1].

Супруга посла в августе — сентябре 1768 года часто недомогавшая, как считалось, из‑за «невской воды», в начале пребывания в Петербурге отмечала в дневнике, в какой круговорот дел Каткарту сразу пришлось погрузиться: приемы, визиты, составление писем, посещение двора, театра. Но, главное, она с радостью находила в нем энтузиазм и уверенность в своих возможностях:

Проснулась утром, чтобы написать письма, их нужно было отправить с почтой в 10 часов. Все делалось в жуткой спешке, но наконец я закончила. Это было нужно сделать для моего дорогого супруга, и, я считаю, он прав. <…>. У моего драгоценного мужа тысяча обязанностей и забот, и он справляется с ними отлично; его положение его устраивает, слава Богу! (17 августа 1768 года).

Мой драгоценный супруг побывал на официальной аудиенции у императрицы. Его приняли более, чем милостиво, а это — лучший залог успеха его посольской миссии. <…> Господь удостоил моего дорогого супруга положением, которое ему подобает. Благодаря Ему мой муж предстает здесь в самом выгодном свете. Я надеюсь, что это принесет пользу нашему отечеству, поспособствует успеху и укреплению здоровья моего супруга, ведь он — опора, на которой держится благополучие членов семьи и многих иных (21 августа 1768 года).

Мой дорогой муж занят множеством дел и счастлив, насколько это возможно (29 (10) октября 1768 года).

Дела милорда занимают его невероятно. Он счастлив и хорошо себя чувствует (30 (11) октября 1768 года).

Мой дорогой супруг трудился изо всех сил, чтобы хорошо исполнять здесь свои посольские обязанности. Да поможет ему Господь! Его заслуги будут признаны в полной мере, и у меня нет сомнений в его здравомыслии и в том, что он делает. Как высказался о нем господин Панин в ходе второго разговора: «Он ведет свои дела как посол по призванию». Однако в течение всех этих дней он явно страдал от постоянного умственного напряжения <…>. Сраженный усталостью он отправился ко сну. Нужно его беречь и делать все возможное, чтобы не тревожить этого драгоценного человека с поистине ангельским характером (30 сентября (11 октября) 1768 года).

Наконец, на Рождество 1768 года леди Джин оставила такие записи в дневнике:

Пишу утром (после церкви). Этот день Рождества, слава Богу, начался удачно и благополучно. <…> Мой дорогой супруг проявляет невероятное усердие. Он работает над своими депешами с исключительным рвением. Для меня непривычно видеть его таким. <…> Кто бы мог сказать, что мы окажемся в России, что он станет послом при дворе в Петербурге? Между тем это так, невидимая рука даровала нам это счастье, его мой дорогой супруг не искал, но с радостью принял и, я надеюсь, наслаждается им… (14 (25) декабря 1768 года).

Чем же были заняты мысли и чувства посла? Какие задачи он с таким рвением принялся решать в Петербурге? Как менялись цели его посольства и что он мог предпринять в меняющихся политических обстоятельствах?

Прежде всего, Каткарт испытывал надежду на то, что не получившееся у его предшественников в России с 1762 года завершение переговоров о союзе России с Британией произойдет при его деятельном участии. Новый проект договора был, казалось, готов, и его текст Чарльз Каткарт представил графу Панину для передачи императрице сразу по прибытии в Санкт-Петербург. Многолетние переговоры о союзе двух держав и при следующих представителях Британии в России долго еще будут определять состояние российско-британских отношений [1]. Но Чарльз Каткарт этого не знал, как не мог он знать, что союзный договор России и Британии будет заключен только в 1795 году и просуществует недолго. В начале своей миссии он рассчитывал на быстрый успех.

29 сентября (10 октября) 1768 года в ответ на британский проект союзного договора были сформулированы и представлены Каткарту «Мнения Русского двора относительно союза с Великобританией» [1]. Очевидно, Н. И. Панин, сторонник создания «Северной системы», смог убедить императрицу, что союз с Великобританией должен стать удобным инструментом для Балтийских государств в решении военных и политических споров, и нужно укрепить этот союз вхождением в него Дании и Швеции (с Пруссией двухсторонний союз Россия заключила еще в 1764 году). В этом случае, по мнению Панина, удастся создать прочную «Северную систему», противодействующую влиянию Франции и других союзных ей дворов Бурбонов и гарантирующую «спокойствие и баланс сил» в Европе. Эти предложения с самого начала посольства Ч. Каткарта поставили союз России и Великобритании, о котором договаривались с 1762 года послы обеих держав, в зависимость от решения помимо прочего еще шведских и датских дел. И хотя Четырехсторонний Северный союз России, Британии, Дании и Швеции казался привлекательным британскому правительству, состояние дел при дворах Дании и Швеции в значительной степени осложнило двусторонние российско-британские переговоры. Беспокоило Британию и состояние дел в Речи Посполитой, которая также рассматривалась в качестве участника Северной системы.

Второй проблемой, возникшей в связи с подготовкой договора, было уже упоминавшееся твердое нежелание Британии включать в договор обязательства по вступлению в войны России с Османской империей. Каткарт ссылался на то, что в прошлом союзном договоре этой «турецкой статьи» (the Turkish clause) не было. На это императрица и Панин попробовали получить от Британии финансовые вложения для поддержки в Швеции партий, противостоящих Франции и действующих в пользу России. Данные субсидии Россия до этого времени выплачивала сама.

7 (18) октября 1768 года Каткарт докладывал в Лондон по поводу заявления графа Панина о том, что, если the Turkish clause не будет включена в новый «трактат», Россия будет требовать от Британии участия в выплате субсидий Швеции. С этого и начались долгие и мучительные для Каткарта переговоры, и он потратил немало сил и чернил на то, чтобы убедить свое правительство пойти на выплату обозначенных субсидий.

В ноябре 1768 года Британия, однако, решительно отказалась выплачивать субсидии Швеции, и это стало первым существенным препятствием, с которым столкнулся британский посол на пути к заключению союзного договора. 24 декабря 1768 (4 января 1769) года Каткарт передал в депеше слова Панина о том, что субсидии являются единственным условием для заключения союза. Приняв это, Каткарт, которому его успех уже казался почти достигнутым, с новой силой стал убеждать Лондон пойти на выплату субсидий и принять это условие России. Но Лондон вновь ответил отказом и, вероятно, просчитался: пройдет пара лет, и в Британии уже будут готовы платить эти субсидии Швеции, но тогда изменится позиция России и переговоры вновь зайдут в тупик [1].

В чем состояла суть разногласий, мешавших завершить многолетние переговоры и от слов о «братской любви» перейти к заключению оборонительного союза? Казалось бы, в отличие от переговоров о союзном договоре 1742 года в переговорах 1760‑х годов значительно меньше внимания уделялось вопросам о компенсации, выплачиваемой одной из союзнических сторон взамен участия сухопутных сил или флота в войне, а также вопросам о численности армии и флота, которые должны вступать в войну на стороне союзника. Это могло бы облегчить завершение итогового документа, убрав из него важные прежде детали. Объяснить данный момент можно тем, что обе державы, пережившие победы и поражения Семилетней войны, значительно укрепили свои вооруженные силы, перенеся центр тяжести в переговорах на другие обязательства союзников. Однако в центре внимания договаривающихся сторон по-прежнему оставался casus foederis, то есть вопрос о коллективной обороне. Британия опасалась, что, даже исключив из договора «турецкий случай» (когда союзнические обязательства могли заставить ее вступить в войну с Османской империей), она может оказаться втянутой в большую войну в центре Европы из‑за положения дел в Речи Посполитой. Каткарт продолжал считать, что выплата субсидий Швеции является наименьшей жертвой во имя союза. Между тем время оказалось упущенным, в мае 1769 года (всего через полгода после заверений Панина про «единственное условие»!) Каткарт сообщал в Лондон, что императрица считает ущербом для ее чести обменять шведские субсидии на турецкий casus foederis, что она разочарована в новом повороте переговоров, что это угрожает даже положению графа Панина [1]. В это время Каткарт вновь принимается за обсуждение условий союза [2], начав работу над новой версией договора.

Императрица же находила новые поводы откладывать заключение союза [1]. Помимо военных действий в Польше, в Крыму, в Османской империи, она не упускала из виду иные мировые конфликты. Так, для Каткарта было очевидно, что Екатерине сообщалось о конфликте Британии и Испании (1770–1771) вокруг Фолклендских (Мальвинских) островов [2]. И Екатерина II, вероятно, вполне могла представить, что ее союз с Великобританией может втянуть Россию в конфликты в Западном полушарии, слишком далекие от ее интересов. Примечательно, что и Каткарт это понимал, когда сетовал на то, что отказ Британии от субсидий Швеции был ошибкой и в конфликте с Испанией его держава оказалась одна, тогда как могла бы быть с Россией и с северными державами [3]. Таким образом, вопрос о casus foederis обрастал постепенно новыми отягчающими союзный договор обстоятельствами, помимо турецких и польских. К тому же при дворах Дании и Швеции назревали свои конфликты [4], которые готова была использовать в свою пользу Франция.

В 1769–1771 годах, составляя и согласовывая с Лондоном новые варианты текста договора, Каткарт сталкивался то с «холодностью», то, напротив, с «дружеским» вниманием императрицы. Тянул с ответами и граф Панин, ссылаясь то на болезнь наследника Павла Петровича, то на недомогания императрицы [1].

Вероятно, подозревая сложную игру России в «союзный договор», которым Екатерина не только «приманивала» Британию, но также намеренно раздражала Пруссию и Священную Римскую империю, Каткарт продолжал верить в возможность заключения этого союза. До конца своего пребывания в России британский посол надеялся на завершение «никогда не заканчивающихся союзных переговоров» (never ending negociation for an Alliance) [2] и в депешах, направляемых в Лондон, доказывал, что все еще момент для «Альянса» не упущен, что ситуация даже стала значительно лучше, чем в начале его посольства. Он оправдывался, что многое сделал для этого союза [3], и порой ему казалось, что его надежды вскоре осуществятся. Посол в такие моменты даже начинал интересоваться, на какие подарки он сможет рассчитывать при подписании союзного договора [4].

В Лондоне осенью 1771 года его оптимизм уже не разделяли, 25 октября 1771 года государственный секретарь лорд Саффолк предупреждал посла, что он «излишне оптимистичен относительно Альянса», что по другим каналам стало известно о переговорах России с Австрией, а это не сулит договора с Англией [5]. Вероятно, посол понимал, хотя и не хотел в этом признаваться, что проиграл в долгой игре за союзный договор, и это совпало с желанием его правительства отозвать Каткарта из России.

Очевидно, что в начале царствования Екатерины перспектив заключить союзный договор с Россией у Британии было больше, чем в конце 1760‑х — 1770‑х годах. Обмениваясь любезностями с двором Георга III, Екатерина все меньше была заинтересована брать на себя лишние обязательства перед Британией, особенно в связи с конфликтами в Западном полушарии. С 1772 года сменившие в Петербурге лорда Каткарта британские дипломаты более низкого уровня — посланники Роберт Ганнинг и Джеймс Гаррис — продолжили свои усилия по подготовке союзного договора, но с еще меньшим успехом, пока в 1780 году не была подписана Декларация о вооруженном нейтралитете, вовсе снявшая союзный договор с повестки дня.

Начало осенью 1768 года (то есть всего через пару месяцев после приезда Каткарта в Петербург) войны c Османской империей поставило перед британским послом и иные задачи помимо союзного договора. В России ожидали реакции Британии на арест в Стамбуле и заключение в Семибашенный замок российского посла А. М. Обрескова и членов его миссии. Безусловно, в дипломатической среде подобный шаг османского правительства вызвал шок, и Каткарт через каналы своей дипломатической службы связывался с послом при султанском дворе Джоном Марри, надеясь поспособствовать освобождению российских дипломатов. Впрочем, его усилия не приносили плодов.

Османскую империю в войне поддерживала Франция и другие бурбонские дворы — вечные конкуренты и противники Британии в Средиземноморье. Однако выказать России явную поддержку в войне Британия также не могла, опасаясь ввязываться в большую войну, тем более и британские купцы от имени Левантийской компании требовали защиты их торговли и личной безопасности [1]. Но в Британии с началом войны обратили внимание на возможные выгоды от укрепления экономических позиций России в Черном и Средиземном морях. В ежегодном влиятельном британском издании появились рассуждения о том, что от ущерба левантийской торговле более страдает Франция, а «Великобритания больше выиграет от процветания российского оружия и Российской империи, чем пострадает от временного прекращения торговли в этой части мира, где наши [то есть британские] дела во много раз менее значительны, чем у Франции» [2]. Посол Чарльз Каткарт также в посланиях из Петербурга в Лондон излагал свои соображения о том, что Британия могла выиграть и в случае выхода России к Черному морю, так как тогда Россия должна будет использовать английский торговый флот, не имея в этом регионе собственного.

В Русско-турецкой войне 1768–1774 годов Британия, заявляя о своем «нейтралитете», действовала явно в пользу России: российскому флоту давали ремонтную базу в Портсмуте и других портах, отпускали на российскую службу морских офицеров от мичманов до адмирала, волонтеров в сухопутную армию [1], британские дипломаты на Менорке (Теодор Алексиано) и в герцогстве Тосканском (Джон Дик) вполне официально выполняли поручения и службы для Российской империи. Об этом Чарльз Каткарт знал, как знал и об основных операциях на суше и на море, обсуждал новости с Паниным и другими представителями дипломатического корпуса, присутствовал на благодарственных молебнах и праздновании побед.

Возможно, чуть раньше других дипломатов Каткарт узнал и о подготовке Первой Архипелагской экспедиции российского флота, долго державшейся в строгом секрете. В мае 1769 года, во время торжественной церемонии спуска на воду большого 86-пушечного линейного корабля «Святослав» (см. приложение 1, с. 380–381). Каткарты могли не знать, что этот корабль готовится для военного похода в Восточное Средиземноморье, но подозрения о подготовке флота к походу в южные моря тогда же, в мае 1769 года, уже возникли не только у Каткарта. Первые сообщения о подготовке флота в Кронштадте Каткарт передал в Лондон 13 (24) мая 1769 года [1]. Но тогда он еще не мог предположить, что на корабле «Святослав» в Средиземное море отправится командующим второй эскадрой его соотечественник Джон Элфинстон (был нанят в Англии послом И. Г. Чернышевым в начале июня 1769 года), что он будет с другими его соотечественниками участвовать на этом корабле в разгроме османского флота в Чесменском сражении и в блокаде Дарданелл [2].

Между тем Каткарт, собирая информацию о войне и пересылая ее в Лондон, считал своим важнейшим делом использовать войну, чтобы ослабить позиции Пруссии и Австрии, убеди