Оглавление

…Не всякая вершина доступна человеку.

Альпинист Захар Пазухин

Книга первая.
По эту сторону фронта

1

Вокруг непроглядная тьма, деревья черные недвижно выстроились, между ними местами звездочки мерцают. По всему — лес дремучий и ночь глубокая. Вдруг многочисленные черные крылья захлопали — знать, взвилась с места потревоженная кем-то стая ворон. У Алексея захолонуло сердце от необычного тревожного состояния. «Черт-те что творится», — промелькнула мысль у него в голове. Между стволами промелькнула тень, другая. Кто б это мог быть? «Черти, что ли?».

— Ага, вот он, здесь прячется, — прозвучали где-то сзади слова, произнесенные по-немецки хриплым, скрипучим голосом. Он их понял, потому как немецкий язык ему был хорошо знаком.

«Так это и не черти совсем, — обожгла его догадка, — это же фрицы проклятые».

Навалились на него грузные черные тени… Да и не тени совсем, а невероятная по своей мощи силища нечистая. Он попытался вывернуться, освободиться из цепких объятий, но усилия его были тщетными. Он слышал радостный, победный громогласный хохот и клич, провозглашаемый раскатистым, громким, хриплым голосом:

— Ломай его, калечь, бей его до смерти!

И сыпались на него удары со всех сторон. Он как мог защищался от них, то укрывал один бок, то ухитрялся подставить другой… Но боль была нестерпимая. Адская была боль…

Алексей и не понял, отчего он внезапно пробудился: то ли от непонятного шума и возни в палате, то ли от резанувшей вдруг боли в бедре. А может, от того и другого вместе. Минувшие вечер и ночь были беспокойными, и до раннего утра он никак не мог уснуть. А вот когда уснул, приснилась такая нелепица.

Он лечился после ранения две с лишним недели, но так и не смог пока приспособиться к здешнему режиму. Порядок фронтовых буден в разведке, казалось, был неистребим: ночи, как обычно, бессонные — выполнение боевых заданий, — а днями спать приходилось как, где и сколько придется.

Промучившись от бессонницы и боли до утра, сразу после завтрака и утренних необходимых процедур Алексей крепко уснул. И даже боль с приходом сна угомонилась.

Его тетрадка за это время не пополнилась ни единой новой строчкой, хотя кое-какие мысли и крутились на уме и «перо тянулось к бумаге». Но болезненное состояние и беспокойный шум в палате лишали его творческого настроя, выбивали из колеи.

Беспокоил и вызывал сочувствие молодой, раненный в голову лейтенант, метавшийся в бреду. Возгласы его были то просяще-умоляющими, то чрезвычайно возбужденными и злыми, а то он переходил почти на шепот и бормотал что-то совершенно неразборчивое.

— Товарищ майор, товарищ майор, не уберег… Виноват! — покаянно отчитывался он, видимо, перед командиром.

— Не доглядел, товарищ майор. Я, я во всем виноват, — казнил он себя, ворочаясь в постели.

После непродолжительного затишья лейтенант вдруг резко и зычно вскрикивал:

— Опарин! Рядовой Опарин, назад! Я сказал, назад! Отставить!..

А то вдруг начинал поднимать бойцов в атаку, выкрикивая на всю палату команды вперемешку с этажными ругательствами.

— То-то! — ликовал лейтенант, захлебываясь злорадным смехом. — А вы как думали?! Нет, нас так запросто не взять!..

Бывали минуты, когда он вдруг забывался и, кажется, даже засыпал. Но сон его были чрезвычайно непродолжительным. И лейтенант снова и снова принимался бредить.

Привлекал внимание Алексея и пожилой моряк с ампутированной почти по локоть рукой, сидевший, устало ссутулившись, на кровати. Он беспрестанно нянчился с раненным в живот совсем юным светловолосым бойцом, лежавшим по соседству.

Паренек беспрерывно просил пить. А моряк тихо приговаривал хриплым, басовитым голосом:

— Та ты погодь трошки, Мыхасик. Тильки трошечки погодь. Нэ можна тоби покы. Эх!.. — надсадно кряхтел моряк. И здоровой рукой прикладывал к губам паренька влажную тряпицу. Если бойцу удавалось поймать ее и зажать губами, он жадно обсасывал ее, долго не выпуская изо рта. Неутолимая жажда и, надо полагать, пЕкло в животе не позволяли ему хоть на какое-то время забыться сном.

А больше всего беспокоил Алексея его сосед, раненый в грудь и руку и располагавшийся на смежной койке, мужчина средних лет, называвшийся Иваном Старцевым. Иван хоть и укладывался на постель, но ни успокоиться, ни уснуть ему подолгу не удавалось. Он ворочался, стонал и в конце концов, ворча сквозь зубы матерную брань, подымался с постели и, приобняв, как малое дитя, здоровой рукой другую, перебинтованную от плеча до кончиков пальцев, расхаживал по палате, главным образом, от окна до двери и обратно. Но когда Ивану удавалось-таки прилечь и заснуть, он будоражил всю палату поистине богатырским храпом.

Всего в палате теснилось до полутора десятка коек. И все они были заняты.

Самым тихим и неназойливым из всех находившихся здесь на излечении Алексей считал татарина Мусу Файзулина. По виду Мусе можно было дать лет тридцать, а то и более. У него была отнята левая стопа. И потому он, вставая, не расставался с костылем и кривой сучковатой палкой. Подняться с постели у него было только две причины — сходить по нужде или помолиться. Движения приносили ему, по-видимому, нестерпимую боль, что было приметно по кривившемуся тонкогубому рту, обрамленному густой черной щетиной. Но он, тем не менее, заставлял себя подниматься. Молился Муса не менее пяти раз в день. Он опускался с койки на пол, подстилал под колени загодя припасенную чистую, еще не заношенную портянку, и с трудом, наконец- то устроившись на коленях, начинал что-то почти беззвучно нашептывать. Периодически Муса вздымал руки, сложа ладошки, и как бы омывал ими свое лицо. Труднее всего давались Мусе поклоны.

Едва разомкнув тяжелые ото сна веки, Алексей, окинув взглядом левое крыло палаты и увидел группу людей, занятых, как он догадался, скорбными делами.

Двое санитаров — пожилой мужчина с бравыми, густыми, с проседью усами и молодой беспалый (на левой руке у парня не было двух средних пальцев) с вечно наивным, растерянным взглядом — укладывали в каталку завернутое в простыню тело умершего солдата. За их действиями озабоченно наблюдал стоявший тут же главный врач госпиталя Борис Соломонович Марголин.

Пожилой моряк, ссутулившись еще больше, сокрушался и утирал слезы:

— Та як же так, Мыхасик! Такый гарный хлопчик… Житы та житы…

Он ухватил свесившуюся с каталки руку умершего и покаянно всхлипнул:

— А колы б мени знаты, шо така бида буде, я б тебе напоив…

Но вот уж пожилой санитар неторопливо, но умело маневрируя меж тесно расставленных кроватей, направил каталку к двери. Рассеянно глядя ему в спину, следом двинулся и беспалый. На месте остался только Борис Соломонович.

2

Борис Соломонович был невысокого роста, с лысоватой головой, с тяжелыми (с внушительной роговой оправой) очками на носу. За ними проглядывали светло-серые пятнышки зрачков под красными, воспаленными, припухшими веками.

Незнакомому человеку его фигура могла показаться неуклюжей и даже забавной. Но сойдясь с ним поближе, любой чувствовал сердечную доброту и интеллигентность. И убеждался, что на деле он довольно скор, расторопен, и даже несколько суетлив.

Характерной привычкой Бориса Соломоновича было откашливаться в кулак. Если он начинал нервничать, переживать или же, напротив, не мог удержаться от накатившего на него смешливого настроения, Борис Соломонович подносил ко рту сложенные трубочкой пальцы и кхыкал в них, будто скрывал от посторонних внешние признаки своего душевного состояния.

Борис Соломонович положил руку на плечо моряку:

— Жаль, конечно, жаль. Еще один не выбрался на берег.

О каком береге сказал сейчас хирург, в палате было понятно каждому.

Нередко у Бориса Соломоновича пробуждалось желание поговорить, порассуждать, а то и при случае пошутить с кем либо.

Однажды он, пребывая в расстроенно-сентиментальном настроении по причине такой же вот смерти одного из раненых солдат, высказался так, что, мол, фронт, передовая, — это разливанное море крови, боли и смертей. А в лазареты и госпитали из этого самого моря текут смердящие человеческим горем реки. И каждое мало-мальское медицинское учреждение представляет собой спасательную службу, которая призвана вытаскивать раненых из этих проклятых смертоносных рек на берег жизни. Кому-то из спасенных и на берег взойти непросто. Разные случаются берега. «Иногда смотришь на раненого, — вспоминал Борис Соломонович, — и думаешь: ведь ему, чтобы выжить, надо на такую скалу взобраться… И глядишь — взбирается же. А другому даже на невысокую гору и с нашей помощью выбраться не удается».

— Н-да, — качал головой главврач, — вот такие они, дела-то наши. Что значит — и люди разные, и берега различные.

Так записал однажды Алексей в свою заветную тетрадку химическим карандашом не бог весть какие строчки, но для него они казались значительными.

Вскоре санитары покинули палату, оставив дверь за собой открытой. Следом за ними направился и Борис Соломонович.

Время приблизилось к обеду.

Вставать не хотелось, но Алексей заставил себя это сделать. Навалившись на костыли, он решил спуститься вниз, на кухню. Всем, кто хоть как-то мог передвигаться, было предложено ходить туда вместо столовой. И размещаться с поданным обедом (или завтраком и ужином) в вестибюле, куда вынесены были из столовой столы и табуретки и расставлены по свободным углам, вплоть до выхода на улицу. Госпиталь был переполнен, а столовая превращена в больничную палату.

На обед молодая повариха плеснула Алексею черпак жидкого рыбного супа и подала кусок ржаного хлеба. К столу миску помогла донести пожилая работница кухни — посудомойка тетя Фрося.

Он живо расправился с едой. А когда в эту же миску повариха шлепнула пшенной каши, Алексей с трудом поковылял на улицу, чтобы не торопясь, обстоятельно посидеть на свежем воздухе и посмаковать немудреную, но горячую и, в общем-то, вкусную пищу. Там же, кстати, и цигарку скрутить не грех, после чая, конечно. Погода, к счастью, позволяла.

Обеденное время подходило к концу. Все, кто отобедал и перекурил, разошлись по палатам. Остались сидеть за столами совсем немногие.

Раздавив в консервной банке окурок цигарки, выкуренной на двоих с раненым из соседней палаты, Алексей, вслед за ушедшим напарником, тоже хотел уже было подняться из-за стола. Но… раздумал.

Проход перегородили два бойца, заносившие в госпиталь на носилках раненого. Его только что привезли и выгрузили из старенькой полуторки с наполовину покрытым брезентовым верхом. Эвакуацией раненого командовал ладный капитан-особист, рядом с которым, не вмешиваясь в его команды и распоряжения, неотлучно находился молодой лейтенант.

И только когда вся эта группа скрылась за хлопнувшей дверью, Алексей, наконец, поднялся, прихватил с собой порожнюю посуду и направился к двери. Войдя вовнутрь, он обошел стороной военнослужащих в форменной одежде, двое из которых держали носилки с раненым. Все они столпились перед приемной главврача.

Алексей мимолетом обратил внимание на недвижно лежавшего раненого с повязкой, скрывавшей почти половину лица.

Алексей поблагодарил повариху за отменный обед и двинулся в обратном направлении. Подходя к группе с раненым, он еще на расстоянии услышал голоса. Разговаривали двое. Один был ему незнаком, стало быть, принадлежал кому-то из вошедших, а вот другой… Другой голос принадлежал, несомненно, Борису Соломоновичу.

— Этому раненому требуется отдельное изолированное помещение… Я же звонил вам об этом, Борис Соломонович, — требовательно восклицал капитан.

— Но я вам тогда же по телефону объяснял, что на сегодня нет у нас отдельных помещений. Где же их взять? — терпеливо возражал капитану главврач. — Только завтра к вечеру, возможно, освободится местечко в небольшой палате. Готовится к выписке генерал. Правда там остается еще один раненый — подполковник. Но ему, я надеюсь, мы местечко подыщем. Но это завтра. Завтра. А сегодня… — Борис Соломонович развел руками. — Найдем место только где-нибудь в общей палате.

— Но это же невозможно! Как вы себе это представляете, Борис Соломонович? — раздраженно повысил голос капитан. — Это особый раненый. Особый! Его никак, ну никак нельзя вместе со всеми…

— Я готов бы вам уступить свой кабинет, — устало произнес Борис Соломонович, — но он, во-первых, не имеет никакого медицинского оборудования, и обслуживающего медперсонала при нем не значится, а во-вторых, куда мне девать валящихся с ног от усталости врачей и медсестер, работающих здесь круглосуточно. Этот кабинет почти постоянно занят отдыхающими специалистами. Это комната отдыха прежде всего, а уж потом мой кабинет.

Алексей, осторожно шаркая больной ногой и постукивая костылями по бетонному полу со светлыми пятнышками мраморной крошки, приближался к спорящим. Вдруг раненый шевельнулся на носилках. Напрягся, дернулся, сделав попытку подняться. И вот по всему пространству первого этажа раздался его пронзительный, неистовый крик: «А-ааа-а…». И следом — громкие, жалобные, но непонятные для окружающих слова.

— Что он говорит? — удивленно воскликнул Борис Соломонович. — Кто это? Кого вы сюда привезли?

А раненый, то хватаясь за голову, то стуча кулаками себе в грудь и по ногам чуть ниже живота, не унимаясь издавал режущие слух звуки. Он кричал:

— Ich kann nicht! Ich kann nicht mehr! Sie sollen irgendetwas tun. Geben Sie mir einen Schmerrmittel. Eine Spritze, bitte! Toetet mich! Um Himmels Willen, hoer auf mit meiner Qual![1]

— Он так громко кричит, а мы… Ну как врачам, медсестрам общаться с таким вот раненым? — сокрушался Борис Соломонович.

На шум прибежала старшая медсестра Зинаида Прокопьевна.

— Что случилось, Борис Соломонович? Что тут за шум такой? Кто кричит так, как будто его режут?

Подойдя к встревоженной криком раненого группе, Алексей произнес, обращаясь главным образом к Борису Соломоновичу:

— Он, — кивнув в сторону раненого, — терпеть не может. Просит обезболивающего или чтоб его убили.

— Вот как! — Борис Соломонович прокашлялся в кулак.

— Вы понимаете, что он говорит? — с интересом взглянула на Алексея Зинаида Прокопьевна.

— Да, понимаю, — коротко ответил Алексей.

— Это так удивительно, — произнесла она. — Ну а… — медсестра хотела еще что-то спросить у Алексея, но Бориса Соломонович прервал ее.

— Зинаида Прокопьевна, — сказал он, — будьте добры, организуйте побыстрее укол новокаина этому вот…

Он запнулся, не найдясь, как правильно назвать новоиспеченного пациента.

— Да, да, конечно, сейчас — воскликнула старшая медсестра и ринулась в бывший кабинет завуча школы, где сейчас располагался склад медицинских препаратов, инструментов и оборудования. Тут штабелями лежали бумажные мешки с гипсом, упаковки с ватой и бинтами, коробки с ампулами, таблетками и порошками, стояли на полках и стеллажах бутыли со спиртом, бутылки, бутылочки, скляночки и баночки с растворами и мазями. Покоились в упаковках тонометры и термометры, тепловые вентиляторы, грелки, утки и горшки…

Возвращаться в палату после обеда Алексей не спешил. На улицу он тоже возвращаться не пожелал. Там стало довольно свежо. Ему хотелось где-то уединиться, подумать… И может быть, даже что-то и добавить в свою тетрадку.

И он устроился у подоконника между лестничными маршами. Курильщиков на площадке почти не было. Сидел на ступеньке и курил, занятый своими мыслями, лишь один немолодой солдат.

Вернувшись в палату, у той же койки, где поутру умер юный Мыхасик, как его называл пожилой моряк, Алексей вновь увидел группу людей, но более многочисленную. Она состояла из тех же двух, знакомых по послеобеденной встрече офицеров из Особого отдела, главврача и двух санитаров. Недавно они увозили на каталке мертвого Мыхасика, а сейчас, наоборот, из каталки перекладывали на койку раненого немца. Тот был спокоен. Похоже, даже спал.

Борис Соломонович поправил на раненом одеяльце и, оценивающе глядя на нового пациента сквозь толстые стекла очков, с тяжелым вздохом многозначительно произнес: «М-да…».

Особисты в ладно пригнанном обмундировании, с чисто выбритыми подбородками и непроницаемыми взглядами, наблюдали за действиями главврача. Им пришлось смириться с его решением разместить раненого в общей палате на одни сутки.

Борис Соломонович наконец выпрямился и, глядя на представителей серьезного военного ведомства снизу вверх со своего незавидного ростика, произнес, кивнув в сторону раненого:

— О таких вот мой учитель, небезызвестный доктор Захар Данилович Бодренко говаривал — пограничник.

Он выдержал некоторую паузу, но не дождался от собеседников ни удивленных взглядов, ни вопросов, на которые, вероятно, рассчитывал.

— Да, пограничник. Поскольку человек находится на границе между жизнью и смертью.

— Вам ставится задача, товарищ Марголин, — произнес капитан, — во что бы то ни стало предотвратить смерть этого человека, — он боднул подбородком в сторону лежащего на койке. — Более того, надо, чтобы он как можно скорее пришел в сознание. И заговорил.

— На все, как говорится, воля божья. Жаль, что мы не боги, — сделал слабую попытку отшутиться Борис Соломонович.

Считая разговор оконченным, капитан и его спутник, направились к выходу.

Пожилой моряк лежал, безучастно уперев взгляд в потолок. А вскоре он и вовсе лег на бок, на здоровую руку, повернувшись спиной к койке, освобожденной Мыхасиком и теперь занятой другим, незнакомым человеком.

Два строгих сотрудника НКВД направились к Алексею. А следом за ними шел и Борис Соломонович. Тут что-то привлекло внимание капитана в противоположном крыле палаты.

— Не пойму, — капитан повел взглядом в сторону Мусы Файзулина, — что он делает?

Муса именно в это время молился, как всегда, почти беззвучно. Он разогнул спину из глубокого поклона и характерными движениями рук поводил у лица.

— У вас здесь все-таки что, товарищ Марголин, — сверху вниз обратился капитан к Борису Соломоновичу, — лазарет или минарет?

— Госпиталь… Военное медицинское учреждение, — сняв очки и начав их протирать вынутым из кармана халата лоскутом бинта, глядя вверх подслеповатыми глазами как бы в никуда, ответил Борис Соломонович.

— Устав учить надо раненым бойцам, а не заниматься религиозным мракобесием, — строго отчеканил капитан.

— Позволю себе заметить, товарищ Грачик, — с мягкой настойчивостью в голосе произнес Борис Соломонович, — почти трети госпитализированных ввиду тяжести их ранений воинский Устав для дальнейшей жизни окажется не нужен.

— Если я правильно понял, — не спускал холодного взгляда с главврача капитан, — вы руководите данным военным учреждением.

— Это так, — подтвердил Борис Соломонович. И уточнил:

— Медицинским.

— Так вот, — резко заключил капитан, — все до одного, находящиеся в военном учреждении, являются военнообязанными. И, следовательно, никто не освобождал их ни от воинской присяги, ни от соблюдения воинского Устава, знать который от буквы до буквы должен каждый, хоть выздоравливающий, хоть лежащий при смерти боец.

— А я бы не рекомендовал вам разговаривать со мной в таком тоне. Я все-таки старше вас по возрасту и выше вас по званию.

— Извините, — сбавил тон капитан.

— А на этот счет я скажу вам, товарищ Грачик, следующее, — тем не менее продолжил Борис Соломонович, — не дай бог, как говорится, однажды вам оказаться на месте любого из здесь находящихся. Но если б такое вдруг случилось, чего, поверьте, я искренне вам не желаю, то я ничуть не стал бы возражать, чтобы вы денно и нощно, как говорится, молились бы за сохранение своей жизни и еще молили бы бога, чтобы ваши мучения от ран скорее закончились.

Где-то на следующий день в тетрадке у Алексея появятся такие строчки. Вызвано ли их появление размолвкой капитана Грачика с Борисом Соломоновичем, неизвестно, но они появились:

как день и ночь, как все или ничто…

По жизни все объемно, звонко, зримо…

А при смерти … — не то.

По промежуточной пройти опасно грани.

Неизвестно, как бы далее продолжался разговор между капитаном и Борисом Соломоновичем, но вдруг на всю палату раздалась громкая команда:

— Молчать! Разговорчики!

Вряд ли капитан имел намерение и далее вести разговор в командно-наставительном тоне, но от столь громкого приказного возгласа он совершенно умолк, осекся. Слова будто застряли у него в горле.

Капитан растерянно глянул в ту сторону, откуда раздалась команда.

А оттуда неслось:

— Давно надо всем зарубить на носу, — распалялся раненый в голову лейтенант, вдруг встрепенувшийся и вошедший в бредовый раж, — приказы командования не обсуждаются, а выполняются!

— Взвод, смирно! — продолжал командовать лейтенант. Койка под ним ходила ходуном.

Борис Соломонович, не медля ни минуты, заспешил на помощь к раненому, радуясь, что нашелся подходящий повод для окончания неприятного разговора с капитаном. На ходу крикнул:

— Медсестру, Асю… Срочно!

Алексей, как сидящий близ двери, приподнялся, приоткрыл дверь и зычно прокричал в коридор:

— Медсестру, Асю, в шестую. Срочно!

По коридору дважды как эхо, но на разные голоса, — одним голосом прокуренным, хриплым, другим — высоким, моложавым, — пронеслось:

— Асю… в шестую… срочно!

Медсестра скоро появилась в палате и вместе с главврачом стала успокаивать разволновавшегося лейтенанта.

Тут же появилась и санитарка тетя Паша, пожилая грузная женщина. Она шумно поставила в угол подле двери пустое ведро и швабру и, отдышавшись, направилась между коек с ранеными: они лежали и в коридоре. Подойдя к шестой палате, тетя Паша рукавом халата отерла обильно выступившие на лице капельки пота и толкнула дверь. Едва не ушибив Алексея, она ввалилась в палату и торопливо, но твердо ступая, двинулась прямо к главврачу.

Офицеры НКВД вынуждены были безоговорочно расступиться.

Тетя Паша была глухонемой. Она плохо, но слышала, а говорить не могла совершенно. И как только Борис Соломонович, не увидев, а скорее, услышав ее приближение, повернул в ее сторону голову, тетя Паша тут же одной рукой начала быстро-быстро манить его к себе, а другую, со сжатым кулаком, приложила к уху.

Борис Соломонович сообразил — ему звонят. Он кивнул тете Паше и, что-то сказав медсестре, поспешил к выходу. Минуя капитана Грачика, Борис Соломонович наскоро извинился:

— Простите. К телефону. Важный звонок. Если желаете, ждите здесь. Я скоро.

То, что звонок был действительно важным, Борис Соломонович не сомневался. Редкий случай, когда за ним приходит посыльный. Обычно, если звонок не застает его на месте, ему сообщают: звонили-де оттуда-то. Просили перезвонить.

Алексей поймал себя на мысли, что им овладели двойственные чувства. Первое — обида за Бориса Соломоновича. Он никак не заслуживал неуважительного обращения. А другое — не то зависть, не то уважение к этим строгим и важным особистам. И сам капитан, и его немногословный спутник, к удивлению Алексея, не вызвали сильной антипатии. Чем пристальнее присматривался он к ним, тем более чувствовал себя по сравнению с ними слабым, не способным и не готовым к свершению чего-то главного, высокого, важного для своей страны в это трудное, тревожное для нее время.

Ему было как-то неловко, совестно и за себя, и за всех здесь давящих постели со своими болячками, полученными там, на фронте, по большому счету, из-за своих и неосторожности, оплошности, неумению грамотно сражаться с противником. А может даже, из-за глупости и трусости.

А вот если бы оказались сейчас там, на фронте, такие, как, например, этот бравый, строгий, подтянутый капитан, то, пожалуй, здесь многократно уменьшилось бы количество раненых…

Но эти мысли были прерваны тихими словами, высказанными танкистом Броней, как его называли в палате: Алексей пристроился в ногах на его постели.

— Этих тыловых крыс на месяцок, да чего там… на недельку бы на передовую. Сапожки их скоро б потускнели.

Слово «сапожки» он произнес особенно язвительно, с отчетливым ударением на «и».

— А я вот как раз думал… — перевел взгляд на Броню Алексей.

— Думать, оно не вредно, — заключил танкист. — На то и голова дана.

У Алексея пропало желание продолжать затеянный Броней разговор. Он сделал попытку подняться с постели. Но от неловкого движения острая, пронзительная боль обожгла раненую ногу от бедра и чуть ли не до пятки. Алексей, ойкнув, вновь присел на краешек постели переждать болевую атаку. Весь мир перед ним потемнел и провалился в тартарары. Ничто не занимало, не беспокоило его сейчас, кроме этой нахлынувшей боли. Надо самую малость перетерпеть, чуточку обождать. Алексей глубоко вздохнул и некоторое время сидел не шевелясь, пока боль не притупилась. Наконец он привстал, оперся на костыли и осторожно, стараясь не ступать раненой ногой на пол, двинулся к своей постели.

Подойдя к ней, он заметил, что глаза соседа Ивана Старцева прикрыты, но по неспокойному дыханию ясно было, что тот не спит. Алексей осторожно, чтобы не беспокоить Старцева, прислонил костыли к спинке кровати и прилег, удобно расположив раненую ногу.

— Обидно, понимаешь, — вдруг услышал он тихие слова Старцева. — Обидно… Не на передовой, не в бою, а в госпитале, на больничной койке…

Старцев говорил, ни на кого не глядя, ни к кому не обращаясь, лежа неподвижно с закрытыми глазами.

— А ведь пацан еще.

Он приоткрыл глаза и смотрел теперь не мигая в потолок.

— Обидно…

Алексей посчитал необходимым отозваться на душевную боль соседа.

— Жаль, очень жаль… — сказал он.

Иван Старцев, словно вдруг различив находящегося рядом слушателя, повернул голову и, устремив на Алексея немигающий взгляд, продолжил:

— Странное дело. С одной стороны, жизнь человека — это непрерывная цепь таких мудренейших и сложнейших явлений… Мы называем их судьбой… И вот она… Судьба!

Сосед шумно вобрал носом воздух.

— А с другой, — произнес он с присвистом, — просто… освободившаяся койка. И все… Понимаешь? И все…

Старцев уставился в потолок, не ожидая от Алексея какого-либо участия. И Алексею не хотелось нарушать ход мыслей соседа. Он только произнес короткое: «М-да…».

Сосед вдруг зло, но негромко произнес:

— Вот зараза.

Неловко, тихо матюкаясь, Старцев поднялся с постели и направился к окну, откуда начинался его обычный маршрут. Придерживая здоровой рукой больную, он покачивал ее как неспокойное, неугомонное дитя, которое никак не может уснуть.

3

Через неплотно притворенные двери кабинета и приемной слышался приглушенный шум: переговаривались санитары, вносившие на носилках и вводившие вновь прибывших раненых, раздавались стоны, слышались матерная брань, топот и шарканье ног.

То и дело раздавался спокойный голос старшей медсестры Зинаиды Прокопьевны.

— Это кто у нас? Григорьев? Так, Григорьева в реанимацию. Срочно! А это кто?

— Холмогоров, — ответил густой мужской голос, принадлежавший, видимо, самому раненому.

— Что у вас? А, понятно. Холмогорова в хирургический.

— Любаня, дверь попридержи, — попросил, похоже, санитар, которому дверь оказалась помехой при транспортировке раненого. — Во, так. Молодец. Спасибо.

День шел по накатанной колее со своими неизменными заботами, суетой, шумом.

Борис Соломонович положил телефонную трубку, постоял задумчиво подле стола и отошел к окну. Кабинет, где он сейчас находился, некогда, до войны, принадлежал директору школы. Рядом, в смежной комнате, располагался кабинет завуча. Двери из обоих кабинетов вели в приемную, а из приемной был выход в школьный вестибюль.

Классы превратились в палаты, в операционные, реанимационные и прочие необходимые процедурные кабинеты. Комната, где сейчас находился Борис Соломонович, как бы и была кабинетом главврача, и в то же время таковым ее было трудно назвать. Она служила дежуркой, комнатой отдыха, приема пищи для персонала… Тут располагались пара жестких кушеток, несколько стульев, стол с телефоном и с дежурным набором посуды, три-четыре комнатных цветка на подоконнике…

К счастью, в это время, когда зашел Борис Соломонович, кабинет был пуст. На кушетках никто не спал. А то, бывало, он сам настойчиво посылал сюда отдохнуть врача или медсестру, валившихся с ног от недосыпа и усталости.

Главврач стоял у окна, но весь был в мыслях, навеянных телефонным разговором.

Сообщение было чрезвычайно кратким, без подробностей и разъяснений. Сухой женский голос без эмоций доложил, что Серпухин Иван Александрович в указанные сроки в ваш-де госпиталь командирован быть не может ввиду невыясненных обстоятельств.

И главврача сейчас занимали два вопроса: во-первых, кто сможет заменить Серпухина, опытного нейрохирурга; и во-вторых, что за невыясненные обстоятельства, из-за которых не состоится ожидаемая командировка специалиста.

В свое время приезд Серпухина был обсужден и утвержден в Наркомздраве, согласован с самим Иваном Александровичем.

Борис Соломонович безвольным движением руки снял очки и присел на стул, стоявший тут же у окна. Невеселые мысли не отпускали его. Дело заключалось еще и в том, что Серпухин Иван Александрович был для него не просто специалистом, коллегой, обосновавшимся в столице, а другом. С детства они вместе шли к своей мечте — стать врачами. Сейчас трудно и вспомнить, с чего все началось. Что побудило юных Ваню Серпухина и его, Борьку Марголина, посвятить свои жизни этому призванию. Факт остается фактом — они оба не изменили своей мечте. Правда, Ваньке повезло больше. По окончанию гимназии он подался в Киев (возможности у Ванькиных родителей все-таки были не то что у Марголиных, да, к тому же какая-то у Ваньки тетка в Киеве жила). И вскоре он написал, что поступил на медицинский факультет университета.

А вот у него, у Борьки, врачебная карьера задалась не сразу, несмотря на то, что он постарше Ивана года на два-три. Он некоторое время набирался опыта под началом своего отца, служившего в ветеринарном управлении. Образование у отца было, как говорится, не Бог весть — курс варшавского ветеринарного училища, но практика и опыт позволяли ему быть среди поселян уважаемым человеком. Соломон Яковлевич свое дело знал основательно. А Бориска был у него первым помощником.

Да что вспоминать. Что было, то было…

Вдруг будто осенило главврача. Борис Соломонович оживленно поднялся со стула и мелко семеня подошел к столу. Торопливо сняв с рычага трубку, подул в нее, и произнес:

— Мне городской коммутатор, пожалуйста.

Переждав несколько секунд, главврач вновь заговорил:

— Девушка, мне бы с Москвой связаться. Срочно. И для убедительности, для весомости добавил:

— Это из госпиталя. Я главврач…

Он назвал московский номер, а вот относительно времени разговора замешкался.

— Три… Пять, нет — десять минут…

Из телефонной трубки глухо прозвучало:

— Ждите.

Сколько молчал телефон — одну, две, три минуты или целую вечность… И наконец звонок.

Он торопливо поднял трубку с рычага:

— Але, але…

— Москву заказывали? — раздался в трубке голос девушки-оператора. И тут же, не дожидаясь ответа, она бросила:

— Говорите.

На том конце провода трубку взяла жена Ивана Александровича.

— Вера Федоровна? Здравствуйте, дорогая Вера Федоровна! — зачастил Борис Соломонович. — Я давненько не видел вас и не слышал вашего голоса. Соскучился, ей-богу. Вот решил-таки брякнуть вам, побеспокоить, чтобы узнать, что у вас да как. А то с нашей нынешней работой и забудем друг о друге… Кстати, как он, друг-то мой закадычный? Жив-здоров?

Он ну никак не ожидал, какой окажется реакция на этот, вроде бы банальный, невинный вопрос.

— О-оо-й, Боренька, — истошно взвыла Вера Федоровна. — Беда ведь у нас. Пропал Ваня-то. Как в воду канул. На работе его нет, и дома вот уж более десяти дней не появляется. О-оо-й, беда-то какая!

— Да что вы такое говорите, Вера Федоровна? Куда ж, где ж он может быть? Наверное, вызвали его в какой-нибудь госпиталь срочно или еще куда по неотложным делам. Вот он же к нам, например, намеревался приехать в командировку, да, видать, дела поважнее задержали…

— Не мог он, Боренька, не сообщив мне, так взять и уехать. Не мог…

— И все-таки, Вера Федоровна, надо надеяться, что все образуется. Найдется наш Иван Александрович. Обязательно найдется. Иначе просто и быть не может.

— Эх, хорошо, Боренька, кабы так. Но ведь десять, десять дней…

И Вера Федоровна неудержимо завсхлипывала.

— Одна ведь я осталась, одна-одинёшенька. Сыночек Сенечка в армии, на фронте… А теперь вот и Иван Александрович… От него никаких следов. Нигде ни слуху, ни духу… Ой, господи! — между вздохами и всхлипываниями восклицала Вера Федоровна.

Борис Соломонович понял, что случилось действительно нечто такое, что требует решительных и неотложных действий. Но каких?

И еще он понял, что этот разговор с Верой Федоровной исчерпан. Нового он ничего больше не добьется. Утешить жену друга вряд ли удастся. А лишние слезы ни к чему.

И тут, как специально, вмешался голос девушки-диспетчера:

— Ваше время истекло.

Борис Соломонович на некоторое время оцепенел, продолжая держать телефонную трубку.

В кабинет вошла возбужденная Зинаида Прокопьевна.

— Может, я не ко времени, — извиняющимся тоном заговорила старшая медсестра, — но, Борис Соломонович… Там прибыли раненые. Без вашей помощи не обойтись. Есть очень тяжелые…

— Да, да, понимаю. Бегу, бегу в операционную. Я понимаю…

И Борис Соломонович скорым шагом, обогнав Зинаиду Прокопьевну, подался прочь из кабинета.

4

Через окна палаты сквозь ажурные кроны тополей проблескивали последние красно-розовые лучи закатного солнца. Вечерние сумерки неприметно сгущались. День подходил к концу.

Алексей был удивлен охватившей вдруг палату тишиной. Для него показалось странным, что никто не стонал, не разговаривал, не ходил.

Почти все лежали на своих местах, но спали лишь некоторые. Остальные в этот вечерний заняты были всякой безделицей, убивали время: кто читал замусоленные книжки или газеты, кто писал письмо, кто просто, упершись задумчивым взглядом в одну точку, будил воспоминания или лелеял заветные мечты.

Только три кровати пустовали. Их хозяева, видимо, вышли покурить.

В углу, где раньше мучился от ран Мыхасик, теперь молча и недвижно лежит раненый немец. У него в ногах на табурете, борясь с дремотой, сидит военный в накинутом белом халате. На коленях у него покоится автомат.

«Что же это за птицу такую к нам в палату поместили, что к ней пренепременно надо еще и охрану выставлять?» — озадачил себя непроизвольно возникшим вопросом Алексей. Но тут же успокоился: «Значит, так надо. Дело не мое». И тут же он оживился: «А не пройтись ли мне до лестницы, не перекурить ли?».

Выйдя из палаты, он столкнулся с медсестрой Асей, которая проходила мимо в привычном белом халате, лишь накинутом на цветастое платье, с повязанной на шею светлой косынкой.

— Ты что же, Асенька, — ласково обратился к ней Алексей, — уже и покидаешь нас? Смену сдала…

— А что делать, миленькие? У меня ведь двое малышек, да мать что-то прихворнула. Вот и отпросилась у Бориса Соломоновича проведать их. Надо к тому же что-то поесть приготовить, да и отдохнуть малость, если придется.

— У тебя детки есть? Ты ж такая молодая. С виду — подросток просто. Ну никак бы не подумал…

— Есть, Алешенька. Маша да Миша. Трех и пяти лет.

— Во как! — воскликнул Алексей. — И когда люди все успевают? Молодец! Ну, а муж, наверняка, на фронте. Не старик же он у тебя дряхлый.

— Угадал, Алеша, — веселые интонации в ее голосе исчезли. И с печальной нежностью она добавила:

— Ждем. Всей семьей ждем его скорого возвращения домой.

— Эх, везет же людям, — вздохнул Алексей. — Как бы я воевал, если б у меня жена была такая же красавица, детей полон дом. И так бы любили и ждали меня… Не дано! Ну да ладно. Ты мне про другое скажи…

Алексей наклонился к Асиному уху и тихо спросил:

— А это кто у нас такой важный в палате появился, что к нему аж охрану приставили?

— Да немец какой-то, — так же тихо ответила медсестра. — А охрану… чтоб свои, то есть, наши, его не прибили. Если дознаются, что немчура, прибьют как есть. Ну это я так рассуждаю. Может, какая немецкая важная персона.

Попрощавшись с медсестрой, Алексей двинулся дальше, к намеченной цели. Ему навстречу возвращались в палату двое — пожилой моряк и Броня.

— Пост сдан, — шутливо доложил Броня. На его голые плечи была накинута простынка, которая прикрывала раны от ожогов на спине.

— Пост принят, — в тон ему ответил Алексей.

На площадке для курения теснилось по углам человек шесть. Воздух был густо насыщенный табаком, несвежий. То тут, то там слышались разговоры, смех. Здесь забывалось о ранах, о болях. Один из бойцов в этот момент оживленно рассказывал:

— Роем траншеи, готовимся к бою. А я глядь, пичуга шустрая такая, как ее?… А, во, трясогузка, точно… трясогузка! Скок на край окопа и тычет клювиком. Червячков, стало быть, ковыряет. Земля-то свежая округ окопа накидана. И ничего ей. Война, не война. Справляет свою заботу, ищет себе червячков, и пропади все вокруг…

Рассказчик затянулся цигаркой и продолжил:

— Я аж замер. Лежу, не шевелюсь. Чтобы не вспугнуть птаху, стало быть. Шибко забавно за ней наблюдать было. Так бы глядел и глядел. Казалось, вот взял бы ее в руки, обогрел бы, накормил, приручил бы, чтобы уж навсегда рядышком со мной. Так с ней рядом мирно, уютно показалось… А впереди уж, похоже, танки немецкие недалече, пехота за ними катит. Пальба вот-вот начнется такая! А у меня птаха. Смелая, черт. Видать, привыкла к войне-то…

Рассказчик смолк, заново затянувшись табачным дымом. Закашлялся.

— Ядреный, черт, — прокашливаясь в кулак, уважительно произнес он. — Самосад!

— Ну а дальше-то, дальше чего было? — не вытерпел кто-то.

— Да чего, чего? — еще раз поперхнувшись, ответил рассказчик. — Улетела птаха.

Все, слушавшие эту немудрящую байку, оживились, оценив ее каждый по своему. Многие лица тронула улыбка.

Алексей с интересом слушал эти истории. Он и сам бы хотел оказаться здесь однажды центром внимания, тоже завернуть что-нибудь этакое… Но, к сожалению, ничего примечательного в его жизни не происходило. «А у других-то вот получается, — с долей зависти подумал он. — Про пичужку вон мужик вспомнил, можно сказать — ни о чем, а интересно».

В это время вниманием курильщиков завладел новый рассказчик. Это был молодой боец с перебинтованной головой, волосы сверху торчали пучком, топорщились в разные стороны.

— В разведке было. Первый снег выпал. Холодина. Промерзли все как черти. Уж обратно возвращались. Утро раннее, морозное выдалось. Так хотелось к своим вернуться, ан нет. Это только ночью, знакомым проходом… А до ночи еще оё-ё… Шли почти до обеда. Все прокляли. И вдруг деревенька. Немцев нет. Мы в один домишко. А в избухе такая благодать. Дед с бабкой. Такое тепло! Печь натоплена от души.

У рассказчика глаза посветлели от воспоминаний. Он глубоко, со вкусом затянулся, и все терпеливо ждали, когда он выдохнет табачный дым.

— Старшой напросился у стариков на короткий отдых. Те не возражали. Окромя того нас вареной картохой покормили. Ну и положили спать кого куда. Меня с дружком на печку поместили. Остальные кто на лавке, кто на полу. И так в тепле меня разморило. Уснул как убитый. И сны виделись…

Рассказчик выдержал еще одну паузу, затянувшись дымом.

— Ну, ну, — не выдержал кто-то. — Чего дальше-то было?

— А чего дальше. Как щас помню, снилась мне деваха одна. Ну такая симпапушечка. В пальтеце, в шапочке такой… Бровки, глазки, носик… А губки! И стою я с ней. А она такая доверчивая, нежная, ласковая… Я пуговочки у пальтеца расстегиваю, распахиваю его, руками за грудки хватаю, мну их, а она так ласково, стеснительно улыбается… И сама ко мне теснее жмется…

— Это во сне или на самом деле было? — не понял один из курильщиков.

— Так ты слушай, — разъяснил кто-то. — Во сне, конечно.

— А-а, — протянул непонятливый. И замолчал.

— Ну и вот. Шире-дале. Я уж к ней под подол решился. Руку запускаю. У самого аж сердчишко зашлось…

Рассказчик примолк, тая застенчивую улыбку.

— Ну и? — торопит его самый нетерпеливый и любопытный из слушателей

— Ну и все… — продолжил рассказчик. — Дружок проснулся и мне: «Ты че, совсем охренел. Я тебе баба, что ли?».

Раздался хохот. И пошли оживленные разговоры, воспоминания, анекдоты на волнительную тему.

5

Алексей Боровых родился на Волге, в Покровске, что насупротив Саратова. Этот городок до тридцатых годов так назывался — Покровском, а после того поимел название Энгельс. Поблизости от Энгельса, кстати, есть населенный пункт и с названием Маркс.

Энгельс — городок невелик, но приветлив и уютен. Здесь есть где жителям его поработать и где отдохнуть.

Малым пацаненком со старшим братом Славкой да с дружками Максом и Гехой (полное и настоящее имя Генрих) он облазил его весь. Частенько, конечно, бывали в «Ударнике» — покровском, то есть энгельсовском, кинотеатре, поднимались по деревянным постройкам хлебных амбаров до самых крыш, где обитало полно сизых голубей. Однажды им удалось даже подняться на пожарную каланчу и оглядеть свой городок с ее высоты.

Семья Боровых жила в старинном доме кирпичной замысловатой кладки на Линейной улице. Они там жили не одни. В этом просторном доме размещалось еще три семьи. Наиболее тесное соседство случилось с семьей Штоббе. Семья Штоббе состояла из шести человек: бабушки Марты, ее сына Ивана Карловича Штоббе, трудившегося в паровозоремонтных мастерских, Регины Александровны — его жены и троих детей — двух сыновей, Макса и Генриха, и младшенькой дочки Катрин.

Семья Штоббе была крепкая, дружная и приветливая. Дома вся семья разговаривала исключительно на своем родном немецком языке. Алексей проявлял к нему интерес. Немецкий осваивался им без напряга и школярского штудирования.

Позднее, на фронте, знание этого, теперь уже вражеского, языка не раз сослужило ему полезную службу. Он неоднократно привлекался командованием для допроса плененных немцев. И справлялся с этими обязанностями весьма успешно.

Ну, а как забыть свои юношеские годы в родном Энгельсе. Как забыть!

Как забыть Лизу Маркову, ту милую, славную, замечательную девушку, которая, можно сказать, изменила всю его суть, сделала его тем, кто он есть сейчас — Алексей Боровых, решительный, уверенный в себе, парень не робкого десятка.

А ведь был-то — рохля. Застенчивый, закомплексованный, всегда стеснительный, осторожный… Прямо мальчик-паинька.

А случилось всего-то… Однажды он встретился с Лизой. Совершенно случайно. И их знакомство затянулось. Стали встречаться чаще. И однажды она вдруг признается — как ты, мол, на Сергея Есенина похож.

А кто он такой, этот Сергей Есенин? О нем Алексей тогда ничего и не слышал. И Лиза рассказала о своем интересе к стихам, о некоторых современных поэтах… И даже прочитала как-то наизусть несколько стихов, о которых с улыбкой на лице сообщила — это есенинские.

Стихи ему понравились. Он подумал как просто, легко и как ясно они сложены:

Конечно же, о стихах он имел какое-то представление. Известные, даже великие русские поэты ему, как, впрочем, и всем русским людям, были известны, можно сказать, с детства: Пушкин, Лермонтов, Некрасов… Их творчество казалось таким недосягаемым, что помышлять сочинять что-то свое и в голову не приходило.

Но после того как он неоднократно перелистал тетрадку со стихами Есенина, переписанными Лизой неведомо откуда, у него пробудилось робкое пока еще желание и самому попробовать что-нибудь сложить.

Он вчитывался в строчки, старательно выведенные девичьей рукой, украшенные рисунками цветочков, листочков, птичек, незатейливых пейзажей с березками, деревенскими домишками… И желание взяться за перо или за карандаш разгоралось все больше и больше.

Однажды она подарила ему курительную трубку.

— Ну-ка, присядь, — сказала она тогда, — и возьми трубку в рот.

Он выполнил ее просьбу.

— Ну точно, Есенин, — сказала она тогда. — Дарю.

Много позднее, но тогда еще, до войны, он познакомился ближе со стихами Сергея Есенина в книжках «Радуница», «Любовь хулигана», «Персидские мотивы»… Стал ощущать совсем другим человеком.

В ту пору он взял от Есенина не самое лучшее — хулиганство. Хотя по сути оставался тонким, чутким, душевным человеком.

А Лиза Маркова… Перед самой войной их пути разошлись. Хоть он и был похож на Сергея Есенина, но Есениным для нее не стал. И уже когда их пути разошлись окончательно, он в своей тетрадке записал:

Но ни в тетрадку, ни в душу к нему заглядывать, к сожалению, уже было некому. Лизу Маркову увлек совершенно далекий от поэзии человек, некто Грязнов Дмитрий, сын состоятельных и влиятельных в городе родителей.

Да, Есениным Алексей для нее не стал. А вот Чубарым он стал и останется им до конца. Незнамо когда, неведомо где, непамятно кто окрестил его Чубарым. И это прозвище прилепилось к нему накрепко. Будто он с ним и появился на свет. Чубарый…

И еще он осознал, благодаря знакомству со стихами Есенина, что он такой окончательно и безраздельно русский человек, каким и был сам Сергей Есенин. Он видел и всей душой принимал картины России, встающие из его стихов.

Алексей вывел для себя простую истину: рифмованные строчки могут считаться стихами, если в них есть хотя бы одна из трех важных частей: мысль, настроение или образ. И это умозаключение было главным руководством в его творчестве.

Но, одно дело — самому себе дать установку, а другое дело — пользоваться ей, стремиться к написанию стихов, таких, какими он сам себе их представлял…

В палате стало оживленнее, беспокойнее, шумнее, чем допреж. Немец — выхватил его взглядом Алексей — лежал недвижно. «Видать, в сознание еще не приходил. Шибко, знать-то, шандарахнуло. Ишь — вся башка умотана бинтами, — рассуждал он, — Только две щели для носа и рта оставлены. И когда он, бедняга, оклемается?».

6

Главврач и в эту ночь из госпиталя домой не пошел. Он даже и звонить своей супруге Клавдии Иосифовне не стал. Она к такому уже попривыкла.

Ежели что дома приключится, или же соскучится очень, так она его рабочий телефон, слава богу, знает. Номер его на листочке написан, а листочек всегда на столе лежит. Так что…

Но жена его сюда звонила очень редко.

Случившееся с его другом Иваном так обеспокоило Бориса Соломоновича, что он целый день себе места не находил. «Что с ним произошло? Что могло с ним такого случиться? — мучил он себя безответными вопросами. — И что, что можно сделать? Чем ему помочь, если вдруг произошло несчастье?».

От неведения, что же случилось с другом, и от своего бессилья помочь ему, Борис Соломонович чувствовал себя ослабленным и разбитым.

После очередной довольно сложной операции он вдруг вспомнил еще об одном хорошо знакомом человеке, тоже из их круга, хирурге Земцове Петре Афанасьевиче. «А не побеспокоить ли мне его? Не позвонить ли? — подумалось Борису Соломоновичу. — Во-первых, может, он что-то знает, а во-вторых, если у него и нет никакой информации по этому вопросу, попрошу его что-нибудь узнать».

И вот Борис Соломонович услыхал низкий, утробный голос Петра Афанасьевича. Сейчас, по его памяти и воображению, там, в Москве у телефона стоял грузный мужчина с крупной головой, одутловатыми щеками, выпяченной влажной нижней губой, взлохмаченными с проседью бровями…

— Петр Афанасьевич, здравствуйте. Извините, ради бога, что побеспокоил вас. Это я, Марголин Борис Соломонович, если помните.

— А-аа, — раскатисто громыхнул голос в телефоне, — ну как же. Помню, помню. Слушаю вас, Борис Соломонович. Чем могу быть вам полезен? Я всегда рад…

— Да у меня один вопрос, Петр Афанасьевич. Как себя чувствует наш общий друг Иван Александрович? Давно ли вы виделись или слышались с ним в последний раз? Вообще — как он?

— Честно сказать, встречаемся нечасто, и перезваниваемся тоже иногда, но друг друга из вида не теряем. Это определенно. А что, случилось что-то? Почему вы звоните и интересуетесь о нем?

— Да тут такое дело… — и Борис Соломонович рассказал о пропаже друга.

— Прошу вас, уважаемый Петр Афанасьевич, полюбопытствуйте там, в Наркомздраве или на службе у Ивана Александровича, что с ним? И что это за невыясненные обстоятельства? Все это меня очень беспокоит. Уж будьте так добры…

— Признаться, — громыхало в трубке, — вы меня не порадовали. То, что вы мне сообщили, уважаемый Борис Соломонович, довольно странно.

Голос в трубке на короткое время стих. После непродолжительного молчания Петр Афанасьевич заговорил:

— Конечно, озаботили вы меня, Борис Соломонович, чего уж тут. Но я обещаю подключиться к этому вопросу и что возможно выяснить. И если вдруг появятся хоть какие-то новости, я вам перезвоню.

— Ну, спасибо, как говорится, на добром слове. Уж будьте великодушны, простите за беспокойство…

— Да будет вам, — пророкотало в трубке.

— В таком случае, до свидания, Петр Афанасьевич!

— Всего самого доброго, — услышал Борис Соломонович в ответ.

7

Немец подал признаки жизни только поздно вечером. Наступило то время, когда многие раненые, утомившись за день от бесконечных перевязок, лечебных процедур и нестихающих болей, наконец-то смогли успокоиться и заснуть. Но были и такие, которые боролись за свой сон, а найти его не могли. Или раны были сильнее в этой борьбе, или сам организм не поддавался режимным установкам. Не хотелось спать — и все тут.

Вот и Алексею спать не хотелось. Большой свет в палате был погашен. Только у входа горела дежурная лампочка под грязно-молочным плафоном, своим слабым светом она чуть разрежала ночную темноту.

О чем думалось в то время Алексею, сейчас он и не вспомнит. Так, всякие мыслишки крутились в голове. Просто лежал, не сомкнув глаз. За окнами ветерок шевелил густую тополиную листву. Отдаленно доносились звуки отходящего ко сну города: вот глухо прогудел далекий паровоз, таща за собой тяжело груженные вагоны; а в другом конце залаяли собаки, побеспокоенные запоздалым прохожим; а вот почти под окнами, светя включенными фарами и надсадно урча, громыхнул на ухабе грузовик и пронесся дальше, унося беспокойный рокот мотора.

Алексей с правого бока перевалился на спину и заложил руки за голову на подушку. Он уже даже начал задремывать, как вдруг к нему приблизилась чья-то фигура в светлом. Алексей не то чтобы увидел ее, он почувствовал ее приближение по шелесту халата, по осторожным шагам.

Присмотревшись, он понял, что это была медсестра. Да, это была Ася. Она подошла и наклонилась к изголовью. Протянула руку и тронула его за плечо. Алексей тут же обернулся к ней.

— Я тебя разбудила, Алексей? — спросила она.

— Да я еще и не спал. Так, лежу… Думаю о своем, — признался он. — А что? Что-то случилось?

— Да этот, там в углу… — избегая произнести слово «немец» даже шепотом, произнесла Ася, — чего-то бормочет. Чего-то говорит, а мы не понимаем. А мне Зинаида Прокопьевна сказала, что ты по -ихнему…

— Понял, иду, — поднялся с постели Алексей. — А ты разве не пошла домой? — шепотом поинтересовался он.

— Уйду, как только мне на смену снизу Люба Савинова поднимется. Она в кабинете у Бориса Соломоновича отдыхает.

И они с медсестрой направились в угол, где лежал немец. У его постели стоял рядом со своей табуреткой растерянный часовой.

Как почувствовав, что его могут услышать и понять, немец опять чуть слышно произнес:

— Trinken… trinken…

— Он просит пить, — пояснил медсестре и дежурному охраннику Алексей.

— Ой, а вода-то у него есть ли? — засуетилась Ася. — Я сейчас сбегаю, живо…

— Да вон там графин с кипяченой водой, — указал Алексей на отдельно стоящую тумбочку под ночным светильником. — Там же и кружка.

Добыв воду, стоящие перед немцем столкнулись с новой проблемой — как напоить его из кружки? Алексей попросил Асю сходить еще до его постели, там под подушкой, завернутая в тряпочку, лежала ложка. Вскоре они вдвоем с медсестрой сумели напоить немца.

— Danke…[2] — прошептал немец.

Казалось, Алексею можно было бы со спокойной душой возвращаться на свое место. Но тут немец вновь едва различимо зашептал:

— Ich muss zur Toilette. Dringend![3]

— Ну, что будем делать? — поинтересовался Алексей у Аси и у охранника. — Мужик в туалет просится.

— Раз ему невтерпеж, давайте поможем мужику, — приняла решение медсестра. И обратилась к часовому:

— Давайте мы с вами поведем его в туалет, а вот он, — указала Ася на Алексея, — пойдет потихоньку с нами. Там мало ли что может случиться. А он объяснит.

Часовой не возражал.

Не без труда добрались они до туалета. Он представлял из себя вытянутую в длину комнату, где слева находились пара кранов над раковинами, а по правую сторону располагалось пять-шесть туалетных кабинок. Напротив входа днем большим светлым пятном мерцало окно. А ночью или поздним вечером, как сейчас, оно зияло черной дырой.

— Brauchst du unsere Hilfe? Oder schaffst du das alles alleine?[4] — спросил немца Алексей.

— Danke. Ich hoffe, ich komme damit zurecht.[5]

Когда вернулись в палату, Алексей уже решил было, что может быть свободен, как вдруг его остановил чуть слышный голос немца:

— Wo bin ich? Was ist los mit mir?[6]

Охранник непонимающе взглянул на Алексея. Тот замешкался, раздумывая: «И что же ему ответить? Сказать правду? А надо ли?».

— Bin ich in der Gefangenschaft?[7] — прямо спросил немец.

— Sie sind im russischen Hospital[8], — пришлось ответить Алексею.

— Тоll…[9] — прошептал немец. И умолк. Надолго.

Алексей вернулся к своей кровати. Лег. Спать не хотелось совсем. В голове роились путаные мысли: «Интересно, кто он, этот немец? Как он попал сюда? Чем он интересен или полезен нашему особому отделу? Если он расскажет, чего от него ждут, то какова будет его дальнейшая судьба? Похоже, что у него с глазами что-то». И незаметно для себя задремал.

Пробудился он вновь от легкого прикосновения. Открыв глаза, увидел склонившегося охранника.

— Извини, друг, — тихо произнес он. — Там немец опять… Чтоб ему пусто было. Ты понимаешь, я б его… Но я за него отвечаю. Не дай бог, что с ним — с меня голову снимут. Ты пойми меня правильно, друг…

Потянувшись, Алексей сбросил с себя дрему и пошел вслед за охранником.

— Es tut mir leid, — сказал немец. — Vielleicht stoere ich Ihnen. Aber, glauben Sie mir, außer Ihnen habe ich niemanden, mit dem ich reden kann.[10]

Голос немца значительно окреп. Говорить он стал более четко. Уже меньше приходилось угадывать некоторые слова.

— Sagen Sie bitte, ist jetzt Tag oder Nacht?[11] — спросил немец.

— Fast vier Uhr morgens[12], — ответил Алексей.

Немец помолчал. Потом продолжил:

— Entschuldigung noch einmal. Zu diesem Zeitpunkt sollte man längst schlafen. Und Ich hier… mit Ihnen…[13]

Снова помолчал. В тишине прошло более минуты. Наконец немец вновь заговорил:

— Wie heißen Sie? Ich heiße Willi. Willi Kaufmann.[14]

— Ich heiße Alexey. Alexey Borovych. Ich bin 22 Jahre alt[15], — представился, в свою очередь, Алексей.

— Sie sind so jung, Alex. Kann ich Sie so nennen? Ich würde Ihnen so gerne sehen, Ihr Gesicht. Aber so schade… Ich kann Ihnen gar nicht mal vorstellen, nur Ihre Stimme…[16] — с сожалением произнес Вилли.

— In meinem Gesicht gibt es nichts besonderes. In meiner Figur auch nichts. — пошутил Алексей. — Gott sei Dank, nicht so hässliches.[17]

— Sie sind ja lustig, wie ich merke, Alex. Das ist eine sehr gute Eigenschaft. Sie hilft sehr im Leben. Aber Ich bin anders. Leider, mir kann sie nicht helfen… Vielleicht, stören wir hier?[18] — спохватился немец.

— Wir sprechen doch leise[19], — успокоил его Алексей.

Охранник все это время сидел на своей табуретке и, казалось, дремал. А Алексей вел беседу, примостившись на краешек постели немца.

— Wissen Sie, — сменил тему разговора немец, — Ich moechte so stark frische Morgensluft atmen.[20]

— Ich verstehe, — согласился Алексей. — Hier ist wirklich eine sehr stickige Luft.[21]

— Gibt es hier irgendwo ein Fenster? Wir könnten dort am Fenster stehen und ein bisschen sprechen, ohne niemanden zu stören. Das wäre ja wirklich toll[22], — высказал осторожное предложение Вилли.

Алексей задумался. Но ненадолго.

— Warum denn nicht, — ответил он. — Es gibt so einen Ort.[23]

— Ja! — оживился немец. — Wissen Sie, ich waere bereit, Ihnen zu folgen, aber… Ich bin so hilflos…[24]

— Na dann, wir müssen Ihren Freund und Ihren Schutzengel bitten, Ihnen zu helfen, zu begleiten, wie beim letzten Mal. Hmm, aber wird er zustimmen? Ich bin ein schlechter Helfer fuer ihn.[25]

— Und wenn wir ihn sehr nett darum bitten?[26]

— Ich versuche ihn zu überzeugen.[27]

Алексей обернулся к часовому:

— Он хочет свежего воздуха. Душно ему тут.

Часовой округлил глаза:

— Ну вот. А я где ему возьму этого свежего воздуха? Ни хрена себе заявочки. Нет уж, положили — пусть лежит. А я буду его охранять как положено.

Алексею осталось только сообщить немцу о решении часового:

— Es klappt leider nicht, Willi, frische Luft zu atmen. Dein Schutzengel ist bereit, Ihnen nur bis zur Toilette zu begleiten.[28]

Немец тяжело вздохнул и удрученно произнес:

— Danke, Alex.[29]

Алексей поковылял к своей кровати. Сосед то всхрапывал, то беспокойно ворочался. Где-то раздавалось едва слышное шептание — это, наверняка, читал молитву Файзулин.

Вдруг Алексей отчетливо различил немецкую речь:

— Oh, Mein Gott! Warum hast du mich so hart bestrafft? Du hast mich in ein fremdes Land geworfen. Du hast mich von meiner Familie getrennt. Du hast meine Sehkraft genommen. Du hast alles gemacht, damit ich diese Welt verlasse. Wofür das alles, lieber Gott?[30]

И тут же Алексей услышал недовольные слова:

— Це хто тут бурмоче, чи нимець?

Немецкая речь тут же прекратилась.

— Тихо, дядя, — сделал попытку успокоить пробудившегося часовой.

— Чого тыхо. Я пытаю — чи це нимець?

Часовой замялся с ответом. Моряк, а это был он, наседал:

— Для чого цю вражину зи мною поруч поклали? Та я цю нимчуру ось циэю рукою зараз задушу.

Голос моряка становился более угрожающим и громким. Под ним скрипнула кровать. Дело принимало неприятный оборот. Но тут в палату вошла медсестра Ася и подлетела к моряку:

— А чего мы не спим, Максим Тарасович?

— Хиба тут поспишь! — взвился моряк. — Нади мною вырышылы познущатыся. Бач, Ася. Нимчуру пидлу, вражину прокляту поруч поклали. А мене нудить вид циэй близькости…

Пока Ася спорила с моряком, часовой отлучился от немца и подошел к Алексею.

— Товарищ, — наклонившись к его уху, прошептал часовой.

— Ну? — ответил Алексей.

— Ты говорил, что немец хотел свежим воздухом подышать…

— Говорил. И что?

— Так я согласен. Доведу его до места. Только куда вести-то?

— Тут, недалеко…

— Так пойдем. А то сам ведь, наверно, видишь, — заторопил Алексея часовой, — какая из-за него заваруха начинается.

8

Когда Алексей сообщил немцу, что предоставляется возможность подышать свежим воздухом, тот обрадовался. Все его тело под одеялом вздрогнуло, задвигались руки, пришли в движение и ноги. Он сделал попытку подняться самостоятельно. Но встать на ноги ему помог охранник. И как только немец с помощью своего «ангела-хранителя» сделал первый шаг в сторону двери, к ним тут же подоспела и медсестра Ася, закончившая разговор с моряком.

— Опять гулять? — поинтересовалась она. — Я вам помогу.

Как только они начали удаляться от палаты, там раздался голос пробудившегося лейтенанта.

— Взвод, становись! — бредил раненный в голову офицер. — Равняйсь!… Рядовой Опарин, встать в строй…

Они вчетвером благополучно добрались до лестничного марша и поднялись к окну. Воздух был насыщен табачным смрадом. Алексей поспешил открыть окно. Свежий воздух потянул сразу. Немец сопел, наслаждаясь утренними летними запахами.

Медсестра Ася оставила мужчин, сославшись на неотложные дела. Часовой, встав в сторонке, с наслаждением курил.

Немец, с помощью охранника, конечно, уселся на широкий подоконник. Алексей стоял напротив него, опираясь на костыли.

— Какой это этаж? — неожиданно поинтересовался Вилли.

— Третий, — ответил Алексей.

— А что находится под окнами, вы видите?

— Спортплощадка. Ближе к окнам — баскетбольные щиты с кольцами. А правее — футбольное поле…

Немец несколько задумался и продолжил разговор.

— А знаете, Алекс, какой у меня замечательный дед был? Дедушка Франц. О-о-о! Он со мной возился с утра до ночи. Мы с ним играли в разные игры, ездили в лес за грибами, рыбачили…

Вилли увлекся воспоминаниями. Он вспоминал, как с дедом играл в футбол.

— Знаете, у нас рядом с домом роскошная детская площадка была. На ней два старых тополя. Вот пространство между ними — это и были наши ворота. Но что примечательно, площадка эта была окружена зарослями кустарника и каких-то мелких, низкорослых деревьев. А в этих зарослях — вы не поверите: полно жило диких кроликов. И почти вся площадка была усыпана их пометом…

— Ах, вы извините, — спохватился Вилли. — Я, действительно, об этом могу бесконечно говорить. Но это сейчас неважно. Важно другое… Да, сейчас надо говорить о другом…

И немец снова замолчал, обдумывая, о чем же более важном, по его мнению, надо было говорить сейчас.

— Может это такой пустяк, Алекс, но я вам все-таки поведаю о нем. Не с кем мне больше сейчас даже о пустяках поболтать. Знаете, мне довольно трудно привыкнуть к моему теперешнему состоянию, когда я постоянно нахожусь в беспросветной темноте. Я даже не знаю, когда я бодрствую, а когда сплю. И это для меня так странно. Я вот сейчас разговариваю с вами, а сам думаю — а не снится ли мне это все? И это ощущение не изменится, если я даже попрошу потрогать вас, чтобы убедиться, что передо мной вы — живой человек, которого зовут Алекс. И этот человек реально существует.

Вилли, возможно, и улыбнулся, но улыбку на лице, упрятанном в бинты, разглядеть, конечно же, было нельзя.

— Ведь вы реально существуете и находитесь сейчас здесь, возле меня, да, Алекс? — спросил он.

— К счастью, да — пока существую. Пока живой, — усмехнулся Алексей. — И действительно нахожусь рядом с вами. Я надеюсь, что, к счастью, и я не сплю.

— А если бы я сейчас спал и видел такой сон, как мы с вами общаемся, знаете, Алекс, это было бы для меня приятное сновидение, — признался Вилли.

— Стало быть, — поддержал «спальную» тему Алексей, — вам приходится видеть сны и не очень приятные.

— К сожалению, да, — подтвердил Вилли. — Знаете, Алекс, совсем недавно мне приснилось… И это хорошо, что приснилось, а не случилось на самом деле, — поспешил заметить Вилли, — такое странное, случившееся со мной событие…

Вилли умолк, собираясь с мыслями или пытаясь убедиться, что рассказ будет интересен Алексею. Но Алексей молчал. И Вилли, тем не менее, продолжил:

— Снится мне, что я нахожусь на крутом склоне скалы. Как я туда угодил, неизвестно. Но это и не важно. А вижу — впереди, надо мной, столько разных цветов, ярких, красочных, пестрых… А над ними такие причудливые птички, и тоже самой яркой и разнообразной окраски… И бабочки… И все это так ярко освещено солнцем…. Хотя солнышка я не видел, — признался Вилли, — но был такой день… Светлый, теплый… И это все было настолько радужно, привлекательно, заманчиво… наверху. А глянул вниз — о, боже! Кромешная темнота, глухая непроглядная ночь. Не видно ничего. Нельзя даже определить высоту скалы, на которой я неведомым чудом оказался. Вы представляете, Алекс?

Алексей хотел было найти какие-то слова, но Вилли, не дожидаясь ответа, продолжал:

— А сил у меня, как оказалось, не было никаких. Но я все-таки делал попытку за попыткой, чтобы продвинуться вперед — так меня манил солнечный, яркий, светлый день впереди и пугала непроглядная ночь подо мной.

— Действительно, странный сон, — удивился Алексей.

— Да, вот такое видение, весьма странное, — согласился Вилли. — А хотите узнать, чем все закончилось?

— Было бы любопытно, — откликнулся Алексей.

— И вдруг подул холодный, пронизывающий ветер. Руки, чувствую, так быстро замерзли — шевельнуть пальцами стало невозможно. И накатили тяжелые, темные тучи, все закрыли. Стало кругом настолько темно, что, казалось, наступила ночь. И я чувствую, что, не удержавшись безвольными руками, сорвался со скалы… И лечу…

Алексей не прерывал рассказ Вилли ни вопросами, ни восклицаниями.

— И вы знаете, Алекс, может быть, я на тот момент и пробудился, но не мог понять — я все еще лечу куда-то или мой сон, наконец-то, закончился. Что значит полная темнота в глазах. Мне было, признаюсь, от этого сна долгое время не по себе. Лишь нащупав постель, я понял, что уже не сплю и никакое падение с высоты мне не угрожает.

— Не хотелось бы мне оказаться, Вилли, на вашем месте, — произнес Алексей.

— Я думаю, — вдруг начал Вилли, — нет, я убежден, что наша с вами встреча сегодня не случайна. Это божье провидение. Он не мог меня оставить на произвол судьбы. Не мог оставить без заботы обо мне, без внимания. И что я хочу сказать вам, Алекс, — Вилли, на сколько мог, попытался поправить рукой бинты возле рта, — в чем хочу признаться…

Сделал маленькую паузу, продолжил:

— Вот если бы я сейчас вдруг предстал перед советскими органами дознания, — тихо, но серьезно говорил Вилли, — я бы из принципа, из своего упрямства им ничего не сказал, что бы их ни интересовало, о чем бы они меня ни спрашивали. И это правда. Потому что мне терять действительно нечего. Я сам себе поставил диагноз — я, кстати, врач, подполковник медицинской службы — и он неутешительный. Я потерял зрение безвозвратно.

Вилли о чем-то еще подумал и продолжил разговор с большой горечью в голосе:

— Мне здесь надеяться не на что, и дома я такой никому не нужен. Я не хочу быть никому обузой… Надеюсь, вы понимаете, к чему я клоню? Когда жизнь теряет всякий смысл, это не жизнь.

Но Алексей тогда к его этой фразе не прислушался. Или не придал ей должного значения.

— А вот с вами, Алекс, я буду как на исповеди, честное слово, — вдруг несколько взбодрившись, как показалось Алексею, воскликнул немец. — И я даже не интересуюсь, как видите, кто вы. Я подчеркиваю: мне сейчас это безразлично. Абсолютно. Я счастлив и благодарю бога, что у меня в это важное для меня время есть человек, который облегчает мою участь и выслушивает мои сокровенные мысли.

Не дожидаясь вопросов от собеседника, он прошептал:

— Вы можете мне не поверить, Алекс, но я признаюсь вам, поделюсь с вами такими крамольными мыслями… Это касается только моих личных убеждений, умозаключений и моего опыта. Я чрезвычайно негативно отношусь к нашему фюреру, Адольфу Гитлеру. И это не только потому, я сейчас нахожусь перед вами по его милости в безнадежном состоянии. Я не перестаю удивляться, как этот проходимец сумел перевернуть всю Германию, затуманить мозги всему немецкому народу и заставить все здравомыслящее, в общем-то, население отдать себя на заклание, принести себя в жертву ради его безумных идей.

Вилли волновался, хотя все его чувства, казалось, были надежно упакованы в бинты.

— И на меня этот подлец сумел надеть мундир и направить на службу в армию. А я ведь, Алексей, по профессии сугубо гражданский человек. Уж поверьте. Я врач. Терапевт. И я об этом, кажется, вам уже говорил.

Он спешил. Это чувствовалось по тому, какие трудности он преодолевает, чтобы вести свою речь беспрерывно. Если бы Вилли сейчас был свободен от бинтов, то, наверняка, было бы видно, как он морщится при каждом своем высказывании, какие боли он испытывает.

— Мне довелось несколько раз быть включенным в инспекторские комиссии и посещать концентрационные лагеря и с военнопленными, и с гражданским населениием. Раза два такие комиссии при мне возглавлял сам рейхсминистр Генрих Гиммлер. Знаете, Алекс, не дай бог вам когда-нибудь не только оказаться в этом аду, а даже увидеть этот ад со стороны. Это уму непостижимый ужас. Это… — Вилли поперхнулся от волнения.

— До моего сознания не доходит, — наконец, овладев собой, продолжил Вилли, — как, как? Как нормальные, здравомыслящие, живущие не где-то в глухом средневековье, а в двадцатом веке люди могут такое совершать? Как они могут настолько опуститься?

Алексей не перебивал. Он слушал. И слушал очень внимательно.

— Да это же и не люди вовсе, а живодеры, костоломы, кровопийцы, палачи… У детей, у живых детишек вырезать глаза, выкачивать кровь, морить голодом… Сжигать их в топках крематориев… А что говорить о взрослых несчастных узниках этих лагерей… — Вилли едва не задохнулся от нахлынувших воспоминаний. — Эти изуверы-доктора проводили над ними страшные, мучительные эксперименты. О, боже! — вырвалось у немца. — Я видел горы трупов. Горы! Это чудовищно! Это невероятно! Это не укладывается в сознании! Как, как такое можно совершать! После таких командировок я долгое время не мог есть, не мог спать. Я жить не мог.

— Знаете, мне довелось побывать в разных европейских странах, — вдруг перешел на более спокойный тон Вилли, овладев собой, — где были созданы такие лагеря. И в Австрии, и в Польше, и, разумеется, в самой Германии, и на территории Украины, и в Латвии…

Вилли перечислял названия лагерей, вспоминал имена и фамилии наиболее жестоких палачей. Алексею от повествований немца сделалось нехорошо. А тот вспоминал. Он говорил:

— Они, эти палачи, проводя чудовищные эксперименты, убеждали себя и свое нацистское руководство, что они проводят исследовательские работы, якобы трудятся во имя науки. А фактически — там близко к научным исследованиям ничего не было. Вся их деятельность — это было просто зверское, безжалостное, беспощадное, жуткое, циничное надругательство и издевательство над человеческой плотью.

— И что еще поражает, — с неослабевающим волнением продолжил Вилли, — это их кровожадная предприимчивость. Надо же до такого додуматься! В лагере Штутгофе так называемый доктор Рудольф Шпаннер организовал… мыловарню. Варить мыло из человеческих останков! Это такое кощунство! А не кощунство ли сдирать с людей кожу и использовать ее на изготовление перчаток, сумок, тапочек, разных ремешков… Уж не говоря о волосах, которые обрезались в основном у женщин и шли на подушки и иные цели. А золотые зубы?! Люди лишались челюстей с золотыми зубами. Нет, об этом невозможно говорить без отвращения и без содрогания. И без жалости и сострадания к жертвам нацистских лагерей.

Вилли на некоторое время замолчал. Во время этой вдруг образовавшейся паузы часовой, выкурив уже вторую папиросу, покинул площадку, кивнув Алексею. Он, видимо, пошел к палате, куда должна была прибыть смена караула.

Вилли снова заговорил полушепотом:

— Если уж говорить о каких-то научных изысканиях в этом кошмаре, то, пожалуй, я бы назвал еще один лагерь. Да он, скорее, и не лагерь, а полевая лаборатория, если это смертоносное учреждение можно так назвать. Она находится здесь, в России, в Стругаже, под Красноведенском. Там хозяйничает некто Отто Вернер. Он тип весьма любознательный. А увлечен он… Его интересует мозг человека. И вот тут, Алекс, на самом деле таится самая страшная угроза для человечества, я вас уверяю…

Вилли сделал глубокий вдох и тяжело выдохнул порцию воздуха.

— Если только Вернер извлечет исчерпывающую информацию благодаря своим изысканиям, а он человек дотошный и никогда не отступит от задуманного, то это будет такая катастрофа… Я являюсь очевидцем некоторых его, если можно так сказать, изобретений. Например, можете ли вы поверить в то, что из ваших пленных он способен сделать помимо их воли исполнительных, бесстрашных и жестоких солдат нашей, немецкой армии? А у него это получается. И с успехом. Из Стругажа на фронт уже отправлен не один взвод таких солдат. И они успешно воюют со своими бывшими собратьями по оружию.

Алексей удивился:

— Как такое может быть? Это немыслимо. Это невероятно. И что? Если, к примеру, я окажусь у него в руках, у этого самого Вернера, то он может и меня послать с оружием против своих?

— Очень даже просто. Поверьте, Алекс. Это, действительно, невероятно, но это так. Больше того, этот доктор Вернер очень хитер. Очень. И это, как я полагаю, лишь малая часть его открытий, или, точнее, изобретений. Это только для его руководителей, для его кураторов и инвесторов отмазки. Вот, мол, эти солдаты — реальные результаты моей работы. Он не разглашает, держит в секрете самые главные свои открытия. Они у него хранятся в записях, а записи, что накапливаются, он регулярно отвозит в Германию, в Баварию. Он оттуда родом. И где-то в австрийских Альпах, в горах, недалеко от Мюнхена, у него есть тайное хранилище, тайный архив. И то, что таится в записях, может оказаться самым страшным оружием для человечества, а не только для какой-то отдельной страны или армии. Вернер неустанно раскраивает черепа советских военнопленных, копается в их мозгах. А над живыми экспериментирует. И это зрелище, признаюсь вам, не из приятных. Во что, в кого Вернер только не превращает людей. Это ужасно. И знаете, Алекс, может, это и чудачество с его стороны, но оно по-своему и зловещее, и в то же время не лишенное здравого смысла. У него в кабинете находится глобус… Такая странная, на первый взгляд, штуковина… Стеклянный шар, действительно похожий на глобус… Только внутри этого шара расположен большой макет человеческого мозга. Вы можете представить себе такую чертовщину? А с поверхности шара вовнутрь, в этот макет, упираются тонкие, блестящие металлические стрелки. И над каждой из них снаружи шара на крохотных табличках напечатаны обозначения, куда, эта стрелка показывает и как это место называется. Вернер, надо сказать, трепетно относится к своему глобусу. Он мне говорил, показывая на него: вот это моя звезда, вот это моя планета!

— Чем же вы заслужили такое расположение у этого доктора Вернера?

Вилли Кауфманн ответил:

— Так мы же с Вернером друзья с детства. Когда-то жили по соседству, в одной школе учились…

За окном расцветало утро. Хоть было еще рано, но уже по-летнему светло. Вот вдоль спортплощадки метнулась и пролетела бойкая стая воробьев и забилась, зарылась в густую листву невысокого дерева. А под окном было слышно воркование голубей. Широко и отдаленно-гулко на все голоса горланили петухи. Городок только-только пробуждался. Люди досматривали свои последние сны перед приблизившимся вплотную трудовым днем.

Вдруг Вилли напрягся. И замолчал. Видимо, к чему-то прислушивался. И, что-то, видимо, решив для себя, торопливо произнес:

— Ну вот, похоже, и все.

— Как все? — удивился Алексей. — Можно сказать — на самом интересном месте… И все.

— Я отнял у вас у вас слишком много времени, Алекс. Извините меня.

— Ну так давай я тебе помогу слезть с подоконника, хотя с моими ногами…

— А вот этого делать не нужно.

— Как не нужно? Ты что, так вот намерен здесь сидеть и дальше?

— Во всяком случае теперь мне ваша помощь не нужна, — заявил Вилли твердым голосом. — Прощай, Алекс.

— Как прощай? Погоди! Стой! Куда?…

Но Вилли, резко опрокинув свое тело назад, уже вывалился из окна наружу.

Но вот в дверях, ведущих из больничного коридора на лестничную площадку, раздались шаги нескольких человек. По пролету к ним поднималось три человека. В одном из них Алексей без труда узнал часового, который помогал транспортировать сюда немца. А еще двое… А еще двое, как правильно рассудил тогда Алексей, это была смена караула, то есть новый часовой и разводящий в звании лейтенанта. Они не спеша поднимались к окну.

Алексей стоял в растерянности, до конца еще не осознав случившегося. Подошедшую смену караула он встретил, одиноко стоя у раскрытого окна. Часовой смотрел округлившимися глазами на Алексея, пытаясь понять, уяснить для себя — а куда девался немец? Ведь он за него нес ответственность. И вот… немца нет.

А Вилли, вспугнув стаю сизых голубей, лежал распростертым под окном. Жизнь оставила тело Вилли Кауфманна.

9

Алексей винил прежде всего самого себя за гибель немца. «Если бы я не пошел у него на поводу, разве могло бы такое случиться? — корил себя он. — Ишь, окно… Свежий воздух… Все ему занадобилось. А я и побежал навстречу с распростертыми объятиями. Вот теперь и расхлебывай эту кашу. Сам виноват».

Так он рассуждал здесь, в тесной, напитанной влагой и затхлым воздухом камере, сидя в ней вместе с тем самым часовым, дежурившим в роковое утро.

За ним явились сразу же, как только он дошел тогда, после гибели Вилли Кауфманна, до своей постели. Молодой лейтенант в сопровождении автоматчика подошел к нему и коротко сказал:

— Вам необходимо проехать с нами.

И вот они с часовым уже более двух часов сидят здесь в неведении — а что же будет дальше? Разговора между ними не случилось. Лишь обменялись короткими фразами, и все.

— Это мы тут из-за немца, конечно… — высказался первым Алексей, когда за ними лязгнула задвижка.

— Да. Заработал себе на орехи, — огорченно произнес часовой. Как оказалось, звали его — Карташов. Николай Карташов.

В затхлом помещении, в молчании они прождали своей участи долгих, томительных два с половиной часа. За это время глаза Алексея привыкли к полумраку. Вот рядом, справа от него, на стене выцарапана надпись: «Будьте прокляты! Глушков». И буквально тут же ниже: «Это вы, твари, враги народа. Родину насилуете». Видно было, что у этой надписи и почерк совершенно другой, и подписи не было. На противоположной стене также что-то было нацарапано, но разглядеть Алексею не удалось. Дверь открылась, и сутулый, мрачный сержант произнес:

— Боровых. Выходь.

— Наконец-то, — сказал Алексей, поднимаясь с помощью костылей с жесткой деревянной лавки.

— Ну, пока, дружище, — обратился он к Карташову. — Не обессудь, что так получилось. Кто же знал…

— Да ладно… — неопределенно ответил Карташов. — Чему быть, того не миновать.

И Алексей вышел.

Он неуклюже передвигался на костылях по неравномерно освещенному коридору к выходу из полуподвала. За ним следовал сержант. И где-то на полпути справа обнаружилась открытая дверь возле которой курил круглолицый невысокий лейтенант.

— Ну чего глаза пялишь, — рыкнул на него лейтенант, когда Алексей поравнялся с ним и непроизвольно заглянул в открытую дверь. А там, увидел он, на полу лежала полуобнаженная молодая женщина, на которую лил воду из ведра молоденький солдат. Женщина была без сознания.

У Алексея в памяти всплыли только что прочитанные на стене слова: «Это вы, твари, враги народа. Родину насилуете».

— Вали отседа, гнида, — грозно рявкнул лейтенант на Алексея.

И вот он в кабинете, не вызывающем светлых, радужных чувств. В нем все строго, сдержанно. Меблировка более чем скромная, решетки на окнах, густо накурено…

За столом сидел знакомый по госпиталю капитан, кажется, Грачиком его называл Борис Соломонович. Радушия и доброжелательности на его лице Алексей не обнаружил. Но отметил, что забавен внешний облик энкавэдэшника. Капитан был без фуражки, а потому видны были гладко зачесанные назад редкие темные волосы. А вместе с ними тонкий, заостренный, чуть продолговатый нос делал капитана похожим на птицу. Алексей сделал усилие, чтобы не улыбнуться: «Ну точно грачик». И тут же почему-то подумалось: «А может быть, и прав Броня, на передовую бы его на недельку… Чтоб сапожкИ…».

— Присаживайтесь, — предложил капитан и указал на один из стульев.

Алексей охотно присел на указанный стул.

Капитан полистал бумаги, лежащие на столе и, не глядя на сидящего перед ним посетителя, сказал:

— Из ваших медицинских документов следует, что вы Боровых Алексей Федорович. Все верно?

— Верно, — подтвердил Алексей.

— Что ж, тогда сразу перейдем к сути нашего с вами разговора. И у меня первый вопрос — откуда вы знаете немецкий язык? — капитан поднял глаза на Алексея.

— Дома выучил. По месту жительства, в городе Энгельсе.

И Алексей обстоятельно рассказал историю своей довоенной жизни.

— Ну что ж, — с холодным удовлетворением произнес капитан, — допустим. У меня второй вопрос и главный: что послужило поводом к убийству вами этого немца? Вы так ненавидите фашистов, что готовы были раненого, едва живого немца прикончить?

— Я… Я его… Не убивал, — поперхнулся Алексей.

— Но кроме вас и немца, в тот момент на площадке у окна никого не было. И вот немец мертв. Кто ж тогда его мог убить, как не вы?

— Но я его даже пальцем не трогал…

— Стало быть, он сам себя порешил… — сделал язвительный вывод капитан.

— Вот именно, — охотно подтвердил Алексей. — Он неожиданно опрокинулся назад и вывалился из окна.

— Ну вот что, сержант Боровых, — в голосе капитана прозвучали стальные нотки. — Когда надумаете со мной говорить серьезно и по существу, тогда и продолжим нашу беседу. И поимейте в виду — я игр в кошки-мышки не люблю. А пока посидите еще, подумайте и примите правильное решение, чтобы наш дальнейший разговор носил мирный и непринужденный характер. Без насилия. Понимаете?

— Из-за какого-то немца, фашиста недобитого вот так людей гнобить… — вырвалось у Алексея.

— Это не просто немец, — заметил капитан, — это носитель важнейшей информации. Судя по изъятым у него документам, он мог бы нам много поведать весьма важного и секретного. Но вы лишили нас такой возможности. Так что пеняйте теперь, сержант Боровых, на себя.

И капитан нажал сбоку под столешницей потайную кнопку. Дверь отворилась, и на пороге появился караульный, который его сюда и привел.

— Увести задержанного, — распорядился капитан.

Алексей ковылял в обратном направлении, с трудом переставляя костыли. Дойдя до двери, возле которой прежде курил круглолицый лейтенант, он обнаружил, что она была заперта. Но запах табачного дыма еще витал над этим местом. Караульный шел следом молча, не понуждая его идти быстрее. Пройдя еще метров восемь, Алексей вдруг увидел впереди идущего ему навстречу Карташова. Тот шел, опустив голову и заложив руки за спину. За ним следовал надзиратель.

Поравнялись. Алексей посторонился, пропуская проходящую пару.

Карташов поднял голову. Они встретились взглядами. Карташов неопределенно пожал плечами и прошел мимо, чуть коснувшись локтем Алексея.

Алексей был водворен в ту же самую камеру, в которой они пребывали допрежь с Карташовым. Через часа полтора ему принесли баланду с куском хлеба, которые он с жадностью уничтожил, после прошло еще более двух, а может, и трех часов, а Карташов не возвращался. Его так и не привели.

Алексей потерял счет времени. Когда его вновь доставили в кабинет к капитану Грачику, за окном было темно. Стало быть, наступил поздний вечер или даже ночь.

Грачик сидел за столом и не обратил никакого внимания на вошедшего. Наконец, оторвавшись от бумаг, капитан кинул проницательный и долгий взор на Алексея.

— Посидели, подумали и приняли правильное решение, я надеюсь, — проронил капитан. — Садитесь, что больные-то ноги мучить. Итак, на чем мы остановились в прошлый раз?

— Я не убивал того немца, — не выдержав возникшей паузы, произнес Алекс

— Знакомая песня, — качнул головой капитан. — Стало быть, или у вас было мало времени подумать, или вас вводит в заблуждение ваше безрассудное упрямство.

— Я не убивал немца, — твердо повторил Алексей.

— Ну что ж, тогда давайте выяснять по-другому. Поведайте мне, о чем вы вели разговор с этим Вилли Кауфманном?

— Я с ним не вел никаких разговоров, — заявил Алексей. — Я вам, кажется, об этом еще в прошлый раз говорил.

— Ну, хорошо. О чем вам рассказывал Кауфманн? — миролюбиво переспросил капитан.

— Да о чем только он не распространялся, — сказал Алексей. — О своем детстве, насколько я помню, о своем дедушке…

— Надо же, какие задушевные воспоминания пробудились у человека, — съязвил капитан, — и это перед прыжком с третьего этажа.

Алексей между тем продолжал:

— Он рассказывал о каком-то странном сне, который ему привиделся недавно. Ну, а потом о войне…

— Конечно, мы-то про войну так мало знаем, что нам о ней только немцы и рассказывают, — опять ввернул язвительную реплику капитан.

Алексей монотонно, старательно пересказал все, что услышал от немца.

— Просто удивительно до чего вам разговорчивый немец попался, — произнес, снизойдя до подобия улыбки, капитан. — Фантастика какая-то. Ну да ладно, хорошо то, что хорошо кончается. Значит так, — он выдвинул ящик стола и вынул оттуда несколько листов бумаги, — вот, возьмите.

И протянул их Алексею. После подвинул к нему чернильницу и ручку с пером.

— Подробно напишите все то, что вы слышали от немца о Стругаже, о той самой лаборатории и о ее хозяине — Отто Вернере, если я правильно назвал его имя.

Писать оказалось много труднее, чем рассказывать. Пока он занимался писаниной, капитан раза два выходил из кабинета и возвращался. Не торопил, не подгонял. Терпеливо ждал результата писательского труда Алексея Боровых.

Наконец Алексей отодвинул исписанную бумагу на середину стола.

— Вот, — доложил он.

Капитан, вернувшийся к этому времени в кабинет, молча взял листы и углубился в чтение. Прочитав, так же молча выдвинул ящик стола, достал оттуда картонную папку и вложил в нее листы. И обратил свой взгляд на Алексея. Долго всматривался в его лицо, как бы стараясь запомнить если не на всю жизнь, то, во всяком случае, надолго. И проронил:

— Если все было так, как вы сообщили… Я имею в виду гибель этого самого Вилли Кауфманна… То, возможно, ваше дело будет иметь благополучный исход. Но я тем не менее свои подозрения касательно его убийства или доведения его до самоубийства пока с вас снять не могу. Хоть и доказать достоверность вашей информации пока не представляется возможным. Все встанет на свои места только через некоторое время. Надо подождать. Вы должны будете, если потребуется, повторить все сказанное в других важных инстанциях. Если, повторяю, потребуется. Вы меня поняли?

— Понял.

— О нашем с вами разговоре лучше не распространяться. Это тоже понятно?

— Да.

— Тогда… До встречи.

И Грачик нажал потайную кнопку.

10

После разговора с капитаном Грачиком прошло томительных три или четыре дня, которые Алексей провел в той же камере. Надписи на стенах он рассмотрел и перечитал не по разу. О себе писать на стене он не счел нужным. Может, потому, что его хоть и держали здесь длительное время, но жестоким пыткам не подвергали. Видимо, с ним был не тот случай, как с другими узниками этого застенка. Кормежка была скудной, однако с голоду умереть не давали. Пару раз к нему приходил доктор из госпиталя, осматривал рану на ноге, делал перевязку. О госпитальных делах никаких разговоров между ними не было. На прогулку выводили раза по два за день. Двор, где гуляли заключенные и задержанные, был невелик, но уютен.

Буквально на следующий день после разговора с капитаном Грачиком его поразила неожиданная встреча на очередной прогулке… С Марголиным… Борисом Соломоновичем. «Вот так номер! Вот так да! А старика-то за что? — негодовал Алексей. — Да неужели из-за того же немца? Не слишком ли дорогая цена за того недобитка!? Скорее всего, у этого капитана появилась возможность свести счеты с главврачом за то, что тогда он не нашел требуемого места для раненого немца».

Борис Соломонович, конечно же, признав своего пациента, избегал разговоров с ним. Они прохаживались по неровному кругу, один раз даже друг за другом, но молча. Да и о чем им было говорить? О здоровье? Здесь эта тема была просто наивной. О причинах попадания сюда, в эти всеми проклятые застенки? О них говорить не хотелось.

Прошло еще два томительных дня. Вдруг дверь камеры отворилась, и на пороге появился надзиратель.

— Боровых, выходь, — произнес он уже привычную для Алексея фразу.

— Я надеюсь, что порадую вас своим сообщением, — сказал капитан Грачик. — Ваша информация о Вилли Кауфманне заинтересовала руководство. А это значит… Это значит, что ваше дело, как я и предполагал, получило благополучный исход. Так что с этой минуты вы возвращаетесь к себе в палату и продолжаете лечение.

Алексей облегченно вздохнул.

— Но наши с вами встречи, я думаю, на этом не заканчиваются.

— И что, я могу идти? — недоверчиво спросил Алексей.

— Я распоряжусь, чтобы вас отвезли на машине, — услужливо произнес капитан. И нажал потайную кнопку.

На кровати, где некогда лежал Мыхасик, а после него немец Вилли Кауфманн, сегодня находился уже совершенно другой человек — раненый Голобородько, как его представил Алексею Броня. И его, Алексея, кровать оказалась занята незнакомым раненым.

— Ой, — спохватилась медсестра Ася, — раз тебя так долго не было, то на твою койку решили другого раненого положить. Ты ведь сам знаешь, с койкоместами у нас тяжело. А вещи твои из тумбочки я вниз на хранение перенесла. А у нас беда, Алеша…

— Что тут за беда может приключиться? — произнес он настороженно. — Умер, что ли, кто из раненых?

— Да нет. Все раненые живы и здоровы. Бориса Соломоновича арестовали, — выпалила она.

— А за что?

— Точно никому не известно. Пришли и забрали. Я предполагаю, — Ася снизила голос до шепота, — что это все из-за того немца проклятого, чтоб ему пусто было. Да ведь и тебя тоже из-за него упекли. Но слава богу, ты-то вернулся. А вот Борис Соломонович…

— И что, сейчас госпиталь без главврача остался? — поинтересовался Алексей.

— Пока Зинаида Прокопьевна с делами управляется. Но настоящего-то доктора нет. Мы все ждем, надеемся, что отпустят нашего Бориса Соломоновича, — медсестра промокнула глаза платочком. — Ведь вот тебя же отпустили.

— Выпустят, непременно выпустят, — успокоил ее Алексей.

Ася временно устроила его в коридоре. Он не возмущался. Принял это решение спокойно, с пониманием. Из его палаты мужики, кто был на ногах, подходили, выражали добрые чувства в связи с его возвращением. Вопросов — что да как, почему? — не задавали. Жизнь, как говорится, налаживалась. Алексей уже пытался, и небезуспешно, передвигаться при помощи одного костыля. И он даже задумывался пользоваться вместо костыля палкой. Гуляя во дворе госпиталя, Алексей заглядывался на деревья, чтобы из подходящей ветки вырезать себе трость. И что-то похожее на трость он себе все-таки смастерил. Но ходить с ней одной он пока опасался. С костылем ему было надежнее.

Время шло. И вот однажды в палату (он пролежал в коридоре не более трех дней) пожаловал офицер, тот, что был и раньше, когда его арестовывал. На этот раз офицер был вежлив и доброжелателен. Он явился один, без сопровождения.

— Как ваше самочувствие? — мягко поинтересовался пришедший.

Алексей, легко приподнявшись в кровати, ответил:

— Выздоравливаю. Поправляюсь. Скоро буду готов снова встать в строй.

— Искренне рад за вас, — проговорил офицер. И тут же перешел к главной цели своего визита:

— А вас капитан Грачик снова хотел бы видеть. Вы не против со мной прокатиться?

— Если того требует необходимость, — витиевато произнес Алексей, — то я готов.

И вот опять тот же прокуренный кабинет. Лейтенант, вошедший в кабинет, отчеканил капитану, что выздоравливающий Боровых по его приказанию доставлен.

Капитан, взглянув на стоящего перед ним и давя окурок в пепельнице, без лишнего восторга в голосе воскликнул:

— О, после того, как мы виделись в последний раз, вы ровно наполовину пошли на поправку!

Алексей недоуменно уточнил:

— Что значит «наполовину»?

Капитан пояснил:

— В прошлый раз, мне помнится, вы были здесь на двух костылях, а нынче, гляжу, обходитесь одним.

— Надеюсь, что скоро выпишут. Дела с моим здоровьем, действительно, заметно продвигаются в лучшую сторону, — подтвердил Алексей. А мысленно отметил: «Ишь ты, математик! Два костыля… Один костыль…».

— Все это хорошо, — подвел итог капитан. — Да вы садитесь, садитесь, Боровых, ногу-то следует беречь.

— Так вот, — продолжил капитан, — для нашего общего дела все пока складывается как надо.

«Это как же „как надо“?» — подумалось Алексею. Но вслух он этот вопрос капитану задать не посмел. Решил подождать, пока тот сам все прояснит.

— После выписки из госпиталя вам следует ехать не в свою часть, куда вы приписаны и где вы проходите службу, а в 412-ю стрелковую дивизию, которая дислоцируется как раз напротив Стругажа и Красноведенска, находящихся в настоящее время под оккупацией противника.

— А как же документы? Проездные, во всяком случае?

— Договоримся так. Все необходимые документы для прибытия на место я подготовлю. А дальше всеми вашими делами будут заниматься другие люди. В частности, начальник дивизионного особого отдела НКВД подполковник Смоляков Георгий Семенович, — объяснил капитан. — Доставка вас до станции Русьва, где находятся командный пункт, штаб дивизии и особый отдел дивизионного НКВД — дело, в общем и целом, будем считать, решенное. Через три дня через наш Нижнеруднинск проследует в ту сторону санитарный поезд за ранеными, здесь он сделает небольшую остановку. И к нему будет подцеплен вагон, а может, и не один, с пополнением для фронта. Ну и…

Капитан подошел к окну, потянулся было рукой, чтобы прикрыть открытую настежь форточку, но передумал.

— Ветер-то какой! — то ли с некоторым удивлением, то ли со сдержанным восторгом воскликнул капитан. — Похоже, гроза надвигается.

Помолчав, задумчиво взял со стола пачку папирос, спички… Закурил.

— Вон как закручивает! Н-да… Пылищи-то принес. Все что можно вверх поднимает… Ишь ты…

Над форточкой колыхалась занавеска.

— Да ну-ка его к черту! — решительно произнес капитан и захлопнул створку. — Так вот… Да… К нему будет подцеплен вагон с пополнением для фронта. Данное пополнение, состоящее в основном из штрафников, поручается сопровождать лейтенанту Одарееву. А вот его помощником на пути следования пополнения предполагается назначить вас.

— Меня? — удивленно воскликнул Алексей.

— А что тут особенного? Во–первых, доберетесь до места; во-вторых, с пользой для дела; в-третьих… Вы же сержант по воинскому званию, насколько мне помнится?

— Младший, — поправил капитана Алексей. Но тот на уточнение не обратил никакого внимания.

— В общем, вопрос решенный. Так что, готовьтесь, сержант Боровых, к путь-дороге. Не думаю, что она для вас окажется легкой, но я желаю, чтобы у вас по пути никаких проблем не случилось. И вообще, чтобы со службой в дальнейшем у вас был полный порядок. До свидания. Я вас не задерживаю.

Алексей поднялся со стула и уже двинулся к выходу, но приостановился.

— А можно вопрос? — обратился он к капитану.

— Можно.

— Мне известно, что из-за этого немца три человека оказались наказанными, правда, каждый по-своему. И мне интересно, за что и какую повинность понес часовой, охранявший немца в палате. И за что наказан Борис Соломонович Марголин.

— Это уже не вопрос, а целый букет вопросов, — усмехнулся капитан. — Я, конечно, не обязан давать отчеты посторонним, но в данном случае, пожалуй, разве что в виде исключения… Вы же были рядом с нами в то время, как Борис Соломонович упорно отказывался поместить раненого немца в изолированное помещение. Хотя, я был твердо убежден, этот вопрос был решаем. Он же ссылался на какого-то генерала, которого в самое ближайшее время должны были выписать из госпиталя. А после этого, мол, и местечко для немца освободится. Но почему он не порешал этот вопрос с выздоравливающим генералом? Не переселил того временно в общую палату или еще куда-либо. Одним словом — с Борисом Соломоновичем идет разбирательство. Мне пока судить трудно, чем оно закончится. Вторым звеном в этом деле является часовой. С этим человеком никаких сложностей нет и быть не должно. Тут все предельно ясно — поручено охранять объект, так будь любезен. Но он отлучился от охраняемого им немца и перепоручил его неприкосновенность другому лицу, то бишь вам. Его пришлось отдать под трибунал. А вот третьим звеном оказались вы. И вам пришлось пережить немало нелегких дней в наших полуподвальных апартаментах. Но к благополучному исходу привели три фактора. Первый — это ответ на наш запрос в войсковую часть, откуда вы сюда прибыли. Оттуда пришел документ, положительно характеризующий вас по службе. Второй — это то, что вам удалось заполучить от Вилли Кауфманна ценную информацию, и третий — это то, что прямых доказательств убийства его вами нет. Более того, есть основания полагать, что немец и сам хотел, чтобы его лишили жизни. Даже я могу это подтвердить. Вы же нам сами помогли определиться с причиной его криков, когда его только-только доставили в госпиталь. Удовлетворил ли я ваше любопытство, сержант Боровых?

— Спасибо, — ответил Алексей. — Я могу идти?

— Вы свободны, сержант.

11

Гроза прошла три дня назад, а сырая, промозглая, ветреная погода, которую она принесла с собой, осталась. Над Нижнеруднинском первые дни нависали низкие, тяжелые тучи, а теперь над крышами домов протянулась на все небо серая, непроглядная пелена. Город как-то подобрался, насторожился, тая в своих домишках скудные остатки тепла, радости и счастья. По дворам не хлопало стиранное и развешанное на веревках белье. Куда-то забились шумные стаи сизых голубей. И голубятни на крышах домишек и сараев казались опустевшими. Никто из пацанов, да и взрослых голубятников, не рисковал, да и не испытывал желания выпускать своих заветных почтарей и турманов в бесконечную небесную серость.

С утра до вечера то припуская, то затихая, накрапывал нудный дождь. На дорогах и во дворах раздольно и широко разлились лужи, на зеркалах которых были заметны многочисленные мелкие, то и дело возникающие и угасающие кружки от дождевых капель.

Алексей около часа назад, распрощавшись душевно со всеми, покинул госпиталь. И стоял, укрывшись от дождя под густой кроной старого тополя, росшего у края дороги. Поджидал обещанную машину. Она должна была подъехать с лейтенантом Одареевым и захватить его, чтобы они вместе были доставлены к санитарному поезду. Он стоял где-то на Смычке.

В ожидании машины Алексей вспоминал о днях пребывания в госпитале и размышлял о предстоящей поездке в неизвестные ему края. Что ему сулило будущее, предначертанное погибшим Вилли Кауфманном? Какие еще ветры закружат вдруг над его судьбой?

Машина появилась неожиданно. Резко затормозила у входа во двор госпиталя. Ни водитель, ни лейтенант Одареев, видимо, не разглядели стоявшего под тополем Алексея.

Когда Одареев вышел из автомобиля, из-под тополя появился и направился к автомобилю Алексей. Он шел неспеша, опираясь на кривую, сучковатую палку. Подойдя к лейтенанту, Алексей, отдав честь, представился:

— Младший сержант Боровых.

— Лейтенант Одареев, — ответил Алексею офицер, так же козырнув.

И тут же воскликнул, окинув взглядом шинель Боровых:

— Да вы весь мокрый, сержант! — сам он был в плащ-палатке. — Давно ожидаете?

— Минут пятнадцать-двадцать. Немного, товарищ лейтенант.

— Ну, давайте в машину, — приказал лейтенант.

Когда они прибыли на Смычку, капитан Грачик был уже на месте. Он стоял в открытом тамбуре одного из вагонов с пожилым офицером и курил. В руке он держал кожаный портфель, закрытый на две застежки. Завидев выбирающихся из автомобиля Одареева и Боровых, капитан Грачик замахал рукой и прокричал через пути:

— Давайте сюда! Чтоб под дождем не мокнуть. Здесь подождем.

— Знакомьтесь, это начальник поезда майор Гаврилов, — заговорил Грачик, когда лейтенант Одареев и Алексей, с его помощью, забрались в тамбур.

Начальник поезда представлял из себя уже немолодого мужчину за пятьдесят, с короткими, с проседью, волосами. Седина серебрилась и в щетине на щеках. Нижнюю часть лица обрамляла клинообразная седая бородка. На его округлом, одутловатом лице сохранились следы минувших запоев. Это выдавали и мешки под глазами, и рыхлый сизый нос.

— Вам с ним в дороге многие вопросы решать потребуется. Так что вот… — продолжал представлять начальника поезда капитан Грачик.

Подошедшие поздоровались за руку с майором и представились.

— Наш эшелон к отправке готов. Вот, поджидаем пассажиров… — взял шутливый тон майор, — Как только, так и в путь. Паровоз вон — под парами стоит. И для вас вагон прицеплен… И даже два.

— Сколько же пассажиров ожидается? — как самый неосведомленный, поинтересовался Алексей.

— По предварительным данным, тридцать шесть человек, — сообщил капитан Грачик. А сколько доставят — посмотрим.

Заслышалось урчание грузовых автомобилей. К площадке у первого пути подъехали, развернулись и остановились две полуторки с крытыми брезентовыми верхами и легковой автомобиль.

Из легковушки выбрались капитан внутренних войск и старшина. Раздались отдаленные команды. И тут же из полуторок соскочили несколько человек в полном воинском обмундировании, вооруженные кто винтовками, а кто автоматами. Встав по двое на задах грузовиков, они, открыв затворы бортов и опустив их, стали наблюдать за выгрузкой привезенных людей.

Выгрузка личного состава заняла минуты три. Выстроив солдат в колонну по два, старшина повел ее к теплушкам. Капитан двинулся навстречу к группе офицеров, спустившихся с тамбура одного из пассажирских вагонов.

Дождь, видимо, устав накрапывать день-деньской, несколько поутих. Потянул легкий ветерок. Ватага мальчишек и девчонок, задержавшись неподалеку от занятых своим делом взрослых военных, окинув их глазами и что-то обсудив между собой, побежала дальше вдоль путей в сторону вокзала.

Капитан Грачик, по согласованию с офицером, доставившим штрафников, попросил лейтенанта Одареева принять командование этой группой на себя и построить ее перед одним из двух вагонов-теплушек. Что тот и сделал при помощи старшины.

— Ра-а-а-н-н-яйсь. Сми-рр-р-аа! — скомандовал лейтенант.

— Товарищ капитан, — приложив руку к козырьку фуражки и вытянувшись перед капитаном Грачиком, доложил лейтенант, — личный состав боевого пополнения, отправляемого на фронт, по вашему приказанию построен.

— Вольно! — ответил капитан.

Вид у штрафников был далеко не боевой. Стояли кто в чем: на некоторых были накинуты шинели, на других — телогрейки, кто-то стоял в гражданском пиджаке и кепке, кто в гимнастерке и без головного убора…

— Товарищи бойцы! — начал твердым голосом капитан. — Сегодня, сейчас, вы отправляетесь на фронт. Родина позволила вам в предстоящих боевых действиях проявить себя в полной мере. Она верит, что вы мужественно, бесстрашно встанете на ее защиту и будете беспощадно громить ненавистную немецкую гадину. Родина не сомневается, что вы будете твердо и неотступно отстаивать свободу и независимость своей родной земли. Она верит, что вы своей кровью сможете смыть допущенные вами ранее ошибки. Слава нашей советской Родине. Слава нашей родной коммунистической партии. Слава нашему великому товарищу Сталину! Мы победим! Победа будет за нами!

Обе шеренги стояли молча, ничем не выказывая своих чувств по поводу прозвучавшей речи капитана. Но молчание было недолгим. Вдруг кто-то продекламировал:

— Х-ха-а! — закончил вызывающим восклицанием свою декламацию белобрысый боец в гимнастерке с незастегнутым воротом, приспущенным ремнем и сдвинутой на затылок пилоткой. При этом он подогнул колени и широко раскинул руки.

— Боец Рябов, — обратился к нему капитан внутренних войск, доставивший штрафников сюда, на Смычку, — Прекратите паясничать и приведите свой внешний вид в порядок.

— Ща! — ответил Рябов. И махнул между ног рукой, как бы показывая: да иди ты знаешь куда… Но, осознав, что перегибает палку, Рябов живо занялся своим внешним видом: застегнул как положено воротничок гимнастерки, подтянул ремень, поправил пилотку. Однако эти действия не произвели должного впечатления на старшину. Тот подошел к Рябову раскачивающейся походкой и дал нарушителю дисциплины такую зуботычину, от которой Рябов не устоял на ногах, тяжелым мешком опустился на землю.

— Рано раскудахтался, сука, — надменно произнес старшина.

Тут же тишину прорезал чей-то отчаянный плаксивый голос:

— Я не дезертир! Я не виноват… Меня старшина послал… А там меня и взяли… Посчитали за дезертира. А старшина убит… Не дезертир я…

— Не ссы, соколик, — раздался в ответ другой, более низкий голос. — Тут виноватых нет. Я тоже из плена бежал, а меня вишь как приголубили. Не ссы, прорвемся. Так уж наши судьбы карты разложили… Тут ничего не поделаешь.

Старшина, все еще стоявший возле поверженного Рябова, прищуренными глазами оглядел строй, чтобы выбрать очередного провинившегося. Лейтенант Одареев строго прикрикнул:

— Разговорчики в строю!

Слово попросил начальник поезда. Майор, чуть выдвинувшись вперед, поправил фуражку и начал:

— Товарищи! Вы поедете с нашим поездом. Как вы видите и понимаете — это поезд специального назначения. Это санитарный поезд. Мы едем на фронт, к передовым позициям, где происходят жаркие боевые действия. И где нас ждут раненые бойцы… Но я вот что хочу сказать… По существу. Вагоны, что прицеплены к нашему поезду, не столь комфортны, как прочие пассажирские. Но там, тем не менее, есть нары, есть отхожие места и есть печурки… Хотя сейчас лето, и в них особой надобности нет… Но самое главное — в пути вы будете обеспечены довольно скромной, но горячей пищей. Просьба к вам: берегите оборудование вагонов. Не ломайте и не жгите построенные нары и перегородки. В этих вагонах с фронта будут перевозиться раненые. Помните об этом.

Капитан, в сопровождении которого прибыла для отправки группа штрафников, слова не попросил, а повернувшись к капитану Грачику, вынул из полевой сумки объемный пакет и произнес довольно громко:

— А вот вам все сопроводительные документы: здесь весь списочный состав убывающих на фронт, здесь заключения трибуналов — кому куда и на сколько. То есть — кому штрафбат, кому штрафные роты… Кому на месяц, кому на два, а кому на все три. Ну и… Прошу! — протянул он пакет Грачику.

Тот взял пакет и тут же передал его лейтенанту Одарееву со словами:

— Убери подальше. А сейчас делай поверку и в вагон. Пора выдвигаться.

— А вам, — повернулся капитан к Алексею, — вот эти документы. Вы их передадите подполковнику Смолякову — начальнику дивизионного отдела НКВД.

— Есть, передать документы подполковнику Смолякову, — взяв портфель, отрапортовал Алексей.

— И еще, — сказал капитан Грачик, вновь повернувшись лицом к шеренгам. — Этот артист, как его? Рябов? Боец Рябов, выйти из строя!

Попритихший, без былого удальства, Рябов сделал пару шагов вперед.

— Рядовой Рябов, объявляю вам два наряда вне очереди. Во-первых, за номер антихудожественной самодеятельности, во–вторых, за неуставное поведение в строю. Лейтенант Одареев, в случае, если эти два наряда не окажутся реализованными на пути следования группы до места, прошу передать командованию, в чье подчинение поступит рядовой Рябов, эти наложенные на него взыскания.

— Есть! — коротко ответил лейтенант.

И вот над пустынными путями Смычки разнеслись звуки поверки.

— Афанасьев… Я! Артюхов… Я! Бояринов… Я! Бабаян… Я! Карташов… Я!

Алексей, услышав эту фамилию, напрягся. «Да это же… — вдруг словно обожгла его память. — Да это же, похоже, он, тот самый охранник… Что с немцем тогда… Вот бедолага…». И, повернувшись в сторону шеренг, начал внимательно всматриваться в лица штрафников. „Ну точно, вот он“, — воскликнул про себя Алексей, встретив глазами знакомое лицо. — Вот ведь, не повезло парню из-за ерунды. И вроде бы и не виноват… Ну надо же!».

Отъезжающие заняли места в вагонах, паровоз дал протяжный гудок, оповещая всю Смычку, вплоть до привокзальной территории, о своем отъезде из Нижнеруднинска. Между путями остались стоять два капитана, старшина и четверо бойцов с винтовками и автоматами.

12

Пошли вторые сутки, как поезд покинул Нижнеруднинск. Он шел по просторам России, то выжимая из своего железного нутра все силы, шумно стуча колесами на стыках рельс и рассеивая за собой клубы дыма, то выстаивая на железнодорожных узлах, подолгу дожидаясь заветной команды: «Путь открыт!».

Все тридцать шесть, а точнее, тридцать восемь человек, если считать еще и сопровождающих, оказались размещенными в одном вагоне, примыкающем непосредственно к локомотиву. Последний вагон шел порожним. Только лейтенант Одареев да Алексей знали о том, что там хранилось стрелковое оружие.

Сразу вооружать отправляемых на фронт штрафников поостереглись. Но оружие прихватили. И часть обмундирования, которое тоже находилось там же, во втором вагоне.

Над поездом обрывками синело небо, то тут, то там проглядывавшее сквозь рваные облака. Изредка землю баловало своим нечастым появлением солнце. Тогда загорались нежной зеленью поля и луга, рассыпались серебром поверхности речушек и озерец, исчезали таинственность и непроглядность густых лесов.

И чем скорее приближался поезд к конечному пункту своего следования, тем больше ощущались и нетерпение, и тревога среди вынужденных его пассажиров. Все томились ожиданием неизвестного будущего. Что оно несет, каким оно будет? Сутки назад разговоры в вагоне имели непринужденный, развлекательный характер: звучали из разных уст смешные и часто непристойные мужские анекдоты, забавные байки, правдоподобные, но затейливые истории, вызывавшие всеобщий смех и оживленные обсуждения. А сейчас разговоры стали много тише, охватывали только небольшие группы слушателей и рассказчиков. И темы этих разговоров отражали неуклонно приближающуюся боевую реальность.

— Я говорю дружку, Алехе, значит, — это рассказывает двум своим напарникам рядовой Махота, тот самый «не дезертир», что выступал в строю перед вагонами, — ну, че ты трясешься! Выкинь, говорю, глупые мысли из башки. В бой надо, говорю, идти без этого, говорю… Без всяких надумок ненужных в голове. А ты трясешься, говорю… Убьют, боюсь… Не надо об этих вещах думать вообще, а то точняк кокнут.

— Ну и точно, — Махота прокашлялся в кулак. — Командир закричал: «За мной, вперед!». Рота поднялась в атаку… Ну и Леха, понятно, тоже «Ура!» кричал. Но недолго. Зацепило Леху. Благо не насмерть.

— И ведь который раз это, — с огорчением вздохнул Махота. — Никак себя побороть не может. Хоть кол на голове теши.

— А я вот тожа… Перед боем весь трясусь… — признался один из слушателей Махоты. — И дождать не могу, коды она, атака проклятушша, начнется. Хуже нет, коды ждешь… Ну, а уж коды началось, тоды все… То ись тоды обо всем забывашь. Чесно слово. Для меня главно — начала дождать. Вот ждать да догонять для меня — хуже нету, — заключил рассказчик.

— А вон тот, — ткнул пальцем в угол вагона солдатик, подсевший незаметно третьим собеседником Махоты, — это наш, свойский мужик, Нахимчук. Тот от предстоящего боя тоже всегда сам не свой ходит. И вроде мужик боевой, прямо рубаха-парень, а вот перед боем найдет уголок поукромней и крестится, и крестится. Знать, на Бога полагается. Убережет, стало быть, он его — надеется.

Рассказчик затянулся цигаркой и закончил:

— И ведь помогает ему Бог-от. Уж в таких переделках бывал, а ни разу даже не царапнуло. Нешто есть он, Бог-от?

— Как знать. Можа и есть, — подхватил второй рассказчик, повествовавший только что, как он ждать да догонять не любит. — У меня мама с тятей верущие. Кажный день утром и вечор молитвы читають да поклоны кладуть… Ну а как без Бога-то жить?

— Так, стало быть, ты и сам веришь в Бога-то? — спросил кто-то из сидящих вокруг.

— Дак как веришь — не веришь… Вот знать ба точно, что он есть. А то все говорять… Молются… Все слова, слова… Можа и есть он, Бог-от. Шут его знат.

На повороте занесенный ветром малый клуб дыма из трубы паровоза уже в который раз заполнил пространство вагона. По вагону раздались возгласы недовольства, матерная брань, началось хаотичное движение.

— Не довезут нас едак-то! — кричал кто-то. — Угорим нахер.

Двое возились с дверью, чтобы раздвинуть ее.

— Ну чего вы там возитесь! Задыхаемся ведь. Копуши.

Но вскоре волнения по этому поводу улеглись. Вагон проветрился быстро. И по новой начали раздаваться со всех сторон доверительные разговоры, воспоминания, житейские и армейские истории.

Справа от двери на нижней полке сгруппировалось до шести человек бойцов. Оттуда слышались шумные взрывы хохота, частые восклицания «Ой, не могу! Ну надо же!» — и неудержимые «Хха-ха-х-а, ггы-ы-ы — ы…».

Алексей невольно прислушался к шумному веселью говорливой кампании. Оттуда неслось:

— А нас на передовую. Нас! Туда! Едритт-т-т т-твою Машку за ляжку… На передок, значит…

Кто-то, слышно было, пытался одернуть говоруна:

— Да тише ты. Чего расхорохорился на весь вагон… Гляди, лейтенант вон…

— А чего, я верно говорю, — ерепенился рассказчик. — Фронты трещат по всем швам, а нас… Нас на передок… Ишь ты!

И с приблатненной интонацией напел:

— Хх-а-а…

Алексей, услышав и поняв, чей же это голос, а это был голос Рябова, уже решил пресечь непристойный разговор. Он приподнял голову, оперся руками под собой, чтобы поднять тело, как вдруг услышал:

— Ну-ка ты, заморыш, заткнись! А то тебя мама не узнает, если она у тебя есть. Но, похоже, ты жалкий выкидыш. Какая у тебя может быть мама…

— Че-е? — взвился заводила веселой кампании. — А ну, повтори, че ты щас прошлепал… Кто я?

— Недоносок ты, гнус вонючий… Жалкий выкидыш, — послышался твердый, уверенный голос.

И Алексей, глянув туда, откуда раздался этот голос, увидел человека, еще моложавого, но с военной выправкой, Шелепова Вадима, о котором он буквально вчера услышал от Карташова.

— Ну, мужик, ты подписался. Сам виноват, напросился.

— Я сказал, заткнись, щегол. Или я тебя сейчас сам заткну…

— Ты? Меня? — пошел развязной походкой на мужчину Рябов. За ним двинулось несколько его подельников. — Да я тебя на ремешки порежу, падла! — в руках у Рябова блеснуло лезвие ножа. Он подступал к Шелепову ближе и ближе.

Для окружающих возникший конфликт явился неожиданностью. И многие не решили для себя: кто прав, а кто виноват. И чью сторону занять. И просто наблюдали из любопытства.

— Рябов, прекратить, — наконец, вмешался Алексей. — Дай сюда нож.

— А ты, ефрейтор, засохни. Тут не твоего ума дело, — огрызнулся на младшего сержанта Рябов.

— Что ты сказал? — воскликнул, в свою очередь, Алексей, возмущенный наглостью Рябова.

Но того несло:

— Сказал, засохни. Замочу.

— И эта козява кому-то еще и угрожает! — встал с нар и сам двинулся в сторону Рябова Шелепов.

Тот и не ожидал столь решительных действий от кого-либо, а тем более от этого мужика, — привык чувствовать здесь свое превосходство и безнаказанность, полагаться на безоговорочное повиновение окружающих и помощь дружков.

Но и дружки, стоя за его спиной, оробели.

Шелепов подошел вплотную к Рябову и резким выпадом правой руки нанес тому удар в подбородок. Рябов рухнул на пол. Шелепов поднял с пола нож, выпавший из руки Рябова, и передал его сержанту.

Алексей взял нож, осмотрел его и, произнес:

— Ого! И откуда у них берутся такие ножи?

Шелепов с пренебрежением сказал дружкам поверженного:

— Подберите это говно и положите куда подальше, чтоб не пахло. И вас я больше чтоб не слышал. Ясно?

Лейтенант Одареев со своего места молча наблюдал за происходящим. Он подумал: «Много чести, если мы все возьмемся утихомиривать одного буяна. Достаточно сержанта Боровых». И был весьма удовлетворен конечным результатом. «А с этим Рябовым нужно решать. Иначе мы команду не довезем до места в целости и сохранности».

Алексей вчера вечером сумел поговорить с Карташовым, поинтересоваться его самочувствием и настроением. Карташов по разговору оказался мягким, душевным и незлобивым человеком. Собственно, Алексей его таким и помнил по злополучному для Карташова дежурству. Иначе случился ли бы контакт с немцем, с этим Вилли Кауфманном?

Карташов был парень невысокого роста, крупного телосложения, круглолицый, черноволосый, коротко стриженный, с какими-то замедленными движениями.

— Ну ты, брат, прости, — сказал ему Алексей при вчерашней встрече. — Как-то у нас неловко получилось тогда… с этим немцем.

— Да ничего. Вы-то тут при чем? Что ни делается, как говорится… — высказался спокойно и рассудительно Карташов.

— Кстати, — сменил тогда тему разговора Алексей, понизив голос до полушепота, — а что это за мужчина, что рядом с тобой расположился? Ты, случайно, не знаешь?

Его этот человек заинтересовал еще там, в Нижнеруднинске, когда штрафники выстраивались в шеренги перед вагоном. Чем-то он ему показался притягательным. Может, возрастом? Тому было на вид около сорока. Он был чуть старше многих прибывших на Смычку. Но, однако, среди массы штрафников и постарше его люди были. Так чем же?

— Это Шелепов Вадим, — ответил Карташов. — Я сам с ним не знакомился и не разговаривал… Но о нем мои соседи говорили. Полковник он.

— Полковник!? — у Алексея промелькнула уважительная нотка. — Ну тогда понятно…

Что вдруг стало понятно Алексею, он и сам до конца не разобрался. Сейчас, лежа на лавке, он невольно наблюдал за Шелеповым. «Ну, а чего? — сказал сам себе Алексей. — Чем не полковник. Вполне. Только уточнение — бывший полковник. А сейчас-то он, судя по форме одежды, рядовой. Стало быть, разжалованный полковник. Когда? За что? А какая разница. А впрочем, в документах у лейтенанта по каждому должны быть исчерпывающие сведения».

Одареев дремал рядом. Он лежал на боку, и пока поезд находился в движении, лейтенанта мало беспокоило настроение личного состава и кто чем занимается. Вот ежели да вдруг остановка! Вот тогда держись. Покоя не будет. А пока…

И как на притчу, Одареев почувствовал, что поезд заметно замедляет ход. Это ощутил и Алексей.

— Кажется, приехали, — предположил он.

Одареев внимательно прислушался к перестуку колес:

— Определенно, остановка. Ты, сержант, добежал бы до начальника поезда, узнал, что и как.

— Есть, узнать! — по-боевому ответил Алексей и схватился за свою палку.

— Вот черт! — спохватился лейтенант. — Извини, совсем забыл. Погоди, я сам.

И лейтенант, поднявшись с нар, направился к створу дверей. Там уже толпились любопытствующие. Они с легкостью расступились, высвобождая проход для лейтенанта. Одареев ловко спрыгнул из вагона на землю и побежал в сторону пассажирских вагонов. Добежав до административного, он увидел, что вагонная дверь приоткрыта. Схватившись за поручни, он уже готов был скрыться в вагоне, но нечаянно бросил взгляд вперед. И увидел, что впереди, метрах в трехстах от их санитарного поезда, стоит воинский эшелон. Это он без труда определил по последним платформам, где, затянутые брезентом, стояли артиллерийские орудия. А еще дальше он разглядел стоящие так же на платформах танки.

Поднявшись в вагон, он без труда нашел майора Гаврилова. Тот ничего определенного о причинах остановки сказать не смог. Поезд стоял далеко от станции, и спросить было не у кого.

— Остается ждать. Может, со временем что-то и прояснится, — успокоил лейтенанта майор. — А вот использовать эту остановку с толком следует.

— Людмила Санна! — крикнул он в проход по вагону. — Слышите, Людмила Санна!

— Слышу, Юрий Палыч. Иду, — послышалось из противоположного конца вагона. И вскоре перед купе майора Гаврилова предстала дородная, еще не пожилая женщина в белом халате.

— Людмила Санна, — обратился к ней майор. — У нас для наших пассажиров к ужину что-нибудь готовится?

— Ну, а как же, Юрий Палыч. Что-нибудь приготовим, — одарила она улыбкой лейтенанта Одареева. — Голодом не оставим. Извините, Юрий Палыч, я на пять минут отлучусь в пятый вагон и все выясню по этому вопросу у Розы Карповны. Я быстро.

И Людмила Санна развернулась и закачала упитанными бедрами.

— Да ты присядь, лейтенант.

Когда Одареев сел на лавку, майор продолжил:

— Я чего говорю… Пока остановка — самое время твоих орлов покормить. На ходу, сам понимаешь, транспортировка пищи в ваши вагоны исключена. Так что… Подождем нашу кормилицу. Времени, похоже, предостаточно.

Времени на самом деле оказалось более чем предостаточно. Людмила Санна оказалась весьма пунктуальной. Где-то минут через семь-восемь она уже вернулась назад.

— Через полчаса, самое большее минут через сорок присылайте своих хлопцев за баком, — распорядилась она, вновь одаривая улыбкой лейтенанта. — Роза Карповна постарается…

— Понял. Разрешите идти, — встал навытяжку перед майором и любезной Людмилой Санной Одареев.

— Вы свободны, — добродушно сказал майор.

— Заглядывайте к нам почаще. Милости просим, — пропела Людмила Санна.

Примерно через час каждый в предпоследнем вагоне поезда, получив желанную порцию каши и кусок хлеба на ужин, дружно принимал пищу. Одни бойцы черпали из своих плошек, сидя в вагоне, на нарах, а другие, с позволения лейтенанта, ужинали на улице, сидя прямо на полянке перед вагоном.

— А это кто такие к нам шлепают? — воскликнул один из бойцов, завидев две фигуры, приближающиеся к их вагону со стороны головы поезда.

Они шли не торопясь. Тот, что повыше и, видимо, постарше наклонялся к колесным парам, простукивал молоточком, открывал буксы, внимательно осматривал их и, если требовалось, просил того, что поменьше, по всему видать, мальчонку, подлить туда масла. Вскоре они приблизились к вагону: пожилой мужичок в замасленной спецовке, с молоточком на длинной рукояти в руке, и мальчуган лет семи-восьми. Мальчуган держал в руках мятую, видавшую виды масленку.

Алексей, подумав, что вот они-то точно знают причину остановки, доброжелательно предложил:

— А вы с нами поужинать не желаете? Каша у нас…

Он даже аппетитно причмокнул.

— Разве что Санек, — согласился мужичок. — Будешь, нет? — спросил он, наклонившись к мальчугану. И не получив от того толкового ответа, продолжил:

— Разве что самую чуточку ему.

Когда уже и мужичок — осмотрщик вагонов и его внучок Санек ели из освободившихся плошек кашу, этот пожилой железнодорожник поведал, что впереди, перед станцией Ключевская, как раз перед прибытием воинского эшелона немецкие самолеты сброшенными бомбами повредили пути. Они, мол, сейчас и ремонтируются. Работы, мол, часа на два еще осталось.

— А Ключевская — большая станция? — поинтересовался кто-то.

— Да не. Откуда, — ответил мужичок. — Так, железнодорожный разъезд. Но места у нас шибко баски, — похвалился он.

Одареев, находившийся поблизости, донимал осмотрщика вопросами:

— И что, такие налеты частенько случаются? Стало быть, и фронт недалече?

— Меня Лукой Феофанычем кличут, — брякнул железнодорожник. Но после короткой недоуменной паузы продолжил, облизывая ложку:

— Бывает, как же. Летают. Норовят навредить.

— Деда, а ты про немцев расскажи… Про тех… — встрял малец Санек, обнаружив отсутствие передних молочных зубов.

— Чо зубов-то нет? — тут же заметил кто-то. — Поди, с баушкой спишь?

Малец застенчиво умолк, уткнувшись в плошку.

— Бывает. Верно, — заговорил Лука Феофаныч. — Вот, неделю поди назад будет, прилетал так же немецкий самолет… Дак он это… Не бонбы сбрасывал, а людей. Как их… — осмотрщик поднапряг свою память, — десантников. Вот. Долго их вылавливали, окаянных… Дня три али четыре.

— А чего им тут надо-то было, этим десантникам? Чо, Ключевская шибко важный объект?

— По всему видать, им мост через нашу речку Чухонку запонадобился. Он там впереди. Три километра от нашей Ключевской будет. Да вы по нему проедете, ежели у вас вперед дорога предстоит, — обстоятельно разъяснил осмотрщик. — А фронт… Пока мы про него тут не слыхали. Может, он и недалече где. Ну, спасибочки за угошшение, а мы пойдем свои дела делать. Да, Санек?

— Да посидите еще, — предложил один из бойцов.

— Верно, посидите, — поддержал лейтенант. — Чайку попьем. Скоро чай принесут…

— Да не… — вежливо отказался осмотрщик. — Дела, — заключил он важно. — Да и вечереет, гляди.

И уходя уже, взглянул на два прицепленные к поезду вагона, покачал головой:

— Шо ж, поновее-то не сыскалось? Эвон чо шшели-то каки. Сквозит небось?

И, не дожидаясь ответа, начал привычно колдовать над колесными парами.

Когда допивали чай, Одареев, как бы советуясь с Алексеем, произнес:

— Верно, видимо, говорят — береженого Бог бережет.

— Раз говорят, значит верно, — скаламбурил Алексей. Но пока не понял, к чему клонит лейтенант.

— Что ж, значит, будем оберегаться, — решительным тоном объявил тот.

— От кого? От чего? Как?

— Пришло время нашему боевому пополнению вооружаться.

— Вы считаете? — сказал Алексей.

— Да, я считаю. И откладывать на потом, ожидая какого-то чрезвычайного случая, считаю нелепостью. Надо это сделать сейчас и безотлагательно.

— Ну что ж. Я в принципе — за, если требуется мое мнение, — согласился Алексей.

Построенный в две шеренги, как и прежде, личный состав боевого пополнения стоял перед вагоном. Лейтенант, пройдя вдоль строя, пришел к неутешительному выводу: вид у бойцов был далеко не боевой.

— Товарищи бойцы! — обратился, наконец, лейтенант, — мы с вами — боевое подразделение. Будем считать его взводом, находящимся в походном состоянии. Но вид у нас с вами не боевой, хотя мы приблизились к фронту и должны считаться с фронтовыми условиями. Потому перед вами ставятся задачи, — лейтенант окинул взглядом шеренги, — Первая: привести в порядок и содержать внешний вид на должном уровне; вторая: получить табельное стрелковое оружие и содержать его в порядке и боевой готовности; третья: вся наша жизнь с этой минуты регламентируется только положениями Устава. А потому, мы будем подчиняться в нашей внутренней жизни, пока находимся в пути, уставным отношениям. С этой минуты я и мой помощник не просто сопровождающие вас до места вашей дальнейшей службы. Я, как старший по званию, лейтенант Одареев, являюсь командиром нашего взвода, а мой помощник, младший сержант Боровых — замкомвзвода. Потому требуется к нам обращаться соответственно. Мы все теперь не просто пассажиры, двигающиеся вместе в одном направлении до места нашей службы, а боевая единица, боевой взвод, готовый в любой момент организованно вступить в схватку с врагом.

Вдруг из шеренги послышался голос:

— А вопрос можно?

Лейтенант кинул взгляд туда, откуда донесся голос:

— Можно.

— А откуда возьмется стрелковое оружие? Разве оно у нас есть?

— Раз я о нем сказал, значит, есть. Может, только на всех не хватит, но владеть им должен уметь каждый. Надеюсь, больше серьезных вопросов нет. Не будем терять времени…. Сержант Боровых, возьмите с собой четверых бойцов и обеспечьте личный состав оружием.

— Есть, товарищ лейтенант, — бодро ответил Алексей, лихо козырнув. — Афанасьев, Бабаян, Карташов, Устинов, за мной!

И, прихрамывая и опираясь на палку, двинулся в сторону последнего вагона.

Четверо бойцов легко догнали своего сержанта. Впередистоящий эшелон с танками и артиллерийским вооружением двинулся вперед в сторону станции Ключевской полчаса назад. Машинисты санитарного поезда, по рассуждению и по догадкам лейтенанта Одареева, пережидают какое-то время, чтобы не ползти на задах у эшелона, и для удобства, и для собственной безопасности. «Слишком хорошая мишень получилась бы для немцев, если бы наши поезда выстроились в одну непрерывную линию», — подумал лейтенант. Санитарный поезд тронулся только минут через сорок после того, как покинул место стоянки эшелон.

Над поездом сгущались сумерки. Далеко над горизонтом забрезжили первые звездочки. Тишину вокруг нарушал размеренный перестук вагонных колес. Еще засветло поезд миновал станцию Ключевскую — небольшое железнодорожное поселение, состоящее из двух, но не более, десятков деревянных покосившихся домиков с низкими палисадниками, калитками, воротцами и прочими незатейливыми архитектурными деревенскими пристройками. Некоторые окошки уже проливали подслеповатый теплый свет. В поселке шла своя жизнь. В этих неказистых, но теплых и уютных домишках готовились ко сну немногочисленные жители. И среди них Лука Феофаныч с внучком Саньком.

После Ключевской минут через пятнадцать-двадцать поезд прогремел и по мосту через речушку Чухонку, как назвал ее железнодорожник Лука Феофаныч. Поезд шел вперед, поезд шел ближе и ближе к фронту.

Вот и ночь осталась позади. Сквозь щели вагона едва проникал робкий, нежный свет нарождающегося дня. У плотно сдвинутых дверей сидели, дремотно покачивая головами двое часовых. Они не разговаривали, но и не спали. Они отважно боролись с утренним сном. Остальной личный состав дружно досматривал последние в эту ночь будничные сны.

13

Пробуждение бойцов вышло быстрым, шумным и внезапным. Их разбудили рев моторов, трескотня пулеметов и взрывы бомб. Солдаты повскакивали с нар, ничего не соображая спросонья.

Трое навалились на дверь, чтобы отодвинуть ее в сторону. И скоро им это удалось сделать. В вагон хлынул свежий утренний воздух вперемежку с пороховыми запахами и гарью.

От очередного взрыва вагон вздрогнул. Его качнуло, будто под ним приподнялась и тут же опустилась земля. Но движение поезда не прекращалось. Поезд шел вперед, только заметно медленнее обычного, словно тяжело преодолевал крутой подъем.

Гул ревущих моторов то нарастал, то затихал. И вот поезд словно выдохся. Встал. Откуда-то несло едким дымом.

— Всем покинуть вагон! — скомандовал лейтенант. — С оружием! — добавил он.

Взводу потребовалось менее десяти минут, чтобы покинуть вагон и рассредоточиться поодаль от него.

Головные вагоны поезда вместе с паровозом находились в лесной зоне, а задние вагоны сейчас стояли в редком перелеске, переходящем в просторную луговину, похожую на болото.

Последняя атака немецких самолетов закончилась, и они временно покинули это место, чтобы сделать разворот и появиться над поездом снова.

Алексей окинул взглядом состав, чтобы оценить степень повреждений, нанесенных вражескими самолетами, и увидел, что серьезно пострадал третий с головы поезда вагон. Горели его передняя часть, передний тамбур и пара купейных отделений. Снаружи, с видимой стороны, были разбиты два окна. Из них валил черный дым. Лейтенант скомандовал:

— Шелепов, Бабаян, Карпухин… За мной!

И на ходу поставил задачу бегущим с ним бойцам:

— Первое и самое главное — надо вывести весь персонал из вагонов в безопасное место. Второе — потушить пожар в вагоне, если он, конечно, имеется. А сейчас надо найти открытую дверь или достучаться, чтоб открыли любую, и — в разные концы поезда: я и Бабаян — в передние вагоны, а вы, Шелепов и Карпухин, — в задние.

Незапертой дверь оказалась в административном вагоне. В купе начальника поезда было пусто. «Значит, он где-то в поезде, его надо найти», — решил для себя лейтенант. Проникшие в поезд бойцы разделились по парам. Уже в следующем вагоне в одном из купейных отделений лейтенант увидел двух молоденьких медсестер, тесно прижавшихся друг к другу и дрожащих от страха.

— Девочки, живо подняться и на выход. И подальше от вагонов, — приказал им лейтенант. — Бегом марш! Бабаян, проводи.

Над поездом вновь послышался гул приближающихся самолетов. Надо было спешить.

— Людмила Александровна! — крикнул лейтенант. Никто не отозвался. Одареев двинулся дальше, в следующий вагон. Гул нарастал.

Алексей, оставшись с частью взвода в перелеске, с тревогой наблюдал и за поездом, и за немецкими самолетами. Вот из вагона, из тех же дверей, куда чуть раньше вошли в поезд лейтенант с бойцами, вышли и начали спускаться две девушки в ладной, по их фигурам, военной форме. Им помогал смуглый и черноволосый рядовой Бабаян.

Самолеты приближались. Они летели настолько низко, что, казалось, хотели сесть на крыши вагонов. Видимо, совершенно не опасались, что им что-то может тут угрожать. Санитарный поезд был для немецких летчиков чрезвычайно легкой добычей.

Алексею показалось, что девушки слишком медлительны, и он, не выдержав, крикнул:

— Быстрее, что ж вы… И в лес. И в лес… Подальше!

Девушки с визгом и с криками «Ой, мамочки…» рванули от вагона прочь. Самолеты неумолимо приближались. Уже раздалась знакомая трескотня пулеметов.

— По самолетам противника… Огонь! — вырвалось у Алексея. Он уже держал в руках старенькую трехлинейку и прицеливался в передний приближающийся самолет. Их было два. Они летели друг за другом.

— Огонь! — снова скомандовал Алексей. И раздались выстрелы. Они звучали вразнобой, но безостановочно. И вдруг за передним самолетом потянулся шлейф черного дыма. Как только появилась первая полоска дыма, как только показался этот первый признак того, что самолет противника получил попадание чьей-то пулей в жизненно важный узел, над перелеском всплеснулось и взвилось до самого неба громогласное «Ура!». И этот возглас продолжался греметь до тех пор, пока самолет не уткнулся, не зарылся носом в болотину, и, наконец, не взорвался.

Второй самолет с ревом пролетел над поездом и взмыл в небо, поняв, что кружить здесь небезопасно. Он поспешил покинуть это гиблое для него место как можно скорее.

— Людмила Александровна! — еще раз на всякий случай крикнул лейтенант, уже понимая, что в этом вагоне нет никого. Он побежал вперед, толкая перед собой очередные двери, не заботясь об их закрытии. В следующем вагоне он вынужден был остановиться от увиденной им картины. Такого он ну никак не мог ожидать. Здесь находилось несколько человек. Вагон пропах гарью. Впереди что-то не унимаясь тлело, а может, даже и горело невидимым пока пламенем, и дым разносило и по вагону. Его тянуло в разбитые окна. Дышать было трудно.

Людмила Александровна, а это была она, хоть узнать ее было непросто, присев на полу, прижимала к своей груди голову лежащей девушки и причитала уже осипшим от горя голосом:

— Анечка… Милая моя! Да что же это… Что я скажу твоей мамочке? Анюточка… О-о-о-й…

Лицо, халат, руки Людмилы Александровны были перепачканы пятнами сажи и крови.

Начальник поезда майор Гаврилов стоял рядом с ней и не знал, что же делать. Не знал, как утешить Людмилу Санну. Он, прикасался к ее голове, слегка поглаживая ее по растрепанным прядям волос, приговариваяя, путаясь, какие-то слова.

Лейтенант, воспользовавшись паузой в причитаниях Людмилы Александровны, произнес:

— Товарищи, товарищ майор, Людмила Александровна, следует немедленно покинуть вагон. Здесь оставаться небезопасно. Я прошу…

В вагон вошел Бабаян:

— Товариш лейтнант, какой мой помощ нада? Я готов…

— Помоги женщине выйти из вагона, рядовой Бабаян. Она себя плохо чувствует, — сказал Одареев.

— Есть, товариш лейтнант.

И Бабаян направился к Людмиле Александровне. Подойдя и увидев на ее коленях смертельно раненую девушку, Бабаян издал гортанные звуки:

— Ах, ах-ах! Какой бальшой горе. Какой бальшой беда! Будь проклят трижды этот война… Ах-ах-ах!

Людмила Александровна, выплакав все слезы, безвольная и душевно опустошенная, бессмысленно водила глазами, оглядывая окружающих, и не издавала более никаких вразумительных звуков.

С трудом поставив женщину на ноги, ей помогли дойти до тамбура, до дверей. Внизу Людмилу Александровну принимали подбежавшие солдаты.

14

Авиационная атака прекратилась. Сотрудники санитарного поезда и пассажиры прицепленных вагонов все еще были рассеяны по поляне и мелкому подлеску. Без команды в вагоны подниматься никто не решался. Алексей без команды лейтенанта тоже пока бездействовал. Вскоре из поврежденного вагона показались, спустились на землю лейтенант Одареев, майор Гаврилов и трое бойцов.

Две подружки, две медсестры Татьяна Лисицина и Ирина Игнатьева, покинувшие поезд по приказу лейтенанта, находились в кругу бойцов, пережидавших налет самолетов вдали от поезда, в перелеске.

— Ах, красавицы! — восклицали те, кто посмелее. — Идите к нам поближе. Мы вас надежно прикроем…

Девушки, оправившись от испуга, который они только что испытали в вагоне, ответно улыбались молодым бойцам. И даже начали кокетничать.

— Да ну вас! — расплываясь в довольной улыбке, игриво отмахивалась от самых приставучих Татьяна. Ирина тоже заметно повеселела. И вдруг…

— Ира! Ирина! — услышала Ирина восклицание рядом с собой.

Она никак не ожидала встретить тут, среди этих бойцов, каких -либо знакомых. Ирина оглянулась на голос, произносивший ее имя, и обмерла, отчаянно закричала и бросилась прочь.

— Ирка, Ирина, стой! — крикнул кинувшийся вдогонку Рябов. — Стоять, дура! Куда ты? Погоди…

Ирина бежала без оглядки к шедшим навстречу мужчинам, только что спустившимся из вагонов.

— Ой, спасите! Помогите! Он убьет меня! — кричала она на бегу. — Это убийца, бандит! Задержите его…

Она подбежала к лейтенанту Одарееву и спряталась за его спину. Рядом с ней оказались Шелепов, Карпухин, Бабаян… Да и майор Гаврилов готов был защитить свою подопечную.

— В чем дело? — потребовал ответа он громким строгим голосом у не добежавшего до них, остановившегося на полпути Рябова.

Рябов замялся, хотел было повернуть назад, но вопрос майора пригвоздил его к месту. Надо было отвечать. И Рябов заговорил:

— Да вот, встретил свою старую знакомую… Хотел было с ней переговорить, вспомнить кое-что о нашем прошлом… А она…

— Врет он. Никакая я ему не старая знакомая, — подала голос, выглядывая из-за спины Одареева, Ирина. — Он отъявленный бандит. Он убийца. Он столько убил людей…

И закричала:

— Он убил моего отца, мать, братика Олежку… Он! Он! — Ирина захлебывалась от слез и отчаяния.

— Ну чего ты плетешь! — возмутился Рябов. — Я знать не знал и не знаю ничего о твоей семье. Мы с тобой знакомы-то были всего лишь один вечер… В ресторане. И все! И все! И никого я никогда не убивал. Никого я пальцем не трогал. Поняла, дура? Скажите ей, чтобы она не сочиняла всякую ерунду на невинных людей, — обратился он ко всем присутствующим, сделав недоуменное и обиженное лицо.

— Рябов, помолчи. Скажешь, когда тебя спросят, — приказал лейтенант.

— Рябов? — удивленно воскликнула Ирина. — Р я б о в!? Да это же никакой не Рябов. Это Жаблин, кровожадный преступник, бандит, убийца…

— А вот погодите! — воскликнула она, — я вам сейчас покажу… — и кинулась к раскрытой двери административного вагона.

— Игнатьева! Ирина! Куда ты? В вагонах находиться небезопасно. Вернись, — закричал вслед майор Гаврилов. Но Ирина легко взлетела по крутым ступенькам и скрылась в потемках тамбура. В окошках мелькнула ее стройная фигура.

— Так, Рябов, — строго обратился к бойцу лейтенант Одареев, — попрошу предъявить вашу красноармейскую книжку.

— Да пожалуйста, — развязно ответил Рябов, шаря одной рукой у себя в нагрудном кармане замызганной гимнастерки. Из другой он не выпускал винтовку. Вынув книжку, он подошел и протянул ее лейтенанту.

Одареев взял в руку эту книжку и, не заглянув в нее, сунул ее себе в карман.

— Товарищ лейтенант! — с возмущением воскликнул Рябов, — Как же так? Вы не имеете права…

— Как только установим вашу личность окончательно, — терпеливо объяснил лейтенант Одареев, — непременно верну эту книжку вам. С извинениями.

— Да нужны мне… — начал возмущаться Рябов, но осекся. — Ну, как знаете. Вам виднее.

— Вот так-то лучше, — примирительно произнес Одареев.

Из вагона живо спустилась вниз Ирина, держа в руках сложенный вчетверо листок бумаги. Она торопливо подошла к лейтенанту Одарееву и протянула листок ему.

— Вот, полюбуйтесь, — сказала она. — Убедитесь, что я не вру.

Лейтенант развернул листок. Окружающие из любопытства вытянули шеи, чтобы заглянуть в него. Лейтенант перевел пристальный взгляд с листка на находящегося перед ним Рябова. А затем обернулся к стоящим рядом бойцам — Шелепову, Карпухину и Бабаяну — и сказал спокойно:

— Арестовать.

Рябов не раздумывая, бросив под ноги винтовку, кинулся прочь в сторону леса. Но далеко убежать ему не удалось. Наперерез, навстречу ему бросилось двое бойцов из группы, стоявшей вместе с Алексеем. Они, как и все прочие, хоть и издалека, но с интересом наблюдали за происходящим у вагона. Рябова остановили. Дергающегося, брыкающегося, матерно ругающегося, его, с заломленными назад руками вернули туда, откуда он бросился в побег.

— Связать и запереть в складской вагон, — распорядился Одареев.

— Да, судя по напечатанным здесь фотографиям, его фамилия Жаблин. Но и второе лицо мне знакомо. Лейтенант показал листок стоящим поблизости людям.

— Здесь подписано, что это некий Гриднев, Николай Васильевич. У нас нет такого? — спросил окружающих лейтенант.

— Да это же Кусков. Кажется, Федя, — всмотревшись во вторую фотографию, воскликнул Шелепов. — Точно он. Да, да, это они вместе вчера балаганили в углу. И этот Жаблин, и Кусков, то есть, выходит, Гриднев, и еще один… Да вон они оба, красавцы, сидят и на нас глаза пялят, — указал он рукой в сторону небольшой группы бойцов, расположившихся в мелколесье.

— И этих двух арестовать, — снова скомандовал лейтенант Одареев, — до полного выяснения обстоятельств. Их всех туда — в складской. И охрану.

Эти команды он давал уже подошедшему к ним младшему сержанту Боровых.

— Вот, сержант, полюбуйся, какое пополнение мы везем на фронт, — лейтенант поднес к глазам Алексея листовку с портретами двух опасных преступников, которых разыскивает милиция.

Когда арестовывали Кускова, то есть Гриднева, и Шкабару, они оба возмущались и отнекивались от причастности к чему-либо преступному.

— Куда? За что? Я ни в чем… Вы не имеете права, — разорялся Кусков-Гриднев.

— Да я, честное слово… Я знать ничего не знаю… Ни сном, ни духом… Не виноват я ни в чем, ни в чем… Меня-то за что? — плакался и Шкабара, когда ему вязали руки.

Всех троих их разместили в складском вагоне, где хранилось оружие и обмундирование. Приставили охрану — рядового Карташова, вооруженного автоматом ППШ.

Позднее, в купе майора Гаврилова, Ирина подробнее расскажет и майору, и лейтенанту Одарееву, и присутствовавшим там Розе Карповне и Людмиле Санне о том, что за беда случилась с ее семьей. И об участии в этой беде этого самого Жаблина и его подельников.

Несколько лет назад, вспоминала Ирина Игнатьева, они жили, как и многие нижнеруднинцы, в двухэтажном бараке на Первомайке. И однажды в соседнем подъезде этого барака, на первом этаже у жилички Клавки Бузихи, известной пьяницы, халды и воровки, поселился взявшийся ниоткуда этот самый Жаблин. И где-то через год, в начале лета не только в Первомайке, но и во всем городе, стало известно о разбойном нападении, совершенном неизвестными на квартиру директора промтоварного магазина №2 Елистратова. Сам Елистратов был зверски убит, а его квартира разграблена. Не более чем через месяц был ограблен и сам промтоварный магазин №2, где были убиты три человека — сторож и два подсобных рабочих. Случилось так, что сторож принял дежурство при закрытии магазина, а подсобные рабочие не спешили уйти домой. Они все втроем устроились в подсобке у сторожа, где их и застала разбойная банда. Убиты они были зверски — зарублены топором.

Вся милиция была поставлена на ноги. Убийц искали и днем, и ночью. А папа Ирины, Геннадий Иванович Игнатьев, служил в уголовном розыске нижнеруднинской милиции в звании капитана. И по долгу службы ему досталось в то время заниматься раскрытием этих громких и беспримерных по своей жестокости преступлений.

Двое из банды налетчиков были задержаны. Это и были Жаблин и Гриднев. Третьего тогда задержать не удалось. И личность установить не удалось тоже.

Раскрытие этих тяжких преступлений пришлось на самое начало войны. Но Жаблину и Гридневу удалось тогда совершить дерзкий побег и скрыться. Их объявили во всесоюзный розыск. Были напечатаны и всюду расклеены фотографии этих преступников. Милиция их снова искала, сбившись с ног. Но, как оказалось, бандиты и не собирались прятаться далеко. Они решили жестоко отомстить за раскрытие их преступлений капитану Игнатьеву. Жаблину не составляло труда подкараулить капитана, так как в прошлом он, Жаблин, проживал с ним по соседству в одном бараке.

И вот однажды осенним вечером, когда на город спустились густые сумерки, после рабочего дня, в квартиру, где собралась вся семья Игнатьевых, за исключением Ирины, ворвались эти самые бандюганы, вооруженные, как и прежде, топором, и никого не пощадили. Зарубили отца Ирины и ее мать, а младшего братика Олежку задушили.

Ирина встретилась лицом к лицу с Жаблиным и его подельниками сразу после убийства своих родных на пороге барака. Жаблин и его пособники торопливо выбегали из подъезда, когда Ирина с друзьями только-только возвратились из клуба после киносеанса. Они стояли у подъезда, решая, то ли им попрощаться, то ли еще постоять и обсудить фильм. Ирина очень была удивлена, вдруг увидев неприятного и недружелюбного бывшего соседа. Что он здесь делает? Ведь он осужден!

И только войдя в квартиру, Ирина сразу поняла, чьих это рук дело.

Она в слезах рассказывала об этих событиях.

— А вот как Жаблин и Гриднев поменяли фамилии, где они раздобыли фальшивые документы, об этом я ничего сказать не могу, — заключила она извиняющимся тоном.

— Ну, надеемся, что эти гады от правосудия теперь уж точно не уйдут. Постигнет их заслуженная кара, можешь, Ирина, не сомневаться, — обнадежил девушку лейтенант Одареев.

Майор Гаврилов молчал. Его огорчало, что он раньше не знал о трагедии, которую пережила его сотрудница. И он, искренне жалея ее, думал теперь, как она трудится с этим грузом на сердце. «Хотя война — она для всех война. Мы все испытываем и переживаем утраты близких… Но все же… Ну не так же… — сокрушался он. — Ах, ты, бедная девочка».

Роза Карповна и Людмила Санна прикладывали платки к глазам.

— Если б я знала, что они здесь, — говорила Ирина уже отвердевшим, жестким голосом, -– я бы убила их сама. Всех. Я еще там, дома, поклялась это сделать. И сделаю. Теперь уж я их, этих гадов, живыми не оставлю…

— Да успокойся, Ирина. Не стоит и думать об этом. Они обязательно предстанут перед судом, и их настигнет справедливая кара, — убеждал девушку лейтенант Одареев. — Не стоят они того, чтобы об это дерьмо ты марала свои руки.

Но Ирина стояла на своем и решительно подтвердила свое намерение:

— Я их убью.

15

Лейтенант Одареев и младший сержант Боровых были озабочены результатами нападения немецких самолетов на их санитарный поезд. Он не трогался с места уже долго. И сколько это могло продолжаться, никому неведомо.

— Надо срочно, что возможно — все приводить в порядок. И двигаться дальше. Стоять мы не можем. Не имеем права, — рассуждал Одареев.

Алексей ждал конкретных распоряжений. Подошедший к ним майор Гаврилов был в отчаянии:

— Что же делать-то, друзья? Что делать?

Алексей предложил:

— Надо дойти до паровоза. Узнать там, что и как. Если требуется помощь — организовать ремонтную бригаду. Наверняка и знающие, и умеющие найдутся.

— И привести в порядок вагон, обязательно, — вставил свое слово лейтенант. — Его, кстати, можно ремонтировать и на ходу.

— И Анечку, Анечку… О боже! — воскликнул майор Гаврилов. — Как? Что? Куда? — он чувствовал сейчас себя совершенно беспомощным. — Мы ведь не оставим ее здесь? Это невозможно!

— Все решим, — успокоил майора лейтенант.

— Младший сержант, в первую очередь — паровоз, — приказал он Алексею.

— Есть! — козырнул Алексей и побежал, насколько позволяла больная нога, организовывать ремонтную команду.

Для начала он решил взять с собой двоих, определить степень повреждения, если оно вообще было, ну а потом…

— Махота, Артюхов! — позвал он, — Ко мне!

Машинист с помощником чинили поврежденный тендер. Из пробитого резервуара вытекло немало воды. Они уже заканчивали заделывать пробоину, устанавливали заглушку, но требовалось тендерный бак пополнить водой. Оставшейся воды хватало лишь на двадцать-тридцать километров. Но ее не хватит, пожалуй, чтобы добраться до ближайшей большой станции, где можно нормально заправиться водой.

Алексей раздал команды Артюхову и Махоте: одному найти в поезде свободные ведра, чем больше, тем лучше; другому — найти источник воды. И указал примерное направление — туда, где в болото упал немецкий самолет. А сам направился к лейтенанту, доложить о своих действиях по восстановлению паровоза. И мобилизовать людей на подачу воды, если будет найден источник, к тендеру локомотива. К поиску ведер активно подключились Роза Карповна и майор Гаврилов. Майор будто ждал активных действий. То там, то тут слышались его распоряжения.

— Танюша, я вас прошу, — уговаривал он молоденькую медсестру, — окажите помощь Людмиле Санне. Не оставляйте ее одну. Она, видите, в каком состоянии…

А в другом месте он уже разговаривал с Розой Карповной:

— У нас этих ведер должно быть… В каждом вагоне. Надо их все сюда. И побыстрее.

— Товарищ младший сержант, выделите двух-трех бойцов, — обратился он к Алексею, — сейчас Роза Карповна организует ведра.

Махота все еще лазил по болотным кочкам в поисках воды. Почва была зыбкая, но открытой воды не попадалось. И все-таки он услышал робкое журчание ручейка. Он обнаружил его среди осоки и камышовых зарослей. «Если чуть расширить, — прикидывал он, — то можно будет черпать…».

И Махота побежал к поезду, чтобы доложить младшему сержанту о результате своих поисков. И решить вопрос с лопатой.

Алексей, после доклада Махоты решил сам с ним сходить к источнику. Прикинув на глаз, что ведра доставлять до тендера далековато, он решил переговорить с машинистом, можно ли сдать локомотив метров на сто двадцать назад.

— Значит так, рядовой Махота. Я пошел к паровозу, потолкую с машинистом, а ты командуй тут. Расширяй, углубляй и укрепляй. И возьми кого-нибудь себе в помощники. Дружками-то еще не обзавелся?

Вскоре паровоз был поставлен напротив источника. От кромки ручейка в болоте до локомотива протянулась живая цепочка из бойцов и медперсонала поезда, по которой и шли ведра с зачерпнутой в ручье водой. Первые передавались скоро и энергично. Покачиваясь, переходили из рук в руки по цепочке и достигали паровозной лестницы, возле которой их принимал кочегар Григорий. Он поднимал каждое полученное ведро вверх, в будку, где его уже подхватывал машинист и относил в тендер для передачи своему помощнику. А тот, в свою очередь, опорожнял каждое ведро в горловину бака. Монотонную работу нарушил приблизившийся сзади военный эшелон. Он встал, шумно прогремев сцеплениями. Его платформы занимали танки и артиллерийские орудия. Двери теплушек были широко раздвинуты, и из них заслышались приветливые, бодрые голоса едущих на фронт солдат.

— Привет, славяне! — доносилось из вагонов. — Девушкам мы хоть сейчас готовы помочь. Как, девушки, помощь нужна?

Из головного вагончика спрыгнул капитан и поспешил к руководству санитарного поезда. Майор Гаврилов и лейтенант Одареев стояли у тендера.

— Здравия желаю. Капитан Нестеренко, — козырнув, отрекомендовался подошедший. — Проблемы? — спросил он. — Надолго?

— Лейтенант Одареев, — в ответ отрекомендовался лейтенант.

— Майор Гаврилов, начальник поезда, — вслед за лейтенантом представился майор. Пожали друг другу руки.

— Самолеты, зараза! — ответил капитану лейтенант. — Бак пробили. Вот мужики починили, кивнул он на машиниста и кочегара. Ну, а мы пополняем водные запасы. Благо, какая-то лужа нашлась.

— А это ваша работа? — кивнул капитан на еще дымящиеся останки самолета.

— Ребята долбанули, — с нескрываемой гордостью ответил лейтенант. — Их тут пара резвилась. Ну, одного приголубили.

— Молодцы, гляди! — похвалил капитан. — Надо же! А из какого оружия?

— Кроме винтарей да нескольких автоматов, у нас ничего нет, — признался лейтенант.

— Ну, снайперы! У меня нет слов, — одобрительно воскликнул капитан. Можем ведь!

И тут же спохватился:

— Может, действительно помощь нужна? А то у меня орлы… Им бы вместо разминки…

— Да у нас свои все при месте, притерлись уже к работе… — вежливо отказался лейтенант.

— Ну как знаете. Было бы, как говорится, предложено, — по-доброму смеясь, ответил капитан. — Если что, не стесняйтесь…

— Ну, честь имею. Приятно было познакомиться, — попрощался капитан. Бодро развернулся и легким бегом направился к своему эшелону.

А в последней теплушке — складском вагончике санитарного поезда, куда поместили связанных по рукам Рябова-Жаблина, Кускова-Гриднева и Шкабару под охраной рядового Карташова, исподволь, понемногу развивались драматические события.

Жаблин прекрасно сознавал, что если он не сумеет сейчас «сделать ноги», то впереди ему уже теперь ничего хорошего не светит. Пустят в расход как дважды два. И потому он прикидывал варианты, как ему это сделать половчее, понадежнее и побыстрее.

Карташов сидел в противоположном углу, положив на колени автомат. «Вот служба досталась, — думал он, — то немца стереги… И не устерег ведь. Из-за него сейчас тут кантуюсь. И теперь своих охранять довелось». Он беззлобно смотрел на трех в чем-то провинившихся вояк.

Жаблин прикинул, что шансы слинять отсюда у него неимоверно велики. Во-первых, он не один. У него есть помощники. Правда, Шкабара в их компании с Гридневым пока случайный человек, но он, Жаблин, будет не он, если не сделает Шкабару своим. Во-вторых, у него есть оружие — нож. Эти олухи не удосужились его обшмонать. Но это их беда. А нож у него всегда при себе. Он тут, за голенищем сапога. И в-третьих… А в-третьих — ловкости и хитрости ему не занимать. Короче, все будет на мази.

— Вот б…, ногу свело, — воскликнул Жаблин. — Загнешься тут нахер. Обезножишь. И кому я потом безногий нужен буду. Он зашевелился, запротягивал правую ногу. Потом сделал попытку встать. И ему это удалось. Походил от стенки к стенке, потряс правой ногой, присел раза два.

— Фу, кажись отходит. А я так труханул, — и Жаблин, приседая, стал моститься поплотнее к Гридневу.

Устроившись подле него, шепнул:

— У меня за голенищем… Сделай тихо и незаметно. Разрежь сначала мне…

— Понял, — ответил также тихо Гриднев. И развернувшись, чтобы его руки оказались возле сапог Жаблина, начал действовать. Нож очень скоро оказался у него в руках.

Потом минут десять они сидели спиной к спине. Гриднев осторожно двигал ножом по ремню, крепко опоясавшему руки Жаблина, пока, наконец, не прошептал:

— Все.

Жаблин взял из рук Гриднева нож. «Ну, осталось дело за малым», — произнес он про себя.

— Ну, вот и все, малец, свободен от службы. Навсегда, — вынимая нож из тела Карташова, удовлетворенно произнес Жаблин. И нож, и руки, обагренные кровью, он неожиданно для Шкабары, резкими движениями, вытер об его одежду.

— Ты че? — уставил Шкабара недоуменные глаза на Жаблина. А потом, переведя взгляд на свою окровавленную одежду, продолжил обиженным тоном, — нашел себе тряпку.

— Да ты тряпка и есть, — огрызнулся Жаблин. — Ну че ты заскулил? Захотел здесь остаться, с этим вот? — указал взглядом на лежащего охранника. — Щас устрою.

— А это, — опять же взглядом указал Жаблин на кровавые разводы на одежде Шкабары, — чтобы ты не свинтил от нас и нас не продал. Да не ссы кругами, Виталя, все путем. Как только, так и отмоемся. А пока — вперед. Мотать отсюда надо пока не поздно.

16

Машинист вышел на край площадки паровоза и, сложив руки крестом, дал знак — мол, заканчиваем работу. А стоящим под ним лейтенанту и Алексею еще и крикнул:

— Все, пока хватит. Заканчиваем. Ехать пора.

Алексей, в свою очередь, ободренный лейтенантом, прокричал на всю цепь:

— Достаточно! Всем по вагонам! Ведра с собой!

Посадка заканчивалась, паровоз раздувал пышные пары.

Никто в общем оживлении и посадочной суете и не заметил, как из последнего складского вагона-теплушки соскользнули вниз и подались в сторону три человека. И только через минуту-другую раздался крик:

— Глядите, глядите, а арестованные-то убегают!

И пока лейтенант Одареев и Алексей обратили внимание на этот крик, увидели скоро удаляющиеся фигуры и поняли, кто это может быть, Жаблин, Гриднев и Шкабара были уж далековато от санитарного поезда.

Захлопали им вслед редкие одиночные запоздалые выстрелы догадливых и скорых на принятие решений бойцов, но стреляли уже наугад. Беглецам удалось-таки скрыться в лесу.

— Вот черт, — выругался в сердцах Одареев. — убежали ведь. А охранник-то что же, спит что ли?

И лейтенант, и Алексей скорым шагом, насколько было возможно Алексею, направились к последнему вагону. От воинского эшелона туда же, им навстречу, спешил капитан Нестеренко. Они встретились у вагона-теплушки.

— Та-а-ак! — протянул Одареев, заглянув в глубину вагона. — Вот оно что.

Осмотрев тело лежавшего без признаков жизни Карташова, он огорченно произнес:

— Вот мерзавцы. Убили парня. Значит, у них был еще один нож. Вот ведь… И мы их даже не обыскали перед тем, как сюда отправить. А теперь у них еще и автомат. Эти подонки натворят еще немало бед, — печально заключил Одареев.

Алексея поразило, что убитым оказался не кто иной, как его старый знакомый, совершенно беззлобный, доброй души паренек. Но своих чувств он никому показывать не стал. Только в душе он то ли поклялся, то ли выругался в адрес убийц: «Ну, погодите, сволочи. Придет время — я вас достану».

— Дезертиры, убийцы, бандиты, — дал короткое объяснение капитану Нестеренко выбирающийся из вагона лейтенант. — А ведь я знал, что они матерые преступники, но понадеялся… Эх!

«И перед девушкой теперь олухом выгляжу, — с неприятным осадком в душе подумал Одареев. — Обнадежил человека — не уйдут от справедливого наказания… А вот и ушли. И по моей вине».

Лейтенант повернулся к Алексею и предложил:

— Надо бы парня здесь похоронить. Выбрать подходящее место.

— Кстати, товарищ лейтенант, — напомнил Алексей, — у нас же еще девушка убитая.

— Верно ведь, — согласился лейтенант. — Надо с майором согласовать этот вопрос и похоронить обоих.

— Понял, товарищ лейтенант, — козырнул Алексей. — Сейчас организую.

Скоро церемония похорон бойца Николая Карташова и медсестры Ани Ивановой была завершена. Ирина Игнатьева, постояв над могилами погибших, покинула их с тяжелыми мыслями. По поводу их гибели она глубоко скорбела. И в то же время, все более утверждалась в мысли, что кровавых преступников необходимо как можно скорее уничтожить. И это ей надо сделать, не полагаясь ни на кого, чтобы точно видеть и твердо знать, что их больше нет на этой земле и они больше никому не принесут смертельного вреда. В этом она здесь поклялась себе самой.

17

Лейтенант Одареев заскочил в вагон, когда поезд только-только тронулся. Алексей, выждав, пока лейтенант освоится, разместится, да и просто расслабится, доложил, что четверых бойцов он направил к майору Гаврилову.

— Вагон горелый починить насколько возможно. Ну и просто… мужские руки там лишними не будут, — закончил доклад Алексей.

— Молодец, младший сержант, — похвалил его лейтенант. — Все сделал правильно.

Поезд катился как прежде, ровно постукивая колесами на стыках. Вагон слегка покачивало, что-то где-то поскрипывало, постукивало… И эти шумы ничуть не раздражали. А напротив, создавали некоторый уют, такую атмосферу, от которой у пассажиров воцаряются покой и умиротворение.

День прошел незаметно в заботах и хлопотах. Утомленное за день солнце, очертив свой круг по небосводу, неуклонно опускалось к горизонту. Трепетный ветерок, проникающий в створ дверей и в щели вагона, взамен дневного зноя приносил мягкую вечернюю прохладу. Поезд шел вперед. Поезд приближался к фронту.

прилагая последние силищи,

                                напрягаясь еще и еще,

катит, тянет на фронт

                             снаряды, орудия, танки…

Стучат колеса,

                        одолевая за верстой версту.

И уже кажется, что невмоготу.

                                  Но поезд идет и идет,

идет и идет,

Огрызком химического карандаша записал в своей уже изрядно потрепанной тетрадке Алексей.

В санитарной части поезда, в пассажирских вагонах, приспособленных для перевозки раненых, медперсонал был обременен своими заботами. Здесь покоя и умиротворения не было.

Майор Гаврилов с Людмилой Санной сидели в купе и обсуждали детали и подробности минувшего дня.

— А я за вас так переживал, — слегка хмельным голоском признавался старшей операционной сестре майор. — Жалко Анечку… Ух, как жалко! И солдатика того, которого похоронили… Такого молодого… Давайте помянем их. Еще раз, Людмила Санна. Я вас прошу.

Майор наполнил мензурку Людмилы Александровны разведенным спиртом.

— Царство им небесное. И наша любовь. И наша им вечная память…. Пьем, Людмила Санна, не чокаясь…

Людмила Александровна и слушала майора Гаврилова, и не слышала. Она хоть и сидела рядом с ним, но мысли ее были далеко.

— Господи, да как же я матери-то ее… — и Людмила Александ ровна заливалась слезами. Вытирала глаза и нос платком, шумно сморкалась.

— А давай помянем нашего светлого человечка… Ведь так-к-кая молодая! Так-к-кая она у нас была… И паренек… молодюстенький. Ведь такая бы пара оказалась! Ведь могла бы быть пара, Людмила Санна?

И майор Гаврилов, находя уважительный повод и подходящий предлог, не мог себе отказать в удовольствии принять лишнюю рюмку.

В третьем с головы поезда вагоне, что поврежден был при немецком налете, бойцы, которых направил сюда Алексей, выполняли поручения и просьбы начальства и сотрудников санитарного поезда.

— Надо решить главную задачу, — преградить доступ встречного ветра и дыма от паровоза в окна. А как? — рассуждал Махота. — Да хоть одеялами, хоть матрасами надо затыкать. Лишь бы не дуло. Ничего другого я больше здесь не вижу.

— Дак и их как-то крепить надо. Просто так-то не воткнешь. Сдует, сорвет все к едрене фене, — подключился другой боец.

Ветер беспрепятственно гулял по вагону, залетал в разбитые окна. Трепетали занавески, задирались края заправленных постелей, в дальний угол ветром унесло полотенце, которое скрутилось, как котенок, в комок и лежало себе тихо.

— Эх, ну хоть реечек пару, гвоздиков бы горсточку, — размечтался третий боец.

— Ну че разнылись. Поезд большой. Надо сходить и пошукать. Реечек, значит, реечек. Будут реечки. Гвоздиков — будут гвоздики. Чего ныть — то, — высказался четвертый.

— Ну так и иди, пошукай, — предложил кто-то.

— Ну так и пойду, — согласился четвертый.

— Так чего же ты стоишь? Иди, шукай.

— И пошел.

И четвертый боец, поправив гимнастерку, направился к выходу.

Он вернулся минут через двадцать. В одной руке он держал деревянный ящик, какие бывают у мастеровых людей — столяров, плотников, можжет, слесарей-сантехников… Здесь сложены самые разные инструменты: молотки, плоскогубцы, стамески, отвертки, складные метры, мотки изоляционных лент… Да черт-те что, но важное и необходимое для любого ремонта, на любой случай жизни. А в другой руке — редкий пучок каких-то палок.

— Вот, — с трудом поднял он ящик на высоту груди, — инструменты есть. Нашел! И рейки… Вот они.

— Ну, ты молоток! — с одобрением воскликнул Махота. — Вот это дело.

Работа по закрытию окон благополучно продолжилась. Окна были надежно завешены старыми простынями и одеялами. Обгорелые лавки — отскоблены и вычищены мужскими руками.

А за завешенными окнами незаметно опустилась ночь. Редко где из-за набежавших к вечеру туч пробивался свет звезд. Поезд шел через чернильную темноту этой ночи, освещая прожектором бегущие вперед рельсы. И эти рельсы безошибочно указывали направление. Они вели поезд к Русьве.

За окнами поезда по раздольному пространству гулял ветер. Он был то попутным, облегчающим движение путников, шествующих по путям-дорогам войны, то встречным, дующим в лицо, залепляющим глаза дождем и пылью, проникающим за шиворот гимнастерок и шинелей, чинящим препятствия и неудобства. Ветрам было широко, свободно и раздольно на российских просторах.

Ветры военного времени… Сколько они поднимали, подхватывали и увлекали с собой человеческих судеб. Они дули без конца и без края. Они дули, не зная покоя. Они несли с собой запахи пороха, гари, беды. Они не способны были истребить запахи скорби, печали и отчаяния.

Это были ветры суровой, беспощадной, нескончаемой войны.

18

Паровоз, пыхтя и отдуваясь, тащил санитарный состав в тупик. Он, несмотря на передряги, все-таки прибыл в Русьву. Этот населенный пункт, возможно, и не отмечен на больших серьезных картах нашей великой страны. Его многочисленные, главным образом — низкорослые, чаще — деревянные домишки пораскинулись с обеих сторон разветвленной сети железнодорожных путей.

В Русьве есть все для обеспечения паровозов и паровозных бригад самым необходимым для дальнейшего следования. Над рабочим железнодорожным поселком возвышается, притулясь к самому краешку путей, каменное сооружение — водонапорная башня, из которой наполняются водой до отказа баки паровозных тендеров. Подле деревянного одноэтажного вокзальчика протянулось неровное пространство, испещренное колеями телег и машин, — привокзальная площадь, где среди торговых точек притулилась дешевая гостиница, коей нередко пользуются прибывающие и задерживающиеся на некоторое время в Русьве железнодорожники, редкие командированные специалисты и просто гости Русьвы.

Кроме прочего, в отдалении от привокзальных достопримечательностей располагается паровозное депо, где ремонтируются поизносившиеся паровозы. И это все — богатое железнодорожное хозяйство Русьвы, не считая штабелей старых и новых просмоленных шпал, штабелей рельс, различных ящиков с костылями и накладками, тормозными колодками, многочисленных и величественных куч щебня различных фракций.

На путях несколько паровозов, возглавляющих воинские эшелоны, шумными гудками приветствовали подошедший санитарный поезд. Один стоял под разгрузкой, а порожний раздувал пары, чтобы следовать в тыл.

Отчетливо слышны были шумы боевых действий в пяти-шести километрах отсюда. Дыхание войны, ее бедственное прикосновение в Русьве чувствовалось повсюду. Военные эшелоны, груженные танками и орудиями, или проходящие мимо, или разгружаемые непосредственно в Русьве, создавали далеко не мирную картину бытия. В разных концах Русьвы размещены зенитные установки, охраняющие от налетов немецких самолетов. Не смолкающий отдаленный глухой рокот боевых действий сотрясает не только воздух, но понуждает вздрагивать и землю.

Паровоз санитарного поезда, оставив свой состав в тупике, подался, радостно гудя и раздувая во все стороны пары, освободившись, наконец-то, от длинного, тяжелого хвоста, на заправку водой, углем, на осмотр технической и ходовой частей.

Сошел с поезда лишь майор Гаврилов. Остальной медперсонал готовил вагоны к приему раненых, которых скоро начнут доставлять ближайшие медсанбаты, лазареты, и полевые госпитали. Майор нес в руках вещмешок и коленкоровую папку. Он направился в комендатуру доложить о прибытии и, возможно, получить данные о количестве раненых, которых он готовился принять. Где что находится, майор хорошо знал. Он в Русьве бывал не раз. Проходя вдоль состава он не мог не заметить оживления у вагонов-теплушек, в которых ехали штрафники. Они со сдержанной радостью покидали надоевшие вагоны.

Лейтенант Одареев, энергично направился навстречу:

— Здравия желаю, товарищ майор! Мне кажется, вы тут не впервой. Где здесь армейское начальство дислоцируется, случайно не знаете?

— Да, доводилось тут бывать, как же… — ответил майор. И показал рукой: — Нам с вами надо идти к Железке. Это во-о-он то здание полутораэтажное. Там должна располагаться военная комендатура.

— Ну тогда и мы всей толпой с вами, если не возражаете.

И лейтенант, не дожидаясь согласия майора, закричал в сторону вагонов-теплушек:

— Сержант, строй команду и айда за нами!

Железка, как пояснил майор лейтенанту, передав ему коленкоровую папку, — это здание двух бывших магазинов продовольственных и промышленных товаров. В нем имелось два входа, два невысоких крылечка. Крылечко справа вело в помещение бывшего продовольственного магазина, где ныне размещалась местная военная комендатура.

Лейтенант последовал внутрь, обронив сержанту:

— Пока побудь здесь со взводом. Я выясню, что к чему.

Алексей стоял перед подчиненными со всей военной выправкой и при военном снаряжении: через плечо — скатка, за плечами — вещмешок, за спину закинута винтовка. Пока лейтенант Одареев отсутствовал, Алексей выяснил, где находится дивизионный особый отдел. Оказалось — недалеко. Соседнее крыльцо.

Майор Гаврилов и лейтенант Одареев вышли вместе.

— Так что будем ждать… И вы, и мы, — с улыбкой произнес майор, протягивая руку лейтенанту. — Всего вам самого доброго.

И, пожав руку Алексею, сказал:

— Даст бог, свидимся. Всегда буду рад встрече с вами.

Попрощавшись с майором, Алексей сообщил лейтенанту:

— Ну, а мне, похоже, сюда, — указал он на левое крыльцо.

В кабинете, куда его впустили после проверки всех документов, сидел за столом сухопарый подполковник. Даже по сидящему видно было, что это высокий человек. У него было худое, костистое лицо с хрящеватым, с горбинкой, носом и тусклыми, глубоко посаженными глазами. «На кого он может быть похож? — подумал Алексей. — Да на Кощея Бессмертного!».

— Значитца, сержант Боровых? Алексей Федорович? — проскрипел подполковник, глядя в документы.

— Младший, — уточнил Алексей.

— Прибыли из Нижнеруднинска? — как бы не слыша поправки Алексея, продолжал подполковник.

— Та-а-к! — поднял подполковник глаза на Алексея. — Да вы садитесь, сержант, садитесь. Что ж вы стоите? После ранения, видать? Значитца, раскрутили немца на разговор, выбили, значитца, признание у поганца. Молодца! — продолжал между тем подполковник, пристально рассматривая Алексея тусклыми глазами. — С немецким, значитца, у вас в порядке? Эт-т-то хорошо. Оч-ч-чень хоро-ш-о-о… — протянул подполковник. — Про-сто замеч-а-а-ательно.

Подполковник посмотрел на наручные часы. Удовлетворенно хмыкнув, произнес:

— А знаете, сержант, у нас есть один занятный экземпляр, который я бы вам хотел показать…

Алексей, вскинув брови:

— Очень любопытно…

— Ну, что ж. Вперед, — скомандовал подполковник и встал из-за стола. — Только вот амуницию свою вы оставили бы пока здесь, сержант. Надеюсь, мы сюда еще вернемся.

— Есть оставить вещи здесь, — ответил Алексей.

Он шел за подполковником следом. Они вышли из кабинета, вышли на улицу, обогнули здание и оказались перед задним его фасадом.

Под навесом, крашенным когда-то суриком, вниз уходила лестница с исхоженными деревянными ступенями. Она была и некрутой, и недлинной. Вела, по всей видимости, в полуподвал. Перед решеткой, сваренной из арматурных прутьев и являющейся опорой для навеса, сидел на каменном валуне пожилой мужчина в гражданском. В руке он держал уже потухшую цигарку. Глаза его были прикрыты. Казалось, мужчина дремал или же даже спал. Но, услышав приближающиеся шаги, он открыл глаза, узнал хорошо знакомого ему человека и попытался встать.

Подполковник тут же пресек его попытку:

— Да сидите вы, Емельян Макарыч. Ну что, без изменений?

— Все по-прежнему, Георгий Семеныч, — ответил с огорчением в голосе мужчина, тяжело поднявшись на ноги.

— М-да, — неопределенно протянул подполковник. — Ну что я могу вам сказать, чем вас утешить, Емельян Макарыч? Да ничего утешительного сказать не могу, кроме разве одного, — езжали бы вы, Емельян Макарыч, с богом домой.

— Ну как это? — удивленно возразил мужчина. — А сын? Оставить его вот так, как есть, и укатить домой, не обнявшись, не поговорив… Ну как это, Георгий Семеныч?

Мужчина развел руками, отчего потухшая цигарка выпала и легла ему под ноги:

— Вот уеду, а он седни, а могет быть, и к завтрему возьмет да и оклемается. Хватится, а меня нет. Вот дак отец, скажет… Ну как это — уехать?!

Подполковник стоял перед мужчиной и молча, не нарушая его печальных излияний, слушал. Алексею было неловко встревать в чужие дела.

— И другое дело, — вынув из кармана накинутой на плечи кацавейки серую, помятую тряпицу и утерев ею нос, продолжил мужчина, — а вот вы же, Георгий Семеныч, или другая какая военная инстанция — хвать, да и признаете его врагом нашего народа. А ведь он не враг! Не враг он! Ну не может нормальный человек запамятовать, не помнить ничего о своей жисти. Никак не может! Забыть отца родного, мать, дом…

— Да успокойтесь вы, Емельян Макарович, — мягко произнес подполковник. — Об этом пока вопрос и не стоит…

— Вот именно, пока… — подхватил мужчина. — А завтрего встанет. И заступиться за него, словечко замолвить за сыночку мово и некому будет. А вся-то вина его, как я понимаю, в том… — Емельян Макарович уже не сдерживал и не прятал бежавших по щекам слез, — что немцы, будь оне трижды прокляты, наизмывались над сыном моем, что-то натворили над его головой…

Он уткнул лицо свое в платок и начал медленно оседать на валун.

— Ничего, ничего, Емельян Макарыч, разберемся. Успокойся. Во всем разберемся. Подполковник дружески коснулся плеча мужчины и молча кивнул Алексею: мол, пошли.

Они спустились по лестнице вниз. Подполковник толкнул дверь. Внутри, рядом с дверью, за решетчатой перегородкой, находился дежурный. При появлении подполковника он вытянулся и начал доклад:

— Сержант Го…

Подполковник махнул рукой: мол, достаточно. И обратился к дежурному:

— Нам бы на русского немца поглядеть…

— Есть, товарищ подполковник, — засуетился тот, забрякал ключами у двери напротив.

Подполковник посторонился, пропуская Алексея. Помещение было сумрачным, едва освещалось одним подслеповатым, маленьким, грязным окошком. Глаза Алексея скоро попривыкли к полумраку, и он разглядел под низкими кирпичными сводами у стены справа мужскую фигуру в немецкой полевой форме. Судя по погонам, это был рядовой. Мужчина сидел на чем-то низком и неудобном.

— Вот такой кадр, — представил пленного немца подполковник. — По-нашему, то есть по-русски, ни бе, ни ме. Да и по-немецки, похоже, не лишку. Вот такой странный тип.

Вид пленного был отталкивающе неприятен. Лицо заросло непонятного цвета (так показалось в полумраке) густой и длинной щетиной. И лицо, и руки, и одежда были грязными, давно не знавшими воды и мыла. Кроме того, как сумел заметить Алексей, одно запястье немца было охвачено толстым металлическим кольцом, к которому одним концом крепилась цепь, а другой ее конец уходил в темный угол за немца и, видимо, был надежно прикован. «За что это ему такое средневековое наказание?» — подумалось Алексею.

— Дикарь, — как бы отвечая ему, произнес подполковник. — Кидается на всех, рычит… Готов просто порвать, задушить каждого.

— Я не ослышался? — произнес Алексей. — Вы, кажется, назвали его русским немцем…

— Совершенно верно, — подтвердил подполковник. — Он и есть. Когда его взяли в плен наши разведчики и приволокли в свои траншеи, его разглядел один наш боец и признал в нем своего земляка. «Да это же Ванька Сухоруков! — забожился боец. — Вот вам крест, точно он». Но Ванька земляка чуть не растерзал. Для установления истины мы доставили сюда из деревни его отца — Емельяна Макарыча Сухорукова. Того самого, с которым только что разговор вели.

Подполковник чуть помолчав, продолжил:

— Да, это была картинка! Представляете — отец сына признал, а сын на отца смотрел, как…

Подполковник не смог найти сравнение и повторил:

— Да уж, это была картинка.

— Может, вы с ним покалякаете по-ихнему, — вдруг предложил Алексею подполковник. — Наши как-то пытались — ни хрена, ничего, то есть, не вышло.

Алексей направился было к немцу, но подполковник его осадил:

— А вот приближаться к нему не советую. Дикарь. Натворит еще чего.

— Wie heissen Sie? Wie ist ihre Name?[31] — начал Алексей.

У немца зло сверкнули глаза. Руки начали сжиматься в кулаки.

— Verstehen Sie mich? Ist Ihnen klar, was ich frage?[32] — продолжал допытываться Алексей.

Немец сидел недвижно на грязном топчане, закинутым какой-то дерюгой, и только зло стрелял глазами.

— Aufstehen![33] — вдруг резко скомандовал Алексей. Немец быстро и образцово исполнил команду Алексея. Он соскочил с топчана и вытянул руки по швам.

— Li-i-inks![34] — нащупав нить для общения с немцем, командовал Алексей. Немец без труда выполнил и эту команду.

— Re-e-echts![35] — вернул немца в исходное положение Алексей. — Wie heisst du?

— Ivаn Dumm[36], — отчеканил немец. Но на другие вопросы отвечать не хотел. Или не знал на них ответов. Только зло вращал глазами и ниже склонял свою голову, отчего Алексею казалось, что немец готовится к прыжку, чтобы забодать его несуществующими рогами.

— Setze sich![37] — приказал немцу Алексей. Тот тяжело опустился на топчан.

— Ладно, хватит с него, — заключил подполковник. — Пойдемте-ка наверх.

Алексей вновь следовал за подполковником. Огибая здание, он опять увидел свой взвод с лейтенантом Одареевым. Они, встретившись глазами друг с другом, обменялись улыбками.

— Ну, вот такое кино, — подвел итог подвальному приключению подполковник. — Как оно вам?

— Это было бы крайне удивительно, — начал отвечать Алексей, — если бы я не услышал в свое время признаний Вилли Кауфманна, там, в госпитале, что некто занимается подобными экспериментами. И довольно, оказывается, успешно.

— Вот и я подумал о том же, вспомнив содержание докладной, присланной начальником вашего отдела НКВД. Она, как я понял, составлена с ваших слов, сержант Боровых.

— Так уж получилось.

— Чего ж тут скажешь — получилось неплохо. Поскольку вы в курсе событий, могу поделиться с вами некоторыми соображениями на этот счет. После всего прочитанного, услышанного и увиденного, сами понимаете, мы не имеем права оставить это дело на самотек. И мы решили с нескольких сторон подойти к решению проблемы по захвату и ликвидации этой странной лаборатории. Но нам требуется не только ее ликвидировать, желательно еще и заполучить имеющуюся там документцию. И что очень важно, нельзя допустить, чтобы хотя бы часть этой документации попала в руки других заинтересованных в ней людей. Хотя я помню, — подполковник положил руку на стол и постучал пальцами по столешнице, — что всю важную информацию этот Вернер, — я, надеюсь, правильно назвал фамилию этого немецкого деятеля? — увозит отсюда в Германию. Наша задача — получить все, что только можно из этого осиного гнезда, в том числе и самого Вернера. Ну, а поскольку вы, как я понимаю, разведчик… Да еще и владеете немецким языком… Стало быть, в этом деле вам отводится особая роль.

— Я готов выполнить любое… — встав по стойке «смирно», начал рапортовать Алексей.

— Да ладно вам. Сядьте, — урезонил сержанта подполковник. — Нужно как следует поговорить о деле. И подготовиться к нему.

— Между прочим, — уже другим тоном продолжил Алексей, — у меня есть поручение от капитана Грачика. Я, к сожалению, точно не знаю его должности, но он руководит одним из отделов НКВД в Нижнеруднинске.

— Поручение? — вопросительно посмотрел на Алексея подполковник. — И какое же?

— А вот… — Алексей подал подполковнику портфель, закрытый на две накладные застежки.

— Что же это может быть? — с легкой иронией в голосе произнес подполковник, осматривая портфель. — Солидная вещь. Интересно, интересно…

Застежки раскрылись легко, и подполковник заглянул в портфель. Затем перевернул его над столом, и из его недр выпали небольшая папка и несколько отдельных листов бумаги. Сначала Георгий Семенович взял в руки листы. Прочел один, затем другой.

— Вот, значитца, что это такое, — произнес он. — Из сопроводительной записки капитана Грачика следует, что содержимое портфеля — это не что иное как документы Вилли Кауфманна. Но документы мало чего содержащие, по его мнению. Ну что ж, посмотрим, посмотрим… — и он, не откладывая дело на потом, развязал тесемки папки.

— Да тут, я смотрю, немалый архив, — сдержанно воскликнул Георгий Семенович.

В папке оказались конверты с письмами, фотографии и какие-то бумаги с печатями и штампами. Взял одну фотографию, подполковник посмотрел на нее внимательно, перевернул, осмотрел обратную сторону, развернул лист бумаги, вынутый из конверта.

— Все не по-нашему писано, — огорчился Смоляков. — Так, так, так… Ну что же, значитца, вывод напрашивается, товарищ младший сержант, один — работать с этими документами необходимо. И эта забота поручается вам. Поначалу, значитца, переводы всех этих текстов. А там…

В этот момент раздался телефонный звонок.

— Подполковник Смоляков у телефона, — доложил хозяин кабинета, взяв в руку трубку. Внимательно выслушал телефонное сообщение. Ответил:

— Есть. Буду к назначенному времени.

И положил трубку на рычаг.

— Вот, — развел он руками, — как всегда. На самом интересном месте… Значитца, придется, товарищ младший сержант, наш разговор продолжить в другое время. Вызывают меня, понимаешь.

Георгий Семенович нажал на кнопку с внутренней стороны столешницы. На пороге кабинета появился дежурный.

— Майора Красина ко мне, — приказал Георгий Семенович.

Через пару минут на пороге появился майор.

— Вот что, Николай Федорович, — обратился к нему Георгий Семенович, — как говорится, не в службу, а в дружбу. Сейчас нас с комендантом вызывают в штаб дивизии, а как надолго — неизвестно. Но я планировал и обещал быть в шестнадцать тридцать, через час, у комполка Лазарева. У него там какой-то лихой лейтенантик на майора Зверева бумагу накатал о превышении тем якобы служебных полномочий. Надо быть вникнуть в это дело. Так вот, Николай Федорович, я прошу тебя через часок быть у Лазарева и разобраться, что там произошло. А я ему об этом сейчас же и позвоню.

— Есть, — ответил майор Красин. Но уходить явно не спешил.

— У вас что-то есть ко мне? — заметив заминку, спросил его Георгий Семенович.

— Звонили из комендатуры, сообщили, что прибыло пополнение из Нижнеруднинска. Штрафники. Более тридцати человек. Я их направил в полк Зарубина. Оттуда должен приехать за ними оперуполномоченный особого отдела старший лейтенант Страськов.

— Хорошо, Николай Федорович. Хорошо. Будем считать, что нашего полку прибыло. У вас все ко мне?

— Так точно, товарищ подполковник.

— Вы можете быть свободны, Николай Федорович.

— Есть, — ответил майор.

Когда за ним затворилась дверь, подполковник Смоляков заговорил с Алексеем.

— Так что, значитца, младший сержант Боровых, вы в моей команде. Завтра утром встречаемся здесь же для завершения дел с этими вот бумагами, — он указал на вынутые из конверта документы. — И для окончательного решения вашего вопроса с местом службы, постановки на довольствие и выполнения первоочередных поручений. А пока вот…

И подполковник подвинул к себе листочек бумажки, что-то черкнул на нем и подал Алексею со словами:

— Это местечко для вас, чтобы день прожить да ночь скоротать. Там, кстати, вас и покормят. Тут недалеко. На той стороне привокзальной площади. Найдете, не маленький. Вы свободны, сержант.

— Есть, — ответил Алексей встав со стула.

Когда он вышел на свежий воздух, взвод был выстроен недалеко от Железки. Перед шеренгами стояли лейтенант Одареев с незнакомым офицером. Тут же и мотоцикл с коляской, у руля которого устроился старшина, дымящий папиросу.

19

У штрафников шла поверка. Старший лейтенант Страськов стоял перед взводом, расставив ноги и покачиваясь с пяток на носки. Руки он держал за спиной, между пальцами был зажат длинный тонкий прутик. Он то и дело вертел им и похлапывал себя сзади по ногам. Фуражка была низко надвинута на лоб капитана, скрывая глаза. А он из-под округлого козырька видел всех и все.

— Нахимчук… Я! Овсепьян… Я! Румянцев… Я! Ухарский… Я! Шелепов… Я! Яковлев… Я! — заканчивал перекличку лейтенант Одареев.

Оперуполномоченный особого отдела Страськов до поры равнодушно оглядывал стоящий перед ним рядовой состав и вполуха слушал фамилии штрафников. Пока вдруг… Пока вдруг глаза его не наткнулись на тяжелый взгляд знакомых глаз. Старшего лейтенанта от неожиданности обожгло. У него аж перехватило дыхание. Но скоро он справился, унял волнение. «Вот ведь черт… — упрекнул он себя. — Надо же как… И чего это я?».

А тяжелый взгляд… А знакомые глаза… Это был Шелепов Вадим. С этим Шелеповым Вадимом у него, Страськова, образовались свои счеты. Придя в себя, Страськов даже внутренне возликовал: «Эге, дружок, так ты, я смотрю, в рядовые подался. Так-то, товарищ полковник. Жизнь, она штука хоть и непредсказуемая, но справедливая. Так что пришло времечко. Повстречаемся. И еще поквитаемся».

И он старался больше не смотреть в сторону Шелепова.

— Товарищ оперуполномоченный, — доложил лейтенант, — поверка личного состава завершена. По списку на построении должно было присутствовать тридцать шесть человек. Присутствует тридцать два. Трое совершили побег. Один погиб. Из оставшихся двадцать один назначены в штрафную роту, и одиннадцать человек назначены в штрафбат. Об отсутствующих вам передается докладная. Рапорт сдал лейтенант Одареев.

— Рапорт принят, — махнул возле козырька фуражки Страськов. — Хорошо, лейтенант, вы свои обязанности по доставке пополнения выполнили полностью. Сопроводительные документы я у вас забираю. А с дезертирами будем разбираться. Можете быть свободны.

Лейтенант передал оперуполномоченному Страськову коленкоровую папку. Офицеры пожали друг другу руки. Приняв пакет с документами, старший лейтенант Страськов обратился к старшине, восседавшему на сидении мотоцикла:

— Старшина Кобзев…

Тот соскочил с мотоцикла и встал перед старлеем.

— …примите под свою команду взвод и приведите его в Травниково, к нашему отделу.

— Эсты приняты и прывесты, — ответил старшина.

А старлей, сев на мотоцикл, подался прочь отсюда, прибавляя газу и поднимая густые клубы пыли.

20

— Ну что, поздравим друг друга с выполнением ответственного поручения, — с веселыми нотками в голосе воскликнул лейтенант.

— Поздравляю вас, товарищ лейтенант. На самом деле, как гора с плеч свалилась, — ответил Алексей. — Вы-то, наверное, в обратный путь настраиваетесь? — поинтересовался Алексей.

— Да. Надо подаваться обратно, — с легкой озабоченностью произнес лейтенант. — Вот думаю пойти наниматься на какую-нибудь должность к нашему майору. Может, и примет по старой памяти. Они же обратно, я уверен, поедут, когда наберут своих пассажиров. А значит — нам по пути.

— Ну, на должность санитара у него вакансия, наверняка, всегда имеется, — отшутился Алексей.

Перед ними открылось пространство с железнодорожными путями, составами, эшелонами…

— О, гляди-ка, сержант, наш поезд загружается! — указал лейтенант рукой вдаль, где перед санитарным составом видны были телеги с запряженными в них лошадьми, машины и множество людей и в белых халатах, и в военной форме.

— Может там и наша помощь нужна, — предположил лейтенант.

— Пойдемте. Поможем. Все равно пока делать нечего, — согласился Алексей. И они направились к санитарному поезду.

— Не мало ли вас, не надо ли нас? — добродушно обратился лейтенант к наблюдавшей за погрузкой раненых Людмиле Александровне. Та приветливо улыбнулась и произнесла:

— А, вы?

И ее улыбка тут же погасла.

— Состав ранеными полностью укомплектован или есть еще свободные места? — все-таки попытался продолжить разговор лейтенант, избрав более серьезную интонацию.

— Сегодня ближе к вечеру есть намерение отъезжать в обратном направлении, — ответила Людмила Александровна.

Приметив старых знакомых, майор оставил свои командирские обязанности и подошел к ним.

— Какие дорогие гости у нас, а, Людмила Санна? — произнес он. И, пожимая по очереди руки мужчинам, спросил:

— Не хотите ли уж напроситься к нам в обратную дорогу? А то — милости просим… Мы к вам привыкли.

— А я бы с удовольствием, если местечко найдется, — тут же вставил лейтенант. — Тем более что я совершенно свободен.

— Так, замечательно! — воскликнул майор. — Найдем мы ему местечко, а, Людмила Санна?

И сам же ответил утвердительно:

— Найдем. О чем речь.

На путях загремели сцепки вагонов, застучали по рельсам колеса, гудели и шумно пыхали паром паровозы. С лязганьем остановился воинский эшелон. К общему шуму присоединились и возгласы прибывших с эшелоном людей. Русьвинский железнодорожный узел был до краев и постоянно наполнен этими специфическими звуками. Это была его жизнь, его судьба.

Алексей, успокоенный тем, что лейтенант сумел обустроить себе обратную дорогу, хотел уж было распрощаться со всеми, как вдруг его внимание привлекла группа людей из прибывшего эшелона.

«Так это же… — припомнил Алексей. — Это же капитан Нестеренко! Он! Точно он!». А вслух воскликнул:

— Поглядите-ка кто к нам идет! Тоже старый знакомый. Ну, мир тесен. Вот так встреча!

И он громко крикнул:

— Товарищ капитан! Товарищ капитан, с прибытием вас!

Вместе с Нестеренко шли… И как Алексей не смог их опознать сразу? Шли со связанными руками, склонив головы, трое дезертиров. Обрадованный встречей капитан Нестеренко воскликнул:

— Как хорошо, что мы вас догнали и встретили! А то сколько бы возни с этими вашими было… Мои служаки, которые у танков да у пушек часовыми стояли, мне сообщают: так, мол, и так… На одной из платформ, мол, посторонние люди устроились. Вроде и в военной форме, но все равно, мол, не наши. Не с нашего охранного взвода, то есть. И что, мол, с ними делать?

Капитан, глянув осуждающе на пленников, продолжал:

— Я и спроси — а сколько, мол, посторонних-то прибилось? А мне говорят — так трое. Ну, я тогда и понял, что это за птицы… А вот если бы я, лейтенант, тогда, перед отъездом, не подошел к вам, да не узнал про вашу беду, про их побег, то неведомо, как бы мы их приняли и как бы мы с ними поступили…

— Ну, а поскольку хозяева пропажи, вот они, — капитан Нестеренко с довольной улыбкой кивнул в сторону лейтенанта и Алексея, — то пожалуйста, получите с доставкой.

И капитан кивнул сопровождающим, чтобы те подтолкнули пленных дезертиров вперед.

— Спасибо, конечно, за такую услугу, — протянул лейтенант Одареев.

— Ну, а кроме того, — добавил капитан Нестеренко, — они же были, оказывается, вооружены.

Один из конвоиров показал всем автомат ППШ.

— Вот, тоже примите вместе с беглецами. Хорошо, что у них хватило ума не применить его при задержании. А то бы вести к вам было некого. Мои ребята баловства не признают. Быстро бы их расщелкали.

Алексей принял автомат, повесив спереди на шею.

— Ну и страшен у тебя вид, — улыбнулся лейтенант. — От такого вояки немчура драпать будет без оглядки.

Майор Гаврилов прошептал что-то на ухо Людмиле Санне. Та согласно кивнула и, несмотря на свою упитанность, легко подалась к административному вагону. Было видно, что куда-то бежать, куда-то спешить, что-то быстро и оперативно исполнять — это ее жизненная необходимость, ее призвание. Вернулась она, держа в руках белые узелки.

— Эх, путь — дорожки фронтовые… Как хорошо, что мы живые, — произнес майор Гаврилов повеселевшим голосом. — А не принять ли нам, друзья, за здравие. Ведь такая встреча!…

Мужчины переглянулись.

— Вот это по-нашему, — воскликнул лейтенант Одареев.

— Вот это прием! — обрадованно произнес капитан Нестеренко.

— А вы, — обратился он к своим бойцам, сходите пока за вагоны, дайте оправиться этим поганцам. Да и сами то же самое сделать не забудьте. Только осторожно, смотрите.

Людмила Александровна, радушно улыбаясь, развязывала узелки.

В это время активно шли погрузка и размещение раненых. Медсестры знали свои обязанности и без лишних понуканий с помощью санитаров, прибывших с ранеными из прифронтовых медицинских подразделений, вели эту работу.

Ирина укладывала очередного раненого в постель.

— Ну, что, голубчик, удобно так-то лежать? Спокойно? — разговаривала она с пожилым военным, раненым в грудь и руку. — Потерпите чуточку. Я вас скоро перевяжу, ранки обеззаражу. Легче будет. Только чуточку потерпите.

— Да ничего, дочка. Теперь уж потерплю. Теперь уж я на месте. Ничего… Беги давай, — отсылал он ее, — других выручай. Ничего… Спасибо.

Она направилась к выходу из вагона за следующим раненым. Нечаянно посмотрела в одно из окон. И обмерла. Она увидела: там, за окном, они! Все трое! Правда, еще с какими-то военными. Ее охватило одно-единственное желание: уничтожить, убить, отомстить… во что бы то ни стало.

И она стремглав выскочила из вагона.

— Ну что? Как будем поступать с этими? — спросил Алексея лейтенант, указав взглядом на дезертиров, когда мужская кампания поредела.

— Признаться, товарищ лейтенант, я бы их тут же кончил, — заявил Алексей, — Но… Я не судья и не палач. И руки пачкать об эту дрянь мне не пристало. А что с ними делать? Можно, конечно, доставить их и в комендатуру… Но, если вы видели, комендант и начальник дивизионного особого отдела только что уехали отсюда. Оставлять без присмотра этих гадов никак нельзя. Выходит, — Алексей улыбнулся, — что этими выродками придется заняться мне.

— Тебе? — удивился лейтенант. — И что ты с ними намерен сделать?

— А поведу-ка я их к старшему лейтенанту Страськову. В Травниково. Время у меня есть.

— Ты это серьезно? Один? Не зная дороги? Ты ж не бывал там ни разу. Не теряй головы, сержант, — воскликнул лейтенант.

— Старшина вон тридцать двух архаровцев один пехом повел, а я что, трех не уведу? Да еще и повязанных по рукам. Да и идти… я не думаю, что это далеко. Короче, не беспокойся, лейтенант. Все нормально будет, — заключил Алексей.

21

Роза Карповна умоляла двух санитаров как можно осторожнее поднимать на носилках раненого молодого бойца с бледным лицом. Он был без сознания.

Один из них положил ручки носилок на верхнюю ступень вагонной лесенки. Другой санитар чуть подвинул носилки вперед, чтобы надежнее зафиксировать их в горизонтальном положении. Первый в это время проворно, ловко, более подтягиваясь руками на поручнях, чем ступая на ступени, чтобы, не дай бог, не задеть лежащего на носилках бойца, забрался на тамбурную площадку. Там он ухватился за ручки носилок и чуть приподнимая, с помощью напарника, подвинул их к раскрытым вагонным дверям.

В это время из вагона в тамбур попыталась выскочить медсестра Ирина.

— О, сестричка, — обрадованно воскликнул один из санитаров. — Как хорошо-то! Иди, показывай, куда нам этого молодца нести. На какое местечко ты его определишь?

И Ирина отступила в вагон. Она прошла вглубь него, подошла к одной свободной, уже застеленной нижней лавке и встала рядом с ней в ожидании санитаров с носилками. Те нескоро, но, наконец-то, подошли и со всеми предосторожностями переложили раненого из носилок на лавку. Ирина торопливо накинула простыню, подтянула ему до подбородка и поспешила вслед за санитарами из вагона. Задержавшись на краю тамбурной площадки, она огляделась. Близко не было видно никого. А вдали она приметила четыре удаляющиеся фигуры. И что-то внутри нее дрогнуло, и в голове пронеслась мысль: это те… Это они…

Она торопливо спустилась по лесенке на землю. И побежала.

День клонился к вечеру. Но все еще по-летнему ярко сияло солнце. Оно словно и не спешило катиться к горизонту, чтобы покинуть благодатную синеву безоблачного неба. Алексей шел позади повязанной по рукам тройки штрафников-дезертиров. Они брели уже около получаса. Идти по самой дороге оказалось затруднительно и несподручно. На открытом месте доставало солнце, к тому же дорога была разбита. Надо было постоянно обходить калужины, образовавшиеся после недавнего дождя, перескакивать через жидкую грязь… И плевать бы на этих подонков, которые чухались по колдобинам, но самому Алексею очень уж надоело плестись по бездорожью. Да и сомнение закралось — а верная ли дорога? В Травниково ли она ведет? И сколько пути до Травниково?

И вот встречная машина. Грузовая. Спереди, за стеклами, ни водителя, ни пассажира, если он там сидел, было не разобрать. А в кузове, сразу за кабиной, сидело двое.

— Эгей, мужики, мы в Травниково правильно идем? — крикнул им Алексей.

— Туда другого пути нет, — высунулось из бокового окошка женское лицо.

— А далеко еще?

— Да километра два с лишним вам поковылять придется, — ответил солдат сверху, из кузова.

«Пара километров — ерунда», — решил для себя Алексей. И они продолжили двигаться дальше.

Вскоре Алексей приглядел тянувшуюся по лесочку слева от дороги тропинку и приказал повязанным свернуть на нее. Тропинка хоть и была не столь утоптанной, как хотелось бы, и не столь прямой — она то и дело петляла между жидкими березками и осинками — но по ней идти, однако, было много лучше, чем по дороге.

— Сержант, ты бы руки развязал, ну хоть на пять минут, — молил Алексея то один конвоируемый, то другой. — Рук не чувствую. Затекли нахер. Идти неудобно. А, сержант?…

— Щас, разбежался. Развяжу, — отвечал Алексей. — Ничего, бог терпел и нам велел. Шкодить ничего не мешало, а тут гляди-ка ты…

Алексей еще навесил на шею Жаблина автомат. Чего ж все самому тащить. Пусть и они разделят с ним эту обязанность.

Тропинку пересек ручей, через который были брошены двухметровые березовые жерди. Они лежали вразброс, как говорится: где густо, где пусто, — и переходить по ним надо было, ловко лавируя между пустотами, чтоб не провалиться в воду.

Жаблин и Гриднев — такой была установлена фамилия второго штрафника — миновали мосток из жердей более-менее благополучно. А вот третий — Шкабара, высокий, рыжий и неуклюжий парень — ногой угодил между двух жердин и завалился через правую сторону мостка так, что голова его свесилась до самого ручья. Он, то ли с испуга, то ли от боли заорал на весь лес:

— А-а-а… Бляха!..

Алексей бросил все свое снаряжение — и скатку, и вещмешок, и винтовку — под ближайший куст и побежал помогать распластавшемуся на мостках Шкабаре выбраться на бережок, на сухое, твердое место.

Жаблин и Гриднев ржали, как лошади, над неудачным кульбитом своего товарища, они заходились в хохоте, кивали головами в сторону мостка, выкрикивали обидные словечки… Потешались как могли, до слез, развалившись на травке под молодой березкой.

Алексею стоило немалых трудов высвободить Шкабару из западни на мостке и вытащить его на бережок ручья. Он изрядно промок. Штрафники были чрезвычайно увлечены обсуждением случившегося.

— А я смотрю, нет Виталика, нет Шкабары! — потешался Гриднев. — Да куда он делся –то, думаю. А он… — Гриднев зашелся смехом, — А он… Гляжу, лежит, развалился на мосточке, как барин. И морда в ручье полощется.

— И как это ему удалось так провалиться? — с издевкой вопрошал Жаблин. — Понятно, — тут же сам себе отвечал он, — башка-то высоко над землей посажена, вот и не видно, что под ногами делается. Вот куда такой вымахал? Тебе и в окопе не спрятаться будет.

Жаблин выплескивал с придыханием залпы смеха, а между ними успевал еще говорить:

— Нет, не жилец ты, Шкабара, не жилец. Прикончат тебя немцы, ежели ты супротив них в окопе лежать будешь. Точняк прикончат. Это тебе, верзиле, какой окоп надо вырыть, чтобы ты весь там угнездился?

Алексей, сидя рядом с развеселившимися штрафниками, снял сапог и вылил из него воду. Потом он начал выжимать мокрую портянку. Штрафники-дезертиры были рады нечаянно случившемуся отдыху. Эх, если бы еще руки были развязаны!..

И тут, когда сержант оказался рядом с ними, занятый собой, а главное, безоружный — винтовка-то у него вместе с другим скарбом на той стороне ручья лежит, под кустиком, — Жаблин сообразил, что лучшего момента освободиться может и не быть. Он продолжил разговор на развеселую тему, чтобы до конца расслабить сержанта, но при этом незаметно подмигнул Гридневу. Тот в ответ прикрыл оба глаза, — мол, все понял и согласен. И тут же, приняв живое участие в разговоре, как бы по необходимости, подвинулся ближе к сержанту. Жаблин уже был готов к нападению. Все дело было только за Гридневым.

— Виталя, тебе бы в цирке по проволке ходить, а? — ерничал Жаблин над Шкабарой.

— А чо, я цирк шибко уважаю, — откликнулся Шкабара. — Но больше клоунов. Люблю похохотать. Вот я помню, — продолжал Шкабара, — к нам однажды приезжал цирк…

И в это мгновение Гриднев подогнул под себя ноги и резко разогнул их в сторону сержанта. Алексей, не ожидавший такого маневра, завалился на спину. И на него всей своей массой навалился Жаблин.

— Ну, что, сука, — злобно прорычал он, — пришла тебе хана, ефрейтор. Плохо ты нас знаешь…

Алексей пытался вывернуться из-под Жаблина, но тому на помощь пришел Гриднев. Он сумел довольно ловко вскочить и ногой с размаху пнуть Алексея в бок. Отскочил чуть в сторону и снова замахнулся ногой, направляя на этот раз удар в голову. Уже отвел ногу, и…

Вдруг отчетливо раздался щелчок затвора винтовки.

— Е-мое! — удивленно воскликнул Шкабара. Он первым увидел Ирину с поднятой и наведенной на них винтовкой.

Гриднев оглянулся и замер на месте. Кажется, он даже забыл дышать. Через мгновение он закашлялся.

— Сядь, — приказала она ему. Тот мешком свалился назад, и все еще, охваченный удивлением, не сводил с нее округленных глаз. И продолжал надсадно кашлять.

Повернул голову и Жаблин. Он живо скатился с Алексея и в полной растерянности глядел на ту сторону ручья, где стояла знакомая им девушка.

— Ну вот. Сейчас я с вами и посчитаюсь, подонки. Хватит вам ходить по земле и пакостить…

— Стой, погоди! — воскликнул Алексей, увидев медсестру и поняв ее намерения. — Не пачкай руки об это дерьмо. Прошу тебя…

Ирина отрицательно покачала головой:

— Этих гадов надо бить. Их надо уничтожать… Всех. Поголовно.

— Не надо! Не стреляй, — взмолился Жаблин. — Я тебе все отдам… Все, слышишь. Все, что у меня есть… Вот, — вытащил он из-за пазухи то ли кисет, то ли просто какую-то тряпицу и, развернув ее, дрожащими руками вынул из нее сложенную в несколько раз бумагу. — Возьми. Здесь адрес и место, где запрятаны и деньги, и драгоценности моего отца. Возьми все, только не убивай. Не убивай! — истошно взвыл Жаблин и, привстав на колени, заелозил ими по траве в сторону ручья, к девушке. Автомат, соскользнувший с шеи во время нападения на Алексея, остался лежать позади него. Он просительно тянул к ней руки и умолял, умолял.

Жаблин не врал. У него были заначены оставшиеся от отца богатства. Отец у него был зажиточный купец, судовладелец. Егор Аристархович Жаблин. До революции они всей семьей жили в Рыбинске, в особняке на Крестовой улице. Отец владел буксирным пароходом, который так и назывался — «Егор Жаблин». Пароход был приписан к судоходной компании «Восточное Общество Товарных Складов» и возил по Волге и Каспийскому морю баржи с мукой, керосином, дровами, углем…

Сам Вячеслав, попросту — Слава, покуда был маленьким, ходил с отцом по Волге на пароходах, насколько ему помнится, «Миссисипи», «Цесаревич Николай», «Нижегородец» и еще на каких-то. Отец брал его иногда с собой в деловые поездки: на этих пароходах подписывались договоры, совершались сделки и шумно отмечались успехи в торговых делах.

Но в 1918 году наступил полный крах всего судоходства. Тут и батюшка его, Егор Аристархович, занемог. На тот момент Славику было годиков семь-восемь, не более. Но он хорошо запомнил, как возле батюшки вдруг закружились, затолкались знакомые и незнакомые людишки. На какое-то время батюшка оклемался. И даже завел себе молодую полюбовницу из числа тех, кружившихся округ него в период его недомогания. Но когда на пороге уже были тридцатые годы, батюшка заметно ослаб. А Славик повзрослел. Правда, хоть он и был Славой, но ни пользы, ни славы он ни семье, ни стране не принес.

И однажды, решившись опередить всех, на сон грядущий надавил ручонкой родителю на горлышко и добился согласия оставить ему, Славику, все накопленные и припрятанные сбережения. Ну, а вскоре папашка, не пережив обиды, отдал богу душу.

Нет, Вячеслав Жаблин не врал. И он сейчас, находясь на пороге небытия, готов был отдать все, все, все, что у него было. Лишь бы остаться в живых.

Но, делая этот шаг, он все-таки прикидывал в уме: если действительно останется в живых, то у него будет немало шансов опередить эту шлюшку, а то и ликвидировать ее…

А сейчас ей надо было что-то дать… Надо дать такое… Соразмерное своей жизни.

— Не убивай! Ради бога! — исходил истошным воплем Жаблин. — Вот… На! Возьми все, все, что у меня есть… А кроме того, чтоб ты знала, и не пожалела потом, что пристрелила невинных людей, — мы и не убивали твоих родственников. Вот хоть на чем могу поклясться, — хватался за любую соломинку Жаблин, чтобы оттянуть роковой момент выстрела.

И Ирина медлила. До этого момента она готова блаы убить этих жалких подонков не раздумывая. Однако на деле убить живого человека, хоть никчемного и подлого, оказалось не так-то просто. И она не спешила, не решалась нажать на спусковой крючок.

— Мы же тогда пришли к вам по-хорошему, поговорить, объясниться, — начал увлеченно сочинять Жаблин свою версию давней трагедии. — Даже бутылочку с собой прихватили, верно, Колян? — обратился он к Гридневу за поддержкой.

— Да-а… — протянул тоже на все согласный Гриднев. — Не-е-е… Мы не убивали.

Алексей тяжело дышал после нападения на него этих двух мерзавцев и прислушивался к их разговору. Он тоже думал, как отговорить Ирину от убийства.

А Жаблин плел свою лживую нить:

— Ну, выпили по маленькой. И тут твой батяня как с ума вдруг сбрендил. Что-то ему не приглянулось в нашем разговоре. Он и хвать за топор. Топор-то, конечно, наш был, мы со стройки шли, у друга баньку рубили, ну и с собой его захватили. Он в углу лежал. А твой батяня, то есть Геннадий Иваныч, его приглядел, да и схватил. Мы все, конечно, его унимать, уговаривать, а он ни в какую. Тут даже твоя мамочка вместе с нами вступилась его вразумлять… Ну, и вот… Случилось. Геннадий Иваныч махнул топором, нечаянно, конечно, и угодил острием по своей жене. Она и повалилась. Да на постель, где мальчонка спал. А мы поначалу и не углядели, что она его придавила. Задохся малец. Это мы уж чуть позже обнаружили. Ну и после всего этакого ужаса мы с Коляном, конечно, давай бог ноги… А тут и вы внизу, как на притчу. А что случилось с Геннадием Иванычем, мы, вот тебе крест, знать не знали. Думали, что он жив-здоров и сам ответит за свои дела. Ан, и его как-то угораздило покончить с собой. Ну не виноваты мы!

Гриднев сидел молча и никак не мог прокашляться. В его глазах застыл смертельный испуг. Шкабара бормотал:

— Я тут ни при чем… За что? Я не виноват. Я никогда и никого… Ведь правда? Меня не надо…

— А хочешь, я тебя в жены возьму, — выпалил вдруг Жаблин. — Любить тебя буду, честное слово…

— Ну все, хватит болтовни, — отрезала Ирина. И, наведя ствол винтовки на Жаблина, нажала на курок. До слуха обреченных долетел звук легкого щелчка. Но выстрела не последовало. Ирина тут же взвела затвор еще раз. Щелчок. Выстрела не было.

Над поляной стояла мертвая тишина. Слышно было только слабое, неугомонное журчание ручья.

Алексей вспомнил — и как он забыл зарядить винтовку перед конвоированием опасных преступников? — что боезапасы для винтовки находятся частью в подсумке, вот тут, у него на поясе, а частью в вещмешке. И ничего не было в винтовке. Ни одного патрона.

— А-а-а, шлюха! — обрадованно завопил Жаблин, освобождаясь от страха и унижения. — И ты нас хотела взять на понт?! Ах ты, сучонка задрипанная… Жаль, что тебя не было там со свей семейкой. Мы б и тебя кончили бы. Но сначала бы мы все тебя поимели!

И он орал бы еще, но Алексей успокоил его знатной зуботычиной.

— Ах ты, падла! — взревел в запале Жаблин. Но опомнившись и сообразив, что могут с ним произойти еще более крутые неприятности, живо унялся.

Алексей, в стороне от штрафников, намотал на ногу еще влажную портянку, натянул сапог и поднялся на ноги. Легко перескочил со своего бережка на другой через мосток и подошел к Ирине.

Она держала опущенную винтовку за ствол, по щекам ее катились слезы обиды и бессилия.

— Ничего, ничего, — заговорил он, приобняв ее и приклонив ее голову к своей груди. — Все это им даром не пройдет. Они свое получат в полной мере. Я в этом уверен.

Ирина тихонько всхлипывала. Алексею показалось, что он сделал все, чтобы успокоить девушку. Он осторожно освободил ее руку от винтовки.

— Вот ведь незадача, — промолвил он. — Пошел с такими шакалами и винтовку не зарядил. Надо исправить такое дело.

Расстегнул подсумок, вынул оттуда обойму с патронами и вставил их в магазинную коробку винтовки.

— Вот так-то правильно будет, — заключил Алексей.

Через редкие стволы молодых березок вдруг стала заметна лошадь, запряженная в телегу и двигающаяся в сторону Травниково. Алексей поднял винтовку, крикнул штрафникам:

— Сидеть! Не двигаться!

И выстрелил в воздух. Сказал Ирине:

— Я сейчас. Погоди.

И побежал к дороге.

Он узнал эту рыжую лошадку. Она стояла у санитарного поезда. Значит, она возвращалась после того, как доставила к поезду раненых. Ею управлял пожилой сержант с сединой в волосах и усах.

— Отец, я думаю, нам по пути. Не подбросишь?

— Отчего не подвезти. Садись. Места хватит.

— Так я не один. Со мной еще трое.

Пожилой сержант поскреб в затылке, сдвинув пилотку на сторону и спросил:

— Ну, так и где ж они?

— Сейчас, отец. Ты подожди. Я их покличу.

И Алексей кинулся обратно к тропе, к ручью.

Вскоре один за другим на дорогу вышли повязанные по рукам штрафники-дезертиры. За ними шли Алексей и Ирина.

— Хороша команда, — произнес седой сержант. — Милости прошу.

Пока штрафники мостились на телегу, Алексей уговаривал Ирину, пока не поздно, возвратиться обратно. Она-де нужна там, на поезде. Ее ждут, на нее рассчитывают. Тем более что поезд отправляется сегодня вечером. И, кажется, он ее уговорил.

Возница тронул поводья:

— Н-н-но, милая!

Телега, покачиваясь, покатилась вперед, в Травниково. Фигура Ирины все уменьшалась и уменьшалась. И исчезла за ближайшим поворотом.

Ирина стояла на дороге и мысленно боролась с собой. Ее жгла обида: столько сделала, чтобы догнать этих мерзавцев, и была такая исключительная возможность рассчитаться с ними… Но и с доводами сержанта никак нельзя было не согласиться. Надо возвращаться к поезду. Надо!

Что же, она не отомстит? Они будут и дальше жить и творить свои пакостные, преступные дела? Проливать кровь невинных людей?

Она все более разжигала себя.

Впереди показалась машина, то и дело вилявшая в стороны, объезжая лужи. Урчание мотора едва доносилось до Ирининого слуха. Но оно становилось все громче, все отчетливее. Машина подъезжала все ближе.

22

В Травниково, небольшой прифронтовой деревушке, многие дома пострадали от долетавших сюда «подарков» артиллерии с передовой и авиационных атак. Почти полдеревушки лежало в развалинах, некоторые тели и дымились. Но жизнь здесь шла полным ходом.

Сейчас основными жителями по праву следовало бы считать военных разных возрастов, званий и принадлежности, они заполняли дома, улочки и переулки. Здесь, под Травниково, находился штаб и командный пункт полка, а так же и его особый отдел. Здесь же развернут и полевой госпиталь, который заметно опустел за сегодняшний день: почти все раненые были перевезены к санитарному поезду в Русьву.

Рокот передовой был слышен настолько явственно, что с непривычки могло показаться, что к Травниково катится огромная металлическая бочка, набитая железом. И что она вот-вот доберется до околицы, перекатится через поля и огородишки, ворвется в деревушку и сомнет в ней все живое, еще не тронутое войной.

Возница, пожилой сержант, как оказалось, знал здесь все и всех. Он подкатил на своей лошадке к деревянной избе с крытым двором, входом в который служила скособоченная дощатая дверь с фигурной кованой металлической скобой.

Перед палисадником на чурбаках и колотых поленьях сидели знакомые Алексею штрафники, немногим больше десяти. Чуть в стороне смолил цигарку приземистый, могутный старшина.

Все они шумно встретили появление Алексея.

— Здравия желаем, товарищ сержант! — кричали вразнобой штрафники. — О, да вы с уловом! И где вы их зацепили? Как это вам удалось? Да еще и повязали всех!

Вопросы так и сыпались. Перемешалось все: и радость неожиданной встречи, и любопытство, и просто желание поговорить, пообщаться со знакомым. Алексей тоже улыбался и как мог отвечал на интересующие бойцов вопросы.

— Да вот уж, поймали соколиков. Пообломали им крылышки. Да не соколики они, конечно, никакие, — спохватился Алексей, — это я лишку хватил, а гады они ползучие. Привез их сюда, чтоб получили сполна за свои гнусные дела.

Возница, высадив попутчиков, терпеливо ждал, когда о нем вспомнят и заберут вещи с телеги. Не дождавшись, окликнул:

— Эй, сержант! А автомат-то что — мне оставляете?

Алексей, вспомнив, что и не поблагодарил извозчика, подошел к телеге, взял оставленный на ней автомат и с теплотой в голосе сказал:

— Прости, отец. Спасибо тебе. Большое.

Извозчик бросил:

— Да чего там…

Крутанул над лошадкой вицей и покатил прочь по своим делам.

К дому, почти на то место, где стояла лошадка, подкатил легковой автомобиль и резко, со скрипом, шурша колесами о дорожную гальку, встал. Из автомобиля выскочил старший лейтенант, охватил быстрым зорким взглядом находящихся перед палисадником, и, протяжно скрипнув покосившейся дверью, зашел во двор. Во дворе грозно залаяла собака. Лейтенант выскочил обратно и торопливо притворил дверь. Лицо его, слегка перепуганное, выражало смущение. Старшина сидел снисходительно усмехаясь и курил. Он не желал помочь незадачливому старшему лейтенанту проникнуть внутрь дома, хотя мог это сделать безо всяких затруднений.

Во дворе недовольный голос шикнул на собаку:

— Рекс, на место! Чего ты развякался? Дождешься, я тебя кончу однажды. Надоел…

Заскрипела дверь, и на улицу вышел оперуполномоченный особого отдела старший лейтенант Страськов. В мундире нараспашку, с непокрытой головой, вместо сапог домашние тапочки… Лицо красное, глаза осоловелые. Видно было, что старлей выпивши.

— Тэ-э-к, — обратил он внимание на приехавшего. — Ты за этими? — кивнул он в сторону штрафников. Тот подтвердил:

— Да, за пополнением. Как нам сообщили, что есть пополнение, так сразу меня…

— За-а-абирай! С глаз долой… — распорядился Страськов.

— Есть, — отрапортовал старший лейтенант. — А документы на них…

— Личные дела пока останутся здесь, у меня. А вам списочный состав… Старшина Кобзев! Список этой команды. Сюда! Живо!

Старшина легко сорвался с места и шмыгнул в дверь, которая не успела и скрипнуть за ним. Он был совсем недолго в доме и вскоре вышел, держа листок бумаги.

— Ото… Це спысок, — протянул он лист оперуполномоченному.

— Ему, — указал тот на старшего лейтенанта. Старшина выполнил приказание. И уточнил:

— Повэрку зробыты, чи как?

— А это пусть старлей проводит, если ему надо, — ответил Страськов. — Они у тебя все по списку?

— Усе. Як одын, — ответил старшина.

— Ну, тогда о чем разговор. Свободен, старший лейтенант.

За все время разговора Страськов ни разу не взглянул в сторону штрафников, чтобы нечаянно не встретиться с глазами Вадима Шелепова.

Лейтенант направился к прибывшему боевому пополнению.

Алексей, оценив, что упускать момента нельзя, подскочил к оперуполномоченному и, переложив палку в левую руку, правой козырнул:

— Разрешите обратиться…

Страськов осмотрел сержанта мутными глазами и, артачась, произнес:

— А если не разрешу? Ты кто такой? Откуда? Чего надо?

— Младший сержант Боровых. Мы с лейтенантом Одареевым сопровождали из Нижнеруднинска до Русьвы пополнение для фронта из штрафников, — одним приемом постарался ответить на все заданные капитаном вопросы Алексей. — Я доставил еще трех штрафников, сбежавших от нас по дороге. Дезертиров, стало быть.

— Ах, да-да. Вспомнил. О каких-то дезертирах твой лейтенант мне докладывал. Это они, что ли? Я и смотрю, крылышки у всех веревочками спутаны, — насмешливо заметил Страськов.

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Я вел их сюда один, пешим порядком, — пояснил Алексей. — потому и связал. К тому же за ними, кроме дезертирства, есть и другие преступления.

— Преступления? Какие? — заинтересовался старлей.

— Они убили часового и завладели его оружием.

— Убили? И с оружием сбежали? — переспросил Страськов. — Так и чего ты мне их притащил? Что мне с этим дерьмом прикажешь делать? Старшина!

— Слухаю, товарыш старший лейтенант, — отозвался старшина Кобзев.

— Тащи сюда мой пистолет. Он там, на ремне, в кобуре. Живо! Сейчас мы наши приговоры в исполнение приводить будем.

— Эсты — четко произнес старшина и скрылся за скрипучей дверью.

Жаблин и его подельники, хоть и стояли, кажется, поодаль, чутко прислушивались к разговору сержанта и старлея.

— Е-мое, — заныл Шкабара. — Меня-то за что? Я не виноват…

Жаблину больше умолять никого не хотелось. Его охватила черная, бездонная пустота. Уже и жить не хотелось так, как он желал, оказавшись недавно перед наведенным стволом той твари. Жаблин почувствовал, что он устал, смертельно устал. Да еще эти руки…

— Уот, товарыш старший лейтенант, — протянул Страськову пистолет вернувшийся старшина.

Тот снял его с предохранителя и не целясь выстрелил в березовую чурку. От дома уже подались прочь редким строем штрафбатовцы, ведомые старшим лейтенантом. Автомобиль укатил по разбитой дороге без него. Вадим Шелепов, шедший в последней паре строя, услышал Страськова и смачно сплюнул на дорогу.

— Так, подлецы, убийцы и дезертиры, слухай сюда, — бросил оперуполномоченный трем понуро стоящим штрафникам. — Зачитываю вам приговор. Именем Союза Советских Социалистических Республик… За совершённые злодеяния: первое — нарушение воинского Устава и воинской Присяги, а значит, измену Родине; второе — убийство находящегося при исполнении военнослужащего и завладение его оружием… Приказываю: военнообязанных… Как их?

Алексей подсказал:

— Жаблин, Гриднев и Шкабара…

— …Жаблина, Гриднева и Шкабару приговорить к высшей мере наказания через расстрел. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

— Вопросы есть? — спросил Страськов у осужденных. — Вопросов нет. Кру-у-у-гом!

Штрафники с большим трудом повиновались. Ноги не слушались. В головах бродили путаные мысли: а может, это злая шутка, выкинутая капитаном. И сейчас этот спектакль закончится, и все весело посмеются над ней и, конечно, над ними. Эк, мол, как их лихо разыграл ловкий на выдумки старлей.

Сзади снова раздался голос Страськова:

— Приговор привести в исполнение немедленно.

Оперуполномоченный поднял руку с пистолетом вверх и выстрелил… два раза. Один из приговоренных, стоящий в середине, Гриднев, медленно опустился на колени и обеими руками зажал уши. А крайний, рыжий — Шкабара, — неуклюже повалился набок и, наконец, рухнул на землю во весь рост, потеряв сознание. Стоять остался лишь Жаблин. Он уже никого не слушал и ничего не слышал. Ему было все равно.

— Ну вот, сержант, как-то так, — усмехнулся Страськов. — Считай, что сегодня была репетиция. Все равно сегодня их закапывать некому, а до завтрашнего дня, да при такой жаре… Сам понимаешь. А вот завтра — состоится премьера. Жаль, что ты на ней не поприсутствуешь.

Подул в дуло, вытянул руку с пистолетом, прицелился, опустив ее и протрезвевшим голосом сказал, взглянув Алексею в глаза:

— Свободен, сержант.

— Есть! — осталось ответить Алексею. Он развернулся и двинулся по дороге в обратном направлении. Но тут же его остановил голос старлея:

— Эй, сержант! А где документы на этих вояк?

Алексей остановился и, обернувшись назад, громко ответил Страськову:

— А документы на них должны быть в папке, которую вам отдал лейтенант Одареев, товарищ старший лейтенант.

— Ладно, разберемся, — буркнул под нос Страськов. — Иди себе, сержант. Все.

Как только Алексей скрылся из вида, он позвал старшину:

— Этих двух засранцев, — он указал на Гриднева и Шкабару, — доставь немедленно в роту капитана Ушакова. И предупреди, чтобы их не жалели, пускай нужники чистят. А вот этого, — Страськов ткнул пальцем в Жаблина, — пока в наш хлев посади. Да Рекса на ночь выпусти. Все ясно, старшина?

— Так точно, товарыш старший лейтенант. Усе ясно.

— Ну, так выполняй. Да ты им руки-то развяжи, — добавил Страськов. — Куда они от тебя денутся?

— Поняв. Усе зроблю, — ответил старшина.

23

Следующий день порадовал мягким солнечным светом измученную войной землю. Зашелестели в листве и запели на все голоса пичуги. За окошками, обклеенными крест-накрест бумажными лентами, начали раздергиваться занавески. И даже на передовой, будто по особой утренней команде, стихли залпы и взрывы снарядов. Утро пришло непривычно мирное, тихое. И, казалось, таким будет и грядущий день… Так было в Травниково. И тем более так было в Русьве. Может, так было и по всей нескончаемо длинной линии фронта. Может быть…

Алексей договорился с женщиной, обслуживавшей крохотную гостиницу без особых удобств, и оставил до поры здесь, под ее присмотром, скатку и автомат. А вещмешок, винтовку и палку взял с собой.

Выйдя на свежий воздух, он глубоко вздохнул, огляделся по сторонам и направился к Железке. Переходя привокзальную площадь, он не мог не обратить внимание на железнодорожные пути. Еще вчера здесь стоял его санитарный поезд. В нем сейчас движутся в обратном направлении и майор Гаврилов, и Людмила Санна, и Роза Карповна, и медсестра Ирина… И, конечно, лейтенант Одареев. В памяти живо возникли лица людей, с которыми свела судьба в эти непростые дни.

Подойдя к Железке, Алексей встал в раздумье перед крыльцом, на которое он вчера поднимался, чтобы зайти к этому странному подполковнику. К этому Кощею Бессмертному. «А, кстати, как его имя?» — задал себе вопрос Алексей. — Он ведь вчера не представился. Ну, а что я за птица для него, чтобы мне, сержантишке, еще и представляться».

Часов у Алексея не было. Не довелось заиметь. И это обстоятельство порой создавало ему трудности. Правда, выходя из гостиничного дома, он глянул на ходики — было без десяти восемь. Значит сейчас около восьми. Для начала рабочего дня время подходящее. И действительно, дежурный подтвердил, что подполковник у себя.

— А, сержант, заходи, — глянул из-за стола подполковник и обратился — это заметил Алексей — к нему по-свойски на «ты». — Вернемся, значитца, к нашим баранам.

И приказал дежурному вызвать майора Красина.

— Вот что, Николай Федорович, — обратился к нему подполковник, — ты, значица, забери к себе этого вот хлопца со всеми его бумагами и обеспечь ему рабочее место.

— Есть, — ответил майор. И, поглядев на Алексея, спросил:

— Разрешите идти, Георгий Семенович?

— Да, да, идите.

Алексей поднялся со своего места, взял со стола бумаги Вилли Кауфманна и вышел следом за майором. Менее чем за час Алексей перечитал все письма и от жены Вилли Кауфманна и от Вилли жене. В казенных бумагах значились отметки о пребывании в местах, куда он был командирован. В одной из бумаг он нашел отчет Кауфманна о пребывании его в Стругаже: отчет был начат, но по каким-то причинам, не закончен. И короткие тексты на памятных фотографиях. Вот и все, что было в этом пакете. Плюс адреса на конвертах.

Алексей аккуратно, насколько позволял «разборчивый» почерк, перевел все найденное в портфеле. Доложил майору, что он свою работу закончил. И вскоре был приглашен к подполковнику.

Тот взял исписанные Алексеем листы в руки и молча уткнулся в чтение.

— Ну и почерк у тебя, я доложу, — буркнул он. А дочитав до конца, произнес:

— Здесь главным образом отражены дела семейные, как я понял. Он пишет жене. Жена пишет ему. Фотографии, то да се. Вот он, например, обещает ее познакомить с этим самым Отто Вернером, как только это будет возможно. А вот он столь пространно и многословно распинается перед ней в любви. Ну, прямо поэт-лирик. А вот о том, что он видел во время поездок в командировки, про то, что ты в своих бумагах написал с его слов — об этом жене ни слова. Ну и правильно. Чего травмировать женскую душу. Но для нас, — подполковник одобрительно взглянул на Алексея, — этого достаточно, чтобы проработать этот материал и принять необходимые меры. За этот перевод… В общем, за всю эту работу тебе по праву полагалась бы медаль, а может, даже и орден… Но с этим подождем. А пока — тебе большое спасибо за проделанную работу.

Подполковник вышел из-за стола и протянул Алексею руку:

— Большущее спасибо тебе, на самом деле. Ценнейший материал. У нас будет над чем поработать в ближайшее время, поискать пути к этому Отто Вернеру. Ну, а теперь, товарищ младший сержант, вернемся к нашим делам, важным, насущным и неотложным. Я вчера прикинул, куда тебя на некоторое время пристроить и чтобы, значитца, польза была, и чтобы вреда никому никакого не было.

Подполковник улыбнулся своему каламбуру.

— С сегодняшнего дня ты зачислен в разведвзвод к старшему лейтенату Коломийченко. Будешь ходить под его началом, ну, и кое-какие мои и его поручения выполнять. А когда окончательно решим вопрос с переброской подобранной команды в Стругаж, тогда, соответственно, и условия твоей службы изменятся. Я уже попросил, чтобы за тобой какую-нибудь машинешку или мотоколяску прислали. Поезжай с богом… Тебя мигом доставят. Тут до Травниково рукой подать.

— В Травниково? — переспросил Алексей.

— В Травниково. А что, знакомые места? — поинтересовался Георгий Семенович, с любопытством глянув на Алексея.

— Да вчера там побывать довелось, — признался Алексей.

— Вот как? И что за причина была?

— Сопровождал для передачи оперуполномоченному особого отдела полка старшему лейтенанту Страськову трех наших штрафников, отставших по дороге от основной группы.

— Это не те ли, что дезертировали по пути следования сюда, в Русьву, с отягчающими вину последствиями, убив часового и завладев его оружием? — посерьезнел подполковник.

— Так точно, они.

— Я пока не спрашиваю вас, младший сержант, как они вдруг нашлись, — протянул подполковник Смоляков, — но мне интересно, что с ними будет делать старший лейтенант Страськов.

— Он обещал их сегодня расстрелять.

— Вот даже как! Ну, хорошо, младший сержант. Можешь быть свободен. Скоро за тобой приедут, жди. А мы тут разберемся.

24

Ранним утром оперуполномоченный особого отдела полка старший лейтенант Страськов еле разлепил тяжелые веки и облизал пересохшие губы. Его мучила жажда. «Эх, пивка бы сейчас… Кружечку… Холодненького», — мечтательно подумал он. Но пива не было. Не было и огуречного рассола.

Пришлось встать и подойти к молочной алюминиевой фляге, в которой старшина доставлял воду из колодца.

Зачерпнув ковшом, он сделал несколько глотков. Вода была теплой, невкусной.

— Ну что это за жизнь! — воскликнул он в сердцах и с шумом, нервно прицепил ковш на место. Вывалился во двор, потрепал за загривок подскочившего к нему Рекса, побрел в огород (он был здесь, во всяком случае, до войны, а сейчас это просто — задворки), сходил по малой нужде, и, глубоко вдохнув свежего воздуха, восхищенно произнес:

— Эх, красота-то какая! А тихо-то как!

«Сейчас бы… да на утреннюю рыбалочку! Не хреново было бы», — промелькнула у Страськова шальная мыслишка.

И действительно, утро выдалось на редкость мирным и тихим. И солнечным. Не слышалось ни пулеметной трескотни, ни автоматных очередей, ни артиллерийских разрывов. Не было войны в это раннее утро. И это удивляло.

Вернулся обратно в комнаты, которые служили ему: одна — кабинетом и жилищем одновременно, другая — приемной, (а на кухне обитал исполнитель всех его прихотей и приказаний, безотказный и ретивый старшина Кобзев). Вспомнил вдруг одного из тех, кого он вчера «расстреливал». «Как его? Не помню. Ну да ладно. Сейчас пошлю старшину», — подумал оперуполномоченный.

Старшина Кобзев привел к опохмелившемуся и взбодренному Страськову рядового Жаблина.

— Уота, товарыш старший лейтенант, по уашему прыказаныю достаулен, — доложил старшина.

— Хорошо, старшина. Свободен.

Когда старшина, развернувшись, направился из комнаты, Страськов напутствовал его:

— Ты бы проверил тормоза у мотоцикла и зажигание. Когда я ехал сюда, мне показалось, что тормозная система у нашей мототачки барахлит.

С мотоциклом у старшины никаких проблем не было и быть не могло. Он доглядывал за ним, как за малым дитем. Просто старлею надо было остаться один на один с этим вот… которого привели.

— Эсты, провэрыть тормоза у мотоцыкла, — ответил старшина. Страськов дождался, пока закроется дверь. Потом он минуты две в упор рассматривал Жаблина, застывшего у самого порога.

Старший лейтенант Страськов еще вечером, будучи хоть и под хмельком, искал в папке документы с личным делом этого, стоящего сейчас перед ним… Но так пока и не нашел. Он поминал всех чертей, но никаких бумаг не было. Он отчетливо помнил, что ему напел про этого вот, да и про других двоих младший сержант. Они убили-де какого-то часового, завладели его оружием и сбежали. Он помнил все, что ему нужно было помнить. Профессия обязывала.

Наконец, насмотревшись на своего пленника, Страськов обратился к нему:

— Ну, как ночь прошла? Снилось что-нибудь или, может, не спалось на новом месте?

Страськов не ожидал ответа. Но он последовал, только чрезвычайно краткий.

— Ночь… прошла, — хрипло произнес Жаблин. И все. И молчок.

— Ну что ж, прошла, и хрен с ней, — закончил эту часть разговора старший лейтенант. — Тогда начнем сначала. Твои фамилия, имя, отчество? Где и когда родился? Ну, и дальше все по порядку.

Переминаясь с ноги на ногу, Жаблин некоторое время раздумывал, как ему сейчас представиться этому старлею: Рябовым или же самим собой, Жаблиным. Вспомнил, что в сопроводительных документах он Рябов.

— Рябов, — начал держать ответ Жаблин, — Григорий Иванович. Год рождения 1912. Родился в Рыбинске…

— Погоди, погоди… Рябов. Я вчера при исполнении приговора такой фамилии вообще не слышал. Рябов… Все три фамилии, которые назвал ваш сержант, были какие-то смешные, непростые… Но Рябова не было точно, — рассуждал Страськов.

— Да наш сержант такой. Он вечно все путает. Над ним наш взвод всю дорогу смеялся. Он такое, бывало, наплетет…

— Ладно, хватит о сержанте, — прекратил дискуссию Страськов. — Продолжай дальше. Происхождение какое?

А сам, достав из ящика стола коленкоровую папку и раскрыв ее, начал вновь перебирать находившееся в ней бумаги.

— Происхождение? — оживился Жаблин. — Происхождение пролетарское. Истинно пролетарское. Батяня мой кузнец был. Знатный, известный на весь Рыбинск кузнец. Кузнец своего счастья.

Лицо у Жаблина даже посветлело:

— Деньгу зашибал… То есть ковал, заколачивал… О-оо! Другим и не снилось. Без копеечки не сидели. Все у него срослось — и ум, и сила. Помахал он молотом, помахал.

И добавил огорченно:

— А вот я не в батяню пошел. Ни силы бог не дал, ни умом не наделил. Да и кузню нашу в революцию да в гражданскую всю разворошили: молот в одну сторону, наковальню в другую, горн — налево, металл какой-никакой — направо… А как батянька богу душу отдал, вот тут мне вообще беспризорничать довелось. Вот такое мое, стало быть, происхождение, — закончил ответ Жаблин.

Страськов, отыскал наконец-то бумаги Рябова, пробежал их глазами.

— Так, ладно, — согласился он. — Ты мне расскажи, Рябов, за что в штрафную роту попал? Вот тут, — Страськов ткнул пальцем в листок, — в твоем приговоре красноречиво расписано, но мне хочется, чтобы ты своими словами изложил… И поподробнее.

— А чего излагать… Ну, попал на фронт. Кстати, я добровольцем был записан. А как же — страна в опасности. Кому-то надо ее защищать. Ну, вот и я, стало быть, как все…

Жаблин, конечно, умолчал, что на фронт он подался добровольцем далеко не из патриотических чувств, а по совершенно другой причине — прятался от наказания за злодейское преступление. Для чего, кстати, и раздобыл удостоверение личности — красноармейскую книжку на имя Рябова…

— Давай-ка, доброволец, по сути расскажи. Как ты здесь оказался.

— А что говорить, была атака, был бой… — начал нудно вспоминать свою историю Жаблин. — А у меня нога занемела. Все на бруствер и в атаку, а я не смог. А тут вдруг лейтенантишка наш. Вышла ссора. Вот я и схлопотал себе штрафную…

— Очень кратко и очень скромно. Прямо пожалеть можно, — заметил оперуполномоченный. — А вот тут отмечено, что ты нанес ему огнестрельное ранение. Это как?

— Я и сам удивляюсь, товарищ старший лейтенант, — живо откликнулся Жаблин. — Чему их учат в военных училищах? Как на фронт попадают, так и оказывается, что даже простым оружием и владеть-то толком не могут.

— Это почему же? — спросил старлей.

— Да потому! — завелся Жаблин. — Он сам ко мне привязался. И начал пистолетом передо мной махать. Ну, вот и домахался. Сам в себя пальнул, нечаянно, конечно. По неумению с оружием обращаться. Я же и говорю — чему их там в училищах-то военных учат?

— А бежать из траншеи после ранения лейтенанта у тебя нога не занемела? — уставил на Жаблина свои оловянные глаза старлей. — Где тебя поймали?

— Ну почему сразу «убежал»? Почему сразу «поймали»? — с обидой возразил Жаблин. — Я, как увидел, что лейтенант ранен, превозмогая боль бросился искать кого-нибудь из медиков, медсестру там… или санитара. Но близко из них никого не оказалось. Я в поисках бог знает куда зашел. Места-то незнакомые кругом… Ну, а потом и припаяли мне за все про все штрафную роту.

— А вот передо мной докладная. Про совершенный побег с убийством часового и завладением его оружием, — приподнял пальцами на столе бумажку Страськов. — Между прочим, подписанная несколькими свидетелями. Это как? Во-первых, за что взяли под стражу? А потом уж и все остальное…

— За что взяли? — наивно переспросил Жаблин. — Да дело-то было пустяковое, товарищ старший лейтенант. Просто нас заподозрили в изнасиловании одной беспутной шлюшки, которая медсестрой в санитарном поезде значилась. А доказательств нашей вины не нашлось. Только ее ложное, так сказать, обвинение. И все. Да мы ее даже пальцем не трогали, честное слово. А она навыдумывала черт-те что. Ну вот, нас и взяли под стражу до выяснения обстоятельств.

— Ну, допустим, — примирительно сказал Страськов. — А убийство, а побег?

Жаблин пустился сочинять историю побега и всего прочего на свой лад.

— Да тоже, товарищ старший лейтенант, ерунда какая-то, честное слово. Испугались мы, вот и рванули. Но вины нашей в убийстве часового — боже упаси, даже в мыслях не было. А вот глупость совершили, что на оружие обзарились — это беру грех на душу — бес попутал. Дурная привычка с беспризорничества брать все, что близко лежит. Но убить человека!… Да вы что!

— Так это что же, выходит, по-вашему, он сам себя порешил?

— Истинно так и вышло, товарищ старший лейтенант. Ночь уж была. Мы, с повязанными руками, улеглись спать. И уснули уже. И вдруг среди ночи выстрел. Мы со сна да с испуга аж повскакивали. Понять ничего не можем — что, кто, в кого? Еле-еле сумели спичку зажечь — руки-то связанные были, но зажгли. Смотрим, а часовой-то наш готов. Видно, тоже уснул, а во сне и нажал неосторожно на курок. Вот мы и перепугались, что нам помимо покушения на изнасилование еще и убийство припаяют. А что бы вы делали на нашем месте, товарищ старший лейтенант? Небось, тоже бы перепугались и наделали таких же глупостей…

Жаблин глядел на Страськова ясными, светлыми, невинными глазами.

— Слушаю тебя, и складывается впечатление, что ты ну просто невинно пострадавший, — заметил с издевкой оперуполномоченный.

— Да так и есть, — подхватил эту мысль Жаблин. — Если ту же попытку изнасилования взять, которой не было и в помине… Так эта дура набитая сама растрезвонила по всем подружкам, что, якобы, мы ее имели. Ну и пошло-поехало. Нас до поры и повязали. Так и с остальными обвинениями….

— Так, Рябов, — сжав кулак и приложив им по папке с документами, сказал старлей. — Наслушался я сегодня твоих баек. У меня уже уши вянуть начали. Теперь послушай меня.

Страськов поднялся из-за стола.

— Если я тебя и твоих друзей не расстрелял вчера, то это я с успехом могу сделать сегодня. И преступных заслуг, твоих в частности, вполне хватает, чтобы всадить тебе пулю в лоб. Тебе это понятно? — вопросительно взглянул старлей на Жаблина.

За окошками затарахтел мотоцикл. Мотор работал ровно, без сбоев. Вскоре он рыкнул, и монотонный гул начал удаляться. «Обкатку устроил, — подумал о старшине Страськов. — Ну и хорошо, что не болтается здесь».

Жаблин молчал. Досадуя, что не прокатило, он обдумывал, как быть дальше. Он решил просто выжидать.

— Я хочу, чтобы ты уяснил навсегда, Рябов, — между тем продолжал Страськов, — что твоя паршивая, поганая жизнь находится вот в этих руках.

И оперуполномоченный продемонстрировал их Жаблину.

— И если только ты, — нагнетал страха Страськов, — чего-то не поймешь, что-то сделаешь не так… Или не сумеешь держать язык за зубами, когда это надо… То я тебя этими вот руками, сам… И мне за тебя отвечать не придется. Запомни.

Жаблин несколько расслабился. Он понял, куда клонит старлей. И внутренне был уже готов ко всему. Он почувствовал, он теперь уже знал наверняка — жизнь его вне опасности. Но ее надо отработать.

25

Мотоцикл круто развернулся у Железки и встал. Мотоциклист, молоденький солдат, весело улыбаясь, спросил у стоявшего возле крыльца Алексея:

— Не по вашу ли душу прислали? Смотрю, вроде сержант. А мне сержанта и приказали привезти.

— Я младший сержант, — уточнил Алексей.

— А мне, — рассмеялся солдат, — без разницы. Лишь бы лычки были. Ну, тогда сидай, товарищ младший сержант, и попылим. Тут недалечко.

— Только мне во-о-н туда еще заскочить нужно, — показал Алексей на зданьице гостиницы на противоположной стороне площади, устраиваясь на заднем сиденье мотоцикла. — Вещи кой-какие захватить.

— Без проблем, — откликнулся солдат. И, добавив газку, рванул с места. — Держись, сержант. Эх, прокачу!

В одно мгновение они были у гостиницы. Алексей, завершив там все дела, вновь оседлал заднее сиденье, и мотоцикл помчал Алексея в полную неизвестность.

Проезжая Травниково, Алексей вспомнил вчерашнее происшествие с оперуполномоченным Страськовым. «Сдал я этих подонков по назначению, — подумал он, — и голова за них не должна больше болеть. Все. Тема закрыта».

Примерно через километр солдат остановил свой мотоцикл.

— Станция Мазай — приехали, слезай, — объявил водитель. — Дальше пешком. Но ос-то-ро-ж-ж-ненько. А то пристрелят невзначай.

— Что, уже вот тут… передовая? — удивленно спросил Алексей.

— Она самая, что ни на есть передовая. Передовей и не сыскать, — шутил веселый солдат.

Он откатил свой мотоцикл в тень, под раскидистую ольху, где стояли еще какие-то машины, и махнув рукой, мол, — за мной, пригибаясь побежал вперед.

Скоро они скатились в траншею и так же пригибаясь побежали по ней, сталкиваясь по пути с бойцами, которые им уступали дорогу.

Солдат остановился у землянки, вход которой был полузакрыт брезентом, и обернувшись к Алексею, сказал:

— Счастливо оставаться, товарищ младший сержант. Ежели понравилось, то как-нибудь еще прокачу.

— Спасибо, — ответил солдату Алексей. И оставшись один перед входом, он, собравшись с мыслями, глубоко вздохнув и спросив: «Можно?» — отодвинул край брезента.

— Заходи, — послышалось из глубины землянки.

Алексей ступил через порог и оказался в едва освещенном керосиновой лампой тесном помещении.

— Здравия желаю! — поприветствовал он находящихся в землянке людей, или может, одного человека — войдя со света в полумрак, он не мог разглядеть, кто тут есть.

— А, нашего полку прибыло! — подал голос офицер, сидящий за сколоченным из досок небольшим столом.

Алексей, чуть попривыкнув, разглядел на его погонах по три маленькие звездочки. «Значит, это и есть старший лейтенант Коломийченко!».

— Младший сержант Боровых, — представился Алексей. — Прибыл для прохождения службы в вашем подразделении.

— Ну, коль прибыл, будем служить, сержант Боровых, — бодрым голосом произнес старший лейтенант.

— Младший сержант, товарищ старший лейтенант, — внес поправку Алексей. Но Коломийченко не обратил на это внимания.

— Кто ты и что ты, мне известно, — сообщил он Алексею. — Подполковник Смоляков уведомил, и этого пока достаточно. Остальное служба покажет.

Старший лейтенант выглядел молодо. И даже очень. Он был чернобров, тщательно выбрит, и лицо его украшали густые, пышные черные усы. Видавшая виды форма на нем сидела щегольски.

— Ну, и самое главное, сержант Боровых, — Коломийченко оценивающе поглядел на Алексея, — ты определяешься в отделение старшего сержанта Ждановского. Кстати, он с минуты на минуту должен быть здесь, так что ты его можешь и подождать.

— Есть, подождать! — ответил Алексей. — А можно, я там, у входа в землянку подожду?

— Только будь осторожен, — предупредил старший лейтенант. — У нас на войне как на войне. Пули летают.

— Так это дело мне знакомо, товарищ старший лейтенант. Я ж воевал. И был ранен… Есть, быть осторожным, — козырнул Алексей, развернулся и вышел из землянки.

Вскоре с немецкой стороны начались обстрелы наших окопов и траншей. Помимо пулеметов и минометов неожиданно подключилась и тяжелая артиллерия. Разрывы снарядов, ложившихся то за пределами траншей, то перед ними, встряхивали землю так, что с брустверов осыпалась земля. Стоял неимоверный визг летящих снарядов и грохот их разрывов.

Под накатом из бревен и толстого слоя грунта было бы много безопаснее пережидать этот кошмар. Но делать нечего. Не возвращаться же. Нет, это не дождь, не вдруг обрушившуюся грозу переждать. Здесь такой поступок однозначно будет сразу же расценен как трусость.

Пробегавший мимо боец обратил на него внимание и посетовал:

— Не бережешь себя, браток. Тут без каски может так голову зашибить, что потом и не вспомнишь, как тебя зовут.

И скрылся за поворотом траншеи.

Артобстрел продолжался. Он длился еще минут десять. «Наверно, — подумал Алексей, — эта оказия случилась перед наступлением немцев. Обычное дело на фронте».

Мимо него, пригибаясь, едва скользнув взглядом, в землянку юркнул старший сержант. «Вот он, Ждановский», — догадался Алексей.

Немецкая канонада начинала уже давить Алексею и на уши, и на нервы. Нашел бы он свое место в этой круговерти, и ему не страшны были бы никакие артиллерийские, да хоть бы и танковые, атаки.

Совсем близко разорвался с грохотом снаряд, обильно осыпав Алексея и находящихся поблизости бойцов влажной, глинистой землей.

— Вот черти, — выругался один из них, отряхиваясь, — так и прибить ведь могут. Заварили кашу без масла. Ей и подавиться можно.

Пришлось стряхивать с себя землю и Алексею. Он снял скатку, тщательно вытряс ее, а потом стал ладонью очищать и гимнастерку. За этим занятием его и застал вышедший из землянки старший сержант Ждановский.

— Милости прошу к нашему шалашу, — прокричал он Алексею. Кивнул головой, мол, следуй за мной. И сгорбившись, на полусогнутых ринулся по закоулкам траншей.

Алексей, не успев надеть на себя скатку, с вещмешком и винтовкой за спиной, с автоматом на груди, опираясь на палку, так же пригнувшись, поспевал за Ждановским.

Наконец, похоже, этот марафон закончился. Ждановский сказал:

— Давай сюда, — и прошмыгнул в бревенчатую щель сбоку. Это тоже была землянка, но попросторнее той, где «квартировал» старший лейтенант Коломийченко, и много темнее. Света снаружи хватило, чтобы Алексей разглядел спартанское внутреннее убранство. Кроме тесных двухъярусных лавок или полатей, сколоченных из березовых жердей и закиданных соломой, посреди землянки были расставлены пустые ящики из-под снарядов. Они служили здесь, видимо, и табуретками, и столом.

Артобстрел стал глуше. Наверняка немцы вот-вот пойдут в атаку. Из обитателей землянки никого на месте не было. Значит, все на боевых позициях.

— Вот наши хоромы, — бодро произнес Ждановский. — Здесь обитает наше отделение.

Ждановский был молодым парнем, ладно скроенным, ростом чуть выше среднего, белокурый, с легкими, едва пробившимися усами. Алексей ревниво отнесся к тому, что этот, в общем-то, молодой парень — уже старший сержант. А он, Алексей, постарше будет, а вот — все еще только в младших ходит.

— Обитаем тут, — пояснил командир отделения, присев на край одного из ящиков, — но только все вместе разом мы не собираемся. Не приходится.

Вдруг он хлопнул по колену и воскликнул:

— Вот ведь дубина бестолковая. Балаболю, балаболю… А с человеком и не познакомился. И протянул руку:

— Ждановский. Андрей.

Представился и Алексей.

— Так я о чем толкую, — продолжил Ждановский, — взвод у нас, я говорю, небольшой. Всего четыре отделения. И отделения небольшие — до двенадцати человек. Эти дни землянку временно занимаем мы. Воюем вместе со всем полком. А другое отделение, что квартировало здесь до нас, нынче на задании. И третье отделение на задании. А четвертое отделение, можно сказать, на тренировочном полигоне. Отрабатывают отдельные приемы рукопашки, метают ножи, стреляют… ну и прочее. Кроме того, у них есть… банька. А это, друг мой, самое главное. Эх, банька… — сладостно протянул Ждановский. — Ничего, подойдет и наш черед. И мы попаримся. — Ну, а пока, — хлопнул он по плечу Алексея, — располагайся здесь, как говорится, — будь как дома. У нас ребята веселые, заводные. Да сам увидишь.

Ждановский встал. Подошел к лежакам, закиданным соломой и показал на один из них:

— Это будет твое местечко. Располагайся. А я побегу. Мне своих орлов поглядеть надо, — с озорной озабоченностью сказал Ждановский и растворился в бревенчатом проеме, как будто его здесь и не было.

Алексей едва успел разложить на указанное ему Ждановским место немудрящий скарб — скатку, вещмешок, винтовку и автомат, — как послышались пулеметные и автоматные очереди, отдельные винтовочные выстрелы. «Значит, — подумал Алексей, — началось. Немцы все-таки пошли». Выбрав из двух видов оружия, имевшегося у него, винтовку, вынув из вещмешка еще пару обойм с патронами и сунув их в карманы, он выбежал из землянки и, далеко не ходя, пристроился тут же, положив на бруствер свою винтовку.

Рядом с ним слева расположился пулеметный расчет. Алексей увидел мелькающие фигурки немецких солдат, приближавшихся к нашим траншеям. Он пригнул голову к винтовке и взял на прицел одного из множества бегущих солдат. Выбрал: вот этот… Молодой… Видно, что молодой… Худой… Но прыткий, ишь как торопится и палит из своего автомата…

Алексей прицелился и выстрелил. Немец споткнулся, взмахнул рукой, как бы прощаясь с кем-то, другая рука безвольно опустилась вместе с автоматом, держась за его заднюю короткую рукоять. Убитый упал вперед, лицом в землю, подчиняясь инерции.

После первого удачного выстрела он перевел прицельную планку на другую фигуру. Прицелился. Сумел разглядеть, что это был грузный мужчина, ступавший хоть и поспешно, однако тяжело. Алексей нажал на курок. Немец как ждал, что в него вот-вот выстрелят и обязательно попадут. Он встал, как бы прислушался сам к себе и, что-то выяснив или поняв, согласно осел мешком, а затем медленно, как бы нехотя, завалился на спину.

Алексей стрелял и стрелял. Вложил в магазинную коробку следующую обойму. Себя он мог с чистой совестью похвалить — не сделал ни одного промаха. Все пули, посланные им во вражеских солдат, достигли своих целей.

Из соседнего окопа послышался разговор бойцов пулеметного расчета. По-видимому, у них образовалась небольшая пауза в связи с перезарядкой ленты.

— Их никак нельзя допускать к траншеям ближе двадцати, пятнадцати метров, — говорил один. — Ежели ближе допустим, нас ведь гранатами закидают, гады, так-перетак.

— А мы и не подпустим, Никола. Патроны-то еще есть? — отозвался другой.

— Есть мал-мал. Да вот гранат штук пяток. Надо бы гдей-то ишо пошукать. Ишь как прут, так-перетак.

— Да ничего, не бойсь. Соседи подсобят. Мы тут не одни, — успокоил один другого.

И пулемет вновь застучал, после непродолжительного перерыва.

Атака была отбита. Немцы откатились назад, в свои окопы. Правда, было совершенно неясно — надолго ли?

Бойцы пулеметного расчета, заметно подуставшие, но довольные выполненной работой, смогли теперь закурить.

— Ну что, браток, передохни покуда, — обратился к Алексею один из них. — Присоединяйся. Покурим на троих. Ты небось из разведчиков? Мы тут ненароком видели, что ты с их сержантом шушукался… Новенький, что ли?

— Да, — подтвердил Алексей догадку пулеметчика. — Недавно зачислен в разведвзвод.

— Боевые хлопчики в вашем взводе, ничего не скажешь, — одобрительно сказал пулеметчик. И показал рукой вдаль, за изгиб траншеи.

— А они во-о-он там все гуртуются. И сержант к ним подался. А ты, видать, поотстал…

— Осваиваюсь.

— Понятно, — глубоко затянувшись, подытожил пулеметчик. Второй номер расчета молча курил и только внимательно из-под каски рассматривал Алексея. Но вот осмелился и он вступить в разговор.

— И вчерась, и седни я наблюдаю вот… — прокашлявшись, хриплым голосом сказал он. — Немец как немец пошел. По всем статьям на людев похож. И несмелай, и робкай, и осторожнай, черт… На рожон шибко-то не лезет. А вот третьего дни, помнишь, Иван… Ух, и дикой народ был. Рожи от злобы перекошенные. Под пули лезли… Страха не чуяли, так-перетак. Ну, думал, ежели не остановим, ввалятся в наши траншеи, зубами загрызут. Зверье, натурально, так-перетак…

— Это да, — подтвердил пулеметчик Иван. — От их вида и наглости, с какой они перли на нас тогда, у меня инда коленки задрожали, честное слово. Вот — подумал тогда — истинно сила нечистая. Даже перекрестился пару раз. Ну… а что ты думаешь. Так валились на нас, инда внутри все захолонуло. Ох, до чего ж люты фрицы были! И это еще, считай, на расстоянии. А ежели б допустили… Тьфу, пропастина, — сплюнул себе под ноги пулеметчик. — Не приведи господи с такой нечистью в рукопашной схватиться.

— А ведь неделю назад или чуть поболе, помнишь, Иван, — вновь вступил в разговор второй номер пулеметного расчета Никола, — эти ребята, разведчики, тоисть, приволокли одного такого…

— Да не, — не согласился с Николой Иван, — тоды тоже, конечно, разведчики, но другие ребята были. Со старшиной Ямчуком. Я точно помню.

— Можа быть, Иван. Можа быть. Я ить спорить не стану. Но дело-то в главном. Оне, стало быть, языка приташшили из-за линии фронта. А тот, как раз вот таким диконьким и окажись, так-перетак. Коды очнулси, так разошелси… куды там. Вчетвером оне его еле угомонили, скрутили-повязали по рукам и ногам…

— Но само-то главно что вышло… Энтот фашист-от вроде как нашим окажись. Вот ведь что! — подхватил Иван. — Его один из наших бойцов признал. «Дак энто же не немец никакой», — вскричал он, случайно глянув на лицо немца. «Энто же, — затвердил он тоды, — парень такой-то из нашей, мол, деревни. Чем хошь поклянусь, мол, — он». И забрали, увезли немца. Видать, разбираться с ним будут, что да как.

Алексей внимательно слушал мужичков-пулеметчиков и внутренне улыбался. Он-то уже догадался, о каком пленном «русском немце» шла речь, но о встрече с ним умолчал, посчитав: ни к чему попусту языком трепать.

Немцы, провалив атаку, огрызались из своих траншей редкими короткими пулеметными и автоматными очередями. Иногда слышались одиночные выстрелы. Но, похоже, что вновь подниматься в атаку желание у них иссякло. Решили себя на сегодня поберечь.

— Дымом от вас как из кочегарки, — послышался вдруг рядом густой низкий голос. Подошел средних лет мужчина с уставшим взглядом и давно не бритыми щеками.

— От вашего табака аж нижняя селезенка верхних дыхательных путей пухнуть начала, — продолжил небритый, окидывая всех немигающим взглядом светлых неулыбчивых глаз. — А кисет, как назло, пустой… Третий день, кажись. Не богаты ли вы табачком?

— Во, подъехал, — улыбнулся Иван. — Не богаты. Но поделимся.

И, вынув из кармана кисет, протянул его подошедшему бойцу со словами:

— Кури, земеля, чтоб селезенка пузырем не вздулась.

Подошедший, сворачивая цигарку, заметил:

— Вот, сделали немцам еще одну оттяжку. А далее-то чего, а, мужики?

— А так и будем их оттягивать до поры, — пожал плечами Иван.

— До поры… До какой поры? — чиркнув спичку и раскуривая свернутую цигарку, бросил подошедший.

— Да покудова силов не подкопим, — высказался Никола. — А вот коды подкопим, тоды ужо и ухнем.

— Подкопим силы… — рассудительно повторил за Николой подошедший. — Пока копим, тут как бы последние не растерять. Вон у нас после этой атаки двое убитых и четверо раненых. Это как?

Алексей молча слушал эти простые, незлобивые, но возникающие не без повода рассуждения о насущных проблемах боевой жизни.

— Ладно, пока немцы на нас с танками не лезут, — сделав глубокую затяжку, проговорил подошедший. — А то бы нам ох как тяжко было.

— Это да. С пехотой еще, слава богу, управляемся. А вот с танками-то пришлось бы попыхтеть, — согласился Иван. — А, опять же, откуда тут немецким танкам взяться? Там, за их позициями, сплошные непролазные болота. По ним никаким танкам досюда не пробраться. Я даже удивляюсь, как они сюда пушки притащили.

— Но ведь рвутся взять Русьву. И для этого они, вот погоди, сюда и танки, и еще черт знает чего понатащат, — убежденно и твердо заявил подошедший.

— Шут его знат… — протянул Никола. — Ох, не дай бог.

Показалась группа разведчиков во главе со старшим сержантом Ждановским.

— Что, кормежка была, нет? — спросил курильщиков старший сержант. — А то мы после запарки с немцами ух какие злые и голодные, — воскликнул он, смеясь.

— Эх, и зарядил ты, товарищ сержант, — с наигранным огорчением произнес Иван, — у меня в животе от твоих слов аж голод по всему фронту в наступление пошел. И сдержать нечем.

— Что, даже и сухариков нам не подкинули? — удивился Ждановский. — Как до ночи-то кантоваться будем?

— Да как обычно. Водички попьем, да покурим, да поясок потуже затянем…

— Эх, пехота… — воскликнул Ждановский, — сколь поясок не затягивай, а жрать охота. — Ну да ладно, тогда знакомиться будем. И кивнув в сторону своих бойцов, сказал:

— Это вот гвардейцы нашей команды, то есть нашего отделения.

И тут же уточнил:

— Но это только половина. Другая половина вон ту высотку, — махнул он рукой в ту сторону, откуда все они прибыли, — сторожить осталась. Нам ее приказали беречь как зеницу ока.

Алексей еще раньше, когда поглядывал в ту сторону, приметил это возвышенное место, на вершине которого дымились развалины разрушенного немцами дома. Траншея, уходившая отсюда вдаль, как бы упиралась в эту высотку, но на самом деле лишь делала резкий поворот перед ней и огибала ее спереди. Там, как оказалось, и защищало ее отделение Ждановского.

26

На четвертый день пребывания Алексея в отделении Ждановского, в период очередного затишья, в вечерний час в их землянку явился комвзвода старший лейтенант Коломийченко.

— Отделение, смирно! — скомандовал находившийся в это время с частью своих бойцов старший сержант Ждановский. — Товарищ старший лейтенант…

— Вольно. Отставить, — распорядился тот. И продолжил, обращаясь ко всем. — Ну как она, окопная жизнь, не надоела?

— Опостылела до чертиков… Пропади она пропадом… Да чтоб ей тошно было… — оживленно и дружно загалдели бойцы.

Алексей к этой окопной жизни только принюхивался, отзываться о ней во всеуслышание ему казалось не совсем ловко.

— Ну что ж, добре, — произнес Коломийченко. — Тогда готовьтесь к выполнению боевого задания. Завтра заполночь — вперед. А на ваше место прибудет отделение сержанта Ефремова. А ты, старший сержант Ждановский, сейчас зайди ко мне. Надо загодя обсудить все детали.

— Есть, — ответил командир отделения.

И они вместе покинули землянку.

Ждановский вернулся минут через сорок.

— Ну что? Ну как? Куда? — посыпались на него нетерпеливые вопросы.

— Да ничего нового, — ответил Ждановский. — Задание обычное, наблюдать в оба глаза за передвижением техники и живой силы противника. Выдвигаемся, как уже сказал командир взвода, завтра заполночь. Так что всем к этому времени быть в полной боевой готовности.

— Это что же, за кустиками сидеть и за немцами подглядывать? — разочарованно произнес кто-то. — А более-то ничего серьезного нам предложить не могут? Или не хотят? А мы бы могли… А, верно, мужики?

— С горы оно виднее, — примирительно отозвался рядовой Самоха. — Наше дело что? — исполнять и не рассуждать.

Следующим вечером в траншеях наступило оживление. С полевой кухни бойцы начали подтаскивать термосы с горячим питанием. Но шума не было. Раздавались тихие разговоры да приглушенное звяканье известной универсальной солдатской посуды. Бойцам, утомленным за день да изголодавшимся по горячей пище, было не до баек да прибауток. Самым заветным и единственным желанием у всех было — набить середку да вздремнуть часок-другой. По ночам немцы шибко не шалили, так что более-менее спокойный сон мог быть обеспечен.

Отделение сержанта Ефремова, вернувшееся с выполненного задания, располагалось частью на нарах в землянке, а другой — под открытым небом в траншее под высоткой.

— Выдвигаемся. Пора, — тихо подал команду Ждановский, посветив фонариком на наручные часы. Группа покинула землянку, наскоро попрощавшись с оставшимися там бойцами.

Ночь была тихая и ясная. Над головами разведчиков мирно мерцали звезды. Иногда, споря со звездами, вспыхивали осветительные ракеты, запускаемые с немецких траншей.

Путь в тыл к немцам был знаком разведчикам и хорошо проверен. В его надежности никто не сомневался. Перед немецкими траншеями в низкорослом осиннике, где начинаются зыбучие мхи, а за ними темные воды болот с торчащими травяными и мшистыми кочками, запасливыми разведчиками загодя припасены и припрятаны от посторонних глаз жерди для прощупывания дна при передвижении по этим труднодоступным местам.

Группа Ждановского в потемках подошла к краю заболоченного пространства. Здесь бойцам предстояло сделать окончательную проверку всей своей амуниции, прежде чем шагнуть с твердого берега в топкое болото. На ногах каждого разведчика должны быть ношенные, бэушные сапоги, которые только и годятся по топям шлепать. А нормальная, повседневная пара сапог с портянками в них, связанная между собой, должна была висеть или на шее, или через плечо.

Убедившись, что с этим ни у кого недоразумений нет, группа, наконец, начала переход по знакомому маршруту через зыбкие топи в глубину немецкого тыла. Впереди шел командир отделения Ждановский. За ним десять разведчиков.

Алексей шел легко. Рана его не доставала. Он даже начал о ней забывать. Сейчас он не уступал в группе, пожалуй, никому. Держался на равных. Это его радовало и успокаивало, вносило смысл и равновесие в фронтовую жизнь. Он шел, и глаза его, уже привыкшие к темноте, чуть разбавленной лунным светом, упирались в смутную тень спины шедшего перед ним бойца Храмцова.

Храмцов был дюжим парнем, в прошлом футболист, всегда улыбчивый, с постоянно добродушным взглядом. Казалось, разозлить, вывести его из себя не сможет никто и ничто, но это было не так. Он столь неистово ненавидел всю немецкую фашистскую сволочь, что становился неузнаваем, если речь заходила о них, о немцах. А что говорить, если он с ними встречался в разведке. Храмцов шел, казалось, не торопясь, но Алексей, пытаясь безошибочно, насколько это было возможно, ступать след в след, едва поспевал за ним.

Следом за Алексеем боролся в темноте с болотной трясиной боец Самоха. В прошлой мирной жизни Самоха тоже имел спортивную биографию. Он был боксер. И вполне приличный, поскольку, как оказалось, не раз успешно выступал на всесоюзных турнирах по боксу. Но роста Самоха, по сравнению с Храмцовым, был незавидного.

Группа шла тихо. Слышно было только, как хлюпала под ногами вода. Из-под ног вздымались и лопались пузыри, изливая наружу зловонные запахи. Пока ноги проваливались в трясину чуть выше колена. Но все, кто ходил по этой болотине раньше, знали, что еще придется идти в этой грязной жиже и по пояс, и даже по грудь.

Слева, через низкорослый соснячок, едва приметно заблестела при робком лунном свете черная гладь Глухого озера. К его берегам подойти никому и никогда не удавалось. Группе следовало на достаточном расстоянии обогнуть это озеро и пройти еще с полкилометра, чтобы ступить на твердую почву.

Не упуская ни на мгновение маячивший перед ним темный силуэт Храмцова, Алексей занимал себя мыслями о прошлом. Ему вспомнились строчки о разведке, записанные в заветную тетрадку еще в госпитале. Он думал тогда о прошлых вылазках с сослуживцами, которые сейчас воюют где-то без него.

в цель.

Но лучше тихо, без шума —

Угу?!

Идет разведка,

проникает, как в щель,

в тыл к врагу —

узнать о тайных

коварных замыслах фрицев.

— Ну, твари поганые, — позади Алексея Самоха клял немцев в хвост и в гриву. — Из-за этой проклятой падали приходится по своей земле гнилыми болотами шастать. Ну, суки, погодите у меня.

Говорил ли что впереди идущий Храмцов, Алексей не слышал. Наверняка тоже передавал приветы фашистской нечисти.

Небо уже посерело, когда под ногами у разведчиков оказалась хрустящая мелкими веточками и шелестящая сухими листьями земля, на которой росли разлапистая ель, пара осинок, да две-три тонких березки. Впереди оставались сущие пустяки — метров чуть более ста до лесного массива. А сейчас бойцам предстояло переобуться в сухие сапоги, которые они бережно и заботливо донесли на своих шеях и плечах. А грязные и промокшие «болотники» оставить здесь до возвращения с боевого задания.

И зачвакали, захлюпали снимаемые с ног «болотники». Бойцы помогали друг другу стаскивать вымокшую обувь.

— Сапоги-то мы переобуем, — пошутил один из бойцов, — а вот как быть с подмоченной репутацией?

— На ходу подсушишь, — откликнулся другой. — Посмотрим, как бы нам жарко не стало.

— Разговорчики, — урезонил бойцов Ждановский.

Когда «болотники» были надеты голенищами вниз на «тычки» из прутов и веток, воткнутых под елью, а жерди — прислонены к березкам, командир отделения отрядил первую тройку бойцов, в их числе и Алексея, зайти в лес и осмотреться — нет ли где случайной или неслучайной неприятельской засады. И если все в порядке, то дать знак — махнуть пилоткой следующему за ними на расстоянии разведчику. Ну, а тот, соответственно, передаст сигнал основной группе.

Алексей с двумя разведчиками, перескакивая с кочки на кочку, обходя промоины по качающемуся мху, скоро достигли плотного лесного массива. Ступив на твердый, покрытый росистой зеленью грунт, разведчики спешно разошлись по сторонам. Алексею выпало двинуться вправо. Все вокруг оказалось спокойным, озарялось утренним светом, разбавленным легким туманом. Получив условный сигнал, в лес передислоцировалась вся группа Ждановского. Шли долго. И вот короткий привал. Все повалились на траву, унимая шумное дыхание. Алексей лежал, привалившись головой к дереву. Он хоть и заметно подустал от ночного марафона, но вместе с тем чувствовал прилив сил и радость. Он снова в разведке.

Небо высветлело окончательно. Ждановский изучал вынутую из планшетки карту, сверяя по ней дальнейший маршрут. Куда идти и что предстоит делать, знал только он. И бойцы сейчас не лезли, не донимали командира ненужными вопросами. Дело каждого в эти минуты — отдыхать, набираться сил для дальнейшего марш-броска.

Ждановский, сложив карту и устроившись поудобнее возле Алексея, начал рассуждать вслух:

— Ребята Ефремова утверждают, что якобы слышали где-то здесь рокот моторов. По их сведениям комполка и дал нам задание выяснить — что бы это значило? Что тут может рокотать?

Его вопрос повис над молчаливой поляной. Не дождавшись вразумительного ответа, командир продолжил:

— Судя по карте, здесь никаких дорог не проложено. Позади нас сплошь болото. Ближайший населенный пункт — деревенька Бобровка. Отсюда до нее, если по прямой — километра четыре с половиной. И что, какие моторы тут могут урчать? Не понимаю.

— Может, самолеты низко над лесом пролетали… — выдвинул кто-то версию. — Хотя…

— Определенно, — сказал Алексей, — надо добраться до Бобровки. А там что-то и прояснится.

Он вынужден был хоть как-то откликнуться, поскольку Ждановский расположился, можно сказать, у него под боком. И его рассуждения как бы относились непосредственно к Алексею.

— А что, предложение принимается, — оживился Ждановский. — Бобровка так Бобровка. Еще пять минут перекура — и вперед. На Бобровку.

27

Постепенно, незаметно день вступал в свои права. Легкий ветерок пошевеливал кроны деревьев. Оживились лесные пичуги, наполняя своим беспокойным щебетанием и разноголосым пересвистом лесную чащу. Все вокруг, вся природа настойчиво предлагала забыть о войне. Она демонстрировала свои красоты и богатства, которые, казалось, неподвластны никаким разрушительным силам. Природа несла людям только благостный покой и умиротворение. И можно было бы целиком и полностью отдаться ей, милостиво принять ее щедрые дары и бесконечно наслаждаться ее неиссякаемыми красотами… если бы не приглушенные, далекие звуки артиллерийской стрельбы, что едва доносились откуда-то сзади. Отдаленное, чуть слышимое урчание, столь похожее на остаточные всполохи уходящей грозы, не давало бойцам расслабиться.

Более двух километров прошла группа в сторону Бобровки. И пока ничего подозрительного, ничего такого, чтобы как-то насторожило разведчиков или подсказало ответ на волнующий их вопрос, не встретилось, не открылось.

Вот закончился смешанный лес с елями, осинами и березами, и разведчики уже оглядывали иную лесную архитектуру — сосновый бор. Где-то слышен был перестук дятла. Настойчивее зудели и наседали комары…

Наконец группа приблизилась к выходу из бора: притоками свежего воздуха разбавлялся застойный запах пихтовника, меньше начали донимать комары и главное — впереди, меж высоких стволов, показались светлые проблески мелколесья.

На самом выходе из соснового бора двое разведчиков, шедшие шагов на пятьдесят впереди группы, остановились и начали пристально изучать пространство под ногами и вокруг себя. Затем один из них, что-то сказав напарнику, кинулся бежать к группе.

— Товарищ старший сержант, — переводя дыхание от быстрого бега, выпалил он Ждановскому. — Там… вон, следы… от танков, кажется.

— А ну-ка, пойдем, глянем, — оживившись, скомандовал Ждановский.

Группа, прибавив шагу, поспешила за командиром к краю соснового бора.

— И ведь точно, — воскликнул Ждановский, подойдя ко второму разведчику, ожидавшему их на освещенной солнцем опушке, где ясно виднелись широкие колеи, проложенные траками танка.

— Значит, танк и, похоже, не один! Двигались оттуда, — он указал взглядом в сторону против солнца, — и вон туда.

Командир повернулся спиной к солнцу и рассматривал «указатели», подсказавшие ему эти выводы — деревца, подмятые, поломанные и уложенные траками в одном направлении.

Ждановский нетерпеливо схватился за планшетку и, вынув из нее карту, начал внимательно ее рассматривать.

— Путь танков лежит с северо-востока на юго-запад. А следы, которые мы их обнаружили — это местечко находится вот здесь. Значит, — рассуждал вслух командир отделения, — нам требуется выяснить следующее: первое — откуда они тут появились; второе — куда направляются; и третье — много ли их? А для этого нам следует… — он сделал многозначительную паузу, складывая карту и засовывая ее в планшетку, и явно ожидая продолжения своей фразы от догадливых его бойцов.

— Разделиться, — не выдержал кто-то.

— Совершенно верно, — подтвердил догадку бойца Ждановский. — Да, я думаю, чтобы получить ответы на все перечисленные вопросы, нам необходимо здесь и сейчас разделиться. Одна группа должна будет добраться до Бобровки, — похоже, танки шли оттуда. А другая — по этим колеям в другую сторону. Сроку нам на получение ответов — сутки. Встречаемся на этом же месте, здесь. И вот еще что, — Ждановский сделал многозначительную паузу и продолжил, — если вдруг через сутки кто-то из нас не окажется на этом месте, то ждем не более двух часов. Ну, а потом… Потом следуем по колеям навстречу не пришедшей вовремя группе. Мало ли что случится с ней. Может, помощь какая нужна. Всем ясно?

— Да ясно. Чего тут непонятного… — посыпались восклицания разведчиков.

Старшим группы, направлявшейся в Бобровку, Ждановский назначил Алексея как старшего по званию. В его группу вошло еще пять человек. А сам Ждановский с четырьмя разведчиками отправился в противоположном направлении — на юго-запад, по следам прошедших здесь танков.

Группа Алексея шла на расстоянии от танковой колеи. Сосновый бор остался далеко позади. Сейчас разведчиков окружало светлое, открытое пространство, покрытое кустарником, мелким ивняком и тонкоствольными березками. На небе появились облачка, и солнце все чаще и чаще пряталось за ними, пока, примерно через час, совсем не затаилось в их пушистых бахромах. Далеко впереди, над узорчатыми ветвями ивняка, показались крыши строений. Похоже, это была Бобровка.

— Т-сс, тихо! — приложив палец к губам, предостерег разведчиков Самоха, шедший чуть впереди всех. Группа разом замерла. Все прислушались. Прошло всего несколько мгновений тишины, и действительно, вдруг отчетливо послышался звук хрустнувшей ветки. Но пока никого среди кустарника и низкорослых деревцов видно не было. Разведчики замерли, держа наизготовку автоматы. Стояла напряженная тишина. Слышно было, как ветер слегка шелестел листьями, где-то пересвистывались птицы. Стало очевидно, что кто-то, в свою очередь, услышал их шаги и притаился, чтобы избежать нежелательной встречи.

Вдруг тишину нарушили шелест травы и сухих прошлогодних листьев, хруст веток… Кто-то, не выдержал молчаливой паузы, рванулся, чтобы скрыться в лесу. Слышались быстро удаляющиеся легкие торопливые шажки.

— Ну, нет. Врешь — не уйдешь, — вырвалось у Самохи. Он сорвался с места вдогонку. Следом за Самохой побежал еще один боец. Вдвоем они легко догнали лесного незнакомца. Им оказалась девочка лет двенадцати. Она была худа, но высока для своего возраста. Курносое лицо с россыпью конопушек окаймляла светлая косынка с голубовато-красными мелкими цветочками. Рядом с девочкой на поводке из веревки, привязанной к ошейнику, излаженному чьими-то умелыми руками из куска поясного ремня, увивалась прыткая небольшая рыжая собачонка. На нее был надет незатейливый самодельный намордник.

Девочка встала как вкопанная, глаза широко раскрылись от испуга, и рот уже готов был закричать. Но крика не было. Девочка онемела от страха. Однако у ней хватило сил, чтобы отступить на один… на другой шаг от приближающихся к ней людей. Собачонка вилась у нее ног и смело, но беззвучно, рвалась с поводка навстречу разведчикам.

— Во, гляди-ка, волкодав, — произнес Самоха. — И в наморднике. А если бы был без намордника, то загрыз бы нас запросто. Ну и зверюга… Как зовут-то твоего пса?

Девочка сделала глубокий вдох, перевела дыхание, заморгала глазами, на которые вдруг навернулись слезы, и едва слышно прошептала:

— Тузя.

— Тузик, стало быть, — пояснил самому себе напарник Самохи. К ним, раздвигая и нагибая ветки ивовых зарослей, пробирались остальные разведчики во главе с Алексеем.

— Ты кто такая, чья, как тебя зовут? — спросил он.

— Тася, — тихо произнесла девочка. Она, видимо, осознала, что окружившие ее люди ничего плохого не сделают. И к ней возвращались и спокойствие, и чувство уверенности в себе, и даже некоторая смелость.

— Я к бабушке иду. Вот, мама ей хлебца послала. И картошечки, — сказала Тася. И протянула узелок с завернутыми в него продуктами.

— К бабушке? — недоверчиво переспросил Алексей. — А ты серого волка разве не боишься, Красная Шапочка? И где же здесь, в лесу, твоя бабушка? Она не баба ли Яга?

— Она у меня хорошая, бабушка Матрена. А мы здесь от немцев прячемся. Вернее, коровку свою прячем, чтобы немцы ее не увели. Бабушка сейчас с ней, с нашей Маней. Меня ждут.

— Мы не немцы, ты нас не бойся. Давай-ка мы проводим тебя к твоей бабушке Матрене, — сказал Алексей. — Нам бы очень хотелось с ней переговорить.

Тася внимательно оглядела каждого разведчика, взвешивая предложение:

— Хорошо, пойдемте. Тут недалеко.

— А скажи-ка ты нам вот еще что, — не унимался Алексей. — Что, собачка у тебя такая злая, что ты на нее намордник надела? Поглядеть на собачку, так на вид этого не скажешь.

— Это чтобы она не лаяла, — ответила Тася. — Услышат — плохо будет.

Недалеко — по-Тасиному, оказалось километра полтора, а то и два. Собачка, зная путь, скоро бежала впереди девочки, а за той шла вся боевая группа.

Вот появилась скальная гряда, а за ней пологий склон, ведущий в балку. Спустившись и пройдя поперек нее еще метров четыреста, группа вслед за девочкой перешла по мосткам неширокий ручей и вышла на открытое место. На ложбине паслась пара худых коровенок да три-четыре козочки. На краю ложбины, под березками пристроился шалаш, возле которого сидели три женщины и о чем-то вели между собой разговор. Мужчин видно не было.

Вид был настолько мирный: лужок, ромашки, коровки, козочки… Вокруг природа наша, родная, русская… У Алексея даже что-то дрогнуло внутри. Все это навело на неожиданное воспоминание. Вспомнился ему коротенький стишок, который он хотел когда-то прочитать своей Лизе Марковой, но не пришлось. Они расстались. А стишок тот он помнил.

Его отвлек тоненький детский голосок:

— А вон и моя бабушка! — воскликнула Тася и ринулась за собачкой Тузей к пожилой женщине.

Женщины настороженно поднялись и вопросительно поглядели на Тасю: зачем она привела сюда столько незнакомых людей? Чего от них ожидать? С добром ли они пришли сюда, в их тайное убежище?..

— Здравствуйте, уважаемые женщины, — подходя к ним ближе, заговорил Алексей. — Вы нас извините за вторжение, но нам, видимо, очень понадобится ваша помощь. Мы люди нездешние, с вашей местностью мало знакомы… Да чего там — не знаем тут ничего совсем, а хотелось бы хоть чуточку с вашей помощью, конечно, познакомиться с вашими достопримечательностями.

— Какие у нас достопримечательности… — изобразив на лице улыбку, вступила в диалог одна из женщин. — Ну, спрашивайте чего, коли так.

— Я гляжу вот на вашу форму… — пропела другая женщина, — так вы энто что, стало быть, наши будете? Али как?

— Свои мы, мать. Свои, — ответил Алексей.

— Ну, слава Богу.

— Так вы нам скажите, — крыши, которые виднеются в том вот краю, — это деревенька Бобровка?

— А тут других деревень и нет. Коли видали какую, так то точно Бобровка и есть, — ответила женщина в годах.

Тася прижалась к полной пожилой женщине, еще не вступавшей в разговор. С Тузи она успела снять намордник, и собачка, умостившись у нее ног, казалось, спала.

— А вы все, стало быть, с Бобровки и будете? — полюбопытствовал Алек сей.

— А то как же. Тутошние мы. С Бобровки… — вразнобой ответили женщины.

— Ну, а коли дома не живете, прячетесь — то, стало быть, вас немец шибко донимает?

— Донимает немчура, а то как же. Вот свою скотинку сюда и приташшили. В деревне-то скотинку от немцев ну никак не уберечь. Оне хуже саранчи. Все себе сгребают, твари прожорливые. Чтоб им подавиться, ненасытям, — зло и оживленно отвечали женщины.

Из-за шалаша с охапкой сушняка появился старичок в телогрейке и старой меховой шапчонке. Из-под шапки в разные стороны топорщились клочья давно не чесанных, с проседью, волос.

— Эко, да никак гости у нас, — с удивлением и с оттенком радости в голосе воскликнул он. — Дак это, мы чичас живенько и чаек запарим. Ну-ко, бабоньки, иде у нас чайничок-то? Куды вы его запропастили?

— Это наш дед Иона, — представила старика женщина в годах. — Ох и суетлив старик. Но мы тут без него пропали бы, точно. Она говорила довольно громко, зная, что дед Иона мало чего поймет, потому как, по мнению женщин, глуховат был старик на оба уха.

А дед уже возился у костровища, укладывая сухие ветки для предстоящего костерка. Делая быстро и привычно свое дело, он лукавым взглядом окидывал то женщин, то гостей.

— Чичас сварганим чаек. Чай с дороги-то пошвыркаете за милу душу, — приговаривал дед, колдуя над костром.

— Да спасибо, уважаемые. Некогда нам чаи распивать. Мы вот только несколько вопросов… да и пойдем, — отнекивался Алексей.

— Чичас, чичас, — гоношился дед над костром. — Вот уже и огонек, гляди, занялся.

Он как бы и не слышал вежливых отказов гостей.

— А чо за вопросы-то вас мучут? — неожиданно спросил дед Иона у Алексея. — По тутошним делам мы все доложим как есть. Ничаво не утаим. Верно, бабоньки?

«Старый глуховат, но не настолько», — отметил для себя Алексей, и, не упуская случая, начал издалека:

— Мы тут шли, и, удивительное дело, — в лесу, в непролазных местах, будто бы следы танков отпечатаны. Что, неужели здесь у немцев и танки имеются?

— О, мил человек, здеся у немцев чаво тока нет. И танки тожа имеются. Гришаня, этто, стало быть, сынишка баушки Матрены, — дед кивнул на пожилую женщину, к которой прижалась Тася, — сказывал, по пьяному делу, конечно, что он боле сорока танков своими глазами видел…

— А кто такой Гришаня, что ему дозволено немецкие секреты выведывать? Партизан, может?

— Како партизан! — взвинтился дед. — Непутевщина. Сухоручка. Полицай он в Бобровке. Вот и весь сказ про него. Коды-то… Матренушка не даст соврать, он, Гришаня, то исть, руку повредил, по пьяному делу тоже, конечно… Ему ее в драке осколком бутылки развалили шибко сильно… Вот она и усохла. Он ей ниче делать не могет. А вот другой рукой он способен токо рюмки опрокидывать за воротник. Верно, Матренушка? Да вот пистолетик ему дали по службе. Из пистолетика пукает… Дьявол… Ружжо али автомат ему шибко несподручно таскать. Вот ему и выдали что полегче…

— Погоди, Ион…

— Матвеич, — подсказал дед.

— Так где этот самый Гришаня, Ион Матвеевич, танки у немцев видел? В Бобровке, что ли?

— Да не в деревне. Оне, с его слов, на том берегу речушки Гаревой скоплены. Для их переправы на энтот берег якобы немцы аж мост поставили. И два танка по мостку уже сюды перебрались и направились к Сухому логу, за Бездонное озеро, со взводом солдат гать прокладывать в вашу сторону. В сторону фронта, стал быть.

— Ну, Ион Матвеевич, да ты, мы смотрим, просто генштаб какой-то. Если это все так, как ты говоришь, то тебе цены нет. Информацию прямо скажем, наиважнейшую ты нам предоставил. Спасибо тебе, Ион Матвеич.

— Да ладно, будя вам раскланиваться передо мной. Вы спросили, мы ответили, чего знали. Токо и всего. А теперича давайте малость почаевничаем.

— Деда Иона, а ты скажи про дяденьку, которого немцы на околице поймали, — вставила Тася, не выпуская из объятий свою бабушку.

— А чо тут про то баять, — ответил Ион Матвеевич. — Известное дело — немцы завсегда хватают людей пришлых, да без документов которые. Вот и этот, стал быть, мужичок мимо деревеньки шел, а может, и в деревню думка была заглянуть, кто ж его знат… Но угадал немцам на глаза — и все тут. Да еще староста наш признал в нем кого-то. Чичас, ежели не расстрелян еще тот мужичок, так, стал быть, он муки смертны примат. Ох, помоги ему, боже! Ослобони его от тяжких мучений, — наскоро перекрестился Ион Матвеевич.

— Ты бы, Иона, заместо того, чтоб людей кипятком потчевать, молочка ба им предложил, — наконец подала голос бабка Матрена. — Не пивали оне твово чаю пустого да без сахару.

— И то верно, Матренушка. Нут-ка, Тасенька, — обратился Ион Матвеевич к девочке, — возьми посудину каку да сбегай-ка до ручья. Знашь, поди, куды. Да нацеди молочишка. Да поболе, сколь сможешь.

— И то верно, Матренушка, — вновь заворковал Ион Матвеевич, обращаясь к бабке Матрене, — чего людей водой баловать! Холодненького молочка из каленого ручья куда баще будет.

Как только Тася отлучилась по молоко, бабка Матрена тяжело вздохнула и промолвила:

— Ох, горюшко мое горькое.

— Ты об чем печалишься, Матренушка? А? — вскинул на нее ласковый взгляд дед Иона.

— Дак, а ты не знашь? У меня одна беда, — ответила бабка Матрена.

— Мается она из-за Гришани свово, — пояснил разведчикам дед Иона. — Вот ведь послал бог наказание бабке. Не избыть ей экой бяды никак. Ну, хоть в доску расшибись.

— В тринадцать лет он у меня от рук-от отбился, — начала повествовать про свою неизбывную горькую судьбину бабка Матрена, — как токо мой Иван-от, его отец, значит, помер. И все тут. Никакой на Гришку управы сыскать нельзя было. Иван-от, отец его, то исть, до той поры-то крепко его в руках доржал, а тут и на-кося… как с блузды съехал парень. Ох, прости господи! Да уж и ладно бы инвалид, с кем не быват. А то ведь он, варнак, глядико-ся, ишо и в полицаи подался. Стыд-от какой от людев на старости лет. И пьет — не униматся. Но главно дело, — чуть помолчав, продолжила она, — он дочке младшенькой моей, своей сестре, стало быть, всю жизню портит, окаянный.

— Чего ж он сестре своей худого делает? — не удержался Алексей. — Не чужая же она ему.

— Да родные-то ему хуже чужих стали, — горестно вымолвила бабка Матрена. — Вот и я, взять, — уж и мать ему, а от родного сына, можно сказать, по лесам прячусь. А была бы дома, он меня бы поедом съел. Ох, прости мя, Господи, за грехи мое тяжкие.

И продолжила:

— Из-за него, окаянного, и за Тасеньку душа болит. Как уйдет мать проведать, дочку мою младшенькую, то исть, так и места себе не находишь, все думашь, а вдруг выследит он ее, а вдруг обидит. О себе-то я давно уж не забочусь. Что мне, старой-то, надо. Пожила-то я на белом свете довольно. А вот доченька да внученька… За них душа шибко болит.

— Вот надо же, каким гнусом родной сын для матери может оказаться, — возмущенно воскликнул боец Храмцов. — Нет, таких подонков надо воспитывать вплоть до уничтожения. А, товарищ младший сержант, будем в Бобровке, так этого Гришаню повидать время найдем? Ух, я бы ему, я бы из него…

— В Бобровку заглянем непременно. И до Гаревой добраться надо. Тоже, как и Гришаня, — своими глазами поглядеть и убедиться в наличии танков у немцев. Ну, а с Гришаней разбираться… По обстановке решать будем.

Не успел он договорить, как бабка Матрена медленно опустилась на колени и, вытянув дрожащие руки к Алексею, запричитала:

— Только ради Бога, ради всего святого… пощадите, не убивайте мово Гришеньку, сыночка мово непутевого. Прошу, умоляю вас…

— Да ты что, мать! — удивленно воскликнул Алексей. — Мы с плеча рубить не будем, обещаю. Но уж воспитательные мероприятия с ним проведем, если доведется, конечно. И если он не натворил чего такого, за что прощать уже никак нельзя.

— Да Гришка-то наш, он, конечно пьянчужка, че и баять, безвольной, слабокарахтерной, повадной, — вступила вновь в разговор женщина в годах, — но мужичонка безобидный, безвредный, энто уж едак.

— А вот Акима Афонина взять, так энто вот он где настояшший-то волк в овечьей шкуре, — подала голос другая женщина. — Ишь ты, был ниже травы, тише воды, а как окрысился-то при немцах — куды там. И хитер, и изворотлив, и жесток, и жаден… и откуда что взялось? Убивец, однем словом. Сущий убивец. Ведь всех Крапивиных извел, подлец окаянный.

— Со своеми бабами Гришка боек, этто уж хфакт, — вставил дед Иона. — А случись со сторонними схлестнуться, то как шелудивый пес, и хвост подожмет…

Возвратилась с посудой, наполненной молоком, Тася. Увидев заплаканную бабушку, стоящую на коленях перед одним из военных, по- видимому, командиром, Тася растерялась. А затем, бросив наземь посуду с молоком, кинулась к бабушке, обняла ее своими ручонками и тоненьким встревоженным голосом торопливо заговорила:

— Бабуля, милая, что с тобой? Почему ты плачешь? Чего ты на колени-то встала? Тебя обидели, да?

— Да что ты, милая. Да что ты… — всхлипывая, успокаивала встревоженную внучку бабка Матрена. — Не тревожься ты, Тасенька.

— Тут все ладом, все по-доброму, — сказал Иона Матвеевич. — У нас, у стариков по нонешним временам глаза завсегда на мокром месте. А куды денесси.

Алексей подошел к девочке, погладил ее по волосам и произнес:

— Не волнуйся, Тася. Действительно, все хорошо. Бабушка у тебя просто замечательная. А мы вас далее беспокоить не имеем права. Времени у нас нет. Спасибо за теплый, радушный прием. Пойдем мы.

— Эх, мать честна, — воскликнул дед Иона, — а ведь ни чайком, ни молочишком мы вас и не попотчевали. Да рази энто дело! Ну уж тоды простите, коли обождать некоды.

28

Группа Алексея для наблюдения за деревней Бобровка нашла и обустроила позицию на возвышенном месте среди мелкого кустарника. Здесь вставать в полный рост возможность исключалась. Все передвижения делались ползком. Но зато деревня просматривалась почти вся.

Вечерело. По небу вроссыпь медленно плыли окрашенные угасающим солнцем облака. Легкий теплый ветерок, шаливший день-деньской, к вечеру угомонился. По деревне то туда, то сюда передвигались полицаи и немецкая солдатня. Разведчики определили: во-первых — постоянное место пребывание Гришани, ибо сухорукого полицая среди всех шатающихся по деревне выделить было несложно; во-вторых — добротный дом, где располагалось немецкое начальство; и в-третьих — наезженную немецким транспортом дорогу. А вот куда она вела — это еще предстояло выяснить. Возможно, что к речке Гаревой. От Гаревой танки, по рассказам Иона Матвеевича, шли минуя деревню. Что ж, танк есть танк. Ему всюду дорога, кроме, пожалуй, зыбучих трясин.

Наведаться в деревню решили ночью, когда там гостей меньше всего ожидают. В ночное время свои вопросы в тылу у немцев решать сподручнее. И побеспокоить кое-кого без приглашения тоже удобно, решили разведчики. Тем более, что в деревню ближе к вечеру стало подтягиваться больше машин, мотоциклеток и повозок.

— На ночлег едут, заразы, — процедил боец Лобов, не спускавший глаз с деревни. — Танкисты, с речки Гаревой. А что им ночью в своих танках делать? Лучше на постелях да на соломе огинаться, чем в железных коробах корячиться.

— Похоже так, — согласился с Лобовым Храмцов. — Но технику без надзора, конечно, они там не оставляют, это уж точняк.

— Жаль, что нам-то в эту ночь поспать ни в постели, ни на свежем воздухе не придется, — опечалился боец Самоха. — А как было бы хорошо придавить часочка на два…

За разговорами незаметно наступили, наконец, густые сумерки. Но в деревне еще как будто и не думали укладываться на ночлег. В разных ее концах горели костры, на которых готовилась пища. Возле костровищ толкалось немало народу, ожидающего самодельной стряпни. Слышались звуки губных гармошек, шумные разговоры, прерывающиеся громким дружным гоготом, многоголосые песни… Мало-помалу шум в деревне затихал. Костры, дымясь, догорали. В окошках домов вспыхивали огоньки. В деревне становилось тихо. Наконец, разведчики смогли подняться во весь рост. Они приблизились к деревенской околице. Собак в деревне было не слышно. Как приметили разведчики, у одного из костров, поддерживая небольшой огонек, осталось сидеть четыре вооруженных немца. Куда-то отходить от огня, видно было, никому из них не хотелось. Они сидели кружком и о чем-то толковали, то и дело подкладывая в огонь лежащие рядом ветки, щепки, с хрустом ломаемые палки.

— Охрана, ядрена вошь, — негромко произнес Прокопенко, доселе обычно молчавший разведчик.

— Будем надеется, что она нам не помешает, — ответил Алексей.

На небе блестели россыпи звезд. Деревня погрузилась в темноту: в окошках в одном за другим гасли огоньки, за приоткрытыми рамами стихали разговоры. Лишь редкие полуночники в подштанниках выбегали из домов по нужде и, справив ее, тут же бежали в дом обратно, хлопая скрипучими дверьми.

— Ну что, пора, — решил, наконец, Алексей. — Начнем с Гришани. И обещание перед бабкой Матреной выполним, да и нам какая-никакая польза будет.

И группа направилась к примеченному днем домишку, где должен находиться сейчас полицай Гришаня. Но дело было в том, что в том домишке вместе с Гришаней сейчас располагались и немецкие солдаты. Как они там делили постели, кто из них где был размещен, что вообще они сейчас там делали — разведчикам это было неведомо. Может, сам Гришаня почивал где-нибудь во дворе, в какой-нибудь сараюхе, а немцы в доме… Это было бы разведчикам на руку. Но что гадать.

Разведчики неслышно подобрались совсем близко к Гришаниному логову. Через какие-то кусты и широкие листья лопухов, разросшихся по бокам плотно утоптанной дорожки, легко угадывались и дом, и двор с раскрытой настежь калиткой. Слева от дома простирался то ли огород, то ли просторная луговина для выпаса скота, на которой близко ко двору просматривалась неказистая постройка, по всей видимости, банька. В ее узком щелеобразном окошке мерцал дрожащий, неяркий свет.

Алексей хотел уж было послать пару бойцов вперед, приноровиться к обстановке, чтобы потом остальным идти вслед, но вдруг дверка баньки отворилась, выплеснув наружу жидкую полоску света то ли от свечки, то ли от тусклой керосиновой лампы, и, пошатываясь, вывалился сам Гришаня.

— Варькя, зараза, подь сюды, — заорал он тоненьким с хрипотцой голосом. — Живо! От, сучонка драная! Ну, погоди у меня. Погоди… Уж я тебе задам…

И снова его разливистый бабий голосок нарушил тишину ночи:

— Варькя, язва, подь сюды. Херру оберу воды из кадки принеси… Добром прошу.

— Да чтоб сдохли все твои твари немецкие и ты вместе с ними, — раздался вдруг злой, раздраженный возглас из темноты. Навстречу Гришане поплыл светлый женский силуэт.

— Но, но, — предупредительно погрозив пальцем, икнул Гришаня, — ты это… полегче. А то не погляжу, что сестра. Гляди у меня.

И уже спокойнее и деловитей распорядился:

— Там, — махнул рукой назад, — херру оберу воды холодной с ведро надо. Упарился немец. Да поживей. Ну и гляди… ежели веничком помахать потребует, уж уважь, не ерепься. А я пару полешков дровец сварганю для печурки.

— Ага, щас, разбежалась, — огрызнулась на брата женщина, направляясь в сторону банной двери. — Я помашу. Так помашу…

— От, холера зловредная, — забубнил Гришаня удовлетворенно, направляясь в сторону двора, где и затерялся в потемках.

Женщина скоро обернулась из бани с ведром и тоже пропала из виду, растворившись в темноте. Вскоре послышалось глухое звякание ведра о край деревянной кадки да плеск воды. У самых дверей в баньку брат с сестрой вновь встретились: он держал под мышкой здоровой руки пару полешков дров, а она чуть пригнулась под тяжестью наполненного водой ведра.

— Где у тебя Таська пропадат, а, Варвара? — пропуская сестру вперед, спросил Гришаня. — Что-т я давненько не видал ее.

— А ты пей больше да спи дольше, много чего еще не увидишь, — отшила Гришаню сестра.

Варвара долго в баньке не задержалась. Минуло всего несколько минут, как она оказалась на пороге, намереваясь покинуть баньку.

— Ты это, слышь, — крикнул ей вдогонку из глубины баньки Гришаня, — далеко-то и надолго не пропадай. А то еще мало ли че запонадобится… Гляди у меня.

А Варвара уже шла не оборачиваясь и брезгливо плевалась, вытирая тыльной стороной ладони губы.

— Да будьте вы трижды прокляты, паскудники. Да чтоб вам ни дна, ни покрышки…

Только промелькнули у Варвары мысли о том, что этот паразит (это она о Гришке, о брате своем) все равно наклюкается заполночь, выка нючит у обера — так он называл за глаза свое немецкое начальство — чекотик шнапса, как вдруг она уперлась в непреодолимое препятствие.

— Вы извините, — раздался в темноте перед ней, немного сверху тихий мужской голос. — И, ради бога, не пугайтесь. Мы вот в гости к вам.

Варвара опешила. Стояла окаменевшей перед незнакомцем, не зная, что ей сейчас делать: то ли крикнуть, призывая на помощь — но кого?; то ли… Она перевела дыхание и произнесла:

— Хороши гостеньки. То и время нонче, чтобы по гостям ходить.

Она все же пыталась хоть по голосу признать кого либо из знакомых ей людей. Но не смогла.

— Да, время неподходящее по гостям ходить, — тихо согласился незнакомец. — Но вот приветы от вашей дочки Таси и мамы Матрены мы вам все же передадим.

— Ой, да вы что! — оживилась Варвара. — Вы их видели? Когда? Дочка-то у меня седни была…

Она говорила скоро, а сама вглядывалась в потемки, ища глазами еще кого другого, не зря же незнакомец обронил: «Мы в гости к вам, мы вам передадим». «Это кто же — мы? Где они? Сколько их?». Так никого близко и не найдя, Варвара опечаленно произнесла:

— А вот принять-то дорогих гостей я и не смогу. Сама сейчас в доме не хозяйка. Да и непростое дело сейчас гостей принимать. Опасно. И для себя, а для гостей — в особенности. Враги кругом.

— Да мы понимаем. Потому на хлебосольное застолье и на ночлег не напрашиваемся. Нам бы чуток по душам поговорить.

— Поговорить… По душам… Ну что же, это можно, — облегченно вздохнула Варвара. — Давайте по душам.

Незнакомец, Варвара и еще несколько мужчин, смутные силуэты которых только-только разглядела она, присели тут же среди разлапистых лопухов и густых зарослей крапивы. И шепотом начался задушевный разговор.

Варвара поведала бойцам об обстановке в Бобровке, обсказала о танках, о которых слыхала лишь со слов того же выпимшего брата, доложила о схваченном немцами мужчине, который, якобы, до сей поры томится в дровяном сарае у старосты во дворе.

— Пытают они его, чего-то хотят от него добиться, — рассказывала Варвара, — непростой, видать, дядька. Наш староста Аким Афонин в нем какого-то знакома по партейным делам признал.

— Так, — произнес Алексей, — а где дом этого старосты? И много ли в нем немцев на постое? А может, и не теснит немчура своего старосту, а?

— Да дом-от недалече, — ответила Варвара. — Как раз посередке этой улочки по праву руку и стоит. Дак, ежели что, я и провожу, и покажу.

— Спасибо, Варя, — поблагодарил Алексей. — Надеемся, что с твоей помощью провожатого мы себе найдем. Зачем тебе рисковать, ходить с нами по деревне.

— Так а кого ж? Где ж вы сыщете провожатого? Ночь, поди-ко, на дворе, — удивленно произнесла Варвара.

— А братец твой, Гришаня! — улыбнулся в темноте Алексей. — Чем не провожатый. С ним нам и надежней и безопасней по Бобровке передвигаться и свои вопросы решать. Уж надеемся, что он нам в услуге не откажет.

— Так он же… полицай. Как он вам провожатым будет?

— Так мы же его вежливо попросим. Уговорим. Уверены — не откажет. Только ты его к нам пригласи. Он ведь здесь, в баньке, ошивается.

— Ну ладно, — пожала плечами Варвара, — пойду, позову нето.

Она поднялась и повернулась в сторону баньки.

— Ну, я пошла, — решительно произнесла она скорее для самой себя, нежели для остающихся здесь мужчин. И уверенно, но осторожно, направилась к баньке.

И как на притчу, распахнув дверку предбанника, показался Гришаня.

— А, вот и ты. Этто хорошо. Этто ты вовремя. А то уж я за солдатней направился. За подмогой. Херр обер-то затяжелел. Ноги не волочит…

— Я гляжу, и сам-то ты еле на ногах стоишь. Уже наклюкался, — укорила Варвара.

— Я, конечно, угостился. Как же. С херром обером. Он меня за баньку шибко благодарил. Зер гут, говорил. Во, гляди, даже остатки не пожалел, мне отдал. Гришаня вынул бутылку из кармана и покрутил ее перед лицом сестры, взбалтывая содержимое. — Можа хошь хлебнуть? А то на.

— Не пристало мне фашистские опивки пробовать. Сам хлебай хоть в три горлА.

— Но, но. Ты не шибко-то ершись, — пригрозил сестре Гришаня, — а то язык-от живо окорочу.

И тут же перевел разговор на другую, более важную для него тему:

— А дава-кось с тобой вдвоем его попробуем из бани выволочь да в дом затащить.

Но не успел Гришаня получить ответ, как услышал незнакомый мужской голос:

— А наша помощь не потребуется?

— Этта что тут за помошнички? А ну-кось, покажись, — потребовал Гришаня, вглядываясь в темноту. — Хто такия и откель?

Он начал суетливо нашаривать кобуру с пистолетом. Но почувствовал упертое в спину дуло автомата и притих после тихой угрозы:

— Не шали, дядя!

Из полумрака к нему приблизилось неулыбчивое лицо, которое он наконец сумел разглядеть:

— А этот херр обер-то в бане один?

Гришаня согласно кивнул головой. Голос у него с перепугу пропал.

— И что, обер сильно тяжел, на ногах совсем стоять не может?

Гришаня вновь кивнул.

— Самоха, Прокопенко, — приказал Алексей, — идите, помогите оберу собраться.

— Есть, — откозырял Самоха. И две тени скользнули к банной двери.

— А ты, — приказал Гришаней Алексей, — сейчас проводишь нас, только тихо, понял, к старосте вашему, к Акиму Афонину. Дорогу-то к нему помнишь?

Гришаня, слегка заикаясь, ответил:

— З-зз-наю, п-помню.

— Ну и славно, — заключил Алексей. — Это первое, что от тебя сегодня требуется. А второе — показать дорогу, привести нас к речке Гаревой. Видел там танки?

— В-в-видел.

— Вот и мы хотим посмотреть. Будем считать, что договорились.

В створе бани показались Самоха и Прокопенко. Теснясь и уступая друг другу место на пороге, они выволокли из нее тело пьяного и распаренного пожилого немца. Как ни темно было, разведчики разглядели, что херр обер был почти наг. Голова его с мокрыми волосами и с кляпом во рту, безвольно болталась из стороны в сторону. На лбу, над правой бровью темнело пятно прилипшего банного листа.

— Хорош гусь! Да вы хоть приоденьте его. Не таким же его попрем. Да и приметен он в темноте, — сказал Алексей.

Усадив немца на траву, Самоха вновь нырнул в баньку. Скоро прямо на голое тело были накинуты мундир и галифе. На босые ноги еле-еле натянули сапоги.

— Во, на вояку похож, — удовлетворенно крякнул Алексей. — Ну что ж, Прокопенко и Самоха, стало быть, утащат его, — кивнул на немца, — с глаз долой на наш наблюдательный пункт. И будут нас ждать. Если вдруг поутру его, — опять кивнул на немца, — хватятся, и организуются поиски, вы, Прокопенко с Самохой, чтобы самим не рисковать, кончайте его без сожаления и сматывайтесь по танковым следам в том направлении, откуда мы пришли. Все. Давайте, бойцы, действуйте. А мы пойдем дальше по гостям. Ну, веди нас, Гришаня, к старосте.

Только группа двинулась прочь от баньки, со двора кто-то вышел и подал голос:

— Курт, как ты там? Тебе помощь не нужна?

Алексей понял, что спрашивают о самочувствии упившегося немца.

— Нет, спасибо, — приглушенно, долго прокашливаясь и приставив ладонь ко рту, отозвался Алексей. — Скоро уже буду готов.

— Это хорошо. Тогда и я еще сумею в баньке погреться, — хохотнул немец.

Убедившись, что тот скрылся, группа, наконец, покинула это место. Алексей с тремя бойцами, ведомые послушным полицаем, не обеспокоив сидящую у костра охрану, вскоре оказалась у дома старосты. Пока они шли, у Алексея родилась идея, как без шума разобраться со старостой. Он решил привлечь бойца Храмцова. Чуть приотстав, Алексей шепотом изложил свою задумку бойцу и объяснил ему, что потребуется сделать. Храмцов оказался бойцом с юмором и с пониманием. Согласился не мешкая, лишь спросил:

— А как же форма? Она не смутит, не подведет?

— А что форма. Маскхалаты есть маскхалаты. Ну и что, что они наши. Да и когда ему разбираться в темноте-то. Короче — идем напролом, и точка.

Благополучно миновав греющихся немцев, Алексей с бойцами уже приближались к искомому дому, как вдруг за обрешеченной изгородью часто-часто замелькал огонек фонарика. Вот он вывернул из-за угла и, уже беспрерывно светя, неравномерно закачался в чьих-то руках. Огонек неуклонно приближался к группе Алексея. Рассеянный круг света дергался то влево, то вправо под чьими-то ногами. Навстречу разведчикам шло не менее двух человек. Бойцы расслышали раздававшиеся впереди голоса.

— Патруль, — тихо произнес один из разведчиков. — Надо же.

Алексей подтолкнул вперед Гришаню:

— Давай, Гриша, отвлекай, развлекай, убеждай немцев. Делай что хочешь, но помни, если что, ты у нас первый на прицеле.

Бойцы Алексея и он сам едва успели прижаться, лечь, раствориться в темноте, как луч фонарика осветил оставшегося стоять Гришаню.

— Wer bist du? Wohin gehst du? Dokumente![38] — высокий немец уставил на Гришаню глаза навыкате.

— Das ist ja ein Idiot — Polizist,[39] — подсказал ему второй.

— Grischka armlos?[40] — уточнил первый

— Ja, ja,[41] — подтвердил тот, что был пониже.

— Lass ihn auf allen vier Seiten gehen. Gehen wir weiter,[42] — решил завершить разбирательство высокий немец.

— Ха-ха-ха… — рассмеялись они. Тот, что был пониже, толкнул в плечо растерянно стоявшего и ничего не понявшего из их разговора Гришаню. Он устоял на ногах, однако толчок был для него чувствительным. А немцы, все еще смеясь, уже оставили его в покое. Похоже, они направились в сторону костра, манящего теплом и светом.

— Вот твари, как некстати появились, — проворчал Храмцов. — Еще не хватало нам здесь и с патрулями разборки устраивать.

— Ну что, Гришаня, обошлось? — спросил полицая Алексей. — Тогда вперед. Веди нас к старосте.

Дом старосты оказался темным, неприветливым и настороженным. Аким Афонин облюбовал его сразу, как деревню оккупировали немцы и он, проявив усердие перед начальством, был назначен старостой. А до той поры этот дом занимал председатель бобровского сельсовета товарищ Крапивин Михаил Александрович с семьей. Но, по указке бывшего пастуха Акима Афонина, и самого Крапивина, и всех членов его семьи немцы безжалостно казнили.

— Давай, Гришаня, приступай к выполнению поручения, — ткнул его в бок дулом Алексей. — Помни, твоя жизнь на таком тоненьком волоске висит, что никаких случайностей быть просто не должно.

Гришаня ничего не ответил. Он думал об одном — как ему половчее выпутаться из приключившейся истории. И пропади все пропадом. Подался бы он из этих родных мест куда подальше… И чтоб ни красные ему, и чтоб ни немцы… Гришаня протрезвел. Ах, да. Надо старосту выманить на улицу… Гришаня зашел в палисадник, встал под окно. Тихонько постучал в оконную раму. В комнате, за окнами, света не было. Гришаня разглядел, что в дальней комнатке, возможно, на кухонке что-то едва брезжило. Гришаня постучал вторично, настойчивее и громче. Шевельнулась занавеска.

— Хто это? Хто бродит по ночам и барзит по окнам? — Гришаня едва расслышал из-за оконного стекла сердитый голос старосты.

— Это я, Аким Андреич, Григорий Омутнов, — повысив голос для лучшей слышимости, ответил Гришаня.

— Чаго тебе? — скорее понял он, чем услышал, вопрос Акима Афонина.

— Да вот, обер-лейтенант Крафке прислал, просит… — начал Гришаня что-то сочинять на ходу. И закашлялся: мысли путались.

— Короче, — прокашливаясь в кулак, сказал Гришаня, — ты это, давай, Аким Андреич… Поживее.

Староста недовольно махнул рукой — чего, мол, с бестолковым разговаривать — и задернул занавеску. Но минут через семь раздались его шаркающие шаги. Вот они все ближе, ближе. Наконец, брякнула щеколда большой деревянной двери. Заскрипели навесы… Дверь чуть подалась наружу. Из нее показалась голова с всклокоченными волосами и жидкой бороденкой. Мелкие части лица слепились в гримасу недовольства.

— Спать надоть, а ты шастаешь, — заворчал староста. — Ну, чаго тебе?

— Да вот обер-лейтенант Крафке… — начал по второму Гришаня. Но договорить ему не пришлось. Кто-то из бойцов резко дернул дверь на себя и староста, держась изнутри за ее скобу, сиганул вслед за ней. Упасть наземь ему не дали чьи-то ловкие, сильные руки. Алексей по-немецки заговорил со старостой строгим, властным голосом. О чем он говорил, он и сам не знал. Так — порол всякую чушь, что на ум придет. Но зато Храмцов, войдя в роль переводчика, оказался замечательным импровизатором. Он коверкал некоторые слова, имитируя акцент.

— Херр официр спрашивайт, — наклонился он к старосте, которого поймал в дверях и сейчас держал в своих руках Лобов, — кто живьет еще в этот дом?

Староста не мог прийти в себя от неожиданной встряски. Его немного успокоила немецкая речь. Жаль только, что темновато вокруг, путем ни черта не видать…

— Ти слушайт? Херр официр спрашивайт, — повторил Храмцов, — кто живьет еще в этот дом? Есть в этот дом сейчас еще люди?

— Так это… да, — поняв, наконец суть вопроса, начал отвечать староста. — Перво — моя, стал быть, жена…

За жену он считал молодую женщину, служившую здесь в мирное время почтальоншей. Уговорами и угрозами он принудил ее к сожительству.

— А второ — охрана тут у меня. А как жа. Цельных, стал быть, два человека.

— Чего охрана охраняйт? Тебя?

— Так это… да. И меня. И мою жену, стал быть. А как жа.

— Не жирна для твой персон два охрана иметь?

— Так это… да, — занервничал староста, — у меня жа здеся, стал быть, ишо пленный сидит.

— Чего молчайт, когда спрашивайт — кто еще в дом живьет?

— Так это… он, пленный, стал быть… и не в доме вовсе, — изворачивался староста.

— А гдье, если не в дом?

— Так он-от вон-от… Здеся, стал быть, во дворе. В хлеву заперт.

Алексей и Храмцов даже увлеклись своими ролями. Их это уже начало забавлять. Но надо было закругляться. И Алексей незаметно для старосты крутанул Храмцову двумя указательными пальцами.

Гришаня стоял, разинув рот. «Черт, неужели это настоящие немцы? — крутилось у него в голове. — Хотя вот этот, который „херр официр“, он у бани со мной на нормальном русском языке балакал. А тут, ты гляди-кося. По-немецки шпарит тока ну».

Храмцов, между тем, подводил к концу общение со старостой.

— Херр официр приказывайт — сейчас ты пойдет и позовьет сюда охрана. Только бистро, шнель. Ты понимайт? Ми будем смотреть как ты понимайт и выполняйт наш приказ и как все бистро делайт твоя охрана.

— Так это… стал быть, я могу идтить? — робко и заискивающе спросил староста, пытаясь заглянуть в глаза «херр официру».

— Бистро, шнель! — поторопил его Храмцов. — У нас совсем мала часа.

Староста, поняв, что от него требуется, живо выскользнул из рук Лобова и шмыгнул во двор. Там раздался его дребезжащий голос:

— Михайло, Петро, ну-ка живо во двор! Олухи, дармоеды, бездельники… Опять, поди, нахалкались, дьяволы. Вот я вам!

Пока староста собирал своих горе — охранников, Храмцов перекинулся с Алексеем некоторыми короткими соображениями насчет старосты. Они быстро пришли к выводу, что здесь, в этом доме, с ним расправляться нерезонно. Пострадает его сожительница. На нее может пасть подозрение. Немцы дотошно разбираться не будут.

А староста дребезжал:

— Михайло, Петро…

Не меньше чем минут через пятнадцать, наконец, пред очи «херр официра» предстала охрана старосты в количестве двух не совсем трезвых человек. Они таращили глаза на неожиданно явившееся начальство. Староста стоял рядом с подчиненными и ловил каждое слово своих «благодетелей».

Алексей подошел к охранникам близко, придирчиво рассматривал в упор каждого из них и что-то говорил, разумеется, на немецком языке. Окончив осмотр, отдал приказ своим бойцам, которые поняли его правильно — они подошли и обезоружили охранников.

— Так, — заговорил Храмцов, — херр официр спрашивайт, а где у вас этот страшна партизан, этот плен? Он желайт его глядеть.

— Так это… — засуетился староста, — я щас.

И шмыгнул во двор.

— Ну-ка, ты, собака шелудивая, — послышалось в глубине двора его злое дребезжание, — хватит дрыхать. Подъем! Живо, живо.

Что-то там, во дворе, скрипело, что-то хлопало, что-то шуршало. И вот зашаркали две пары ног. Проявился из потемок идущий впереди старосты мужчина лет около пятидесяти. Он ступал тяжело, с трудом передвигал ноги. Руки у мужчины были связаны.

— Вот, стал быть, он и есть. Тот самый… — доложил староста «херр официру».

Алексей что-то произнес по-немецки. Храмцов перевел:

— Что он так опасный, этот плен?

— Так это… а как жа, — откликнулся староста.

— Ничаго, — успокоил старосту Храмцов. — Мы его не бойсь. Развяжайт руки этот партизан.

— Петро, ну-ка подсоби, — кинулся староста к пленному. Вдвоем они скоро развязали узлы, и староста смотал снятую веревку в клубок. Мужчина потирал затекшие и онемевшие руки. Он был черноволос, бородат, с густыми широкими бровями.

Затем, как бы выслушав херр официра, Храмцов-переводчик скомандовал:

— Сейчас ми с вам пойдем в наша штаб. Ходить нада тиха. Солдат отдыхайт. Их не нада разбудить. Понимайт?

— Так это… Конечно. Все понятно, — за всех ответил староста. И тут же пригрозил своим:

— Слышали? И чтоб дорогой ни-ни. И вдруг чего-то вспомнив, подскочил к «херр официру» и просительно произнес:

— Можно, я на минуточку… Жена… Пару слов сказать…

— Хороша. Гут. Три минута, — разрешил Храмцов.

— Зина, Зинаида, — закричал староста метнувшись во двор. О чем он говорил с ней, никто и не прислушивался. Спустя несколько минут староста был готов к выдвижению в немецкий штаб.

— Ну, Гришаня, снова твой черед. Веди нас на Гаревую, — тихо приказал, наклонившись к уху полицая, Алексей.

— Темень-то какая, — пожаловался Гришаня. — А в лесу и подавно темнота непроглядная…

— Ничего, у нас на такой случай фонарик есть. Лобов, — позвал Алексей своего бойца, — обеспечь освещение, когда окажемся в лесу. И береги батарейку.

Наконец группа гуськом, вслед за Гришаней и Лобовым, идущими впереди, двинулась тихо, осторожно от дома старосты и из деревни в сторону леса и углубилась в него.

Дойдя до просторной полянки, которую как подходящую прикинул на глаз Алексей, он по-русски скомандовал:

— Все. Короткий привал. Храмцов, Лобов и я остаемся здесь, со старостой, а Пилипчук займется костром.

Староста, несмотря на потемки, по голосу определил «херра официра», заговорившего вдруг по-русски.

— Так это…, — беспокойно заговорил он, — вы не немцы, че ли? Так это… как жа?

— А мы сейчас доложимся, — ответил Алексей, — как только огонек займется.

Староста, шкурой почуяв неладное, засуетился, задергался, сделал робкую попытку рвануть в сторону и укрыться в темном лесу от неуклонно приближающейся беды. Но эту попытку тут же пресек Храмцов, двинув его прикладом автомата так, что староста завалился на траву. Встать он даже не пытался, только жалобно, по-собачьи заскулил.

Охранники стояли настороженные и натужно смекали, что к чему. Но вот посреди поляны засветились, заиграли маленькие, робкие язычки пламени. Костер с каждым мгновением набирал силу. Уже обозначились окружающие поляну кусты и деревья, стали отчетливо видны лица присутствующих подле костра людей. И когда костер через несколько минут взвил клубящийся дым и гроздья искр, Алексей встал перед группой.

— Я не буду говорить долгие речи про то, что испытывает весь наш народ в это военное время. Всем сейчас трудно. От имени нашего народа мы обязаны восстановить справедливость, покарать предателей и изменников нашей Родины, нашедших легкую жизнь у заклятых врагов нашего государства…

Когда Алексей договаривал последние слова, один из охранников-полицаев, то ли Петро, то ли Михайло, рванулся в сторону и побежал в лес. Но в это же мгновение боец Лобов послал ему вдогонку короткую автоматную очередь. Полицай упал замертво.

— Староста Аким Афонин…

— Так это… я. Я же ни в чем… Не виноват я… — пронзительно вскричал староста.

— За измену Родине, за убийство неповинных советских граждан, за добровольное услужение немецким захватчикам… — жестко произнес Алексей, — расстрелять.

Староста криком заглушил роковые слова. Он хотел жить. Он не хотел умирать. Выстрел Алексея восстановил тишину в лесу.

Виновато и беспомощно стоял последний охранник-полицай, безропотно ожидал он своей участи. Он не кричал, никуда не рвался, он беззвучно плакал. Слезы, которые он не удосуживался утирать, обильно текли по щекам. Наконец, он выдавил:

— Не в-виноват… П-простите… Так получилось…

И все. Больше он сказать не мог ничего.

— Расстрелять, — распорядился Алексей.

Гришаня стоял ни жив ни мертв. «Но ведь я еще нужен им, — думал он. — Они без меня никак не найдут речку Гаревую, а значит… А значит, я еще живу. Живу! Если и расстреляют, то не сейчас… Не сейчас! Ну, а там видно будет…».

— Ну что ж, — сказал Алексей, — одно важное дело завершили. Давайте уберем трупы в сторону, прикроем их ветками, чтобы в глаза не бросались. И двинемся дальше.

Пока бойцы выполняли эту работу, Алексей, улучив момент, подошел к мужчине, высвобожденному из плена, и, чуть улыбнувшись, сказал:

— Наказали-таки мы ваших обидчиков.

— Я вам очень благодарен за освобождение, — охотно заговорил с Алексеем мужчина. — А я уж, признаться, подумывал, что все, не выбраться мне на свободу. Пристрелят, думал, к чертовой матери.

— Мы рады, что все так получилось, — признался мужчине Алексей. — Давайте договоримся, что о себе вы нам позже расскажете. А сейчас хотелось бы знать самое малое — как вас звать-величать. Одним словом, давайте познакомимся.

— Дмитрий Александрович, — тут же назвался мужчина. — Алексеев Дмитрий Александрович.

— Гляди-ко, да мы почти что тезки, — улыбнулся Алексей. — А меня зовут Алексей. Алексей Боровых, младший сержант.

И тут же переключился на Гришаню, стоявшего рядом:

— Ну, что? Как самочувствие? Вот так-то… Давай, веди нас на Гаревую. У тебя есть еще шанс…

И группа, затушив костер, двинулась за Гришаней дальше, к речке Гаревой.

29

Осмотрев и пересчитав танки, сгруппировавшиеся за речкой Гаревой, группа Алексея, увеличившаяся в результате последних событий на два человека, благополучно возвращалась на свой наблюдательный пункт близ Бобровки. Там, как предполагалось, группу должны ожидать Самоха с Прокопенко в компании «херра обера».

Группа шла по танковым следам неспеша, но и не расслабляясь. Над лесом занималась утренняя заря. Вдалеке уже слышались приглушенное урчание мотоциклов и машин, едва уловимый говор людей. Немцы, проведя ночь в бобровских постелях, возвращались к своей военной технике.

Шагая где по мягкой, еще влажной от росы траве, где через поваленные замшелые стволы деревьев и кучи хвороста, каждый из идущих думал о своем. Алексей был доволен. Да, они доподлинно выяснили, что за моторы урчали за болотами, проверили информацию, которую докладывала командованию разведка Ефремова. Они даже могли точно сказать, где все эти моторы находятся и в каком количестве на сегодняшний день. Кроме того, они ведут с собой языка, который, если они его доведут, конечно, подтвердит их данные. А может, и дополнит какими-либо новыми обстоятельствами. И как нельзя кстати они выручили из беды этого вот мужика, Алексеева Дмитрия Александровича, — он сообщил, что был направлен за линию фронта, то есть, к нашему командованию, с поручением от командира партизанского отряда, для установления оперативных контактов и оказания отряду некоторой необходимой помощи. Стало быть, с ним теперь по пути.

Алексей следовал за Лобовым, который шел впереди всей группы. Он обнаружил, что ступает след в след. Сапоги Лобова проваливались в свежевзрытую траками танков землю. Алексей лишь иногда наступал на примятые стволы молоденьких берез и елей. Идти было неудобно, но другой дороги не было.

Алексей мысленно отвечал себе на один возникший вдруг и оказавший важным для него вопрос: почему? Почему он, Алексей Боровых, не пристрелил там, в тылу, предателей, убийц и дезертиров… Этих подонков, Жаблина, Гриднева и Шкабару, и не позволил сделать этого пострадавшей от них Ирине Игнатьевой? А ведь он, Алексей Боровых, легко и беспощадно, собственноручно расправился здесь, на оккупированной территории с такими же вот преступниками, изменниками и предателями — старостой деревни Бобровка Акимом Афониным и двумя полицаями — Петром и Михайлом. Почему? И Алексей, кажется, нашел ответ. Там, в тылу, действовали и будут действовать органы советского правосудия и карательные органы, подменять их он не хотел. Да, в нем кипела на них, на Жаблина, Гриднева и Шкабару, злость, и он переполнен был желанием их сурово наказать… Но там он не был, действительно, ни судьей для них, ни палачом. А здесь… А здесь, за линией фронта, где для врагов советской власти, предателей и изменников Родины, органы правосудия пока недосягаемы… Вот здесь он, Алексей Боровых, от имени советской власти взял на себя ответственность за справедливую расправу над ними. Чтобы они, этот староста и полицаи, не могли больше ни убивать честных, беззащитных людей, ни глумиться над ними.

В какой-то момент мысли Алексея перекинулись и на Гришаню, уныло тащившегося в хвосте. Конечно, по большому счету тот заслуживает расстрела, тут и обсуждать нечего… Но… Алексей склонился к другому решению: «Ничего, урок-то он получил подходящий. Будет ему о чем задуматься. Да и опять же мать его, эта бабка Матрена…». С жалостью он вспомнил, как та, стоя на коленях перед ним, слезно просила не убивать непутевого сына.

А Гришаня тоже размышлял о своей прошлой, настоящей и пока еще ему неведомой будущей судьбе. Перед глазами все еще стояла повергшая его в шок картина казни старосты и двух полицаев. Далек ли он от такой вот участи? Он пока не знал. Да, он выполнил их просьбы: указал дом старосты Акима Афонина, вызвал того из дома, а затем привел их всех к речке Гаревой, на место, где сгруппировались танки… И… Пока живой! Его пока не расстреляли! Хотя это минутное дело — пустить его в расход. Так, может, он им еще для чего-то нужен? Для чего? Он вдруг вспомнил и о матери, и о сестре Варваре, о ее дочери Тасе… И все эти воспоминания подняли в его душе такое смятение… «Ведь если что, — печалился Гришаня, — так я даже и не простился со своими родственниками. Да и никто из них и знать не будет, где я. Убьют и кинут вот так же, как старосту, в каком-нибудь буераке… Эх, принять бы напоследок!». И так вдруг ему захотелось чего-нибудь выпить… Ну, спасу нет. Но при себе у Гришани уже не было ничего, ни капли.

Алексеев Дмитрий Александрович шел в середине цепочки, за командиром группы, и, то, отставая от него, ускорял шаги, чтобы выровнять интервал в коротком строю, то, задумавшись, чуть ли не наступал на пятки впереди идущему. Он был в приподнятом настроении. Благодаря случаю, благодаря этим вот людям он вырвался из плена. И наверняка сумеет выполнить поручение Лукашева Емельяна Фомича, командира партизанского отряда.

О чем думали в эти минуты другие разведчики: Лобов, Храмцов, Пилипчук… Да, каждый размышлял о чем-то своем, сокровенном. Группа тем временем неуклонно приближалась к месту встречи с Самохой и Прокопенко. Неожиданно из густого кустарника выскользнула фигура Самохи.

— Ба! Наконец-то! — воскликнул он радостно. — А мы вас заждались. Всю ночь глаз не сомкнули.

— Самоха! — воскликнул Храмцов.

И бойцы двинулись навстречу друг другу, чтобы обняться, похлопать друг друга по плечу, проявить самое дружеское расположение.

— Ну, как вы тут? — поинтересовался Алексей у Самохи. — Где Прокопенко? Что с «херром обером»?

— Да все ладом, все в порядке, товарищ командир. Прокопенко тут — на наблюдательном. С «херром обером» на пару, — доложил Самоха. — Вот вас дожидаемся.

— Ну, давай их сюда, и двинем дальше. По дороге расскажете, что и как. И у нас найдется, что вам поведать.

— Есть, товарищ командир, — радостно козырнул Самоха и, развернувшись, скрылся в кустах.

Группа, увеличившись еще на три человека, двинулась дальше по уже знакомым местам.

— Мы думали, что такой шум в деревне поднимется из-за этого «обера», — рассказывал Самоха, — и нам придется ноги уносить подобру-поздорову. Ждем-пождем, а вот хрен. Тишина, как на кладбище, честное слово. Даже скучно стало.

— И что? И утром тишина? — поинтересовался Алексей.

— Да у них до сих пор, я думаю, конь не валялся, — усмехнулся Самоха.

— Даже странно как-то.

А в Бобровке происходили весьма странные для немецкого начальства события. Старший по чину, командующий немногочисленной пока немецкой танковой группировкой майор Густав Штраух, он же и комендант этого небольшого населенного пункта, поутру обнаружил таинственное, совершенно непонятное исчезновение нескольких, а точнее — аж шести человек. Без шума, без стрельбы, без явных признаков нападения… И вот — нет целых шесть человек. Ну ладно бы, предположим, только полицаи. Или только немец в офицерском чине… А то и немецкий офицер, и три полицая. И староста! И даже пленный партизан. И никаких следов. Ничего. С какого конца начинать поиски пропавших людей (и пропавших ли?), Густав Штраух не мог определиться. С одной стороны, была странность в исчезновении обер-лейтенанта Курта Крафке. Как докладывал его коллега, лейтенант Макс Кайзер, он сам лично разговаривал с ним незадолго до странного исчезновения Курта. Ну вот же что написано в объяснительной Макса Кайзера. «Я, — пишет Кайзер, — вышел во двор и окликнул обер-лейтенанта Курта Крафке, пребывающего в это время в бане, вопросом: все ли у него хорошо, не нужна ли ему какая помощь? Он ответил, что все в порядке и он будет готов через десять минут». Далее Кайзер изложил в своем документе: «Ровно через десять минут я снова вышел во двор и вновь окликнул Курта. Но ответа не последовало. Я подошел и вошел в баню, но, увы, в бане никого не было. Нигде не было и хозяина бани — полицая Григория».

Непонятное произошло и в доме старосты. Утром его жена пришла и рассказала, что поздно вечером к старосте пришли какие-то немцы (она краем уха сама, якобы, слышала немецкую речь) и приказали ее мужу и охранникам собираться — они должны явиться, якобы, в штаб. И ушли. И увели с собой, как оказалось, еще и пленного партизана. И где муж, где все остальные — она не знает. Их нет никого до сих пор. Она просит организовать поиски своего пропавшего мужа.

Майор Густав Штраух пребывал в полной растерянности. Какие немцы ночью, какой штаб? Это все было крайне загадочно и непонятно. У Штрауха даже разболелась голова. Так и не зная, что же делать, с чего начинать, он нашел пока, что самое простое решение — не пороть горячку, а подождать. Рано или поздно что-то должно проясниться. Таким образом, в Бобровке была тишь да гладь после столь заметных и непростых для немцев событий.

Подходя к месту, где вчера бойцы встретились с девочкой Тасей, Алексей приостановился и дождался, пока с ним не поравнялся шедший позади Самоха.

— Василий, — тихо обратился Алексей к Самохе. — Ты помнишь дорогу до пасущихся здесь в лесу коровок?

— А, это где нас молочком угостили? — улыбнувшись, ответил Самоха. — Да вроде на головку грех жаловаться. Она у меня памятливая.

— Тогда, как подойдем к месту, где нам встретилась девчонка, заберешь с собой Прокопенко, и туда. Проведаете там всех, может, даже и молочка попьете, ну, и приветы от всех нас передадите.

— Только-то? — удивился Самоха. — Ну, ладно, если надо. Нет вопросов.

— Вопрос только один, — продолжил Алексей, — доставить и передать из наших рук в руки бабки Матрены полицая Гришаню. Сыночка ее разлюбимого. Чего ж мы с ним возиться-то будем. Пусть она с ним понянчится.

— Так может быть проще… — предложил было Самоха.

— Оно, конечно, было бы проще… — подумав, ответил Алексей, но правильней было бы, как я говорю. По-человечески. Во всяком случае, по отношению к бабке Матрене.

— Может быть, — неуверенно согласился Самоха. И уже твердо произнес: — Приказ понятен, товарищ командир. Сделаем. Доставим.

Вскоре Алексей приказал группе остановиться:

— Здесь организуем привал на неопределенное время. Отдохнуть надо. Себя привести в порядок. А то вид у всех… Смотреть неприятно. Пищу приготовить. Подзаправиться…

Все восприняли решение командира с воодушевлением. Послышались возгласы:

— Да давно пора.

— Вот это правильно…

— А может и вздремнем малость? Ведь всю ночь на ногах…

— За Лобовым и Пилипчуком — посменное дежурство у танковых следов, — распорядился Алексей. — Неустанно и неусыпно наблюдать за всем, что там происходит. И охранять наш покой. Храмцов — готовит пищу. Я ему помогаю. Вы, Дмитрий Александрович, — обратился Алексей к партизану, — отдыхайте себе и, если не трудно, приглядывайте за ним, — кивком Алексей указал на пленного немца. — А бойцы Самоха и Прокопенко отведут в лес полицая Гришаню и решат с ним вопрос.

Гришаня побледнел. Он хотел что-то сказать, произнести, прокричать в свое оправдание, но язык не слушался. Да и ноги… Он стоял как закаменелый. Единственное, казалось, что в нем сейчас было еще живого — он дышал. Дышал тяжело, надсадно. И воздух из ноздрей ли его, изо рта ли выходил то с хрипотцой, то с присвистом. И в голове роились мыслишки: «Вот оно… Вот он, край. И до меня добрались… А я не хочу! Это невозможно! Этого нельзя со мной делать! За что?!… Я ведь во всем помогал… Я никого не убил…».

И Гришаня беспомощно, но громко, даже визгливо завыл. Глаза его то ли от страха, то ли от внутреннего напряжения даже чуть выкатились из орбит, округлились… Но ничего и никого вокруг не видели. Они наполнились слезами, и слезы блестели в глазах и на щеках и текли, текли, оставляя мокрые, грязные следы.

Алексей пояснил полицаю:

— Ты, Григорий, все что мог, все, что от тебя требовалось, сделал. И это была не твоя заслуга, а твой долг перед нами, перед нашим народом. А теперь все. Ты нам, прямо скажу, больше не нужен. С собой мы тебя взять не можем, тебя у нас все равно расстреляют. И зачем тогда тратить зря время и силы? Но и домой, в Бобровку, тебе хода нет. И там тебя ждет такая же невеселая участь. Немцы строго спросят с тебя за этого вот, — Алексей кивнул в сторону пленного немца, Курта Крафке. — Так что, как оказывается, ты никчемный, никому не нужный человек. Твое место — остаться здесь, в лесу. Так что прощай. Как говорится — не поминай лихом.

— Ну, Гришаня, пошли, что ль? Хватит ныть. Пора, — подтолкнул полицая Самоха. — Время не ждет.

Наконец, Гришаня прозрел. Он обвел медленным помутневшим взглядом столпившихся вокруг людей, замолчал… И неловко, как-то кособоко, опустился на колени. Сухая рука его болталась как плеть и казалась чужой и чуждой своему хозяину. Он набрал воздуха и, вздохнув, все-таки заговорил:

— П-простите. П-пощадите… Н-не убивайте…

И все. Все что мог, он сказал. И опустил голову.

— Подъем, Гришаня, — вновь поторопил полицая Самоха. — Пойдем, пройдемся по лесочку. Проветримся. Оно легче станет.

Никто ему не сочувствовал. Никто за него не замолвился, не заступился, но никто, однако, и явных приговоров не высказал. И Гришаня так же неловко, с помощью Самохи, поднялся с колен и послушно, безропотно и как-то равнодушно двинулся в сторону леса. Гришаня с Самохой, а за ними и боец Прокопенко, наконец, скрылись за ближайшими кустами. Вскоре их шаги затихли.

Целых полтора часа группа отдыхала. На костре безбоязненно — да какие поблизости немцы! — была приготовлена настоящая каша. Посуда и пшенка с тушеной говядиной, фляжки, полные воды, лежали нетронутыми в «сидорах» до подходящего момента… И вот он наступил. Осталось только дождаться Самоху и Прокопенко.

Все малость расслабились. Пилипчук привалился на травку и, прикрыв глаза, может, дремал, а может, ударился в воспоминания, а Храмцов, сдав дежурство Лобову, не теряя драгоценных минут, заснул и уже неудержимо храпел во все тяжкие. Алексей вынужден был наблюдать за пленным немцем и, завидуя дремлющим и спящим бойцам, ходить по лесной поляне, моститься у еще дымящего костра и мучиться, борясь со сном. Когда над лагерем уже светило полуденное солнышко и витал покой, послышался хруст сухих веток под чьими-то приближающимися ногами.

Алексей насторожился. Нацелил оружие туда, откуда раздавался подозрительный звук. Раздвинулись кусты, и из-за них появились Самоха и Прокопенко.

— Ну как прогулка? Что-то вы долгонько возились с полицаем! И как-то тихо вы его… — возбужденно воскликнул открывший разом глаза Пилипчук.

Пробудился и Храмцов. Сообразив со сна, что к чему, и он проявил интерес к вернувшимся сослуживцам:

— Вы с ним, как с девушкой, гуляли. Поди ж ты, больше часа. Что, все проститься не могли?

Самоха, не обращая внимания на подначки, подошел к Алексею, приложил руку к пилотке и доложил с улыбкой:

— Груз доставлен по назначению, товарищ командир, в целости и сохранности.

— Молодцы, бойцы. Ну, а теперь покушайте кашку, вам оставлено, и будем выдвигаться. Отдохнуть вам, к сожалению, не придется.

— Да мы сытые, верно, Андрюха? — с веселыми искорками в глазах ответил Самоха. — Нас попотчевали. И молочком холодненьким угостили.

— Так они, оказывается, по гостям ходили, — догадался Пилипчук. — Ишь ты, и молочком-то они угостились… А мы тут кашу на воде наминаем…

— Без приключений добрались туда? — между делом поинтересовался Алексей.

— В общем-то, да, — ответил Самоха. — Только один момент был. Андрюха, расскажи.

— Да чего рассказывать… — начал Прокопенко. — Гришаня этот свинтить хотел от нас. Он ведь думал, что мы его на расстрел повели. Ну и выждал случай — рванул…

— Так вы его что, не расстреляли? — удивился Храмцов. — Вот добряки!

— Честно сказать, — снова включился в разговор Самоха, — было желание не бегать за ним, а пустить ему пулю вдогонку, и все бы дела. Но воздержались. Стрелять не стали.

— Ну добряки! — повторил Храмцов.

— А догнать этого урода было дважды-два. Да он и сам упал, споткнулся о какую-то корягу… Ну, а мы тут как тут.

— Ну и кончили бы его там. Чего с ним вошкаться-то было, — бунчал Храмцов.

— А потом мы шли спокойно и не плутали нигде наудачу, — завершил Прокопенко.

— Зато что было там, у шалаша! — оживленно произнес Самоха, — Вот уж чего Гришаня никак не ожидал, так это увидеть свою мать. В общем, чего тут долго рассказывать, принесли мы вам преогромные благодарности и приветы и от бабки Матрены, и от Гришани, конечно, и от всех остальных, кого мы раньше там видели. Гришаня нам сказал: «Всю свою жизнь я теперь переобсмыслил». О как! И больше, говорит, не допустит таких вывихов, какие у него были прежде.

Разговор прервало появление широко улыбающегося Лобова.

— Ребята, товарищ командир, — воскликнул он, — так наши же! Наши! Вон они, сюда идут.

Лобов оглянулся, как бы доказывая, что он говорит сущую правду, и мгновение обождав, вновь воскликнул:

— Вот они!

За ним действительно показались старший сержант Ждановский, а с ним — двое бойцов из их отделения — Наргисян и Ширшов.

— Какая встреча! — поднялся навстречу подошедшим Алексей. — Ну никак не ожидали… Какими судьбами? А впрочем… чего тут объяснять. Но вы что-то не в полном составе, — проговорил он тут же, окидывая быстрым взглядом пополнение.

— А мы налегке, — согласился Ждановский. — Баширов и Полбин остались на том самом месте, где мы с вами должны были бы встретиться при благополучном выполнении заданий и своевременном возвращении обеих групп. Они там нашего щегла стерегут. Не тащить же его сюда было.

Ждановский окинул «херра обера» быстрым и пристальным взглядом, поощрительно кивнув головой:

— Я гляжу, и вы с добычей. Только, я гляжу, вам не щегол, а добрый гусь попался. Молодцы.

30

Нынешний день в прифронтовом медсанбате оказался для Ирины наиболее утомительным. Ей пришлось помогать при нескольких хирургических операциях подряд и заменить прихворнувшую пожилую прачку тетку Фросю. Но самым для нее необычным и опасным делом оказалось выносить с поля боя раненых. Сегодня и это ей довелось.

С утра все было как обычно. Она тут же, в медсанбате, прикорнула на часок под утро на подвернувшейся свободной лежанке (благо, что они еще были после эвакуации раненых на санитарный поезд). Пробудилась от привычного, неутихающего шума.

Хирург, пожилой, высокий, худой, с костлявыми впалыми щеками, на ходу протирал очки руками, — на длинных пальцах кистей выпирали жесткие и угловатые фаланги, — и громко говорил осипшим голосом:

— Девоньки-бабоньки, готовимся, готовимся…

Это он с утра пораньше мобилизовал медперсонал на предстоящие операции. И вскоре они начались. Одна за другой. И каждая сложнее предыдущей. Без передышки.

«А что тут было до эвакуации?» — подумалось как-то Ирине. Ведь это же ужас! Столько раненых…

— Пинцеты, иголки, нитки, бинты… — как-то жалостно посетовал вслух Иван Ильич, тот самый хирург. — Эти инструменты мне любая медсестра подаст. А вот кто мне самокрутку скрутит да раскурит ее… Эх-х! Это же самый главный, самый нужный для меня инструмент.

Он огорченно глядел на пересохшие от бесконечного мытья руки.

Ирина решила помочь хирургу. Она недавно подсмотрела, как лихо и просто крутят самокрутки, так называемые «козьи ножки», некоторые раненые и напросилась на обучение к одному пожилому бойцу. У нее почти сразу все получилось так же лихо и просто. Однажды она под конец очередной хирургической операции вдруг предложила Ивану Ильичу закурить.

— Так ты же видишь, — вытянул он перед ней окровавленные руки, — какой тут перекур…

Но Ирина достала из кармана заготовленную «козью ножку», коробок спичек, чиркнула и прикурила.

— Н-нну, ты м-ммолодчина, — восхищенно произнес Иван Ильич. И с наслаждением делал затяжку за затяжкой из ее рук, заведя свои за спину. Ирина стала первой и незаменимой медсестрой.

— Как это ты догадалась, Игнатьева, — бывало, спрашивал ее хирург, — и где ты так наловчилась? Ведь сама-то ты, я гляжу, не куришь.

Она в ответ лишь пожимала плечами:

— Да дело-то ведь нехитрое, Иван Ильич. Курите на здоровье.

— Спасибо, дочка, большое спасибо, — тепло отвечал ей Иван Ильич.

Высвободившись, Ирина нашла время, чтобы прокипятить и постирать белье и бинты. Прибегал внук прачки тетки Фроси, мальчонка лет семи, и сообщил, что бабушка сильно приболела и сегодня выйти на работу не сможет. Вот и занялась Ирина стиркой. Накапливать нестиранное было категорически нельзя. В чистом белье всегда была потребность.

Развесив белье для просушки на натянутые между деревьями веревки, Ирина даже малость отдохнула. Медсанбат был расположен среди лесного массива, в полукилометре от Травниково со стороны Русьвы. В самом Травниково было небезопасно: во-первых, артиллерийских попаданий медсанбату было бы не избежать; во-вторых, здесь, в лесной зоне медсанбат был замаскирован, скрыт от налетов; и в-третьих, в медсанбат поступало электричество с линии, что была протянута на столбах, расположенных вдоль дороги от Русьвы до Травниково. В самом Травниково электричества не было уже длительное время. Многие столбы у деревни были повалены и порушены попаданиями немецких снарядов.

Поздно вечером, когда темнота окутала и траншеи, и окопы, и недавнее поле боя, Ирина была направлена для оказания медицинской помощи участникам последнего боя, случившегося несколько часов назад. Ей пришлось ползком отыскивать раненых, делать наскоро перевязки и тащить в сторону своих траншей. Засветло это делать было крайне опасно — немцы вели прицельный огонь по любым движущимся предметам.

Ирина ползла в кромешной темноте к глубокой воронке от авиабомбы, которую приметила при свете ракеты. Оттуда, как ей показалось, слышалось тихое, прерывистое постанывание. В небо взметнулась очередная ракета и, очертив тонкую огненную дугу, замерла, разливая с высоты дрожащий холодный свет. У самой воронки Ирина еще раз прислушалась. Нет, она не ошиблась — точно, в воронке был раненый. Но чей? Вполне мог оказаться и вражеский, немецкий солдат.

Где-то громыхнули выстрелы. Пророкотал автомат. В отдалении просвистели пули. И все эти выстрелы были произведены, как определила Ирина, с немецкой стороны.

Она плотнее вжалась в землю, чтобы, не дай бог, не оказаться замеченной и не стать мишенью для немецких стрелков. Лежа на правом боку, чуть повернув голову в сторону воронки, она вполголоса произнесла:

— Мальчики, ребята, вы живы? Есть тут кто?

Из воронки угасающий, едва слышный голос ответил:

— Сестренка… Помоги…

И все. Ирина дождалась, пока погаснет ракета, и уверенно подползла к осыпающемуся краю воронки. Осторожно, чтобы не задеть раненого, она сползла в воронку, все время окликая бойца:

— Сейчас, родной, сейчас, милый, я посмотрю, что у тебя, и перевяжу, и вытащу тебя отсюда.

На этот раз ракету немцы не запускали долго. Ирина, привыкнув к темноте, обнаружила, что тут, в воронке, не один, а двое раненых. Она даже несколько растерялась, не зная, что ей сейчас делать, кому из них помогать в первую очередь. Выручил ее раненый, прошептавший:

— Сестричка… Ему. Он без памяти… Но он живой. Я… ему ремнем… перетянул. Его… надо… срочно…

— Хорошо, хорошо, — ответила Ирина, — я поняла. Сейчас, я быстро.

Она вновь и вновь пыталась перехватить, приобнять, приподнять и подвинуть бесчувственное тело раненого. С большим трудом она, наконец, ухватила его обеими руками за подмышки и, согнувшись над ним, упираясь ногами о сыпучий грунт, начала мало-помалу вытаскивать его из воронки. Она уже вылезла из воронки, как в ночном небе вновь засветилась ракета. Ирина завалилась на бок, не выпуская раненого бойца, и лежала, боясь шелохнуться. Ей казалось, что ракета будет гореть вечно.

И, наконец, темнота. Спасительная. Она тут же взялась вытаскивать раненого наружу. И тут вдруг позади раздался голос:

— Ну, что, сестричка, помочь?

Ирина, не вглядываясь в темноту, чтобы понять, что за помощник объявился так своевременно, коротко согласилась:

— Да!

Вдвоем они довольно скоро подтащили раненого к траншее, где его приняли надежные руки.

— Там еще один, — сообщила она добровольному помощнику, так и не различая до поры его лица.

— Понял, сестричка. Сейчас мы и его…

И тут вдруг рассеяла темноту очередная ракета. Помощником Ирины оказался совсем молодой боец, еще безусый, светловолосый, худенький и невысокий, ростиком даже чуть пониже ее. А его серые глаза глядели с нескрываемым любопытством и даже с восхищением. И она припомнила его, как же она могла не припомнить этого тщедушного, неприметного паренька, Федей, кажется, зовут, — их санитара. Дождавшись, когда и эта ракета угасла, Ирина тихо бросила помощнику:

— Ну что, вперед, Федя.

— Ага, — согласно отозвался тот.

Они, пригнувшись на всякий случай, друг за другом побежали в сторону знакомой им воронки. Подбежав к ее краю, Ирина произнесла:

— Ну вот, мы и здесь. До вас очередь дошла. Как вы тут?

Но в ответ не было ни звука. Ирина чуть растерялась: «А может, это не та воронка?». Но тут же отогнала от себя глупую мысль: «Что я — совсем дура, что ли? Та воронка. Конечно, та». Вместе со спутником они скатились по склону воронки. Раненый лежал, скрючившись, не подавая признаков жизни. Она коснулась его лба, кистей рук… Тело остывало.

— Все, — сказала она с огорчением. — Не дождался.

— Жаль, — только и сумел произнести ее помощник.

Тело погибшего оказалось тяжелым даже для двоих. Ирина и Федя хоть и с трудом, но сумели вытащить его из воронки. Положив тело бойца на краю, решили чуть передохнуть, перевести дыхание.

— Вот ведь… — произнесла она, — о товарище позаботился, а себя не сберег.

Федя молчал. Он не знал, что сказать.

Ирина горько вздохнула:

— Как несправедливо устроена наша жизнь. Добрые, настоящие мужики гибнут, умирают, а всякая мразь… Ну ладно, Федя, понесли.

В это мгновение взвилась в небо очередная ракета, облив все вокруг своим мерцающим светом. Ирина и санитар Федя махом залегли по обе стороны погибшего бойца. И только она угасла, они подхватили тело, потащили его к траншее.

Так вдвоем они вынесли с поля боя еще несколько раненых и двух убитых. Раненых, вынесенных с поля боя, санитары уносили на носилках к машине и двум телегам, запряженных лошадьми и стоявших за развалинами обгоревшего дома. Трупы пока лежали вряд на земле у самого края траншеи. Их было чуть более двадцати.

31

В эту ночь группа старшего сержанта Ждановского на левом фланге линии обороны, пролегающей перед Травниково, благополучно вышла из немецкого тыла и, не переобуваясь, в сырой одежде сразу же подалась к своим позициям. Ждановский шел впереди, уточняя маршрут при свете вражеских ракет. Эти ракеты, как подумалось Ждановскому, явно недобрый знак. Или что-нибудь уже произошло, или вот-вот должно произойти. И самое главное, они запускаются немцами как раз над тем отрезком передовой, где дислоцируется их подразделение.

Но вот и знакомые места. Наконец-то бойцы сейчас будут на месте, скинут мокрую одежду и хлюпающие от болотной жижи сапоги-«болотники»…

— Группа, стой, — скомандовал Ждановский.

Когда бойцы столпились вокруг своего командира, он сказал:

— Я сейчас схожу и доложу старшему лейтенанту Коломийченко о нашем возвращении, а вы здесь пока покурите. Старшим остаешься ты, младший сержант Боровых.

— Есть, — ответил Алексей.

Группа теснилась в траншее, заслонив проход. Но в это время и ходить по траншее ни у кого нужды не было. С разрешения старшего, то есть, Алексея, часть бойцов курила, накинув на себя сверху плащ-палатку, а другая терпеливо ждала своей очереди. Группа ожидала Ждановского в полном молчании. Усталость до изнеможения и холодная мокрая одежда не располагали к забавным историям, занятным воспоминаниям да и вообще к каким-либо рассуждениям.

— Э-гей, кто-нибудь, — раздался над бруствером негромкий женский низкий с хрипотцой голос, — помогите!

Алексей на этот зов среагировал мгновенно. Он приказал:

— Храмцов, помоги.

Храмцов тут же, без разговоров, с помощью стоявших рядом бойцов, взобрался на бруствер и скрылся из поля зрения сослуживцев. Но ненадолго. Вскоре над бруствером стали видны чьи-то ноги, обутые в заношенные сапоги. Вот они согнулись в коленях и опустились заметно ниже.

— Ну, чего стоите, смотрите, — раздался сверху голос Храмцова. — Принимайте. Только осторожно. Раненый.

Бойцы дружно потянули вверх руки, принимая тело раненого бойца. И только он оказался у них на руках, опять же сверху, но с другой стороны траншеи раздался другой, мужской голос.

— Сюды, подымайте сюды. Токо не трясите мужука. Ды голову-то поддарживай ему, — руководил подъемом раненого на другую сторону траншеи пожилой санитар.

— Во-во. Едак, едак, — удовлетворенно восклицал санитар. — А ты пособи, пособи ему.

Два санитара, один из которых тот самый — пожилой, уложили раненого на носилки и унесли куда-то в потемки.

А в траншее ожили разговоры.

— Знать наступление было, — начал рассуждать Лобов. — Ишь, раненых выносят.

— Чье наступление-то? Ежели немцы опять наступали, это одно, — включился Прокопенко, — а ежели наши…

— А что, ежели наши? — вступил в разговор Самоха.

— А то. Значит, наступление неудачным было, вот что, — сделал решительный вывод Прокопенко. — Вот тебе и раненые. И, наверняка, убитых немало. А ежели бы наступление наше было удачным, то траншеи были бы пусты. А все наши боевые подразделения паслись бы в немецких окопах. Верно, товарищ младший сержант?

Но Алексей не успел дать ему какого-либо ответа. Наверху, над бруствером, на несколько метров поодаль от того места, где только что возились с раненым, вновь послышалось какое-то движение, посыпалась земля и мелкий гравий. Алексей напряг слух. Ему показалось, что он услышал наверху разговор.

И верно. На этот раз мягкий женский голос убеждал кого-то:

— Ты, Федя, спускайся вниз, а я тебе его опускать буду. А ты там его и примешь. Давай, Федя, не мешкай.

Федя воспротивился.

— Нет, сестричка, давай мы сейчас вместе его подтащим к самому краешку и приспустим, насколько это возможно. А потом ты его лишь попридержишь малость, а я спущусь и приму его. А одной тебе с ним не справиться. Тяжел мужик. Ишь, какая долгота.

— Ну давай попробуем, — согласился женский голос. — Ох, и упряменький же ты, Федя.

Алексей понял, что разговор касался транспортировки очередного раненого.

— А ну-ка, хлопцы, — обратился он к стоящим рядом бойцам, — поможем еще разок. Вон рядышком еще одного раненого принесли. Опускать собираются. А силенки, смотрю, невелики.

Трое стоявших с краю тут же двинулись помогать. Федя не успел спуститься. Он активно действовал наверху, видимо, вместе с медсестрой подталкивая и опуская на руки появившейся неожиданно помощи раненого бойца. Вся работа производилась на ощупь и в полной темноте.

— Ты потерпи, миленький, чуточку подержись, хороший мой, все будет хорошо, вот увидишь, — успокаивала раненого медсестра. В этом голосе Алексею послышались очень знакомые нотки.

Бойцы пристроили раненого на дне траншеи, притулили его спиной к сырой земляной стене. Хорошо, что он был этим летним теплым днем одет не по погоде — в шинель. Сейчас она ему ох как пригодилась. В момент, когда бойцы уже удовлетворенно потирали руки в знак завершения выполненного дела, в небе произошла яркая вспышка. Над просторным полем боя, над траншеями повисла осветительная ракета. Алексей мельком, но цепко оглядел всю картину происходящего: своих кучно сгрудившихся бойцов, прижавшуюся плотно к брустверу молодую медсестру, раненого солдата на дне траншеи…

«Это же она! — внутренне воскликнул Алексей. — Ирина! Но как, почему? Что, она, значит, не уехала, не вернулась тогда на поезд?»

Он вознамерился окликнуть ее, встретиться с ней хотя бы взглядом, что-то выяснить у нее. Но при свете новой ракеты он ее на бруствере не увидел. Видимо, она со своим спутником или напарником вновь ринулась отыскивать раненых или убитых бойцов.

Но его ждало новое открытие. «Нет, такого не может быть! — протестовало против увиденного все его нутро, — это же невероятно!». Он увидел, он узнал, присмотревшись, в расположившемся на дне траншеи раненом солдате… Шкабару. Того самого, одного из трех подонков, что были повинны в убийстве семьи Ирины.

«И как это она не разглядела в нем своего обидчика?» — пытался понять Алексей. И тут же сам себе ответил: «Да в этой запарке, в этой темноте разве что разглядишь. Да и лицо все грязное, и рана в поллица. И лоб у него весь в бинтах, и глаз… А ведь она его еще миленьким называла!».

Тут появился Ждановский, подал команду группе следовать за ним. В боевых трудах и заботах никто и не приметил, как к темной, звездной ночи подобралось раннее утро. Оно обозначилось едва видимой бледной полоской, пролегшей по краю небосклона где-то там, далеко за Травниково. Небо заметно посерело, и пока еще смутно, но можно было рассмотреть окружающие предметы и без вспышек ракет. Да и ракеты уже на небе становились редкостью.

Группа по приказу командира разведвзвода оставила в его землянке только плененных немцев и освобожденного из немецкого плена партизана. Разведчики один за другим начали выбираться наверх из траншеи. Кто-то из стоявших внизу, сказал:

— А что с этим-то? Раненый же совсем один остается.

Алексей, подумав, что боец прав, предложил Ждановскому забрать с собой раненого. Тот не возражал. Шкабару подняли из траншеи и уложили на траву, расправив под ним шинель. Когда, подав руку, Храмцов помогал выбраться из траншеи Алексею, вдруг за бруствером где-то неподалеку раздался пронзительный женский крик. Крик приближался к траншее, становясь и прерывистее, и громче. Этот крик настолько был резок, что разорвал наладившуюся утреннюю тишину не хуже взрыва артиллерийского снаряда. Со стороны немецких окопов даже заспанные немцы на этот вдруг образовавшийся шум заполошно стриганули короткими очередями из автоматов. Все еще крича, высвобождаясь этим возгласом от ужаса и страха, на бруствер взбежала и кинулась в траншею, к счастью, упав на грудь остававшемуся пока еще внизу бойцу Лобову, медсестра Ирина. Следом за ней взгромоздился на бруствер дородный немец, но преодолеть его не сумел. Он рухнул, навалясь всем своим громоздким телом на автомат и правую руку, свесив плетью обессилевшую левую. Кисть правой руки торчала из под него и была неестественно изогнута. Из-под нее потянулась вниз по склону бруствера темная струйка крови. Алексей, не достигнув верхней части траншеи, соскочил вниз и оказался возле еще не пришедшей в себя медсестры. Она задыхалась, кашляла и вздрагивала всем телом. Хоть глаза ее и были раскрыты, но, похоже, она никого вокруг себя не видела.

Наконец, она притихла и, уткнувшись в рукав гимнастерки Лобова, тихо заплакала. Тело ее продолжало вздрагивать.

— Ирина, успокойся, — тихо заговорил Алексей. — Все хорошо. Здесь тебя никто в обиду не даст.

Тело девушки замерло. Она перестала всхлипывать. И вдруг резко обернулась. Глаза ее были полны слез. Она их живо утерла рукавом гимнастерки и пристально поглядела на Алексея.

— Вы? Это в-вы?..

Она не знала его имени, но хорошо помнила этого человека. Она помнила, как стреляла по мерзавцам из его незаряженной винтовки, как он уговаривал ее вернуться на поезд.

— Как видишь, — улыбнувшись, ответил он. — Да, это я. А ты-то как, почему ты здесь? Ведь ты же…

Но вдруг глаза ее округлились. Она вдруг встрепенулась, вспомнив что-то… Воскликнула, прикрыв тут же рот рукой:

— Ой, мамочки! Федя! Там же Федя!..

И забыв о том, что только что вела разговор с младшим сержантом, рванулась из траншеи.

Лобов помог девушке взобраться наверх. Алексей увидел ее быстро удаляющийся смутный силуэт, которая вдруг исчез из вида, распластавшись на земле. Ирина ползла туда, откуда недавно убегала от преследовавшего ее немца. Там оставался Федя, ее сегодняшний напарник. Он пытался защитить ее, но попал под горячую руку этому чудовищу: немец пырнул его ножом.

Лобов в это время осматривал тело немца. Алексей, только бросив взгляд, вздрогнул от неприятного, просто отвратительного вида этого фашиста. Выпученные глаза глядели стеклянным, немигающим взглядом. На лице застыла ядовитая, язвительная улыбка. Из полураскрытого рта, промеж широко раздвинутых губ просматривались хищно торчащие зубы. Возле немца лежал внушительного вида окровавленный тесак.

— Товарищ младший сержант, поглядите, — воскликнул Лобов, освещая включенным фонариком безвольно опущенную руку немца.

На внешней стороне пальцев Алексей увидел у немца татуировки букв, которые складывались в слово ЕГОР.

— Так это что же выходит, товарищ младший сержант, — удивленно воскликнул Лобов, — у немцев, значит, не только Гансы да Карлы, но и Егоры есть? Да имя-то русскими буквами написано!

Их отвлек голос командира.

— Младший сержант Боровых, мы ведь вас ждем, — напомнил Алексею Ждановский. — Ребята наши замерзли мокрыми стоять, да и спать хотят…

— Идем, — откликнулся Алексей.

Бойцы живо шли следом за своим командиром. Ждановский шел не оглядываясь и не опасаясь неожиданной стрельбы. Он спешил. Группа миновала лежащих вряд убитых бойцов. Санитары укладывали их здесь до поры, пока будут выяснены необходимые данные о каждом.

Ряд был достаточно длинный. Алексей походя скользил взглядом по фигурам и лицам лежащих. Он не ожидал тут встретить никого из своих знакомых. Но встретил… «Это же мужики из штрафной роты… Вон Афанасьев, Бояринов, Бабаян…». Сделав еще пару шагов, Алексей уперся взглядом еще в одно знакомое лицо. На нем были видны даже мелкие подробности — не бритая несколько дней щетина на щеках и на бороде, из чуть приоткрытого рта проглядывались зубы, засохшая кровяная короста у виска… „Да это же… Как его?“ — торопливо вспоминал Алексей штрафника. — Да, точно, это Нахимчук». И Алексею припомнился разговор между штрафниками, когда они с лейтенантом Одареевым везли их сюда. Говорили о Нахимчуке, — какой тот набожный и везучий человек. Никакая пуля его не берет. И все потому, мол, что он, Нахимчук этот, перед каждым боем крестится и молится. Бог, мол, его бережет. «Оказалось, — огорченно подумал Алексей, — не уберег его Бог».

32

Скрипуче хлопнула неосторожно прикрытая дверь. По дому разнесся знакомый неприятный запах. Это старшина Кобзев как всегда с утра на растопленной печи варит бог знает из чего несусветную по вкусу и запаху бурду для Рекса. Чем-то собаку кормить надо.

За окном уже светло. Урчат и разрываются снаряды на передовой, напоминая, что время все еще нынче тревожное, военное, суровое. Но это для кого как.

Оперуполномоченный особого отдела полка старший лейтенант Страськов пробудился не от хлопнувшей двери, не от отдаленных разрывов и не от зловония, он пробудился сам по себе около получаса назад. Но вставать с лежанки пока не хотел. Было лень. Эту ночь, как, впрочем, и вчерашнюю, да что там, почти каждую, он провел не раздеваясь, завалившись прямо в форме на лежанку. В головах под подушкой лежали только ремень, портупея и кобура с пистолетом. Нет, Страськов не клял это трудное время. Он чувствовал себя вполне удовлетворительно. Он считал, что родился для войны. Он себя в ней нашел и не знал, что бы делал в иное, мирное время. Да, война для него была рядом, и он даже получил кое-какие награды из-за близости к ней, но у него был другой, не как у всех прочих, фронт, где только он стрелял, где только он нападал, не страшась получить ответный выстрел или удар. Здесь он был власть, здесь он был суд, здесь он был карательный орган. А сам он был надежно защищен, он был недоступен, он был недосягаем. Он знал наверняка, что проводит свои карательные, устрашительные акции над совершенно невиновными людьми. Он мог это себе позволить. Он — Страськов…

Под себя он подбирал необходимых ему помощников -исполнительных, покорных и молчаливых. Таким был старшина Кобзев, таким он хотел видеть и Рябова.

— Старшина! — позвал Страськов.

— Слухаю, товарыш старший лейтенант, — тут же отозвался Кобзев, появившись на пороге комнаты.

— Убери эту хрень с печки. Дышать невозможно.

— Эсты, товарыш старший лейтенант. Но шауку же кормыти трэба, — тут же оговорился старшина.

— Ну, сооруди что-нибудь во дворе или в огороде, какую-нибудь печурку или что-то вроде этого… Короче, здесь этой вони быть не должно.

— Эсты, товарыш старший лейтенант.

— Да принеси, что ли, чаю кружку или воды, на худой конец.

— Эсты, товарыш старший лейтенант, — разворачиваясь кругом, ответил старшина Кобзев, направляясь вон из комнаты выполнять приказание капитана.

Нехотя Страськов все же опустил ноги на пол и поискал носками шлепанцы.

На пороге появился старшина с кружкой чая в руке.

— Поставь на стол, — сказал Страськов. — Я вначале по нужде схожу.

— Эсты, товарыш старший лейтенант, — ответил как всегда старшина, пройдя к столу и ставя на него кружку.

Выйдя во двор, старший лейтенант потрепал подбежавшего к нему Рекса, пробурчал:

— Пристрелить бы тебя, паршивца, чтоб не воняло нигде… Ну да ладно, живи покуда, — и вышел на задворки. Не доходя до сколоченного из горбыля нужника, оправился на заросшую лопухом и крапивой грядку. Далее утро продолжалось в обычном ритме. Старшина Кобзев, исполнявший к тому же обязанности парикмахера и брадобрея, выскоблил ему опасной бритвой щеки и подбородок. Днем оперуполномоченный должен всегда быть при параде, всегда быть готовым предстать перед любым начальством…

— А где Рябов? — спросил старшину Страськов.

— Вин… — замялся старшина, — мотоцикл освоюэ. Вы ж сами хотилы, шоб ми обидва тэхныкаю володилы. Ось вин поихав кудысь. Так повэрнэтса швидэнько, куды тут издыты-то.

И действительно, вскоре затарахтел за окнами мотоцикл.

— Ну ось, я ж казав, — облегченно вздохнул старшина.

В доме вновь со скрипом хлопнула входная дверь. Вошел Жаблин. Остановился на кухне, не решаясь зайти в комнату.

— Ну, чего ты там замер? — обратился к нему Страськов через дверной проем. — Заходи. Хоть поглядим на тебя, на красавца нашего.

Жаблин, осторожно ступая, вошел в комнату. Стал на пороге.

— Чем просто так мотаться да бензин жечь, доехал бы до ротного старшины Шумилова, да загрузился бы спиртом или водкой. У него этого добра должно быть в достатке. А нет, так пусть найдет, расстарается. Понял?

— Понял, товарищ старший лейтенант.

— Канистру-то знаешь где взять?

— Та знаэ вин, — подал голос старшина. — мисце видомо, дэ вона стоить.

Страськов сделал вид, что не слышал слов старшины и продолжал:

— Да еще заедешь к командиру роты Самойлову и скажешь, чтобы сегодня же прислали ко мне штрафника Шелепова. Мол, кое-что выяснить требуется. Понял?

— Понял, товарищ старший лейтенант.

— Хорошо, что ты у меня понятливый такой, Рябов. Ну все, ступай. Да не задерживайся лишку нигде. Ты еще нужен мне будешь.

— Есть, товарищ старший лейтенант, — козырнул Жаблин. И, развернувшись, вышел.

Мотоцикл Жаблин освоил быстро. Ничего мудреного. Он и раньше имел мало-мальский опыт езды на таком драндулете, но это давненько было.

Выйдя из калитки дома на улицу, Жаблин оседлал трехколесного железного коня и, толкнув резко ногой педаль, завел мотоцикл. Техника работала безотказно. Куда ехать, Жаблин знал. Они со старшиной Кобзевым уж где только не бывали. На службе у старшего лейтенанта Страськова эти маршруты он отчетливо изучил и запомнил. Но выполнять поручения старлея не спешил. Поначалу он решил наведаться к своим корешкам — Гридневу и Шкабаре, показаться им во всей своей красе, на мотоциклетке, да и вообще…

Доехав до рощицы, он в тени березок пристроил мотоцикл, а дальше пешком, как можно ниже пригибаясь, чтоб не оказаться мишенью для дурной пули, направился к траншеям, где должны были находиться его дружки.

Гриднева он нашел без труда. Тот терся возле окопа, занимаясь его обустройством.

— Привет, Гриня, — окликнул Гриднева Жаблин.

— О, Славик, привет. Какими судьбами? Откуда ты? — откликнулся обрадованный неожиданной встречей Гриднев.

— Да вот, ехал по делам. Да подумал — дай-ка к дружкам своим наведаюсь.

— Как ехал? На чем? — удивленно воскликнул Гриднев.

— На чем? На чем… на мотоцикле. Сам, — с некоторым бахвальством в голосе ответил Жаблин.

— У тебя есть мотоцикл? И ты сам им управляешь?

— А что тут хитрого. Служба такая теперь у меня. Хватит ноги топтать. Если хочешь, при случае прокачу.

— Я бы с удовольствием, да командир у меня строговат. Просто так не отлучишься. Может, когда-нибудь…

— Ладно. Оставим катания на потом, — заключил Жаблин. — Скажи, а где Шкабара? Он же где-то рядом должен быть.

— А Шкабара тю-тю, — опечалился Гриднев.

— Что, убили? — воскликнул Жаблин. — Вот, я же говорил, что он не жилец… Помнишь?

— Да не убит он, — успокоил Жаблина Гриднев. — Ранен он. Глаз потерял.

— Окосел, что ли? Ну, дела!

— Лежит пока в медсанбате, — протянул Гриднев. — Отвоевался друган…

— Так это, его проведать бы надо, — предложил Жаблин. — Давай организуем дружескую встречу. Я чуток спиртяги подгоню…

— Ну, ты, я гляжу, вообще кум королю, — удивленно и завистливо проговорил Гриднев. — И мотоцикл у него, и спиртяга, и времени у него гонять туда-сюда навалом… Ты где такую службу сыскал?

— Где сыскал, там ее уже нет, — довольный собой, усмехнулся Жаблин.

— Ну так как? Устроим встречу, а?

— А давай. Я попробую уговорить своего старлея отпустить меня на пару часиков.

— Ну, договорились, — удовлетворенно произнес Жаблин. — Тогда до встречи. Я скоро загляну к тебе, точно определимся, что и как. Ну, а если у тебя со старлеем не выгорит, может, я подмогну.

— Что, ты и это сможешь обтяпать?… Ну ты даешь, Славик! Круто ты устроился, я погляжу.

Жаблин оставил потрясенного дружка и успешно выполнил поручения старшего лейтенанта Страськова. Времени на это ушло довольно много. Он даже литруху водки лично для себя у старшины Шумилова выканючил, чтоб было про запас.

33

Нажитый опыт и чутье не подвели оперуполномоченного Страськова. Он как в воду глядел и не зря выбодрился с утра с помощью своего старшины. Только-только он позавтракал, как зазвонил полевой телефон. Взяв трубку, Страськов узнал голос начальника дивизионного особого отдела подполковника Смолякова. Подумал о нем: «Вот старая развалина, крыса тыловая». Себя-то он, конечно, причислял к воюющим на передовой, в трубку же, насколько это было возможно, радушно и душевно заговорил:

— Слушаю вас, Георгий Семенович.

Но разговор был короткий. Смоляков пригласил его обсудить одну чрезвычайно важную ситуацию. И назначил сразу после обеда, в 14.30, быть у него.

— Есть, — отчеканил Страськов. И посмотрел на наручные часы. Времени было 12.45. «Где этого черта носит, — зло подумал он о Рябове. — Не хватало еще, чтобы из-за него у меня с начальством неприятности были. Ух, приедет, я ему…».

— Старшина, — раздраженно воскликнул Страськов, как будто Кобзев мог сейчас что-то сделать, — где эта сука? Уехал хрен знает когда, и до сих пор нет. Ты слышишь меня?

— Чую, товарыш старший лейтенант, — ответил старшина.

— Скажи тогда, что мне делать? Мне надо быть в Русьве в 14.30 как штык. А где наш транспорт, где мотоцикл, я спрашиваю?

Старшина стоял в полной растерянности, не зная, чем помочь своему благодетелю.

— Так ще е час, може, почэкаты, — нерешительно предложил старшина.

— Есть время… — передразнил старшину старший лейтенант. — Где оно, время-то? Нету времени, совсем его нет, ты понимаешь?

И тут за окошком затарахтел подъезжающий мотоцикл. Через пять минут появился на пороге Рябов (Жаблин). В руках он держал канистру. А литруху водки, видать, припрятал во дворе, пока шел в дом. Жаблин улыбался. Он приложил руку к пилотке и доложил:

— Ваши приказания выполнены, товарищ старший лейтенант.

— Объявился, мозготряс, — ворчливо ответил оперуполномоченный. — Где тебя черти носили? Чего так долго шманался, паразит ты этакий?

— Так то одного не было на месте, то другого… Где подождать пришлось, где…

— Все, хватит, — закрыл обсуждение Страськов. — Отдай ключ от мотоцикла старшине и… свободен.

— То есть как — свободен? — не понял Жаблин, внутренне напрягшись. «Не гонит ли он меня со службы?», — подумалось ему.

— А так, — пояснил Страськов, — берешь тряпки, веники, метелки и наводишь порядок и в доме, и во дворе.

И добавил с ехидством, как бы в отместку за переживания:

— И в собачьей конуре.

— Есть навести порядок во всем доме, — с заметным облегчением козырнул старлею Жаблин.

Вскоре старшина Кобзев повез Страськова на мотоцикле в Русьву.

— Ну, проходи. Садись, Михал Сергеич, — пригласил подполковник Смоляков старшего лейтенанта Страськова, предварительно пожав тому руку. Страськов присел на край стула.

— Значитца так, есть разговор, Михал Сергеич, который откладывать никак нельзя. А одному мне задачу, появившуюся на нашем участке фронта, сам понимаешь, не решить. Вот и давай покумекаем вместе. Суть разговора, значитца, заключается в следующем, — придвинувшись чуть ближе к капитану доверительно заговорил подполковник. — в Стругаже, под Красноведенском, как стало известно, немцы разместили некую лабораторию. Я сейчас тебе без разных деталей и подробностей говорю, потому как располагаю непроверенными фактами, что за лаборатория и чем там заняты немецкие, так называемые, специалисты. Но одно могу сказать утвердительно, — в лаборатории ведутся серьезные разработки.

Подполковник сделал значительную паузу, внимательно вглядываясь в лицо собеседника, как бы уточняя для себя — интересно ли оперуполномоченному слушать его сообщение или оно мало трогает его. Лицо старшего лейтенанта Страськова было непроницаемым. Подполковник, между тем, продолжил.

— Кроме того, буквально на днях к нам оттуда, из под Стругажа, явился посланец из партизанского отряда, организованного в непосредственной близости к лаборатории. Он, этот партизан, являясь несомненно честным и порядочным человеком, сообщил нам весьма любопытные сведения, сам не подозревая об их серьезности. А именно…

Подполковник неожиданно встал и отошел от стола к окну. Поглядев в него, развернулся лицом к старлею и продолжил:

— А именно… Он назвал имя командира этого самого партизанского отряда…

И подполковник вновь сделал многозначительную паузу.

— И что… — не выдержал Страськов, — имя командира этого отряда много значит?

— Для меня, как оказалось — да. Лукашов Емельян Фомич. Это имя вам, конечно, незнакомо. Так ведь?

— Лукашов… Емельян Фомич… — повторил за подполковником старлей и отрицательно покрутил головой, — да, это имя мне совершенно незнакомо. Слышу его здесь, от вас, впервые в жизни.

— А мне, как оказывается, знакомо, — не сводя со Страськова внимательных глаз, сказал подполковник. — Здесь в восемнадцатых-двадцатых годах орудовала банда Лукаша. Неуловим был, сволочь. И жесток, и коварен к тому же… А полное имя у атамана Лукаша было точно такое же, как и у нынешнего командира партизанского отряда — Лукашов. Емельян Фомич. Вот, значитца, как. И это, я доложу, не случайное совпадение.

Чуть помолчав, подполковник продолжил:

— А правой рукой у него, у Лукаша, значитца, в той банде был есаул Филаретов, а попросту — Филарет. Тоже еще тот отморозок был. Редкая скотина… Так вот, как ты думаешь, капитан, кто в главных помощниках числится сейчас у командира этого партизанского отряда, а? Да догадаться нетрудно, — сам же и ответил подполковник, — Филарет. Отец Филарет — ныне набожный и смиренный старец. Вот, значится, брат. Такие вот дела.

Страськов прикидывал в уме — а что подполковнику потребуется от него, в связи с этой историей…

— Нам ставятся задачи, — вновь заговорил подполковник, — во-первых, добыть максимально полную информацию о деятельности этой лаборатории. И желательно, и даже необходимо, — подполковник кашлянул в кулак, — завладеть имеющейся там документацией; во-вторых, важно разобраться и понять, с какой целью вблизи Стругажа организовался партизанский отряд, что это за отряд, из кого он состоит. И главное — командование армии считает необходимым арестовать его руководство. Или уничтожить. Для выполнения этих задач командование поручило мне подготовить боевую группу для засылки в немецкий тыл, в партизанский отряд.

— И что, большую предполагается группу готовить? — полюбопытствовал Страськов.

— Зачем большую, — возразил подполковник. — Нужна компактная, мобильная и боеспособная группа. Чтобы была настроена и способна с одной стороны — решать поставленные задачи, а с другой стороны, представлялась бы как наша помощь партизанскому отряду. Чтобы были и радист с рацией, и переводчик с немецкого, и сапер-взрывник, и, естественно, проводник, ну и еще кое-кто. И конечно же, руководитель группы, опытный, надежный, проверенный, боевой командир. Желательно — офицер.

Страськов поежился от невесть откуда набежавшего холодка. Неприятный осадок он почувствовал от этого еще не законченного разговора. «Что ему от меня-то надо? — внутренне возмутился Страськов. — Раз сам все знает, кого, и сколько, и куда, я-то тут ему какой советчик?».

— Я чувствую, — как будто прочитал мысли Страськова подполковник, — что ты мучаешься вопросом, а чего это он меня сюда пригласил и рассказывает, раскрывает мне секретную информацию? Чего, мол, значитца, он от меня хочет? Все очень просто, — губы подполковника чуть тронула улыбка, — командиром этой группы командование нашей дивизии предполагает назначить тебя, старший лейтенант Страськов. А что? Чем толкаться тут да заниматься пустопорожней работой, не лучше ли оказаться в живом, боевом деле. Или ты со мной не согласен?

Сердце у Страськова, кажется, остановилось. Он начал задыхаться. Закашлялся. Вынул из кармана платочек и поднес его ко рту. Отер губы. Руки старлея дрожали. Наконец он с трудом овладел собой. Он соображал, как быть, что сказать этой «старой развалине», черт-те что надумавшей про него. «Да пошел бы ты нахрен со своим живым, боевым предложением», — злобясь не на шутку, подумал Страськов. Ему в Травниково было и привычно, и безопасно. Без особых хлопот и забот. Напротив, заботы и хлопоты он с превеликим удовольствием доставлял другим…

— Я, не скрою, польщен вашим, Георгий Семенович, решением назначить меня командиром боевой группы, — Страськов старался говорить ровно и спокойно. — Но я признаюсь… Сейчас я пока не чувствую себя готовым к выполнению столь важного боевого поручения. Во-первых, это назначение столь важно и столь ответственно, что мне даже и в голову не приходило оказаться вдруг в подобной ситуации. Во-вторых, у меня просто нет практического опыта командовать целой группой подчиненных в сложной, незнакомой мне обстановке… В-третьих…

— Хорошо, — остановил легким взмахом руки излияния Страськова подполковник. — Давай не будем спешить, и непосредственно сейчас решать эту действительно непростую проблему. У нас есть еще время все хорошо обдумать и принять окончательное решение. Но, оговорюсь, его не слишком много. Так что… И еще, для уточнения и, значитца, для ясности, — продолжил Смоляков, — назначить тебя командиром группы — это не мое решение, а, если ты не расслышал, командования армии. Я, со своей стороны, хорошо тебя понимаю и вполне разделяю твои доводы об отводе своей кандидатуры. Но… не надо скромничать, дорогой Михал Сергеич.

Губы Смолякова разошлись в улыбке:

— Не надо скромничать. Вы же кадровый офицер. И уже немало времени значитесь на этой ответственной должности, которую вам доверили и партия, и нарком обороны товарищ Сталин. Так будьте же достойны оказанного вам доверия, сочтите поручение, о котором сейчас мы толкуем, за высокую честь…

С каждым словом подполковника старший лейтенант Страськов все более и более ужасался, в какую он ловушку угодил. И просто так ему из нее, он это кожей чувствовал, не выбраться. Он уже не вслушивался в слова. Ему все было совершенно ясно, и он костерил про себя этого старого пройдоху: «Вот ведь старая развалина… Да будь ты трижды проклят. Наверняка, с твоей, паршивец, подачи закрутилась эта карусель. Да чтоб тебя, хрен ты собачий…».

От обиды, от беспомощности он готов был сейчас даже расплакаться.

— Ну что, озадачил я тебя? — довольный собой, с широкой улыбкой на лице, спросил Страськова подполковник Смоляков. — Есть, есть нам с тобой о чем подумать. Только не забывай, все, что я тебе сегодня говорил — это строго секретная информация. Ну, да ты в этих делах разбираешься не хуже меня. И еще, — продолжил Смоляков, — на днях я, значитца, обращусь к тебе с одной весьма деликатной просьбой, не предполагающей разглашения. Так что, будь готов, дорогой Михал Сергеич, и к ее исполнению. Одно могу сказать на этот счет — все, что раньше мы с тобой здесь обсуждали, и эта будущая просьба — это звенья одной цепи. О большем ты меня не пытай и не спрашивай. И не огорчайся. Я в тебя верю. Все будет, значитца, путем, как говорится.

34

Возвратясь в Травниково в расстроенных чувствах, Страськов не мог приняться ни за какие дела. Он приказал старшине Кобзеву нацедить привезенного Рябовым спирта и, запершись один в комнате, стал накатывать его, слабо разведенного водой, рюмку за рюмкой.

От сердца мало-помалу отлегло. Он даже почувствовал еле уловимые оттенки радости. Нет, петь не хотелось, но что-то легкое, приподнятое и даже, можно сказать, возвышенное обнаружилось там, где-то в глубине души. «Да плевать я хотел на эти их назначения! — наполнял он очередную рюмку разведенным спиртом, — что я — не смогу отмазаться? Да запросто…». И он легко опрокидывал очередную рюмку. Отщипывал кусочек хлеба, брал рукой щепоть квашенной капусты и, запуская туда же, в рот, закусывал. И, наконец, прилично набравшись, завалился на свою лежанку со словами: «Да плевать я на вас хотел…». И отключился.

Разбудил Страськова лай Рекса. Заполошно взлаивала на кого-то, не на шутку сердилась собака.

— Кого там черти принесли? — проворчал спросонья Страськов. Вставать не хотелось. Но он, с трудом подавив в себе это нежелание, все-таки покинул лежанку.

— Старшина! — крикнул он через притворенную дверь. — Что у вас там происходит? Чего собачня разоряется?

Из-за двери пока не было ни звука. Видно, старшина и Рябов сейчас толкались на улице. Не дождавшись ответа, Страськов решил выйти во двор и разобраться, в чем там дело. Калитка была приоткрыта. Перед ней стоял какой-то офицер и что-то объяснял стоявшему перед ним старшине. Во дворе заходилась лаем собака.

— Цыц, курва, — цыкал на нее то и дело старшина, не смущаясь офицера. — Прыстрелю суку.

— Кто там? — спросил, спускаясь по короткой лесенке из дома во двор старший лейтенант Страськов.

— Та тут привезли когось. Кажуть, що вы просылы…

— Кого привезли? Что я просил? — раздраженно буркнул Страськов, напрягая память. А когда подошел к приоткрытой калитке и увидел легковой автомобиль, а в нем на заднем сиденье — Шелепова, то вспомнил. Да, это он сегодня поутру просил Рябова заехать к майору Самойлову, чтобы к нему, Страськову, доставили штрафника Шелепова.

— А… Давай его сюда, — сказал Страськов стоящему перед ним офицеру.

— Распишитесь вот здесь, — протянул офицер Страськову лист бумаги.

— Ну, Самойлов! Вот бюрократ… — пробурчал Страськов, но, однако, взял поданные ему офицером и карандаш, и лист, и на листе лихо расписался.

Шелепов шел тяжело, медленно переставляя ноги со ступеньки на ступеньку. Ступенек было всего четыре. Но он преодолевал их несколько долгих минут. Страськов терпеливо наблюдал за шествием Вадима. Неподалеку старшина за ошейник удерживал собаку, заходящуюся в лае до хрипоты. Но вот Шелепов наверху. Он остановился, не шевелясь и не оглядываясь на Страськова, перед дверью в дом.

— Да ты заходи смелее, Вадим. Толкни дверь-то. Не стесняйся, — подал голос поднимавшийся следом Страськов.

Шелепов молча и как бы безучастно исполнил что ему было сказано. Ступил через порог.

— Чего-то ты нерасторопный, Вадим. Я тебя таким и не помню. Сколько знал тебя, ты огнем горел во всех делах. А тут — на тебе. Куда у тебя вся прыть подевалась, — с похмельным хохотком заговорил Страськов, заходя за Шелеповым в дом.

Шелепов не счел нужным ввязываться в пустой, беспредметный разговор. Равнодушный взгляд его был направлен в никуда.

— Да ты проходи, проходи вперед, Вадим. Вон туда, в комнату, — ерничал Страськов. — И садись. Где тебе удобно, туда и присаживайся. Не стесняйся.

Шелепов присел на ближайшую табуретку.

— Выпьешь? — прямо спросил Шелепова Страськов.

— По какому делу я тебе понадобился? — жестко и без обиняков спросил Страськова Шелепов.

— Да что ты такой деловой. Только зашел, и на тебе — сразу о делах. Дела обождут. Давай посидим, о прошлом поговорим, вспомним что-нибудь интересное, занятное… О будущем потолкуем, — миролюбиво сказал Страськов.

Шелепов молчал. Страськов подошел к столу, вынул из-под светлой тряпицы кружку и стакан, достал стоявшую на полу у лежанки посудину со спиртом, разлил. Делал он это умеючи, ловко, по-хозяйски.

— Ну что, за встречу, — подал он стакан со спиртом Шелепову.

Шелепов никак не отреагировал. Он сидел прямо, не шевелясь, не проявляя ни малейшего любопытства.

— Н-да, — озадаченно произнес Страськов. — Ну, как знаешь. А я выпью. Ну, будь!

И Страськов, поднеся кружку ко рту, осушил ее разом до дна. Крякнул. Вытер губы тыльной стороной ладони.

— А я в молчанки игр не признаю. Нет, — вдруг появились у Страськова веселые нотки в голосе. — У меня здесь редко кто долго молчит. Я таким молчунам, — Страськов икнул, — живо язык развязываю. Да. Это я умею. Научился. Да ладно тебе… Ты не боись, это я так, к слову, — Страськов плеснул себе в кружку еще немного спирта. — Не хочешь говорить, молчи. Я тебя неволить не стану. А я вот тебе кое-что сказать хочу. А ты послушаешь.

Шелепов хранил молчание. Сидел все так же прямо и спокойно.

— Ты гадаешь, почему я тебя сюда вызвал? — начал Страськов, отхлебнув из своей кружки и залезая пальцами в чашку с квашеной капустой. — Какое, мол, дело у меня к тебе?

И, жуя капусту, неразборчиво, с наполненным ртом, ухмыльнувшись, произнес:

— Да никакого дела у меня к тебе нет. Понял? Просто я захотел себе устроить маленький праздник. Та-а-а-кой ма-а -а-а-хонький праздничек. Для души.

Шелепов окинул Страськова презрительным взглядом. И продолжал молчать.

— Вот ты сейчас сидишь передо мной, а я смотрю на тебя, — Страськов, освободившись от кружки, энергично потер руки, — и мне так хорошо, понимаешь. Просто душа поет. А отчего мне так весело на душе, ты спросишь. А я отвечу — меня наполняет необъятная радость, когда я вижу тебя перед собой. Такого, понимаешь, несчастного, такого слабого и беззащитного, сломленного духом, истощенного телом, наказанного жизнью, бедолагу такого, полного неудачника… Это же так прекрасно, так замечательно. Я любуюсь, я наслаждаюсь своей работой.

Страськов наклонился прямо к лицу Шелепова и зашептал:

— А ведь то, что ты сейчас такой — это же моя работа. Ты не знал? Что, даже не догадывался? Да ерунда. Все ты знал и знаешь. Иначе и разговор бы у нас носил иной характер. И мы бы в молчанки не играли. Верно ведь?

Страськов нагло хохотнул.

— Да, ты теперешний, какой ты есть — это моя работа, чем я и горжусь.

Шелепов неприязненно и пристально взглянул на Страськова. Но взгляд был беглый, короткий. И он снова отвел глаза.

— Да, это по моей записочке, по моему, так сказать, доносу тебя сначала упекли в лагеря, а затем пригнали сюда, в штрафбат. Прямо ко мне, стало быть. Вот как судьба распорядилась.

Страськов, стоя подле Шелепова, снисходительно оглядывал его сверху.

— И эту записочку тебе наверняка давали почитать, ознакомиться, так сказать. Там, правда, моей подписи не было, места для нее не хватило, — хохотнул Страськов, — но всего остального было предостаточно. Признаться, я сочинял эту писульку, а сам сомневался — поверят или не поверят. И ведь поверили. Замели человека, то бишь тебя. Видишь, даже разжаловали, опустили с полковника до рядового, наград лишили. Ну это ли не праздник для меня. Это надо отметить.

Он вновь забрякал над столом кружкой.

— Так это, дело с доносом… Оно намного позднее было. А более ранний мой подвиг в отместку твоей благородной персоне — его-то ты распрекрасно знаешь и помнишь. Как же, я девушку твою оприходовал. Вот ведь стерва, однако, оказалась, ты погляди.

Страськов покачал головой.

— Ведь и со мной не осталась. А я бы взял ее в жены — факт. Деваха-то была — я те дам. Все при ней. Но, как известно, и ты ее не взял. Пренебрег после меня, — Страськов язвительно ухмыльнулся. — Виноват перед тобой. Каюсь. С ней я поступил не по-комсомольски. Но как ни крути, а это тоже мне настроения придает. Сделал гадость — а сердцу радость.

У Шелепова непроизвольно сжались кулаки. Но он научился себя сдерживать, не поддаваться на дешевые провокации. Он точно знал, что необузданная вспыльчивость себе дороже обходится. Но, тем не менее, Шелепов бросил Страськову:

— Треп.

И опять замолчал.

— Че-е? — вспылил Страськов. — Ты не веришь, что я тебя сюда в окопы законопатил? Ты не веришь, что я твою девку имел? Ну, так ты погоди. Я тебе еще и здесь жизнь распрекрасную устрою.

— Тварь, — так же коротко и внятно произнес Шелепов.

Страськов не нашелся, как отреагировать на высказывание Шелепова. Взял себя в руки, усмехнулся:

— Ишь, разговорился друг. Ну, поговори, поговори. Порадуй мое сердце.

И тут затарахтел телефон.

— Да, слушаю, — поднял трубку Страськов, вслушиваясь в ее дребезжащие звуки.

— Опять этот бодливый козел достает, — сказал он вслух, прикрыв рукой трубку, — вот старая перечница, чтоб ни дна ему, ни покрышки… Да, да, я слушаю вас, Георгий Семенович. Внимательно слушаю. Да…

И Страськов действительно затем молча держал возле уха трубку и самым внимательным образом вслушивался в произносимое по телефону.

— Ну что же, — наконец, положив трубку на место, произнес Страськов, — похоже, наш с тобой праздник откладывается на некоторое время. Вот ведь незадача. Вызывают, понимаешь. Отдохни покуда. Надеюсь, я ненадолго. Мы еще попразднуем, повеселимся с тобой. А я накажу ребятам, чтоб тебе скучать не довелось. Ну, пока.

И Страськов, хлопнув скрипучей дверью, вышел.

Тут же в комнате появился Жаблин. Шелепов припомнил этого наглого и хамовитого штрафника, с которым в вагоне произошла стычка.

У Жаблина тоже оказалась память неплохая.

— Вот так встреча! — с нескрываемым злорадством воскликнул Жаблин. — Кого я вижу! Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Ну, вот и пересеклись наши дорожки. Бог, он все видит… Похоже, что моих рук тебе не миновать. Но… Подождем. Всему свое время, как говорится. А пока… А пока я к вашим услугам.

И Жаблин изогнулся в поклоне:

— Чего желаете-с, сударь? Что вам подать-с, чего предложить-с?…

Хоть эта встреча и оказалась несколько неожиданной для Шелепова, он ей ничуть не удивился. Он уже привык, что в его жизни каждая неприятность непременно сменялась другой, все шло одно к одному. И не видно было выхода из этого замкнутого круга несчастий и неприятностей.

Во дворе послышался какой-то шум. Шелепов прислушался. И понял — Страськов подает команды.

— Старшина, — услышал через притворенную дверь Вадим, — тащи живее из колодца пару ведер воды. В бочку на задворках лей, да поживее. Ну, чего ты телишься. Мне себя в порядок привести надо, а времени нет. Вызывают, едрена вошь. До завтра дождаться не могут, пропади они пропадом…

Послышалось бряцание пустых ведер, хлопанье калитки. Во дворе все стихло на некоторое время.

— Да ты-то какого хрена путаешься под ногами… Пшел вон, паскуда. — видно, и на собаке Страськов срывает свое зло.

Вновь брякнули железные запоры. Похоже, вернулся старшина с водой.

— Так, ты мне чуток помоги… — это Страськов старшине, — а потом бегом на улицу. Машину поджидай. За мной машина придет. Так что твой драндулет пока отдохнет.

Страськов, в конце концов, привел себя в относительный порядок. За ним вскоре пришла легковая машина, и он уехал.

Коротать время с Жаблиным Шелепову никак не хотелось.

— Где у вас тут туалет? — спросил у него Шелепов.

— Что, заприхотелось? — ответил тот. Но, однако, принялся объяснять:

— Как выйдешь за дверь, то направо. На задворках сразу увидишь скромное сооружение. Это то, что тебе надо. Только осторожно, во дворе злая собака. Погоди, я ее куда-нибудь пристрою, а то не дай бог.

Он вышел во двор. Вскоре послышались матерки и крикливые команды. И все стихло.

Шелепов направился на задворки. По нужде он не хотел. Но и в помещении торчать никакого желания не было. Из-за небрежно сложенной поленницы появился Жаблин.

— Собаку я привязал. Туда лучше не соваться, — предупредил он и скрылся.

Шелепов свободно и глубоко вздохнул. Хорошо было остаться одному, дышать вволю свежим воздухом, не видеть неприятные физиономии… Вадим решил нарушить предупреждение Жаблина. Он верил, что собаки — это понимающие существа и верные друзья, если к ним отнестись с добром, с душой. За поленницей, посаженная на цепь и привязанная к одной из досок в заборе, собака, увидев чужака, вздыбилась и залаяла.

— Тихо, тихо, — начал успокаивать пса Вадим. — Ну чего ты шумишь. Не надо шума, не надо. Ты же умный пес, ты не пустобрех какой-то… Я вот пришел с тобой подружиться, а ты нервничаешь. Не надо нервничать. Не надо шум поднимать. Давай с тобой мирно, тихо, по-дружески пообщаемся.

Вадим говорил собаке что придется. Он устал молчать.

По мере приближения Вадима Рекс успокаивался. Присел перед ним на задние лапы и уставил на Вадима умные глаза. Вадим без опаски подошел вплотную к собаке и погладил ее по загривку. Рекс не шелохнулся. Вадим запустил свою руку в шерсть и почесал у него за ушами. Потом начал гладить собаку вдоль спины сверху вниз. Рекс даже прилег, чтобы новому знакомому было сподручнее его гладить.

Вскоре он сидел возле собаки на поленьях, а та, положив ему голову на колени, лежала, прикрыв глаза от блаженства и только иногда поводила ушами. А Вадим без конца рассказывал и рассказывал что-то собаке. Может, он пересказывал ей самые сложные, самые неприятные моменты своей жизни. А может, и наоборот. Все-таки о приятных вещах и событиях говорить интереснее, и слушатели будут их воспринимать благожелательно. Даже вот эта собака.

35

ГАЗик, лихо развернувшись у Железки, встал как вкопанный.

— Да, тормоза, однако, — сделал комплимент водителю Страськов, выбираясь из автомобиля.

— Добрая машина, боевая — согласился сержант, сидевший за рулем.

Страськов вошел в дверь, миновал дежурного, не соизволив представить ему удостоверяющий личность документ: его и без документов тут должны знать в лицо. Но в нужный кабинет соизволил-таки осторожно постучать и вошел после приглашения.

— Ну вот, значитца, и наш долгожданный старший лейтенант нарисовался, — источая дружелюбие, произнес хозяин кабинета подполковник Смоляков. — Проходи, присаживайся, Михал Сергеич. Как я и грозился, как я и обещал, что поручу тебе выполнить еще одно чрезвычайной важности дело, так я свое слово, как сам понимаешь, сдерживаю. И даже раньше срока.

Подполковник тепло улыбнулся.

— Я готов к выполнению любого вашего поручения, Георгий Семенович, — чуть привстав с только что занятого им стула, ответил Страськов.

— Ну и славно, — ответил подполковник. — Дело несложное тебе поручается, но, повторюсь, ответственное. А конкретно, — к нам прибыла гостья…

Подполковник сделал значительную паузу и продолжил:

— …которую я тебе и перепоручу. Ее следует, перво-наперво, разместить в нашей гостинице, чтобы она отдохнула с дороги, ну, а далее, если потребуется, выполнить какие-либо ее женские прихоти и пожелания, ну там, к примеру, показать наши какие ни на есть достопримечательности, и еще что-нибудь в этом роде… Но есть одно важное условие, старший лейтенант Страськов, которое следует соблюсти неукоснительно, — со строгостью в голосе проговорил подполковник, — не следует проявлять излишний интерес к ее персоне. Пусть останется секретом и для тебя и, тем более, для окружающих людей — кто она, откуда прибыла, куда направляется… Ни для кого ее здесь нет. Это понятно?

— Понял, товарищ подполковник. Принял к сведению и обещаю данное условие соблюсти неукоснительно.

— И последнее, — продолжил подполковник, — сегодня заполночь, а точнее — в 2 часа 30 минут она должна быть в эскадрилье подполковника Караваева. Ни минутой позже. А вот если немного раньше, это даже совсем неплохо. И доставить ее туда должен ты, старший лейтенант Страськов. Для этой цели тебе выделена автомашина, которая закреплена за тобой на все оставшееся время, то есть до 2 часов 30 минут. Если сам не знаешь, где находится эта эскадрилья, то ничего страшного в этом нет. Шофер дорогу туда знает. Доставив женщину туда, — подполковник говорил ровно и четко, — разумеется, машина обязана будет доставить и тебя обратно, до места твоей службы. Так что, ничего не поделаешь, старший лейтенант Страськов, — развел руками подполковник Смоляков, — остаток дня, весь вечер и целую ночь нынче, выходит, тебе быть на ногах. А вот выполнишь это поручение — завтра спи сколько тебе захочется.

— Товарищ подполковник, — обратился старший лейтенант к Смолякову, — Георгий Семенович, а где же сам объект моей опеки?

— Ну что ж, коли мы обговорили все детали, значитца, пришло время представить тебе нашу даму.

Подполковник нажал на кнопку под столешницей. Появился дежурный.

— Пригласите майора Красина ко мне, — распорядился Георгий Семенович.

— Можно? А вот и мы, — минут через пять не по-уставному доложил вошедший в кабинет майор Красин, пропуская вперед молодую женщину. Страськов, взглянув на нее, оторопел. Удивлена была и гостья, признав в капитане хорошо знакомого ей в прошлом человека. Но она постаралась надежно скрыть свое волнение.

А тем временем Страськов был представлен подполковником Смоляковым молодой женщине как ее главный и единственный опекун и сопроводитель в Русьве на все оставшееся время ее пребывания. Женщина, одетая в военную форму, с накинутой на плечи плащ-палаткой, вышла на улицу. За ней, неся в обеих руках по предельно наполненному вещевому мешку, шел старший лейтенант Страськов. Он уложил груз на заднее сиденье. Потом, обойдя машину, открыл дверцу. Гостья устроилась рядом со своей поклажей.

Сев рядом с водителем, Страськов дал ему команду:

— Поехали.

В гостинице, где когда-то пребывал Алексей, Страськов занес в выделенный спутнице номер ее вещевые мешки. Женщина молчала. Не смел и он до поры лезть к ней с разговорами. Уже выходя из номера, чтобы оставить гостью отдыхать, Страськов нечаянно обронил, скорее для себя, нежели для чужих ушей:

— Ну, надо же. Сегодня у меня воистину великий праздничный день. Даже поверить трудно.

— Тварь, — тихо, коротко и зло произнесла женщина.

— Какое счастье для меня в этот знаменательный день неоднократно слышать это слово, — уже адресно ответил Страськов. — Просто сказочная музыка. Моцарт, Бетховен, Паганини…

— Мерзавец, ублюдок, подонок, — произносила женщина громче.

Едко ухмыльнувшись, Страськов, уже не спеша уходить, обмолвился:

— Если ты, Яна, не устала, если есть желание проветриться, прокатиться по нашим местам, то приглашаю тебя в машину. Уверяю, даю честное слово, что ты не пожалеешь об этой поездке. Ты увидишь такое!

— Гаденыш, и ты еще мне что-то предлагаешь… И ты думаешь, что я сейчас вот так, выкинув все из головы, пойду куда-то следом за тобой? Ну ты наглец, однако.

— Я прошу поверить мне единственный раз в жизни, — заверил Страськов, — ты не пожалеешь… Ты на самом деле увидишь такое, о чем даже мечтать не можешь. Это правда.

— Тебе… Поверить… — женщина горькой усмехнулась. — Да никогда!

— Ну и напрасно. Ты будешь всю жизнь… Всю жизнь, я точно знаю, жалеть и проклинать себя за то, что не воспользовалась этой случайной, но имевшейся возможностью… А возможность… А возможность есть. Только согласись. Тут терять нечего…

Он интриговал ее, исключив напрочь нотки язвительности и иронии. Уж он устроит праздник. Настоящий. Только бы она согласилась.

— Что-то ты слишком настойчив. С чего бы это? Даже подозрительно, — насмешливо сказала женщина. — Ты так стараешься уговорить меня, что я, смотри, могу и согласиться. Теперь я не беззащитная девочка семнадцати лет, я взрослый человек, который способен постоять за себя. И со мной связываться по сомнительным поводам не советую. Это небезопасно. Прошу зарубить на носу раз и навсегда.

36

ГАЗик-67 с откинутым брезентовым верхом въехал в Травниково и подрулил к дому, где располагался полковой особый отдел, которым заправлял старший лейтенант Страськов. Сержант-водитель умело поставил машину рядом со стоящим возле дома мотоциклом.

— Ну, вот мы и на месте, — сказал Страськов, выбираясь из машины. — Яна, я на минутку должен вас покинуть и попрошу эту минутку обождать здесь, потому как мне необходимо дать кой-какие распоряжения и решить вопрос с собакой. Она у нас очень злая, — улыбнулся Страськов.

Женщина, не взглянув на оперуполномоченного, слегка пожала плечами.

— Извини, — проговорил Страськов и побежал к дворовой калитке. Бегал старший лейтенант смешно, раскидывая назад ноги в разные стороны, по-бабьи, но женщина, провожая его взглядом, даже не улыбнулась.

Страськов, забежав во двор, кинулся в дом удостовериться, все ли в порядке, как себя чувствует Вадим Шелепов, не устроил ли какую каверзу в его отсутствие. К своему удивлению, он никого не обнаружил. Не было ни Вадима, ни Рябова, которому он поручил Шелепова. «Вот черти. Чего еще удумали? — заволновался Страськов. — Куда могли подеваться? Да и собаки что-то не видно было».

Забыв притворить дверь, Страськов выскочил из дома и, не напрягая голоса, чтобы не показаться паникером, позвал:

— Старшина! Рябов!

— А?.. Та мы тута, — отозвался старшина, выходя из пристройки, бывшей когда-то то ли хлевом, то ли курятником. Теперь она зачастую использовалась как камера для нарушителей режима здесь, на переднем крае борьбы с фашистами.

Она была оборудована весьма просто: вдоль боковой стены — сколоченная из бог весть чего лавка. На нее кинута куча несвежей соломы. И все.

— Обшаемся мы. Знакомымся… друг с дружкой.

За ним показалась и физиономия Рябова. По обоим было видно, что знакомство состоялось не на «сухую».

— А где этот? — кивнул Страськов на открытую дверь в дом. — Где собака? Нет ни того, ни другого… Я ж тебе поручал, Рябов, постеречь его. Мне, как-никак, передали его под личную ответственность. И что? Профукали вы мужика? Ух-ххх! Пристрелю гадов, если он исчез с концами… — вскипел старлей.

— Да он там должен быть, на задворках, — вспомнил Жаблин. — Он в туалет просился.

— Когда просился? У него недержание открылось какое, или что? — горячился Страськов. — Я спрашиваю — когда он просился в туалет? Только что, десять минут назад, полчаса, час? Иди и ищи! — строго приказал он Рябову.

Жаблин тут же кинулся выполнять приказание начальства.

— Вот он, тута! — вскорости заорал он, радостно вбегая во двор. — С Рексом сидят… оба. Тоже общаются.

— С Рексом? Он? Не может быть, — усомнился Страськов.

— Может, и не может быть, — подмигнул старшине Жаблин, — а точно… Сидят. Оба. Друганы, да и только.

Старший лейтенант пошел на задворки. Туда же поспешил и Жаблин.

— Вона, тама… За поленницей, — указывал он.

Страськов, не подходя к Шелепову, сидевшему с собакой спиной к нему на горке поленьев, набранных из поленницы, огляделся, видимо, взвесил какие-то свои «за» и «против», и никому ничего не говоря, подался обратно.

— Так, старшина, — приказал Страськов, — берешь Рябова, две лопаты, топор, на мотоцикл — и на окопы. Живо!

— Так эсты одын окопчык, товарыш старший лейтенант, — напомнил Страськову старшина.

— А нам про запас не надо? Короче, без обсуждений — действовать, как я сказал.

— Эсты, — ответил старшина. И засуетился в поисках шанцевого инструмента.

Жаблин, переминаясь позади оперуполномоченного, ничего не понял — куда, почему, что, зачем? — и спросил:

— Какие окопы, товарищ старший лейтенант?

— У нас свой фронт, — ответил Страськов, — и свои окопы. Старшина покажет.

Выпроводив своих подчиненных, Страськов живо направился в ту самую пристройку, где он застал своих подчиненных.

Куча соломы на лавке была частью отодвинута в сторону, частью сброшена на пол. На освобожденной половине лавки стояли банный ковш и бутыль с остатками жидкости. Раскинуты пучок зеленого лука, две корки иссохшего хлеба, раскрытая банка тушенки, уже почти опорожненная, ложки, нож… «Вот, заразы, — выругался старший лейтенант, — только я в дверь, они тут же соображают». Между тем он приник к маленькому, как щель, оконцу. Оконце было настолько запыленное, что все, что было за ним, едва просматривалось. Из оконца смутно и туманно был виден Шелепов с собакой. «Все, порядок, — принял для себя решение Страськов и побежал к машине. — Заждалась, поди, меня моя красавица!».

— Прошу, — пытаясь как можно изысканней обойтись с дамой, произнес Страськов и отворил заднюю дверцу машины. — Уж простите великодушно. Пришлось задержаться чуть более, чем обещал.

Женщина, не обращая внимания на его изысканные извинения, молча вышла из машины. Она шла, кажется, совершенно спокойно. Но внутри ее жгло беспокойство: «Какую гадость он приготовил на этот раз?».

Доброго от него ожидать было нечего, это она знала наверняка. Но ведь согласилась ехать… «Ну и дура, — обругала она себя. — Согласилась, соблазнилась… Будто ты его не знаешь!».

— Нам туда, — указывал путь Страськов.

Прошли двор и вышли на задворки.

— Вон туда, — сделал он последнее указание. — Извини, но сейчас я лучше оставлю тебя, чтобы не нарушить твоих счастливых минут.

— Счастливых? — удивилась женщина, глядя вперед, на спину какого-то мужчины.

— Надеюсь, — произнес Страськов, и покинул спутницу. Он тут же прошел в пристройку и удобно угнездился возле окошечка. Спохватившись, носовым платком попытался осторожно протереть стекло. Оно стало чуть прозрачнее, но заметнее на нем стали полосы пылевых разводов.

Неслышно, осторожно, неуверенно ступая, женщина приблизилась к сидящему мужчине. И услышала рычание собаки.

Мужчина обернулся…

Встретившись глазами, оба застыли в недоумении, не веря в случившееся, не понимая, как это могло случится здесь… Сейчас… Нет, этого даже в самых смелых помыслах быть не могло. Но вот… Случилось же!

— Вадим? Это… Ты? — произнесла женщина. — Как, почему ты здесь?

Собака, озлобившись было, зарычала еще более грозно, ощетинилась, подняла дыбом шерсть на спине, привстала и даже приготовилась к прыжку…

Но Шелепов, удивленный появлением женщины, не оставил без внимания и поведение собаки.

— Ну-ну, спокойно. Не нервничай, — заговорил он с собакой, легкими похлапываниями ладони по загривку успокаивая ее. — Это свои.

Пес перестал рычать, но садиться не спешил.

— Яна? — наконец смог и Вадим переключиться на вдруг появившуюся гостью. — Как ты здесь, какими судьбами? Нет, это нереально!

Из пристройки в мутное стекло оконца за этой сценой удовлетворенно наблюдал Страськов. Он на мгновение отвлекся, нашарил рукой горлышко бутыли… Поднеся его ко рту, сделал пару глотков. И тут же вновь приник к оконцу: «Праздник у меня получается на славу».

— Тут подонок и гнус Страськов… И вдруг ты. Как это понимать? Это что, такая ваша шутка надо мной? — проговорил Вадим.

Страськова резанули слова Шелепова: «Ты, зараза, ответишь и за гнуса, и за подонка».

— Ты спросил — какими судьбами? — ответила женщина. — Пути у судьбы бывают разные: бывают ухоженные дорожки, бывают хорошо утоптанные тропки. А я пришла сюда через гнилое, зловонное болото. И давай об этом гаденыше, о Страськове, больше не упоминать.

— Я, конечно, согласен с тобой. Но для меня все равно много удивительного и непонятного во всем этом…

— Если я возьмусь объяснять, рассказывать обо всем по порядку, как я тут очутилась, откуда я взялась и куда меня дальше судьба должна забросить, то боюсь, у меня не хватит времени сказать тебе самое главное, — спокойно и рассудительно произнесла она. — А я хотела бы поговорить именно об этом, и поскорее, чтобы у нас хватило времени на этот разговор.

— Я не думаю, что нам с тобой достаточно времени отпущено на встречу.

Она подошла вплотную безбоязненно и ласково поглядела в его серые глаза со множеством мелких морщинок вокруг.

— А самое главное, что мне хотелось тебе давно сказать, — она застенчиво улыбнулась, — это то, что я всегда, всю свою жизнь любила и люблю только тебя И буду любить… Всегда… Только тебя. Знай это. Жан гылык жокъду, — сказала она совершенно непонятную для Вадима фразу и тут же пояснила:

— Это по-карачаевски. А по-русски переводится — мне очень приятно тебя видеть. Ты же не знаешь, я три последних года жила в Карачаевской области, в Теберде. Ну, да это сейчас и не важно. Важно только то, что я говорю о тебе.

Вадим был неимоверно счастлив, он был согрет этими ее словами… Он уже давно, да что там — никогда и ни от кого — не слышал ничего подобного. В его душе затеплился огонек, и танцевал, и разгорался все больше и больше.

День угасал. Сквозь ажурную листву нескольких берез, стоящих поодаль, проблескивали пурпурные пятна заходящего за горизонт солнца. Тени, пролегавшие по земле еще недавно, слились в прозрачный полумрак. А здесь, на задворках дома, превращенного в прифронтовой полосе в полковой особый отдел НКВД, продолжался разговор встретившихся при чрезвычайно странных обстоятельствах двух близких друг другу людей.

— А этот ублюдок, этот мерзавец, эта дрянь, — она намеренно не произнесла имени Страськова, конечно же, надеясь, что Вадим понимает о ком идет речь, — разрушил, перечеркнул, испоганил наше с тобой счастье.

— Да, ты прав, что оттолкнул меня от себя, — с горечью в голосе продолжала далее женщина, — я не смогла себя сберечь, я виновата, что случилось однажды надо мной такое чудовищное надругательство. Но… Это была не только моя вина.

На глазах женщины появились слезы. Она нашарила в кармане платок и поднесла к глазам.

— Ты успокойся, Яна, — поднялся с кучи поленьев Вадим. — Не расстраивайся, не надо. Я рад, что так странно и неожиданно мы сегодня встретились с тобой. Скажу больше — я счастлив, что вижу тебя, что говорю с тобой… И если бы не эти непреодолимые пока для меня обстоятельства, я бы совершенно точно, обязательно бы попросил тебя остаться со мной… На всю жизнь, навсегда.

— Родной, — произнесла она тихо, прижимаясь лицом к его плечу. — А ты навсегда со мной… В моей душе… В моем сердце. И ничто не в силах разлучить меня с тобой.

Вадим положил ей на голову свою руку и легко, нежно прижал ее к груди.

— А ты знаешь, — она повернула к нему заплаканное лицо, — у меня же есть сын.

И торопливо, чтобы, по-видимому, избежать нежелательных для нее вопросов — откуда он, чей он, — продолжила:

— А зовут его… Олег. Олег Вадимович… Шелепов. И ему четырнадцать лет.

Именно в этот момент к ним на задворки явился Страськов, чьи шаги они услышали одновременно с сердитым, встревоженным рычанием собаки.

— Голубки воркуют… — насмешливо произнес Страськов. — А я хочу пригласить вас в дом, отметить это событие. Глядите, вечереет уже.

Вадим промолчал. Яна высказалась коротко и категорично:

— Оставь нас в покое. Если есть еще какое-то время, то лучше бы мы использовали его для себя, без твоего присутствия.

— Да ради бога. Как вам будет угодно, — расплылся в ехидной улыбке Страськов, — время пока есть. Но, однако, не лишку. Хочу лишь сделать маленькое замечание… Я тут совершенно случайно, можно сказать, краем уха слышал нелестные отзывы обо мне… Один из вас называл меня гнусом, мерзавцем, подонком, другая — гаденышем, дрянью, ублюдком… И никто из вас не удосужился хотя бы одно доброе слово сказать за то, что я устроил вам эту встречу.

— Доброе слово… тебе? — в глазах у Яны сверкнули недобрые огоньки. Она оставила Вадима и подошла к Страськову настолько близко, что тот вынужден был попятиться. Более ничего не говоря, она влепила ему звонкую пощечину. И замахнулась еще раз, чтобы нанести удар по другой щеке, но Страськов вовремя отпрянул назад.

— Ах ты, шалава, шлюха, подстилка потрепанная, — взвинтился обуянный злостью Страськов, потирая ударенную щеку. — Да ты у меня…

Но хоть его голова и была хмельной, однако вмиг сообразила, что его заносит не туда. Эта женщина сейчас ему неподвластна. И даже наоборот — от из-за нее вполне могут случиться непоправимые неприятности по службе. И он замолчал. А через мгновение заговорил извиняющимся тоном:

— Ой, прости меня, Яна… Что-то я погорячился. Но ты же сама….

Но эти извинительные слова были излишни. Вадим сделал резкое движение в его сторону и точным выпадом руки ударил Страськову в лицо. Удар был настолько точен, скор и силен, что Страськов рухнул им под ноги. С громким лаем к нему подскочил Рекс.

— Будь ты проклят, — с ненавистью высказался в сторону Страськова Вадим. И вместе с Яной направился через двор вон из этого дома.

Яна подошла к машине и уточнила у водителя-сержанта, точно ли он знает дорогу в эскадрилью, где ей требовалось быть. Получив утвердительный ответ, она повернулась к Вадиму.

— Поверь, Вадим, я была невероятно счастлива встретиться с тобой на перепутьях войны. И я не знаю, доведется ли нам еще когда-либо стоять вот так и смотреть в глаза друг другу. Я могу только сказать тебе, могу только поклясться тебе чем угодно, что я бесконечно и навсегда люблю тебя.

Она протянула к нему руки, обхватила его голову, приблизила его лицо к своему и нежно поцеловала в губы. Он тоже обнял ее и приник к ее губам.

Так они простояли несколько мгновений.

Они поняли, что минута расставания настала, когда об их ноги начала тереться собака. Она следом за ними выбежала со двора.

Уже усаживаясь в машину, Яна сказала:

— А может, со мной? А там что-нибудь придумаем? Он ведь тебе жизни не даст.

— Нет, я не дезертир и не трус, Яночка. Чему быть — того не миновать. Поживем — увидим. Спасибо тебе за теплые слова, за твою любовь… Поверь, я буду жить и надеяться только на то, чтобы мы вновь встретились и остались вместе навсегда.

Через мгновение Вадим добавил:

— У меня дома хранится твой рисунок. Помнишь, как-то ты рисовала мой портрет. Если б ты знала, сколько я рассматривал его…

— Я и сейчас помню каждую черточку твоего лица, — улыбнувшись сказала Яна. — И, кажется, по памяти смогу вновь воспроизвести его на бумаге или на холсте. Уверяю тебя, Вадим, у нас еще будет время и возможность это сделать…

Во дворе послышались шум, матерные ругательства… Видимо, оклемался Страськов.

Яна бросила водителю:

— Поехали.

Тот сделал удивленные глаза, повел ими в сторону калитки, где уже вот-вот должен был появиться старший лейтенант Страськов, но после повторного приказания женщины нажал на стартер и на газ. Машина сорвалась с места.

Вадим услышал последние слова Яны, долетевшие до его слуха:

— До свидания, родной!

Она прибыла в эскадрилью подполковника Караваева за один час двадцать минут до вылета. Подполковник лично встретил ее, и от его проницательного взгляда не ускользнуло, что она прибыла в несколько возбужденном состоянии и в расстроенных чувствах.

Не вникая в причины, он без лишних разговоров напоил Яну горячим чаем и уложил ее поспать на лавке в своем блиндаже.

В назначенное время самолет с разведчицей Яной Шимановой поднялся в воздух.

37

Когда Страськов, ругаясь по-черному и утирая кровавые ссадины на лице какой-то тряпкой, появился в калитке, то он не увидел ни машины, ни, соответственно, Яны, ни Вадима Шелепова, ни даже этой паршивой собаки Рекса. Перед домом было совершенно пусто.

Он постоял одиноко, хмуря брови, обуреваемый злостью. И, нечаянно бросив взгляд вдаль, увидел удаляющуюся мужскую фигуру, в которой безошибочно узнал Шелепова. Рядом с ним шествовала и собака.

Страськов воспрял было духом. Он уже сделал угрожающую мину на лице и настроил голос на строгий лад, чтобы крикнуть вдогонку что-нибудь этакое… Но, осознав сейчас свое бессилие перед этим человеком, только махнул обреченно рукой и плюнул с досады в их сторону.

В это время он вдруг услышал знакомое урчание приближающегося мотоцикла — и возликовал. «Вот это то, что надо! — воскликнул он в душе. — Ну, погоди, Шелепов. Сегодня же с тобой посчитаюсь и за тварь, и за мерзавца, и за подонка… Еще попляшешь под мою дудку… Ты у меня будешь знать, как руки распускать».

Он тут же дал приказание вернувшимся «с окопов» старшине Кобзеву и Рябову:

— Догнать этого говнюка и привезти сюда живым или мертвым.

Чуть тормознув, чтобы выслушать приказание командира, Кобзев, сидевший за рулем, поддал газу, и мотоцикл взревел, пустил клубы дыма и рванул за Вадимом Шелеповым.

Минут через пятнадцать они вернулись обратно, везя в коляске побитого, но находящегося в сознании Вадима. Собака с лаем неслась следом за мотоциклом. Догнав его у дома, она с рычанием накинулась на слезшего с заднего сидения Жаблина.

— Ах ты, сука такая! — воскликнул не ожидавший собачьей атаки Жаблин, отбиваясь ногами. — Пристрелю падлу!

Страськов приказал:

— Рекс, на место!

Только после оклика старшего лейтенанты Рекс несколько успокоился, нехотя отошел и укрылся где-то во дворе.

— Ну что, мой друг Вадим, — обратился, наконец, Страськов к пленнику, — я гляжу, тебе по морде знатно настучали. Видишь, и у меня хлопцы умеют кулаками махать. Но это только начало. Ты еще не то сегодня увидишь. Знаешь, я не люблю прощать тех, кто мне нагло, без разрешения дорогу переходит. А ты давно стоишь у меня на пути. Надоел до чертиков. И пришла пора убрать тебя с дороги. Окончательно. И пусть мне будет плохо, но я все-таки сделаю это без сожаления.

Старшина Кобзев, приглушив мотоцикл, затянулся папироской и не обращал никакого внимания ни на своего старлея, ни на Рябова, который разглаживал и рассматривал, ругаясь сквозь зубы, поврежденную собакой штанину.

Вадим бросил Страськову:

— Сдохнешь ты однажды, как шелудивая собака.

— Помечтать ты, конечно, можешь, — хохотнул Страськов. — Только сбудутся твои мечты или нет — это еще вопрос. А вот я тебе точно могу сказать, что ты уже сегодня кончишь свою поганую жизнь. И смерть твоя будет, прямо скажу, мученическая. Старшина Кобзев!

— Я! — ответил старшина.

— Рядовой Рябов!

— Я! — выпрямился по стойке смирно Жаблин.

— Как, окопчик у вас готов?

— Як же, готовый, товарыш старший лейтенант, — ответил старшина.

— Ну и ладненько. Тогда, пока совсем не стемнело, этого вот гнуса закопайте в окопчик живьем.

— Есть, закопать живьем! — звонко воскликнул Жаблин. — Уроем эту тварь, уж будьте спокойны.

Он живо устроился на заднее сиденье мотоцикла и похлопал Вадима Шелепова по плечу.

— Вот так-то, сучонок. Есть она, правда на земле.

И рявкнул старшине:

— Ну чего ты, поехали. Время не ждет.

Несправедливо, жестоко, не в бою, а от рук злодеев принял смерть в этот поздний летний вечер бывший полковник, рядовой штрафбата Вадим Шелепов.

38

Ирина только на следующий день к вечеру распознала одного из трех налетчиков и убийц Шкабару. Она аж онемела, перехватив его взгляд. Ей надлежало сделать раненому перевязку. И вот…

Ирина растерялась. Совсем недавно она хотела и, совершенно точно, могла бы без всякого сожаления убить каждого из этих подлецов. Один из них сейчас перед ней. Но — раненный, нуждающийся в уходе и заботе…

Ирина стояла перед ним недвижимая, не решив — или отойти от греха подальше, или же пересилить себя, укротить свою ненависть к этому злодею и все же приступить к перевязке.

Она стояла и глядела в этот немигающий глаз — второй был у Шкабары закрыт бинтом.

Ее вывел из оцепенения его голос:

— Честное слово, клянусь… Самым дорогим для меня… Здоровьем мамы, сестры… Я перед тобой ни в чем не виноват. Ни в чем…. Я даже не знаю, что они — этот Рябов или как его… Жаблин и другой… Что они причинили тебе такого, за что ты их готова убить. Я ничего не знаю… Я и узнал их только в вагоне. И вот… Попал к тебе в немилость за компанию.

Она увидела, как из его глаза, часто замигавшего, выкатилась слеза. Шкабара сделал усилие, чтобы приподнять голову, и чуть-чуть оторвал ее от подушки:

— И все равно… Я прошу у тебя прощения.

Покаяния Шкабары как бы вдохнули жизнь в Ирину, привели ее организм, всю ее в действие. Она занялась раненым: осторожно убрала старую повязку, с еще большей осторожностью отняла от его поврежденного глаза ватный тампон, весь пропитанный кровью и гноем, обеззаразила рану, промыв ее йодным раствором, и наложила новые тампон и повязку.

И, ничего не говоря, оставила Шкабару наедине с самим собой.

В последующие дни Ирина продолжала ухаживать за Шкабарой так же безмолвно и даже с каким-то равнодушием.

Но вот однажды, несколько дней спустя…

Ирина стояла с хирургом Иваном Ильичом за пределами санитарной палатки. Разговор шел о местных делах и проблемах. Она, как обычно, раскурила хирургу «козью ножку», и он с видимым удовольствием делал затяжку за затяжкой.

Вдруг раздался треск мотора, и в поле зрения Ирины оказался приближающийся к их медсанбату мотоцикл. А на нем… Ирина обомлела. Управлял мотоциклом… Жаблин. А в коляске восседал… Гриднев.

— Иван Ильич, — сказала Ирина хирургу, — я, пожалуй, побегу. У меня там один раненый не перевязан. А я ему обещала…

— Да, конечно, — ответил Иван Ильич. — Спасибо тебе, Ириночка. А я еще чуток, с твоего позволения, тут подзадержусь, подышу, понимаешь… Побегай, побегай, золотко. Ты молодая. А я уж попозже, потихонечку, по-стариковски следом.

Ирина, проходя мимо постели Шкабары, окинула его недружелюбным взглядом. Шкабара беспокойно шевельнулся в постели. Видимо, почувствовал что-то недоброе. Она прошла мимо него дальше в предоперационную и присела в углу на один из двух старых стульев с венскими изогнутыми спинками за небольшим столиком с разложенной на нем медицинской документацией. Открыла чью-то медицинскую карточку… Прислушалась. Разговаривали мужские голоса. Один голос принадлежал Ивану Ильичу.

— Да мы ненадолго. Только дружка проведать. Он тут где-то лежит. Ранение у него… Глаз. Шкабара. Виталий.

— Шкабара… Шкабара… Да, есть такой, — вспомнил Иван Ильич. — Действительно, у него поврежден глаз. Ну, что ж, проходите, коли так. Только ненадолго. Раненым нужен покой и здоровый сон.

— Да мы мигом. Только поглядеть, пару слов сказать, да вот гостинец какой-никакой друзья просили передать, — обрадованно воскликнул Жаблин. — Нам и самим некогда. Служба, товарищ военврач. У нас со временем строго…

— Ладно, ладно, проходите. Только тихо. Чтобы других раненых не беспокоить, — услышала Ирина добродушный голос Ивана Ильича.

Палатка наполнилась привычным тихим шумом: шуршанием шагов по земляному полу, чьим-то шепотом, скрипом задеваемых кроватей…

— Ну, привет, друган, привет, Виталя! — тихо, но с наигранным радушьем воскликнул Жаблин.

Видимо, эта парочка уже подошла к постели Шкабары.

— Как ты? Ну, раз одним очком моргаешь, значит, ничего. А вон Гриня тебе уже и кликуху сочинил. Знаешь, какую?

Не дождавшись заинтересованного отклика от Шкабары, Жаблин произнес:

— Косой. А что, подходяще.

— Чего это я-то, — недовольно протянул Гриднев. — Это ты ему кликуху придумал.

— Да ладно, чего ты заныл. Ты ли, я ли — какая разница. Как корабль назовешь, так он и поплывет, верно, Косой?

Шкабара до сей поры не издал еще не единого звука.

— А мы к тебе с новостью, — не унимался Жаблин. — Помнишь, Косой, мужик в вагоне, когда мы катились сюда, на нас потянул? Меня даже крепко отоварил. Ну этот… Да помнишь. Я еще ему пригрозил тогда, мол, погоди, еще встретимся, и я тебя замочу.

И вновь, не дождавшись ни «да», ни «нет» от Шкабары, Жаблин, тем не менее, продолжил:

— Так ты не поверишь, Косой. Ведь встретились. И я его, — Жаблин понизил голос до шепота, — урыл. Ты понял? Че, не веришь? А вон, спроси у Грини. Все, нет мужика. Закопали. Я ему сделал, как обещал. Я слов на ветер не бросаю, верно, Косой? Вот так-то. Ну, а че ты все молчишь? Че, у тебя еще и с языком непорядок?

— Знаешь Рябов, шли бы вы отсюда, — наконец произнес Шкабара. — Вы насильно втянули меня в свою компанию, а я не желал и не желаю заниматься вашими грязными делишками.

Жаблин опешил. Наконец, переварил сказанное Шкабарой и произнес:

— Во, Гриня, ты понял? Нет, ты понял, Гриня? Виталя до поры был человек как человек, а как окосел, так и прозрел… Только не в ту сторону. Что будем делать, Гриня? Нельзя же нам оставлять корешка в таком болезненном состоянии. Может, ему второе очко выдавить? А что? Зато мозги просветлеют. А, Гриня?

Гриднев не успел что-либо внятное сказать в ответ. В палатке раздался голос Ивана Ильича:

— Ну, что, друзья-сослуживцы, повидались? Поговорили? Порадовали друг друга встречей?

— Честное слово, мы очень рады, что наш друг жив и здоров, — заговорил с Иваном Ильичем Жаблин. — Ему просто повезло, что он оказался в ваших надежных руках. Да, да мы повидались и со спокойной душой оставляем нашего дружка здесь. Спасибо вам, доктор.

И повернулся к Шкабаре:

— Ну, ладненько, Виталик. Поправляйся. Один глаз потерял — тут уж ничего не поделаешь. Но ты второй береги. Позаботься о нем. Ах, да, гостинчик-то мы чуть не забыли…

Жаблин выложил на одеяло скромный узелок с какими-то продуктами.

— Ну, в общем, бывай, и про нас не забывай. А мы еще заглянем как-нибудь. Еще раз спасибо, доктор. И до свидания.

Жаблин с Гридневым наконец покинули палатку.

— Ну что, рад встрече со своими друзьями-товарищами? — тепло спросил Шкабару Иван Ильич.

— Рад, — коротко ответил Шкабара. — Но лучше бы вы ко мне больше никого не пускали.

— Что так? — удивленно поинтересовался Иван Ильич.

— Да что-то голова разболелась от разговоров.

— Примем к сведению, примем к сведению, — поторопился успокоить раненого хирург. — Тогда и я вас оставляю. Отдыхайте, раненый.

В предоперационной Иван Ильич застал Ирину, сидящую за столом в задумчивости.

— Ну, что, Ириночка, за работу?

— Да, да, Иван Ильич, я готова, — отозвалась Ирина, стряхнув с себя оцепенение и выбросив из головы тревожные мысли.

39

Страськов осторожно постучал в дверь и услышав: «Войдите», — робко приоткрыл ее.

— Чего ты, как мышь, скребешься, — услышал он голос подполковника Смолякова. — Заходи, старший лейтенант.

Но сесть не предложил.

— Слушаю доклад о выполнении моего поручения, — холодно сказал подполковник.

Собравшись с силами, Страськов начал:

— Ввиду неблагополучного состояния моего здоровья я не смог сполна исполнить ваше, товарищ подполковник, поручение…

— Не смог сполна? — язвительно переспросил Георгий Семенович. — А в какой мере оно было исполнено?

— Виноват, товарищ подполковник, — только и смог произнести Страськов.

— Если бы я хоть немного раньше знал, насколько вы ответственны и исполнительны, я бы никогда… Слышите, старший лейтенант Страськов, никогда не поручился бы за вас перед командованием… Я очень жалею об этом. И попробую что-нибудь сделать, чтобы отменили приказ о назначении вас командиром группы, засылаемой в район Стругажа. Но времени… Времени, практически, нет.

Подполковник Смоляков встал, подошел вплотную к окну, постоял молча, потом развернулся к Страськову.

— После случившегося вы догадываетесь, что я думаю о вас, Страськов? Я вам прямо в глаза заявляю — я вам больше не доверяю, старший лейтенант. И еще, — Георгий Семенович вновь присел за стол, из стопки бумаг вынул нужную, заглянул в нее и, убедившись, что это именно тот документ, вновь устремил свой проницательный взгляд на Страськова. — Вот ваша расписка о том, что в ваше распоряжение поступил рядовой штрафбата некто Шелепов Вадим Юрьевич.

Страськов затаил дыхание.

— У меня вопросы, — уставил немигающий взгляд на Страськова подполковник, — во-первых, для какой такой цели, для какой нужды он вам понадобился? И во-вторых, где он сейчас находится?

Для Страськова переход разговора на эту тему был совершенно неожиданным.

— У вас имеется такой же документ? Подтверждение, что рядовой Шелепов доставлен вами в подразделение, где он проходит службу? Или же его забрали и расписались в этом?

— Никак нет, — почти что прошептал Страськов. — Я ж не бюрократ какой…

Подполковник Смоляков жестко ответил:

— А я бюрократ. И буду разбираться досконально, что случилось, и куда мог исчезнуть, ответственный, исполнительный, как меня проинформировали, не в пример вам, Страськов, и безупречный в исполнении любых приказаний и поручений командования боец Шелепов. У вас есть что-либо сообщить по существу, что-то добавить, что-то разъяснить? Может быть, вы чего-то не поняли, старший лейтенант Страськов?

— Никак нет… Я все понял, товарищ подполковник, — поспешно, даже с некоторой суетливостью, негромко ответил Страськов.

— Я рад за вас, старший лейтенант Страськов, что вы такой понятливый, — с иронией произнес Георгий Семенович. — В таком случае, разъясните мне последнее — некоторое время назад вам были доставлены трое штрафников, совершивших по пути следования сюда, в Русьву, тяжкие преступления. Сообщите мне, пожалуйста, об их дальнейшей судьбе. Мне известно, что вы намеревались их расстрелять. Так ли это?

У Страськова кровь прилила к голове.

— Извините, Георгий Семенович, я присяду. Голова что-то… — промолвил он слабым голосом и без разрешения опустился на стул.

— Хорошо, обо всем этом давайте поговорим немного позже. А сейчас вам необходимо обратиться в медсанбат. Посидите. Передохните. А я вызову машину, чтобы вас туда отвезти.

— Спасибо, не надо машины, Георгий Семенович. Я на мотоцикле… На своем. Он тут, у крылечка…

Страськов с трудом поднялся со стула и пошатываясь пошел к выходу.

— Вам помочь? — спросил Георгий Семенович.

— Нет, нет. Спасибо. Я сам, — ответил Страськов.

Страськова ждал перед крыльцом старшина Кобзев. Он восседал на переднем сиденье мотоцикла и смолил папиросу.

— Поехали, — устало произнес Страськов, устраиваясь поудобнее в коляске.

Старшина Кобзев привычным движением ноги завел мотоцикл и добавил газу. Мотоцикл понесся знакомым путем в сторону Травниково. Ехали молча. Погода была сухой и солнечной. Над дорогой поднимались и зависали легким туманом клубы пыли.

Страськов был подавлен разговором с подполковником Смоляковым. Именно теперь капитан Страськов был согласен идти хоть к черту на рога, лишь бы подальше отсюда. Он шкурой почувствовал, что за Вадима Шелепова с него голову снимут, как пить дать. «Вот тебе и праздник! — злился Страськов сам на себя и на этого, черт бы его побрал, Шелепова. — И чего, на самом деле, он мне понадобился? А тут еще и Янка — б… недоделанная. И ведь откуда-то взялась! И надо же — не раньше и не позже. Именно ко времени нарисовалась. Как назло». После проклятий в адрес Шелепова и Яны он перенес недобрые мысли на своих подручных — старшину Кобзева и Рябова. «С этими соколиками надо срочно что-то решать, — возбужденно соображал Страськов, подскакивая на колдобинах. — Возьмут их за жабры, так они сдадут меня с потрохами за милую душу. Особенно этот вот». Старлей покосился на старшину, крепко держащего руль.

— Ты что, не можешь осторожнее? — сердито буркнул Страськов старшине. — Или не видишь ни хрена?

«Да и Рябов недалеко ушел от старшины, — прикидывал Страськов, — Если мне, действительно, придется отлучиться… О! Смоляков их так раскрутит… Та-а-аак!…». Страськов опять подпрыгнул в коляске. «В общем, картина ясная. Надо что-то с мальчиками решать, — заключил Страськов, подъезжая к своей резиденции. — И откладывать никак нельзя».

Вечером Страськов, неожиданно пригласил своих подчиненных в кабинет, то есть в комнату, которую он использовал и для работы, и для отдыха. Старшина Кобзев, а за ним и Рябов робко, с некоторым удивлением на лицах, переступили порог. Они удивились еще больше, когда обозрели скромно сервированный стол. В центре стола, отражая отблески вечернего солнца, стояла бутыль со спиртом. А вокруг — куски хлеба, тарелка с квашенной капустой, вареная картошка в мундире, несколько очищенных и нарезанных на четыре части луковиц… И три посудины: пара кружек и стакан.

— Ну проходите, не стесняйтесь, — пригласил хозяин, сам присаживаясь к столу.

Старшина Кобзев, не нашелся сказать ничего, кроме привычного:

— Эсты, — и двинулся к столу. За ним потянулся и Рябов.

Когда вся троица заняла места, старший лейтенант Страськов взял бутыль и щедро, по-хозяйски наполнил кружки и стакан.

— Может, немного и жаль, что мы с вами вот так вместе, по-дружески, и не сиживали до сей поры. Сегодня я субординацию пожелал нарушить. Ибо нам с вами буквально в ближайшие дни предстоит расставание в связи с назначением меня на другую должность. Так давайте выпьем за эти боевые дни, когда мы вместе служили нашей Родине.

Старшина Кобзев, а за ним и Рябов чокнулись кружками о стакан своего командира. Выпили. Закусили.

Страськов был щедр. Он уже наполнял кружки по второму разу. И, вновь, встав из-за стола, заговорил:

— Сейчас я вам, мои бессменные помощники, должен вынести и выношу благодарности за службу, за усердие в выполнении моих приказаний. Вы это честно заслужили. Тебе, старшина Кобзев, — Страськов дотянулся стаканом до кружки старшины, — и тебе, рядовой Рябов, — Страськов коснулся кружки Рябова, — от имени и по поручению, как говорится…

— Служу трудовому народу! — прокричали вразнобой помощники.

— Молодцы. Садитесь. И пейте, не стесняйтесь. Вы заслужили.

Страськов поднес стакан к губам, но сам пить не спешил. Наблюдал, как это делают собутыльники. А старшина и Рябов уже и не робели. Кобзев расслаблялся без оглядки, он как всегда доверял своему благодетелю на все сто процентов. А вот Рябов был настороже. Он своим волчьим чутьем унюхал какой-то подвох. Он решил не увлекаться питием, а лишь подыгрывать старлею. И внимательно наблюдать за его действиями.

И точно, Жаблин заметил: капитан радушно и усиленно потчует их спиртным своих гостей, а сам в рот ни-ни. Хотя раньше надирался как сапожник, когда выпадала возможность. Рябов старался ничем не отличаться от пьянеющего на глазах старшины Кобзева. Он уже один раз чуть не упал с табуретки», нес невесть что, лез целоваться то к старшине, то к старлею, шарил руками по закускам… Когда старшина окончательно сомлел от обильной выпивки, клюнул носом в стол и захрапел, Рябов, шатаясь, внаглую завалился на лежанку старлея. Он умело притворился спящим, однако голову повернул так, чтобы через прищур наблюдать за происходящим.

— Ну вот, братцы-кролики. Что и требовалось доказать, — заговорил Страськов, удовлетворенно потирая руки. — Теперь вы от меня никуда не денетесь. Пришло время и с вами распрощаться… Навсегда.

Он спешно убирал со стола следы застолья. Вынес на кухню кружки, чашки с остатками капусты, хлеба и картошки. Принес влажную тряпку и основательно протер дощатый стол. А недопитую бутыль и стакан, наклонившись под Рябовым, спрятал под лежанку.

— Ну что, родненький, — приобнял старшину Страськов, — Пойдем-ка, дорогой Кобзюшка.

Он с трудом поднял старшину и почти волоком потащил того вон из дома.

Жаблин ждал своей очереди. И был готов дать отпор, если дело зайдет далеко.

Старлей вернулся минут через пятнадцать. Вскользь окинул взглядом Рябова, взял со стола нож и вновь торопливо вышел.

«Дела затеваются — я те дам! — подумал Жаблин. Быстро вскочил, подбежал к полке, где, как он приметил, лежало боевое снаряжение капитана. Вынул из кобуры пистолет, из пистолета достал обойму с патронами, сунул пистолет обратно в кобуру. И метнулся обратно на лежанку. «С ножом-то, положим, ты меня хрен возьмешь», — возбужденно думал Жаблин.

Скоро вновь появился Страськов. На кухне он забрякал рукомойником, вполголоса матерясь и приговаривая: «Как баран… Всего перепачкал… Вот ведь, зараза…». Потом долго утирался полотенцем. Наконец появился в комнате, глянул на Рябова и так же вполголоса произнес:

— А эта дрянь еще и в мою постель улеглась. Ничего, ничего… Уложится в другое место… Однако, теперь еще и этого выволакивать надо. Ну, что, голуба, — произнес Страськов, подойдя к лежанке, на которой распластался Рябов, — давай и ты выметайся отсюда. Как оклемаешься, ждет тебя сюрприз…

Старлей пошевелил тело Рябова, тот начал что-то бурчать спросонья: он продолжал исполнять роль напившегося в стельку.

— Давай, дружок, давай… Вставай на дыбоньки, — приговаривал Страськов.

Рябов что-то бормотал, не открывая глаз. Придерживаемый Страськовым, шатаясь, но все же, стоя на ногах, шаг за шагом он был выведен из дома и оказался на задворках. Над Травниково опустилась ночь. Вокруг не было видно ничего. Но Страськов знал, куда вести Рябова.

— Давай-ка, дружок, — мурлыкал старлей, — приляг вот сюда, на лужайку, вот так, вот так… А как оклемаешься да оглядишься… Тогда и продолжим наши проводы.

Уложив, наконец, Жаблина, Страськов спохватился:

— А где же Рекс? Куда собака запропала?

С этими словами он и покинул задворки.

40

День выдался светлый, солнечный, но медсанбат утонул в тени высоких, тонкоствольных берез и редких сосен. Бойцы, кто не прикован к постели и способен стоять на ногах, дышали свежим воздухом. Кто-то сидел на слаженной из жердей лавке, кто-то на пиленых чурках, кто-то прогуливался по близлежащим тропкам.

Виталий Шкабара, сопровождаемый медсестрой Ириной, с которой у него наладились дружеские отношения, шел тенистой тропкой невдалеке от своей палатки. После посещения Шкабары его дружками, а точнее сказать — опасными знакомыми, Ирина многое узнала о жизни Виталия, о его доме, о его родителях, о сестре… Сейчас Ирина, чуть придерживая Виталия, слушала его рассуждения о предстоящей судьбе.

— А я ведь, — несколько смущаясь, говорил Шкабара, — честно сказать, бестолковый. Руками и делать-то ничего путного не умею. А теперь еще и глаз потерян… Вот отец у меня с головой мужик. Тракторист он. Толковый — страсть… Мамка — умница. И шьет, и вяжет, и огород у нее… А я вот дураком уродился, вот и попадаю в глупые истории. И дружки ко мне липнут… Или я к ним… Такие…

— Ну чего вы на себя наговариваете, — вступилась Ирина. — В жизни действительно все непросто. Во многих вещах разбираться требуется. А проблемы случаются почти у каждого. И слава богу, что у вас все обошлось благополучно и с дружками этими, и с ранением… У других много хуже бывает…

— С дружками-то, пожалуй, у меня еще не обошлось, — печально заметил Шкабара. — Этот Жаблин еще тот подлец. Я знаю. Ему человека убить что муху прихлопнуть. В этом я убедился вполне. Если он обещал, просто так не отстанет…

Шкабара сделал глубокий вздох, как будто он нес тяжелый груз и вдруг от него освободился. Чуть передохнув, продолжил:

— Он ведь меня как удержал? Убил часового, а нож о мою одежду вытер, сделал меня как бы убийцей, своим соучастником. А я испугался — где же мне доказать, что не моих рук это дело, что я не убивал никого. Вот и пришлось поневоле к ним и примкнуть.

— Все будет хорошо, Виталий. Уверяю вас. Вернетесь домой и будете счастливы, — убежденно произнесла Ирина.

Виталий Шкабара хотел ей что-то ответить, но тут к ним подбежала еще одна медсестра, молоденькая, худенькая Галина. Она торопливо сообщила, что Ирину вызывает к себе Иван Ильич. Он, мол, ждет ее в операционной.

— Тогда, Галочка, ты побудь с ним, — Ирина взглядом указала Галине на Шкабару, — а я побегу.

— А, вот и ты… — когда Ирина появилась в операционной, воскликнул Иван Ильич. — Проходи, присядь вон на ту лавочку. Разговор у меня к тебе назрел небольшой.

Ирина исполнила просьбу Ивана Ильича.

— Конечно, ты нам пришлась ко двору, — задушевно начал Иван Ильич. — И мне ты помогла, с этими цигарками… Ну, кто, скажи, еще сможет меня так выручать с курением, а? Да никто… Ну, в общем, дело такое. Скажу тебе прямо — хотят тебя у нас забрать… Кстати, не скрою, по моей рекомендации, потому как более подходящей кандидатуры рядом я не вижу. Ты и молодая, ты и с головой, ты и с руками, и опыт у тебя, что самое главное… В общем, — развел руки Иван Ильич, — все дело за тобой, за твоим решением — или «да» или «нет».

— Откровенно говоря, — недоуменно произнесла Ирина, — я ничего не поняла из того, что вы мне сейчас наговорили, Иван Ильич. Какое согласие я должна дать, куда, кому, зачем?

— А вот об этом ты сейчас и поговоришь с одним человеком.

Иван Ильич подошел к брезентовой шторе, отделявшую операционную от других помещений, и негромко позвал:

— Алексей Сергеич, прошу вас, пройдите сюда.

В операционную в белом халате, накинутом на плечи, вошел… Алексей Боровых. Иван Ильич вежливо извинился, что в связи с неотложными делами должен их покинуть, и тут же вышел. Алексей подошел к Ирине, широко улыбаясь.

— Я никак не ожидал, что ты окажешься той девушкой, с которой у меня здесь назначена встреча по одному чрезвычайно важному поводу. Я очень рад, что это именно ты.

— Я тоже рада вас… Тебя увидеть… Здесь, у нас, — ответила Ирина.

— Разговор предстоит у нас с тобой серьезный, — перешел Алексей на деловой тон. — Мне нужно заручиться твоим согласием…

Алексей на мгновение запнулся. Ирина ждала, не перебивая и не сгорая от любопытства. Хотя и волновалась.

— Дело в том, — приступил к главному Алексей, — что набирается группа специалистов для заброски в тыл к немцам. В партизанский отряд. Всю суть задач этой группы я пока рассказывать, как говорится, не уполномочен, но… В этой группе, для полной ее комплектности, не хватает медицинского работника. В связи с чем наше руководство и обратилось к вашему. И вот я здесь. А ваше руководство рекомендовало тебя. Потому и ты здесь.

— А вы… Ты тоже в этой группе? — поинтересовалась Ирина.

— Да, я тоже в этой группе, — ответил Алексей.

— И что я должна сделать, чтобы выразить, например, свое согласие? Сказать — да? Этого достаточно?

— Сейчас для меня этого вполне достаточно. Но вот на встрече всей нашей группы, которая состоится через пару дней, начальству нашему, может, от тебя и еще что-то потребуется. Я не знаю.

— Через пару дней? А где, когда?

— Давай договоримся так, — сказал Алексей, — если ты согласна, и это решение твое твердое, то я подойду сюда в нужное время. И мы вместе отправимся на эту встречу.

— Да, я согласна, — решительно заявила Ирина. — И я буду вас… Тебя ждать здесь через два дня.

— Ну и прекрасно, — радостно ответил Алексей. — Тогда я буду считать, что поручение своего начальства я успешно выполнил и могу быть свободен. И если у тебя пока ко мне других вопросов нет, то я, пожалуй, побегу. Дел, знаешь, невпроворот.

— А можно, я тебя провожу? — застенчиво улыбнувшись, спросила Ирина.

— Конечно, можно. Я буду просто счастлив. Честно.

Обойдя весь палаточный комплекс, они наткнулись на Ивана Ильича, разговаривающего с сестрой-хозяйкой Зоей Афанасьевной.

— Ну, и чего же я могу тебе пожелать, дорогая моя медсестричка? — сказал хирург. — Если ты скажешь, что дала согласие этому молодому человеку, то… То я пожелаю тебе успехов и удачи. Чтобы тебя обошли стороной всякие беды и неприятности. Ну, а если ты ему сказала «нет», то я буду рад тому, что ты останешься здесь, у нас. И мы продолжим вместе с тобой и дальше выполнять нашу нелегкую, но нужную работу.

— Я сказала «да», — призналась Ирина.

— Ну, что ж. Значит успехов и удачи тебе, — мягко улыбнулся Иван Ильич. — А к вам, молодой человек, у меня единственная просьба — берегите ее.

— Непременно, — успокоил Ивана Ильича Алексей.

41

Жаблин, конечно же, не спал там, куда его пристроил старший лейтенант Страськов. Когда старлей покинул задворки, Жаблин, вглядываясь в темноту, начал изучать ближайшие окрестности. «Ага, — разглядев рядом чье-то тело, догадался Жаблин, — так это же Кобзев, старшина. И, похоже, прижмуренный». Жаблин не похолодел от ужаса, нет. Ему видеть трупы приходилось не впервой. Но ему стало не по себе. «Ишь ты. Ай да Страськов! И своего старшину не пощадил, — подумал Жаблин. — Хотя… Может, старшина и вправду спит. А я уже… Черт-те что наговариваю».

Чтобы удостовериться наверняка, Жаблин приблизился к старшине вплотную. Наклонился над ним, прислушался… Нет, дыхания он не обнаружил. Но притрагиваться к старшине поостерегся, чтобы не вляпаться в непредвиденные неприятности — следы крови, например, или еще чего…

«Если Страськов со старшиной разделался без сожаления, то уж обо мне-то старлей вообще печалиться не будет, — рассудил Жаблин. — А значит… А значит, надо подготовиться и ждать. Но раньше времени не дергаться».

И Жаблин, отойдя от старшины подальше, к нарушенной не так давно Шелеповым поленнице, присел на пару поленьев. Он решил коротать ночь здесь, никуда не отлучаясь.

Только-только забрезжил рассвет, где-то там, на передовой загромыхала артиллерия. Залпы были то дружные, то редкие, рассеянные. И непонятно, чьи. Жаблин в этом не имел никакого понятия. Однако, военная «музыка» напрочь отогнала от него сонливость. Он встряхнулся, взбодрился, привел свои мысли в порядок и в боевой готовности продолжил ждать Страськова.

При утреннем молочном свете Жаблин еще раз оглядел старшину. Да, Кобзев был убит. Нож торчал у него пониже сердца, но тем не менее, удар оказался смертельным. Из раны на траву натекла большая лужа крови.

— Н-да… — протянул Жаблин. — Дела.

Артиллерийская канонада громыхала еще с полчаса.

Жаблин сидел возле поленницы, когда во дворе раздался шорох шагов и голос Страськова огласил двор:

— Старшина Кобзев, ты принес воды? Умыться нечем. Старшина Кобзев, ты где?

«Хитрит, сука, — подумал Жаблин. — Сам, поди, тоже всю ночь не спал, все соображал да прикидывал, как от одного трупа избавиться и меня сделать вторым. Ну, что ж, посмотрим, куда кривая выведет».

И вот старший лейтенант Страськов появился на задворках.

Сначала его взгляд остановился на лежащем теле старшины Кобзева. Страськов сделал удивленные, непонимающие глаза и осторожно приблизился к трупу.

— Что это с ним? — недоумевающе спросил старлей, обращаясь невесть к кому. Рябова Страськов пока как бы и не видел. — Он убит? Кто? За что? Здесь! В полковом особом отделе!

И вот старший лейтенант Страськов, окидывая взглядом задворки, остановил его на Рябове.

— Что это? Кто это сделал? Как, когда? — начал выстреливать вопрос за вопросом Страськов.

И вдруг, как бы догадавшись, как бы укорив себя, как это он сразу-то не догадался о фактическом, реальном, находящимся здесь же убийце, Страськов громко и убежденно произнес:

— Ты! Это ты его убил, Рябов.

Жаблин молчал, наблюдая за спектаклем.

— Как это? Нет, это невозможно. Этого не может быть! Что ты наделал, что ты наделал… — как бы в отчаянии восклицал Страськов.

Жаблин не проронил ни звука.

— Первое, — вдруг успокоившись, проговорил Страськов, — надо вывезти отсюда этот труп. Второе: захоронить. Там, где вы закопали этого… Как его, Шелепова… Там есть еще окопчики? — спросил капитан у Рябова.

— Один, — ответил тот.

— А больше и не надо, — заметил Страськов. — Короче, готовь мотоцикл. Труп заверни во что-нибудь и брось в коляску. И пока раненько… Надо это дело по-скоренькому обтяпать. И я с тобой поеду, помогу. А то ты один долго провошкаешься. Понял?

— Есть! — ответил Рябов.

— Тогда за дело.

Жаблин, не заводя, подал мотоцикл к калитке. В той самой кладовке, где они со старшиной когда-то сиживали, а потом Страськов наблюдал за своими гостями — Яной и Вадимом Шелеповым, Жаблин разжился старой, нелепой расцветки скатертью. Она вполне сгодилась, чтобы укутать труп старшины. Жаблин погрузил труп в коляску, туда же положил лопату и топор.

Старший лейтенант Стаськов вышел одетым в полевую офицерскую форму, опоясанный ремнем, портупеей, с кобурой на боку.

— Ну, что, заводи, — приказал он.

Мотоцикл остановился в тихом месте, на окраине деревенского погоста. Канонада отгремела, предоставив природе возможность некоторое время побыть в тишине, насладиться мирным покоем.

— О, ты погляди-ка, — вдруг воскликнул Страськов. — Да это же наша собака! Это же Рекс.

Жаблин обернулся: действительно, Рекс лежал на свежевскопанной земле, положив морду на вытянутые лапы. «Вот ведь скотинка. Ты погляди, как она к нему привязалась — могилку сторожит…», — не то с завистью к Шелепову, не то со злобой на собаку подумал он.

— Ну, чего ты чухаешься? — отвлек Жаблина старший лейтенант Страськов. — Давай ищи, показывай, где он, тот самый «окопчик».

— Да вот он, чего его искать, — показал Рябов туда, где лежала собака. — Как раз перед Рексом. Только валежник раскидать, и готово.

— Ну так вперед, — приказал старлей. — Готовь окоп.

Жаблин снова завел мотоцикл и подкатил его ближе к «окопу». Когда заглушил, послышалось глухое рычание собаки. Рекс, рыча, не покидал своего места. Но дело не ждало. Жаблин с опаской подошел к куче хвороста и валежника. Быстро раскидал ее по сторонам и открыл углубление в земле, похожее на могилу.

— Вот «окопчик», — доложил он Страськову.

Старлей подошел ближе и заглянул в «окоп».

— Пойдет, — удовлетворенно отозвался тот. — Тащи сюда старшину.

Рябов в одиночку, с трудом подтащил к «окопу» закутанный в тряпку труп старшины и свалил его туда.

— Готов, — доложил он старшему лейтенанту. — Ну что, закапывать?

— Да не спеши, — ухмыльнулся Страськов. — Я сам закопаю. Только вот еще одного туда уложу…

И Страськов, расстегнув кобуру, достал пистолет.

— Видит бог, я не хотел вам зла, — заговорил Страськов, — если бы обстоятельства не изменились. А они изменились, к вашему несчастью. Назначили меня, понимаешь, командиром боевой группы, направляемой в тыл к немцам. Да я, кажется, говорил уж об этом. А вас я с собой взять не могу, — развел руками Страськов. — Ну, не могу я вас взять, хоть ты тресни. Но и оставить… Тоже не могу.

Страськов навел дуло пистолета на Рябова и приказал:

— Ты подойди-ка, дружок, поближе к «окопу», сделай одолжение…

— А вот хрен тебе в дышло, чтоб по-твоему вышло, — неожиданно для Страськова, развязно и зло воскликнул Рябов.

Он нагнулся и достал из голенища сапога нож.

— Кто туда, к старшине, вторым ляжет — это мы еще посмотрим. И кто кого закапывать будет — тоже еще бабушка надвое сказала.

И, поигрывая ножом, Рябов направился прямо на Страськова.

Старший лейтенант опешил. Он никак не ожидал такого оборота и такой наглости от Рябова. Страськов, чтобы тут же прекратить эту комедию, нажал на спусковой крючок. Прозвучал щелчок, но выстрела не случилось. Он нажал еще раз и еще. Результат был тот же.

А Рябов подходил ближе и ближе. Нож в его руке угрожающе играл.

Страськова обуял не поддающийся никакому описанию страх. Страх, умноженный на удивление — как такое вообще могло случится? Что это за дьявольщина? Ничего не соображая, охваченный ужасом Страськов, бросив за ненадобностью пистолет, пустился бежать что есть сил в лес, не разбирая дороги.

Рекс, потревоженный неожиданным движением Страськова, вдруг с лаем погнался за старлеем. Жаблин отметил, что пес изможден. «Бежит из последних сил, скоро свалится» — убежденно подумал Жаблин.

Тем не менее, лай удалялся в глубину леса, доносился приглушенным эхом.

— Ну что, прощай, старшина, — вернувшись к начатому делу, проговорил Жаблин. И приступил к земляной работе. Жаблин прикрыл свежую землю валежником и, забросив в кусты лопату, подошел к мотоциклу. Уселся удобно на сиденье, привычным движением завел мотор, развернулся и неспеша подался в обратном направлении.

42

Подполковник Смоляков Георгий Семенович изучал бумаги, а сам исподволь внимательно рассматривал присутствующих и как бы взвешивал напоследок, не ошибся ли он в выборе. Бойцы у него сомнений не вызывали. Славные, надежные, хорошо подготовленные ребята. Но вот с главной фигурой, с командиром группы… Тут Георгий Семенович с себя вины не снимал. Сплоховал он в выборе командира. Он Страськова знал лишь по текущей, бумажной, рутинной работе, а вот что касаемо живого, боевого дела… «Да, со старшим лейтенантом Страськовым, надо прямо признаться, у меня промашка случилась», — корил себя Георгий Семенович. Но главное, эту его оплошность исправить не удалось. Ну не смог он… По ряду причин. Чего уж сейчас их перечислять. А потому, остается одно — надеяться на благополучный исход операции.

Георгий Семенович оглядел и старшего лейтенанта Страськова. «Н-да, — отметил про себя подполковник, — и вид-то у него не боевой, не командирский. Сидит как в воду опущенный. Может, нездоров?».

Единственное, что смог сделать Георгий Семенович, это — подстраховаться. А что еще можно было экстренно предпринять? Да, подготовить страховку. И выбор пал на младшего сержанта Боровых Алексея. Этого паренька он как-то сразу принял всей душой… Да, собственно, и операция-то вся благодаря ему организовалась. «Этот не подведет», — убежденно подумал про Алексея Георгий Семенович.

— Ну что, все в сборе? — спросил подполковник Смоляков членов боевой группы. — Больше нам ожидать никого не надо? Тогда начнем.

Подполковник начал издалека:

— Фронтовая разведка — это глаза и уши нашей армии. Без нее армия не могла бы сделать и шагу вперед. Разведчики в тылу врага способны нанести ему такой урон… Вот, например, совсем недавно группа наших разведчиков обнаружила группировку немецких танков, готовивших прорыв на нашей линии фронта. И, благодаря разведке, наши бомбардировщики ликвидировали этот чрезвычайно опасный танковый кулак. Можно приводить бесконечное количество примеров о бесстрашии и умелых действиях нашей разведки… Но давайте теперь поговорим о нас.

Георгий Семенович вновь пристально поглядел на сидящих перед ним бойцов.

— Вы являетесь разведгруппой особого назначения. В основную задачу группы входит: проникнуть глубоко в тыл к врагу, установить прочный контакт с партизанским отрядом, оказать командованию отряда необходимую помощь. Самостоятельно и вместе с отрядом нанести врагу непоправимый, весьма ощутительный урон. Обо всех деталях рейда вашей группы в свое время вам расскажет командир группы старший лейтенант Страськов. Я очень надеюсь, что изменений в составе группы в последние дни перед отбытием за линию фронта не произойдет. Итак…

Подполковник представил каждого члена группы, начав с командира.

Услышав свою фамилию, Страськов тяжело поднялся со стула и тут же, будто обессилев, упал на место.

В составе группы, кроме командира, оказалось еще шесть человек: переводчик, он же заместитель командира группы — младший сержант Боровых Алексей; медицинский работник — молодая, опытная медсестра Игнатьева Ирина; сапер-взрывник — боевой, опытный разведчик Перезолов Николай; радист — недавний выпускник Ворошиловградской спецшколы НКВД «Лесная дача» Байгозин Виктор; стрелок-снайпер — проверенный разведчик Василий Аникушин и проводник-партизан, пожилой уже боец Алексеев Дмитрий Александрович.

Старший лейтенант Страськов и Алексей Боровых с долей удивления от неожиданной встречи узнали друг друга. Алексей хорошо помнил, каким предстал этот старлей, когда Боровых привел к нему тройку преступников. Вид и поведение особиста тогда были — не ах! И Страськов оказался далеко не в восторге от встречи с этим младшим сержантом… как его? Боровых, что ли? «Все как назло, оказия за оказией, — подумалось Страськову. — От одних не сумел до конца отделаться, так другой нарисовался». И ведь надо же было этому сержанту привести трех говнюков, из-за которых теперь корячатся неприятности. Правда, Смоляков о них только раз упомянул, но он не забудет, начнет с ними разбираться. И обязательно спросит за них. И за Шелепова… За все неминуемо будет спрос. Уж скорей бы отчалить на задание, а там… А там видно будет.

О всей полноте целей и задач знали только двое из группы — старший лейтенант Страськов и его заместитель — младший сержант Боровых. Всех остальных подполковник Смоляков не находил нужным посвящать в детали. И сегодня подполковник повел разговор лишь о месте перехода линии фронта, об экипировке… Особо остановился на месте дислокации группы до отправки на задание, пояснив, что туда — на охотничью заимку — всех доставят на транспортных средствах, что уже ожидают у крыльца.

— А что, мы к себе, в свой, положим, взвод или в свою роту уже не попадем? — спросил кто-то.

— В этом нет необходимости. С этой минуты — вы боевая группа и должны находиться вместе неразлучно. Экипировка для каждого приготовлена. Нужно чуть отдохнуть перед началом операции, то есть — перед переходом за линию фронта, — ответил Георгий Семенович. — Вопросы есть? Вопросов нет. Все свободны.

На улицу вышли все, кроме старшего лейтенанта Страськова. Он задержался в кабинете подполковника Смолякова. У крыльца стояли легковой автомобиль, тот самый ГАЗ-67 с водителем-сержантом, бывший ранее в распоряжении Страськова и Яны Шимановой, и мотоцикл с коляской, на котором Алексей был когда-то доставлен на передовую, в разведвзвод старшего лейтенанта Коломийченко.

Алексей подошел вместе с Ириной к мотоциклисту и обратился, как к старому знакомому:

— Привет, дружище!

Тот, тоже припомнив Алексея, широко улыбнулся и воскликнул:

— Привет, сержант! Что, опять катаемся? Садись. Я готов. А ты, сержант, я смотрю, времени зря не теряешь. Ишь, уже и не один. С кем же это ты? С женой, подругой или с прекрасной незнакомкой?

И он бесцеремонно кивнул на Ирину.

— Не угадал, — мирно откликнулся Алексей. — Мы, во-первых — земляки, а во-вторых, — однополчане.

— Ну, что же, тогда садитесь, земляки-однополчане. Занимайте свои места в моем боевом такси, да держитесь покрепче.

Алексей с Ириной после такого великодушного приглашения устроились на мотоцикле. Остальные разместились в автомобиле. Страськову оставлено было пассажирское место рядом с водителем. Старлей, испытывая чувство неловкости перед водителем, который явился свидетелем размолвки его с Яной Шимановой и увез ее одну в эскадрилью, негромко, но внятно приказал:

— Поехали.

Когда транспорт с разведгруппой покинул площадку возле крыльца Железки, взяв курс в сторону, противоположную от передовой, за ней, спустя минуты три, в этом же направлении из-за угла этого же здания двинулся еще один мотоцикл с коляской. Им управлял Жаблин.

43

Легковой автомобиль и мотоцикл с пассажирами углублялись в лес то ли неширокой просекой, то ли бывшей дорогой. Она оказалась давно не езженной, затянутой травой. Позади стелились две извилистые колеи, примявшие траву да кусты малины и шиповника, проросшие в ней.

Пассажиры, невзирая на шум моторов, наслаждались тишиной и полным отсутствием каких бы то ни было признаков надоевшей войны. Лесной воздух и тишина настраивали разведчиков забыть обо всем гнетущем, тяжелом и опасном вокруг. Забыть о пороховых запахах, о дымах пожарищ, забыть о крови, о существовании смерти. Здесь хотелось жить и радоваться жизни.

— Эх, красота-то какая! — восторженно воскликнул кто-то в автомобиле. Его восклицание хоть и было услышано многими, но ни от кого поддержки не получило. Все были увлечены созерцанием природы и постоянно меняющимися ее видами, что проплывали мимо.

На значительном расстоянии следовал за разведичками и мотоцикл Жаблина.

Но вот наконец показались несколько небольших срубов из почерневших от времени бревен. Подъехав ближе, разведчики увидели незамысловатые постройки, похоже, разного назначения. Разместиться для отдыха и для ночлега можно было, пожалуй, в самом большом черном срубе на два окошка. Другие постройки были, скорее всего, хозяйственными.

Заметив гостей, на невысокое крыльцо вышел пожилой мужчина в долгополой рубахе и в кирзовых сапогах. Лицо его было смуглым, волны волос на голове, брови, усы и окладистая борода густо посеребрены сединой. Прямо с крыльца раздался его густой низкий голос:

— Добро пожаловать, гости дорогия. Добро пожаловать…

Когда все столпились у сруба, мужчина поднялся на крыльцо и заговорил:

— Меня упросило ваше начальство принять всех вас на день-два. А опосля, кода вы отправитесь по своем делам, обеспечить вас по возможности необходимым провиянтом. Мы с Мареей Ивановной вас попотчуем, чем бог послал. А места здеся тихия, тропы нехоженыя, сны крепкия… Так что утдыхайте, набирайтеся силушек. Тута для вас санатория. Собак я, конечно, держу, но чтобы ни вы, ни оне не нерничали, оне сичас с внучком моем Егоркой при деле находются. Так что тишь да благодать тута полная. А зовут меня, ежели че, Кондратием Федорычем.

Пока Кондратий Федорович вел речь о прелестях и удобствах своей «санатории», к старшему лейтенанту Страськову подошел шофер-сержант и попросил разрешения к нему обратиться.

— Ну? — произнес Страськов.

— Товарищ старший лейтенант, — заговорил шофер, — на сегодня мы свое задание по доставке вашей группы сюда выполнили. Разрешите нам, — речь шла, разумеется, еще и о мотоциклисте, — отбыть в обратном направлении.

Страськов не забыл, как прятал взгляд от этого сержанта у Железки. И сейчас ответил снисходительно и несколько свысока:

— Отбывайте… Можете быть свободны.

— Есть! — ответил сержант. Но отходить не спешил.

— Что-то еще? — почувствовав заминку, спросил Страськов.

— Так точно, — подтвердил сержант. — Докладываю, хотя вы, конечно, и знаете об этом, что мы вернемся сюда, за вами, завтра к восемнадцати тридцати.

— Хорошо, — кивнул сержанту старлей. — Я принял эту информацию к сведению.

И повернулся спиной, показав, что разговор закончен.

Жаблин не доехал до заимки метров семьдесят. Отсюда он разглядел и темные строения, и автомобиль с мотоциклом возле них, а также и группу гостей. Он свернул с примятых следов в сторону, на тесную, заросшую высокой травой лужайку и заглушил мотор. Не успел срубить топором пару тоненьких березок и кинуть их на задок мотоцикла для его маскировки, как услышал урчание приближающихся автомобиля и мотоцикла. Жаблин присел пониже в траву и пронаблюдал, как они проехали мимо в обратном направлении. Вскоре шум их моторов затих.

Жаблин имел простую цель — не утерять следы, не упустить из вида старлея Страськова — своего ненавистного, теперь уже навсегда заклятого врага, имевшего умысел его, Жаблина, подлым способом лишить жизни, как он это сделал со старшиной Кобзевым. И пока он следовал за ним, можно сказать, по пятам, не отставая от него ни на шаг. Он вынашивал планы как можно суровее наказать эту мразь. Он сам себе поклялся сделать это и он будет не Жаблин, если не совершит над ним своего справедливого, как он считал, правосудия. Пусть знает эта грымза вонючая, против кого он попер. Жаблин еще никому спуску не давал, кто оказывался ему поперек пути.

Оставив мотоцикл припрятанным на лужайке, Жаблин направился к бревенчатым строениям.

Хоть постройка о двух окошках и казалась снаружи мала и неказиста, но внутри она выглядела просторной, уютной, прибранной и вполне пригодной для проживания двух-трех человек даже в студеную зимнюю пору. Дверь изнутри была утеплена — плотно обита разнокалиберными войлочными лоскутами. Почти посреди комнаты была выложена печь из природного камня, с чугунной плитой и жестяной трубой, пущенной через проруб в потолке наружу. Сразу напротив двух оконец стоял столик, опоясанный лавками. А в противоположной стороне, за печкой, по периметру стен тоже притулились лавки, только пошире. Они, стало быть, предназначались для ночного отдыха. Одна из них уже была заправлена как постель, закинута простеньким покрывальцем с уложенной на нем парой подушек. В самом дальнем углу на прибитой к стене подставочке стояла иконка с торчащим перед ней огарком свечи. Слева от двери было набито в стену с десяток кованых гвоздей, чтобы вешать верхнюю одежду. А левее этого «гардероба» висела пара охотничьих ружей с патронташами. И в самом углу, еще левее ружей, как раз напротив иконки были размещены всевозможные охотничьи трофеи: прилажены лосиные рога, почти под потолком раскинуты крылья глухаря, вместо настенного коврика к стене приторочена иссохшая шкурка лисы с пушистым рыжим хвостом и с головой, которая «смотрела» дырками вместо глаз.

Марея, как ее называл хозяин заимки Кондратий Федорович, Ивановна хлопотала около стола. В комнатке стало тесновато от присутствия такого количества людей. Молодые разведчики с интересом рассматривали и оружие, и охотничьи трофеи. Кондратий Федорович с проводником Алексеевым Дмитрием Александровичем устроились на лавке у оконца с края стола, чтобы не мешать Марее Ивановне хозяйничать, и вели неспешный разговор.

— А я ведь тебя помню, как жа… — тая улыбку в усах и в бороде, признавался Дмитрию Александровичу Кондратий Федорович. — Этто, кажись, году эдак в тридцать шестом али в тридцать семом было. В Красноведенске. Кака-то партейна конференция в доме железнодорожников. Помнишь, поди?

— Бывал я в Красноведенске. Да, — вспоминал Дмитрий Александрович. — И в тридцать седьмом году бывал. Как раз на ноябрьские. Верно. Была конференция в честь двадцатилетия Октября…

— Во, во, — подтвердил Кондратий Федорович. — Верна ведь. Аккурат на праздник оно и было. Дак вот тоды я тебя и видал, и слыхал. Ты с трибуны вроде как председатель какого-то сельсовета о своих успехах докладал. Бойко так говорил, помню, шибко убедительно… Долго тебе все в зале хлопали.

— Да чего уж бойко-то, — застеснялся Дмитрий Александрович. — Обычно, ровно говорил…

— Ну ды ладно. Дело-т прошлое, — решил закончить череду воспоминаний Кондратий Федорович. — Ты мне поведай, друг мой хорошай, где ты сичас, хто ты сичас, ды куды путь доржишь?

— Эх и задал ты мне вопросы, дорогой Кондратий Федорыч, — виновато улыбнулся Дмитрий Александрович, — такие, что на них мне и ответов не сыскать. Время, понимаешь, такое, что лишку не расскажешь ни о себе, ни о людях. Уж извини великодушно за прямоту.

— Этто ты меня прости, любопытную Варвару, — ничуть не обидевшись, произнес Кондратий Федорович, — малость кумекать головой должон. Шибко в лесу-то от времени отбилси. Тут и война — не война, слава те господи.

— Да ладно, чего там, — примирительно сказал Дмитрий Александрович. — Хорошо, что наше прошлое немножко поворошили. Это тоже забывать нельзя.

— Ну что, дорогие гости, просим к столу, — раздался мягкий голос Марии Ивановны.

Старший лейтенант Страськов, вытирая носовым платком руки, только что вымытые в рукомойнике, раздумывал, куда бы ему присесть, какое место занять за этим столом. Он, проникшийся за последнее время интересом к единственной девушке в его команде, к Ирине, решил оттеснить неотступно сопровождавшего ее младшего сержанта полупросьбой, полуприказом самого невинного характера:

— Сходил бы ты, сержант Боровых, да водички в рукомойник принес. Людям за стол садиться, а руки и помыть нечем. Хозяевам-то некогда такими мелочами заниматься. Тем более что мужиков полон дом.

— Ой, да нешто в рукомойнике-то и взаправду воды нет? — воскликнула Мария Ивановна. — Вот ведь я наливала туда из чугунка. Должна быть теплой еще. Вот беда-то!

Алексей уж вознамерился пойти по воду, но его остановил голос Марии Ивановны:

— Нет, нет, нет… И не вздумайте. Садитесь за стол. А я сейчас мигом сама. Вот ковшичком почерпну из чугунка и добавлю в рукомойник.

И она ринулась к печи.

Страськов, бросив недовольный взгляд на Алексея, и смирившись, примолк, стал устраиваться поодаль, рядом с сапером и радистом.

— Дак воды-то в рукомойнике поболе половины еще, — вернувшись к столу и как бы оправдываясь перед гостями за ложную тревогу, тихо, однако, достаточно внятно произнесла Мария Ивановна. — Ну и слава богу.

И тут же она передала бразды правления за столом своему мужу:

На хлебосольном столе были разложены немудреные, но по-деревенски аппетитные закуски: отварная картошка, соленые грибки, мелконькая, но многочисленная жареная рыбка, запеченный заяц… Пошел обычный застольный разговор. А под разговор у Кондратия Федоровича нашлась и заначенная до поры бутылочка самогону.

Приняв чуток, Кондратий Федорович и повел беседу.

— Здеся завсегда любил поохотиться мой старинной дружок Георгий Семенович. Подполковником он у вас там значится. Смоляковым.

От всеобщего внимания Кондратий Федорович даже как-то приосанился. И речь вел неторопливо, важно. Низкий голос его звучал над столом весомо.

— Этто ведь он уговорил меня принять вас на пару деньков. Верна, Марея? Было дело?

Застигнутая врасплох, Мария Ивановна аж поперхнулась. Но, живо прокашлявшись, проворковала:

— Верно, Кондратий. Как есть, верно. «Хорошо тут у тебя, — говаривал он. — Тихо, безлюдно. Вот я к тебе как-нибудь своих хлопчиков пришлю. Хоть на пару деньков», — все грозился он. И вот, гляди-ко — подошло времечко. Ведь прислал.

— Ну, давайте, гости дорогие, выпьем за Георгия Семеновича, дружка моего старинного.

Все дружно подняли посуду, кто кружки, кто стаканы, кто рюмки.

Кондратий Федорович, надкусив соленый груздок, охотно продолжил развивать начатую тему, тем более что никто больше инициативу за столом брать не хотел или не смел.

— Мы-т с Георгием Семенычем всю гражданску-то вместе прошли. Ох, и лихой он был вояка. А конь-от под ним… шельма, шибко горяч был. Так и плясал, так и кружил… На месте не стоял. Да…

— Ты, Кондрат Федорович, — навеличила перед гостями своего мужа Мария Ивановна, — людей-то баснями-то не корми. Налей еще помалу да закусить дай. Люди-то с дороги. Промялись. Поди, давно не емши.

И поднялась над столом разноголосица.

— Да не… Мы сытые, честное слово… А вот грибки у вас — чудо просто! А зайчик!.. Мы только попробовать…

Когда волнение поутихло, а Кондратий Федорович налил еще, как навелила Мария Ивановна, он, не упуская нити разговора, продолжил:

— Дак мы, уже установимши здеся повсеместно советску власть, долго ишо к мирной жизти-то обыкнуть не могли. А как жа к ней обыкнешь, кода вражины недобиты всяки стаями да бандами округ гуляли.

— Да вы не слушайте уж его, — тоненько пропел над столом голосок Марии Ивановны. — Ему чуть перепадет, он и начнет поминать чего было и чего не было… Вы кушайте, кушайте, гости дорогие.

— Как это — чего не было! — взвинтился, загромыхал своим голосищем Кондратий Федорович. — Ты, Марея Иванна, напраслину-то не плети. А то ты не знашь, скоко мы этой нечисти порубали. Токо одно жалко, — вдруг как-то осел, осекся голос Кондратия Федоровича, — одного гада… Да нет — двух — спымать не смогли. Смызнули, язвы, куды-то.

— Ты это про Лукаша? — уже извинительным тоном поддержала разговор Мария Ивановна.

— Про него, змеюку ядовитую. Да про его сподручника, есаула энтого… Как его? А, Филаретова. Вот об энтих гадах шибко жалею, что не сумели их в то время раздавить, — опечалился и замолчал хозяин заимки.

И тут проявился вдруг Страськов. Обсосав заячью косточку, положив ее на край чашки и обтерев пальцы о вытащенный вдругоредь из кармана платок, он самодовольно заявил:

— А мы знаем, где нынче и под какой личиной укрывается этот самый Лукаш. Вот и возьмем его вместе с есаулом, с Филареткой то есть.

— Да ето как жа? Где жа? Да неужто? — удивленно заладил Кондратий Федорович. — Да ужель тот самый… Емелька… Фомич?

— Тот самый, тот самый… Лукашов Емельян Фомич, — довольный произведенным эффектом, подтвердил Страськов.

— Вот те на! — Кондратий Федорович потянулся вновь плеснуть самогону. Он пораженно качал головой, повторяя:

— Вот те на!

«Лукаш… Лукашов… Емельян Фомич… — раздумывал проводник Дмитрий Александрович. — Так это же… Если верить услышанному, это же… Командир нашего отряда. Да не может быть! Ну и опять же… Отец Филарет — чем не есаул Филаретов? Вот ведь… Все сходится. Но не верится. Нет, не верится! Но, однако, со счетов ничего скидывать не следует, время покажет».

— Ты бы приоткрыл оконце, Кондратий, — обратилась к мужу Мария Ивановна. — Душно стало, ай не чувствуешь. Народу-то сколь.

— И верно, — поддержали сразу несколько человек. — Свежего воздуха не мешало бы.

— Дак это мы щас устроим, — согласился Кондратий Федорович. Развернувшись, откинул крючочек на оконной раме и толкнул ее. Поток свежего воздуха ринулся в комнату. Застолье благополучно подходило к концу. Кто-то пожелал выйти покурить, кто-то просто подышать, кто-то прогуляться близ заимки… Алексей также предложил Ирине выйти на улицу.

44

Вечерело. Над лесом повисла прозрачная синева. Ласковый летний ветерок едва шевелил листву, готовившуюся к ночному покою. Нередко лес оглашали щебет и пересвист птиц. Густая малахитовая трава местами загоралась дрожащими бледно-зелеными зайчиками от проникающих сквозь ажурную вязь листвы пока еще ярких солнечных лучей. Алексей и Ирина шли окраиной леса. После обильного, но, по правде говоря, душного застолья сейчас дышалось легко и с наслаждением. Да природа вокруг… Да приятный собеседник…

Алексей, испытывая неудобство от молчания и не найдясь пока, о чем сейчас нужно беседовать с девушкой, решился, может быть, на опрометчивый шаг — заговорить стихами. И он тихим голосом начал:

Ирина с удивлением посмотрела на Алексея. А он продолжал:

— Это ваши… Твои стихи? — не удержалась от вопроса Ирина.

— Нет, не мои, конечно. Это Сергей Есенин. Наш поистине замечательный русский поэт. Во всяком случае для меня-то точно.

— Извини, я прервала это стихотворение. Ты можешь его продолжить?

— Если тебе понравились эти стихи, то… пожалуйста.

И опять зазвучал его тихий голос:

Голос Алексея стих, как бы растворился в окружающей лесной тишине.

— Ты знаешь, — вздохнула Ирина, — я раньше как-то не то что не любила стихи, но… Я была к ним равнодушна, что ли. Ну, стихи и стихи… Разные, всякие… А вот сейчас… Ты прочитал, и знаешь, за душу взяли. Спасибо тебе.

Они прошли молча несколько шагов, каждый под своим впечатлением от прозвучавших строчек. Ирина была поражена открытием — каким, однако, незаурядным, интересным человеком оказался этот Алексей. И у ней назрел еще один вопрос:

— Алексей, а ты сам… Стихи пишешь?

Но Алексей уклонился от прямого ответа. Он заговорил о другом.

— Ты, Ирина, можешь, конечно, не поверить, но до войны один человек у нас в Энгельсе сказал, что я очень похож на поэта Сергея Есенина. А я до той поры и не знал, что есть такой поэт. И тем более, какой он из себя. Но стихи его мне понравились.

— Мне понравились тоже. Такие стихи… И, главное — здесь, на природе… Это так неожиданно, так трогательно, так романтично…

— А сам я, конечно, пробовал писать, чего греха таить, но, увы, я — точно не Есенин.

— Но все-таки пробовал? — мягко улыбнулась девушка, удовлетворившись тем, что ее подозрения оправдались. — Ты когда-нибудь прочтешь мне что-нибудь из своего?

Но услышать «да» или «нет» ей не довелось. Сзади отчетливо хрустнула под чьей-то неосторожной ногой сухая ветка. Собеседники оглянулись и немало удивились, а затем и расстроились: за ними неслышно, осторожно, таясь шел старший лейтенант Страськов.

Оказавшись внезапно обнаруженным, он замялся:

— Да вот, увидел вас, ну и… решил догнать. Думал — не помешаю, если третьим в вашей компании окажусь. А то как-то одиноко, скучновато стало.

Ирина многозначительно поглядела на Алексея.

— Нет, конечно, если я нарушил ваше уединенное общение, — поспешил дать обратный ход Страськов, — то извиняюсь.

По всему было видно, что уходить он не намеревался.

В душе у Алексея закипало возмущение. Он сделал усилие, чтобы не сорваться и не нагрубить этому любопытному старлею. Если пойти на разрыв с ним здесь, сейчас, еще до того, как они вместе приступили к боевой операции, то что же может произойти потом, во время выполнения боевого задания? И Алексей, посчитав, что вечерняя прогулка так и так испорчена, миролюбиво, насколько смог, высказался:

— Коли уж догнали, то присоединяйтесь. Только мы прогулку, к сожалению, завершаем. Да, Ирина?

— Да, да, — не замедлила ответить та.

Они дружно развернулись навстречу старшему лейтенанту Страськову.

45

Из-за старого, изгнившего, трухлявого, поваленного ствола березы Жаблин наблюдал за встречей своих старых знакомых. Он плотно прижался к земле и не спускал с них настороженных глаз. И напрягал слух.

Ему стоило немалых усилий выследить капитана Страськова, постоянно оставаясь незаметным… А встретить еще и Ирину! Да еще и этого сержантишку, на которого у него также больной зуб имелся… Это было… Вообще! Это был фарт! Короче — вся тройка козырей в одной колоде. «Что ж, я не прочь перетасовать эту колоду и сбросить всех козырей в конце игры, — усмехнувшись, подумал Жаблин. — Давайте, друзья, поиграем. Только, чур — банкую я».

Присоединившись к Алексею с Ириной, Страськов решил распушить хвост перед девушкой, к которой он поимел мужской интерес. Показать себя — вот, мол, я какой… Всесильный, всемогущий, знающий себе цену… Короче, мужик что надо. Ну а там…

— Завтра после восемнадцати тридцати мы отправляемся туда, куда нас направили, — строго произнес Страськов. — И я сейчас, пользуясь, так сказать, случаем, хочу, сержант, потребовать от вас в будущем беспрекословного исполнения всех моих приказаний. Вы же знаете воинский Устав, где черным по белому записано: приказ начальника — закон для подчиненного. А то что же вы только что, за столом, продемонстрировали?

— Вы извините… Как вас? Ирина, кажется, — не дожидаясь ответа от своего подчиненного, обратился он к девушке, — что я нарушил ваш поэтический досуг, но вы ведь согласитесь, что служба — прежде всего.

— Виноват. Извините, — произнес Алексей. — Но у меня вопрос….

— Слушаю.

— Вы за нами шли и догнали нас только для того, чтобы это мне сказать? — спросил Алексей.

Страськов выдержал паузу, чтобы найти достойный ответ сержанту, и, наконец, выдавил:

— А вы считаете, этот повод недостаточно серьезен, чтобы о нем своевременно не поговорить, товарищ младший сержант? Да, догнал. И сказал то, что должен был сказать, ибо другого, более удобного случая может и не представиться.

Жаблин, лежа за своим прикрытием, понял: в «колоде» его недругов — раскол. И он еще понял, что отсюда эта дружная группа будет отъезжать завтра после восемнадцати часов вечера. «Ну что ж, у меня есть время малость отдохнуть и подготовиться к дальнейшим решительным действиям, — прикинул в уме Жаблин. — Двину-ка я отсюда до завтра. Чего мне тут по кустам огибаться. А вот уж завтра…». Дальше он додумывать не стал.

— Ну вот, слава богу! — воскликнула Мария Ивановна, когда на пороге появились Алексей и Ирина, а за ними вступил в дом и Страськов. — Нашлись. А то уж я не знала, что и подумать. Потерялись — думала. Здесь это нехитро сделать. Места-то глухие, нехоженые. А мужики банькой занялись. Кондратию Федоровичу с дровишками пособляют. Через часок, пожалуй, и готова будет. Так что перед сном попаритесь, почаевничаете и бай-бай.

Вскоре, действительно, и банька поспела. Все с удовольствием приняли банные процедуры, затем побаловались чайком, правда, без сахара и, размещенные гостеприимной хозяйкой по лавкам, а кто помоложе — и на полу, улеглись ночь коротать.

Завтра предстоял важный, ответственный, последний день на своей стороне. По эту линию фронта.

46

В «резиденции» полкового оперуполномоченного по особым делам было необычно тихо, пусто, безлюдно.

Жаблин как обычно поставил мотоцикл перед домом, по-хозяйски толкнул калитку, вошел во двор, побродил там, проверил задворки, вернулся и по короткой невысокой лестнице поднялся к дверям. Зная, где хранился ключ, взял его, отпер дверь. Внутри стояла гробовая тишина.

Чувство одиночества сменило другое чувство — полной свободы и вседозволенности. У Жаблина поднялось настроение и он веселее и энергичнее начал обследовать углы и закоулки апартаментов старшего лейтенанта Страськова. Заглянув в ящик стола, он обнаружил какие-то бумаги и фотографии. Не читая и не разбирая, сгреб разом все, небрежно смял, растолкал по карманам. «Потом посмотрю…» — решил он. Сейчас ему не хотелось заниматься ерундой, у него были более важные дела.

Под лежанкой он обнаружил не опорожненную до конца бутыль с разведенным спиртом и готов был запеть даже, но без труда подавил творческий порыв, потому как бог не дал ему ни голоса, ни слуха. Сейчас, к тому же, не было и собутыльника. Жаблин поднес горлышко ко рту и сделал пару глотков. Это прибавило ему задора и инициативы в поисковой деятельности. Он ринулся на поиски жратвы.

И вдруг… Звонок. Телефонный. Он затарахтел так неожиданно, так резко, так вдруг…

У Жаблина что-то сжалось внутри, потом оборвалось… И, наконец, куда-то упало, провалилось. «Что за черт, — подумал он. — Кому еще что понадобилось?». А телефон трещал. «Взять или не взять?» — прикидывал Жаблин, тупо уставившись на вероломного нарушителя тишины.

Телефон, наконец, смолк.

Жаблин облегченно вздохнул. Однако тревога внутри осталась. И он уже пожалел, что не взял телефонную трубку. «Я бы хоть знал что к чему, — корил он себя. — Чего ожидать. Сиди теперь как дурак…».

У Жаблина даже и аппетит пропал. Он уселся на табурет и сидел расстроенный, опустошенный, охваченный апатией, нахлынувшей ленью и даже какой-то сонливостью. Ему ничего уже не хотелось делать. «Да, пожалуй, надо лечь и поспать, — решил Жаблин. — Что-то я сегодня устал…». И он, поднявшись с табурета, направился к знакомой лежанке. Только-только прилег, поудобней примостил голову на подушку, как вновь затрещал телефон. «Вот ведь зараза неугомонная», — обозлился Жаблин. Нехотя поднялся и уже без раздумий и сомнений взял трубку.

— Але! — произнес он осипшим почему-то вдруг голосом.

— Это старшина Кобзев? — послышался мужской голос.

— Д-да… — ответил Жаблин.

— Вас беспокоят из дивизионного отдела НКВД…

У Жаблина перехватило дыхание.

— Мы вам в отдел звоним уже пятый раз… И вот наконец-то.

Далее без пауз и без остановки следовало:

— Примите к сведению следующую информацию, а именно… — и мужской голос сухо, без эмоций потребовал, чтобы завтра старшина Кобзев был на месте, никуда не отлучаясь с утра и до тринадцати часов, так как в это время в Травниково прибудет назначенный новым уполномоченным вместо старшего лейтенанта Страськова лейтенант Ковалев.

— Эсты, — ответил за старшину Жаблин.

— Что, что? — не поняли в трубке.

— Есть, говорю. Слушаюсь, — раздраженно брякнул Жаблин.

На том конце, больше ни слова не говоря, повесили трубку. «Да идите вы все вместе с вашим лейтенантом куда подальше… — облегченно вздохнул Жаблин. Для него наступила полная ясность, что он еще может здесь сделать за оставшееся время.

Кое-что все-таки раскопав из закуски, Жаблин выпил спирта прямо из горлышка, зажевал тем, что нашел, и завалился спать. Он действительно сегодня устал. Вот и свалился в чем был на офицерское тряпье. И захрапел.

Наутро он отчетливо припомнил все события вчерашнего дня и составил для себя программу дня сегодняшнего. «Во-первых, следует распрощаться навсегда с этим страськовым пристанищем. Ничего путного я не нашел. Но оружьишко у меня теперь кой-какое есть: это и нож в сапоге, без которого я никак и нигде обойтись не могу, и пистолет, который бросил у могилы старшины Кобзева старлей Страськов. Мне этот пистолет во как будет нужен, обойма-то от него с патронами у меня в кармане. Во-вторых, надо в напарники привлечь старинного корешка Колянку Гриднева — Гриню. Не хило было бы еще взять в помощники и Косого. Но тот чего-то вдруг заартачился. Ладно, с Косым я после разберусь, — решил Жаблин, — а за Гриней надо сегодня же, сейчас же смотаться. И, наконец, в третьих: вдвоем с Гриней мы непременно должны растасовать „козырную колоду“ — разделаться со всей этой шошей-ерошей, кого замочить, кого продать подороже, а кого… Короче, чего толковать. Надо дело делать».

Под вечер, в означенное время, к заимке подкатили те же ГАЗ-67 и мотоцикл с коляской. Из дома вышли все: и те, кто должен покинуть это благословенное место, и те, кто пожелал их проводить.

— Ну, с богом, — произнесла тоненьким голоском Мария Ивановна, осенив крестом усевшихся в автомобиль и мотоцикл. — Уж не обессудьте, ежели что не так.

— Ой, да вы что! — оживленно загомонили отъезжающие. — Спасибо вам огромное. Все было так замечательно. Как дома, честное слово.

Кондратий Федорович стоял тут же и улыбался в бороду. Слыша бесконечные слова благодарности, он с удовлетворением отмечал для себя, как угодил он дружку — Георгию Семеновичу. Принял хлопцев на совесть.

Но вот заурчали моторы и автомобиль с мотоциклом, заполненные пассажирами и снедью, приготовленною доброжелательными хозяевами заимки в дорогу, двинулись с места. И вскоре скрылись за поворотом. И никто не обратил внимания, не заметил, как следом за ними движется еще один мотоцикл с двумя седоками.

У Травниково стали различимее трескотня пулеметов, одиночные винтовочные выстрелы и редкие пока артиллерийские разрывы. Разведчики приближались к передовым позициям.

День простоял знойный, жаркий. К вечеру воздух нехотя отдавал свое тепло, менял его на прохладу. Достигнув более-менее безопасного места за стеной разрушенного дома близ тенистой небольшой березовой рощицы, веселый мотоциклист объявил:

— Все, станция Мазай. Приехали. Слезай.

Пассажиры начали освобождать места. Из тенечка, из-под раскидистых берез вдруг появилось трое бойцов. Алексей узнал прежде всего старшего сержанта Ждановского. А рядом с ним шли Самоха и Храмцов.

— Ты погляди, — обратился он к Ирине, — мои друзья! Вот это встреча!

— Ты?! — радостно восклицал Ждановский, приобнимая Алексея. — Вот так да! Ну никак не ожидал тебя увидеть в спецгруппе… А я думаю, куда его Коломийченко отправил? Нет и нет мужика. А оно — вот оно что…

— Да уж, — застенчиво отвечал Алексей. — Вот так получилось.

— Ну, молодца, молодца, — в радостном возбуждении приговаривал Ждановский. — Эх, и мне бы с вами. Так в живом, настоящем, боевом деле хочется поучаствовать, спасу нет.

— Вы посмотрите-ка, братцы, — воскликнул Ждановский, обращаясь к Самохе и Храмцову, — а это же… Наш партизан!

И он вплотную подошел к Алексееву Дмитрию Александровичу.

— Рад тебя видеть живым и здоровым, отец, честное слово. Опять в леса? К своим?

И уже серьезно произнес:

— Будь осторожен, отец. В следующий раз нас рядом может не случиться.

Знакомство с остальными членами группы Ждановский и его товарищи также провели шумно, бурно, весело.

— Оставьте ее нам, — хохотал Ждановский, обнаружив Ирину. — Зачем вы подвергаете человека такому риску? Она такая молодая, красивая… Клянемся — мы ее сбережем до вашего возвращения…

Его бойцы дружно поддакивали командиру.

Ирине пришлось включиться в разговор.

— А я очень люблю путешествия и приключения, — отшутилась она. — Так что остаться не могу.

— Ну-у! — развел руками Ждановский. — Раз такое дело, тут уж неволить нельзя.

Еще какое-то время длились шумные разговоры, обсуждения, воспоминания…

— Ну, все как на подбор, — оценил группу Ждановский. — Геройские у вас ребята, товарищ старший лейтенант, — обратился он к Страськову.

Страськов, единственный из всех, оказался не очень рад встрече с разведчиками. Он, к тому же, ревниво отнесся к их шумной радости по поводу встречи с Алексеем Боровых.

— Ну, что… — приступил к деловой части встречи старший сержант Ждановский. — Ваша задача — перейти линию фронта, а наша задача — помочь вам в этом. А также в нашу задачу входит… Первое: накормить вас на дорожку…

И только он озвучил этот пункт, как возобновился шум:

— Мы есть не хотим… Мы сытые… Нас накормили…

— В последующие задачи входит, — как бы не слыша возражений продолжил Ждановский, — обмундировать вас всех, вооружить, обеспечить на дорогу продовольствием и нагрузить необходимой и важной поклажей… Рации. Медикаменты…

— Все, все, хватит. Достаточно, — попытался остановить кто-то. Сержант продолжал:

— Тротиловые шашки, детонаторы, взрыватели…

В тени под березами под плащ-палатками, когда их откинули, чего только не обнаружилось. Тут были и сапоги — одни ношенные-переношенные, другие — вполне пригодные для носки, и маскхалаты, и плащ-палатки, и автоматы с винтовками, отдельной кучкой лежало десятка два гранат, громоздился ящик с консервными банками, рядом пара вещевых мешков с медикаментами, две рации с запасными батареями и элементами…

— И что, это все нам тащить? — не удержался сапер.

— Мы поможем вам перенести все это через болото, — как мог, успокоил разведчиков Ждановский. — Ну, а там…

— Так мы еще и через болото пойдем? — вырвался чей-то удивленный возглас. — А не завязнем? А не утонем?

— Все может случиться. Но мы пойдем впереди, а вам нужно будет идти след в след. Путь хорошо известный, надежный, протоптанный. Да вон, ваш сержант Боровых эту дорогу знает, — сказал, улыбнувшись, Ждановский.

— Да нет, мы трудностей, конечно, не боимся, — заговорил сапер Перезолов, — вы не подумайте. Просто момент неожиданности…

— А мы и не сомневаемся, что среди вас нет слабаков, — закрыл тему Ждановский. — Ну, в общем так, друзья, до полночи у нас времени предостаточно. Так что не торопясь будем с вами готовиться к переходу. А это значит, переобуемся, оденемся, сделаем носилки, ну и, если останется время — отдохнем. А сейчас, если вы утверждаете, что есть не хотите, можем приступить к делу.

Это были последние строчки, записанные в тетрадку Алексеем перед походом за линию фронта, за огненную черту в глубокий немецкий тыл.

Книга вторая.
В Стругаже, под Каменной грядой

1

В просторном кабинете, с окнами, задернутыми плотными тяжелыми шторами, за длинным канцелярским столом друг против друга сидят двое. При холодном свете настольной лампы под стеклянным зеленым абажуром, стоящей чуть сбоку тут же на столе, заметны существенные различия между ними. Один — пожилой, сухопарый, с седыми волосами, зачесанными на прямой пробор, с тщательно ухоженными такими же седыми усиками, облачен в строгий, застегнутый на все пуговицы мундир. Другой — упитанный, с лоснящейся лысиной и одутловатыми, но еще не дряблыми щеками, в темно-сером, в тонкую светлую полоску, костюме-тройке, этакий козырный туз. Если пожилой сидит на стуле прямо, почти не касаясь спинки, и лишь иногда чуть подается вперед, чтобы стряхнуть пепел с дымящейся сигары или плеснуть в рюмки коньяка из темной пузатой бутылки, то его собеседник, напротив, грузно и вальяжно расселся на стуле, закинув ногу на ногу. Хозяин кабинета оберст Гюнтер Штольц — комендант Стругажа и нескольких прилегающих к нему сельских населенных пунктов, — по всему видать, не источает радушия и доброжелательности по отношению к гостю. А гость — доктор Отто Вернер, будто и не замечает напряженности и настороженности коменданта. Он то и дело прикладывается к рюмке, и непринужденно, то улыбаясь, а то и похохатывая, как бы подтрунивает над собеседником. Со стороны могло бы показаться, что хозяин кабинета именно он.

Да, с момента их знакомства доктор Вернер так и не добился расположения этого ретивого служаки Штольца. Но это обстоятельство его ничуть не смущало. Встречаться и поддерживать отношения обязывало дело, которое им приходилось исполнять вместе.

Если поначалу комендант как-то пытался скрыть свое неприязненное отношение к доктору, маскируя свое лицо маской радушия, то в последнее время он и не старался этого делать. Опущенные уголки губ Штольца откровенно выражали если не брезгливость, то уж недовольство-то точно. Порой Штольца прямо-таки душили приступы озлобления, совладать с ними стоило больших усилий. Такие минуты очевидной внутренней борьбы коменданта доставляли Вернеру радостное удовлетворение. В словесных пикировках, когда он доставал Штольца до печенок, Вернер только убеждался в правоте своих суждений.

— Вы ведь не станете возражать, господин Штольц, — развивал одну из своих мыслей Вернер, — что поведение человека обуславливается двумя главными факторами — страхом и голодом.

Штольц дернул бровью. Из глубины темных глазных впадин мерцали зрачки настороженных глаз. Он вынул сигару изо рта, и, пуская дым, проговорил:

— А кто бы с этим спорил, господин доктор. Однако я бы не стал исключать и еще один.

— Это какой же? — с иронией поинтересовался Вернер.

— Идейность, убежденность… Это как вам будет угодно. Наша суровая действительность зачастую показывает, что человек, вооруженный идеей, способен побороть и страх и голод.

— Отчасти, подчеркиваю — отчасти, я с вами согласен, господин Штольц, — улыбнулся Вернер.

Но Штольц, не обратив внимания на его замечание, продолжал:

— И вообще, война… Эта война — прежде всего борьба двух идеологий. Мы, как вы понимаете, господин доктор, пошли войной не на народы Советского Союза, а на большевизм, как на вредную, заразную и враждебную всему миру идеологию…

— Вы так убежденно и вдохновенно говорите, господин Штольц, — весело прервал монолог коменданта Вернер, — что меня прямо-таки подмывает сейчас же взять листок бумаги и тут же написать заявление о приеме меня в члены НСДАП[43].

Штольц нахмурился. Из темных глазниц замерцал недобрый взгляд. Он подумал: «Ты так шутишь, плюгавый врачишка, пока тебя не прищучило СД». В нем исподволь вновь закипала злоба. «Ты ершишься лишь потому, что находишься под опекой большого покровителя. Но погоди, как только зайдешь в своих бреднях слишком далеко, то тебя не только покровитель, но и сам Бог не спасет», — тешил себя комендант, искренне желая своему гостю провалиться в тартарары.

— Идеология, — продолжал между тем Вернер, язвительно улыбаясь, — к сожа лению, весьма изменчивая субстанция. А потому — весьма ненадежная. И, стало быть, никак не может быть отнесена к фундаментальным факторам, обуславливающим поведение индивидуума. Я скажу более, — глаза Вернера сощурились в усмешке, — идеология — это шоры для свободной личности. А зашоренный человек действует только в пределах отведенного ему угла зрения. И не более.

Вернер приложился к рюмке.

— Кстати, действительно, славный коньяк. Если уж искать третий фактор, то я бы согласился с таким как… Человеческое достоинство. Это тот стержень, который совершенно свободен от всяческих политических воззрений и идеологических установок. Итак, дорогой господин Штольц, — рот Вернера растянулся в широкой улыбке, — можем подвести черту. Мы с вами вывели, что человек в своих поступках целиком и полностью зависим от страха, голода и… своего человеческого достоинства. Если оно у него, конечно, есть, — хохотнул доктор.

Собеседники, тот и другой, одновременно молча потянулись за рюмками. Отпив по глоточку, поставили на место.

— Из ваших суждений, — выпустив изо рта легкое облачко сизого дыма, заговорил Штольц, — следует, что я и, соответственно, все остальные члены нашей партии — люди ограниченные?

Штольц вожделенно надеялся загнать Вернера в угол и увидеть предел его вольнодумства, который тот вряд ли рискнет переступить.

— Лично вы, дорогой господин Штольц, — ушел Вернер от обобщений, — несомненно, в определенном смысле, ограниченная личность. Дав присягу фюреру, надев на себя этот мундир, вступив в члены партии… Ну как вы можете быть свободным человеком, не ограниченным и в мыслях, и в поступках? Да вы же повязаны по рукам и ногам. И что интересно, вы сами это прекрасно осознаете. Только не надо так раздражаться, дорогой Штольц, — видя, как посуровело лицо у коменданта, рассмеялся Вернер. — Увы, так устроена вся наша жизнь. И кто из нас свободнее на самом деле — это большой вопрос. Ибо полная свобода личности имеет особенность обычно ограничиваться застенком. Но, надеюсь, мне это не грозит, во всяком случае, в самое ближайшее время.

Вернер вынул из кармана пиджака платок и приложил его ко лбу, а потом к глазам. Аккуратно сложив, сунул его обратно в карман. Штольц молча наблюдал за его действиями.

— А поскольку, как оказывается, мы с вами совершенно по-разному понимаем свободу и относимся к ней, то и взгляды на все остальное у нас, скорее всего, диаметрально противоположны, — продолжил дискуссию Вернер.

— Интересно. Например? — выдавил Штольц.

— Например? — усмехнулся Вернер. — Да вот на войну, к слову. Вы, конечно же, убеждены, что эта война, развязанная нашей Германией против Советского Союза, была неизбежной, а главное, справедливой, то есть, мы подняли свое оружие во имя спасения мира от большевизма.

— По большому счету, да. Разумеется, — тут же согласился Штольц.

— А я считаю эту войну несусветной и, к сожалению, жесточайшей глупостью.

— Вот как? — не ожидал такого поворота Штольц.

— Более того, — продолжал Вернер, — начав ее, Германия в тот же момент обрекла себя на поражение.

— Смелая мысль, — произнес Штольц. Разговор наконец-то начал его даже забавлять. Злость и неприязнь к собеседнику несколько притупились.

— Да, по моему убеждению, борьба идеологий не предполагает насильственных методов. Идеология, решившая доказать свое превосходство над другой, фактически расписывается в своей слабости. И напротив, другая в то же время только укрепляется. Смешно прикрывать истинные мотивы развязанной бойни сомнительной идеологической подоплекой. Эту войну надо считать элементарно грабительской. Да она такая и есть.

Вернер поглядывал на Штольца, прищурившись.

— А грабителей, — хохотнул он, — в конце концов строго наказывают. И помяните мое слово, нас с вами однажды по головке не погладят.

— Весьма дальнозорко и неоптимистично, — усмехнулся Штольц. И повернул разговор к обсуждению актуальных местных проблем.

— Есть обстоятельства, — заговорил он, безжалостно размяв окурок сигары в пепельнице, — доказывающие, что в наших лесах активизирует свою деятельность банда партизан.

— Это серьезно, — отозвался обеспокоенно Вернер. — Не помешает ли это нашей работе?

Говоря о «нашей» работе, он, конечно же, имел в виду свою. Он забеспокоился о судьбе лаборатории F 110, которой руководил. Там производились опыты, мягко говоря, антигуманные. Забота же коменданта Штольца заключалась в обеспечении охраны и глубочайшей секретности деятельности этой лаборатории, а также в своевременном обеспечении экспериментальных работ «человеческим материалом». Ответственность же за порядок в Стругаже была возложена на бригаденфюрера Ганса Кугеля, начальника дислоцированного в Красноведенске специального гарнизона. Часть этого гарнизона располагалась здесь, в Стругаже. И ею командовал гауптман Вальтер Крафт.

На лице Вернера не осталось и следа улыбки. Он задумчиво начал рассуждать:

— Интересно, случайно ли партизаны появились тут? Или же с определенной целью? Не могло произойти где-нибудь утечки информации, а?

— Я и бригаденфюрер Кугель пытались предпринять кое-какие меры для выяснения интересующих нас вопросов, — пооткровенничал Штольц, — но, к сожалению, пока ни о численности банды, ни чем она вооружена, ни где нахо –диться ее постоянное место дислокации, и, ни, разумеется, каковы ее цели и интересы в нашем регионе — мы практически никаких данных не имеем. Хитры бестии и неуловимы.

— Однако! — удивился Вернер.

— Пришлось даже, знаете ли, нам пойти на некоторые жертвы, — продолжил Штольц, — но увы. Жертвы были принесены напрасно.

— Это все печально, господин Штольц. Но я вот о чем подумал сейчас… — произнес Вернер. — Не примете ли вы с бригаденфюрером Кугелем и меня в свою компанию по поиску информации о партизанской банде.

— О чем вы говорите! — сдержанно воскликнул Штольц. — Поверьте, мы будем только рады. Но как вы видите свое участие в этом непростом деле?

— А я подумаю, — с неизменной улыбкой ответил Вернер, — и как только что-нибудь надумаю, незамедлительно вам сообщу.

— Ну что ж, — одобрительно произнес Штольц, — будем ждать.

— Я убеждаюсь, что вы — опытный, компетентный специалист, — польстил Штольцу Вернер. — И я уверен — наши совместные усилия дадут положительный результат.

— С вашим участием — непременно, — ответил любезностью на любезность Штольц.

Впервые за время их общения подобие улыбки появилось на лице коменданта.

— Однако, ваши пораженческие настроения настораживают, — тут же, как бы между прочим, заметил Штольц.

— Не будем о грустном, господин комендант, — улыбнулся Вернер. — Ваше здоровье!

Он поднял рюмку и выпил коньяк до дна.

Доктор Вернер, отогнув край рукава, поглядел на часы. Он уже был настроен именно сейчас поблагодарить коменданта Штольца за радушный прием и покинуть его кабинет, сославшись на поздний час и на кучу дел, как приоткрылась дверь и адьютант сообщил:

— Господин комендант, к вам майор Рейнбольд.

— Просите, — отозвался Штольц.

Доктор Вернер сделал попытку подняться и откланяться. Но комендант Штольц произнес:

— Господин Вернер, если у вас нет чрезвычайно срочных дел, то я бы вас попросил не спешить. Я очень надеюсь, что знакомство с майором Рейнбольдом будет не лишним.

Доктор Вернер, чуть подумав, улыбнулся и, усаживаясь на прежнее место, согласился:

— Сочту за честь.

— Но я должен предупредить, доктор Вернер, чтобы вы не обращали внимания на некоторые странности в поведении майора — он, знаете ли, несколько жестковат в общении со своими коллегами по службе…

— Да? — улыбнулся Вернер. — Это интересно.…

— А уж как он обращается с местным населением… Невозможный, редкий грубиян. И горе пленному, попавшему к нему в руки. С ними он — садист.

— Ну, с пленными-то быть жестковатым разве удивительно, — заметил Вернер.

В это время в кабинет вошел, щелкнув каблуками и зычно произнеся нацистское приветствие, майор Рейнбольд. Это был моложавый мужчина с вытянутым лицом, на котором красовались коротковатый нос и тяжелый подбородок. Гладкие темно-русые волосы были густо набриолинены и зачесаны на четкий пробор. В левой руке, согнутой в локте, он держал форменную фуражку.

— Простите, господа, я, кажется, не ко времени, — заговорил майор, — но… Господин комендант, у меня к вам есть важное сообщение, содержание которого мне хотелось бы довести до вашего сведения немедленно.

— Хорошо, майор, — ответил Штольц, — но сначала пройдите сюда, к нам…

— Есть, господин комендант, — отреагировал майор и сделал несколько чеканных шагов в сторону стола.

— …И познакомьтесь с господином доктором Вернером. Я не сомневаюсь, что вы немало слышали о нем.

— Майор Юрген Рейнбольд, — лаконично, чуть наклонив голову набок, представился майор.

Доктор Вернер поднялся со стула, протянул майору руку для рукопожатия и назвал свое имя.

— Очень приятно, доктор Вернер.

— Взаимно, — ответил майору Вернер, усаживаясь на стул.

— Ну, что у вас такого важного, срочного и неотложного, майор? — мимолетная усмешка проскользнула на губах Штольца. — Выкладывайте все, как есть.

— Партизаны, господин комендант… — начал майор.

— Партизаны? — обеспокоенно переспросил Штольц и обратил значительный взгляд на доктора Вернера. — Что случилось, что произошло? Где, когда?

— Примерно час назад было совершено нападение на Чернореченском тракте.

— Нападение? На кого, на что? — поинтересовался Штольц. — Ну, ну, говорите толком, майор. Мы ждем.

— На продовольственный обоз. На станции Селезневка две телеги, запряженные лошадьми, были нагружены мешками с мукой, сахаром, картофелем… Кроме того, в автомобиле, где ехала охрана, были размещены ящики с различными консервами, бутылками, коробки с табаком и прочей мелочью. Как рассказал оставшийся в живых полицай, сопровождавший одну из телег, не доезжая километров трех до Стругажа вдруг откуда ни возьмись — партизаны. Они, видимо, знали об этом обозе и поджидали его.

Майор Рейнбольд сделал глубокий вздох и продолжил:

— Атака партизан, со слов того полицая, была столь неожиданна и стремительна, что никто из охранников и сделать ничего не мог. Чудом только он один и уцелел. Добравшись до Стругажа, он сразу явился в полицейский участок. Тут же информация попала ко мне… Я доложил гауптману Вальтеру Крафту о случившемся. Он, выслушав меня по телефону, принял экстренные меры по поиску пропавших телег и партизан. По его приказу была поднята на ноги и усажена на мотоциклы почти вся рота, но никого и ничего найти не удалось. Они, видимо, умело замели следы. А машину сожгли. Однако, — Рейнбольд сделал выразительную паузу, — ящики и все прочее они, конечно, из машины забрали.

— Вот видите, доктор Вернер, как раз об этом мы с вами только что говорили, — озабоченно произнес Штольц. — Это, согласитесь, очень большая и серьезная проблема, которую нам предстоит решать незамедлительно.

— Да, да, — согласился доктор Вернер.

Он, по настоянию коменданта Штольца, выпил еще пару рюмок коньяку за знакомство с майором Рейнбольдом и, наконец-то, покинул кабинет коменданта, пообещав, однако, принять их в своих апартаментах с ответным визитом.

2

Доктор Вернер, вернувшись в свою лабораторию слегка навеселе, об отдыхе и не помышлял. Напротив, им овладела тяга к деятельности, и он, в сопровождении двух своих телохранителей — внушительного вида молчаливых битюгов, ни на минуту не покидавших своего патрона, — отправился сначала к своему узнику, которого он, кстати, почти ни в чем не ограничивал, кроме, разве, того, что не выпускал никогда за пределы своей лаборатории.

А узником его был не кто иной, как известный советский нейрохирург Серпухин Иван Александрович. Серпухину он отвел место для проживания здесь, в лаборатории, на втором этаже, в небольшой, но уютной комнатушке, бывшей когда-то, вероятно, подсобным помещением.

Предварительно стукнув пару раз косточкой согнутого указательного пальца в узенькую белую дверь, Вернер толкнул ее и ступил через порог.

— Мошно, Ифан Алексантроффич? — спросил Вернер у пожилого, седеющего мужчины, сидящего за столиком и занятого чтением какого-то документа. Столик освещала тусклая настольная лампа.

— Здесь хозяин вы, — ответил Серпухин. — А я — ваш пленник.

И отложил лист бумаги в сторону, понимая, что делом заняться не удастся.

— Этто не так, Ифан Алексантроффич, — живо откликнулся Вернер. — Помилуй бог, ну какой ше ви пленник? Ви стесь совершена сфободний челофек. Стесь, в лапораторий тля фас нет никакая граниса.

Вернер более-менее сносно изъяснялся по-русски.

— Ви мой помощник. Фо фсяком слутцае, я хотел пы фас видеть стесь имена в такой касества. Но вот толка ви потцему-та как дефитса не соглашайт. Никак не хотеть рапотать фместе со мной. Но я пока шдать, Ифан Алексантроффич. Отнако, шдать долга я тоше не мог. Понимайт меня прафильно, Ифан Алексантроффич.

— Ваше предложение лестное и заманчивое, — сделал осторожный шаг навстречу Серпухин. — И я его, несомненно, принял бы, если бы не одно «но».

— Какой ше этта «но», Ифан Алексантроффич?

— Мы с вами враги.

— И этта фаше «но»? — изумленно воскликнул Вернер. — Но какой этта имеет отношение к наука, к метицина, и фобще к нашему с фами дела? Фойна фойной, а наука ни к какая фойна никогта не имела и не имеет никакой отношений. Исучать челофеческий органисм, лечить челофеческий органисм, совершенствовать челофеческий органисм… Стесь, я утверждаю, Ифан Алексантроффич, — фойна нет помеха. Уш согласитесь, пошалуйста.

— Если бы я был приглашен вами и явился бы к вам добровольно, то у нас и разговора на эту тему не возникло бы. А вы меня выкрали. Лишили свободы, лишили возможности общения с родными и близкими мне людьми. И сейчас любезно предлагаете работать с вами, помогать вам. Вы не находите, господин Вернер, что ваше предложение звучит цинично?

— Обстоятельстфа фыше нас, — отмахнулся Вернер. — Фы ше прекрасно понимайт, Ифан Алексантроффич, что ни о каких приглашений и доброфольных яфка, о чем гофорите ви, в наш фремя и тумать бессмысленна. То, каким образ вы окасались сдесь — это пыл единстфенный и ферный способ прифлечь фас к работа в эта лапоратория.

— И самая главная, основная причина моего нежелания работать здесь, с вами… — Иван Александрович направил твердый, немигающий взгляд на Вернера.

— У фас так мноко прицин, Ифан Алексантроффич, чтопы, как этто коворят, отлынить от рапота, — усмехнулся Вернер, перебив Серпухина, — что я уш не мок щитать. Отнако, я хотел снать клавный причин. Коворите ше.

— Я не могу и никогда не стану ни под каким предлогом подвергать жестоким, бессмысленным, бесчеловечным испытаниям своих соотечественников — наших военнопленных. Вы ведь над ними проводите свои эксперименты, доктор Вернер?

— Этто серьесный причин, — усмешка покинула лицо Вернера, — да. Но что я моку сказать по этот повот.

Вернер напрягся и задумался, но ненадолго. И заговорил:

— Да, я фас понимай, Ифан Алексантроффич. Отнако, есть мутрый выскасыфаний — искусства трепует шертва. И мой рапота не пес смысла, уферяй фас. Я стоял на порок мирофой открытий. Этта не простой слофа, Ифан Алексантроффич. Именна мирофой. И уферяю фас, что кокда придет фремя мой открытий, то навсекта уйтут в прошлый фремя таких ушасных фойна, как этта. Я научай управлять мосги челофечества. И я уше мноко стелай тля этой сель.

Уже повернувшись, чтобы выйти из комнаты, Вернер закончил:

— А фы тумай, тумай, Ифан Алексантроффич. Не хотеть рапота — фоля фаш. Но имейт фвиду, когда фремя истекайт, а фы не определяйт с фаш фыпор, тогда уж ви пеняйт на сепя. Фсего фам тобрый.

3

Серпухину стоило немалых усилий оставаться самим собой, не впадать в депрессию, соблюдать хладнокровие, сохранять в порядке нервную систему. Он уже более полумесяца, если не больше, томился здесь, в этой так называемой лаборатории, практически бездействуя, хотя руки истосковались по привычным инструментам.

Когда его, намеревающегося ехать после работы домой, в Москве у станции метро «Киевская», двое в форме сотрудников НКВД вдруг попросили сесть с ними в автомобиль, Иван Александрович, конечно, был несколько удивлен, но спокоен. Он был уверен, что это какое-то недоразумение, которое совсем скоро полностью и окончательно разъяснится.

Но когда его посадили ночью в странный самолет в глухой местности где-то далеко за окраиной города, и вдруг зазвучала немецкая речь… Да, для него тогда все стало предельно ясно. Но он ничего уже поделать не мог.

И вот, пребывая здесь, у доктора Вернера, Иван Александрович беспокоилсяне столько за свою судьбу, сколько за самочувствие оставшейся в неведении его жены Веры. Как там она, что она предпринимает после его пропажи? Он постоянно думал о ней. Вероятно, она подняла всех его друзей и коллег, милицию… Все его руководство, вплоть до Наркомздрава.

— Эх, Вера-Верочка! Верная и надежная, вечная моя спутница. Единственная моя. Любимая моя… — каждый день не по разу вздыхал он по ней.

Он снова присел к столу и начал перечитывать очередное письмо жене. Он писал ей регулярно, только посылать письма было некуда. Иван Александрович, по причине переизбытка свободного времени, занимал себя воспоминаниями о прошлом и делился с близким, любимым человеком настоящим, боясь заглянуть даже в самое недалекое будущее. Сейчас всего его без остатка захватили эти письма. Письма домой — это стало смыслом его теперешней жизни.

Вернер спустился вниз. Прошел в свой кабинет. Приемная была пуста. Марта покинула ее, видимо, не более часа назад. Вернер приказал телохранителям ожидать его здесь, в приемной. Карл и Густав легко повиновались. Кстати, имена своим телохранителям дал сам Вернер. Кем они были доселе, как их называли, это было Вернеру неведомо. Может, их звали какими-нибудь русскими именами, может, грузинскими или армянскими, а может… Да это сейчас и неважно. Вернер известным ему способом отнял у них память и вложил в их головы самую ограниченную программу, которой они руководствуются в своей повседневной жизни. Эта их программа заключает в себе самые простейшие функции: беспрекословно подчиняться хозяину, следить за поведением окружающих хозяина людей и оберегать его жизнь от предсказуемых и непредсказуемых их действий, а кроме того, от всевозможных таящих угрозу его здоровью и жизни случайных и неслучайных явлений и событий. Он их сделал, как и многих прочих, из военнопленных. Только для своих нужд он выбрал из имеющегося у него материала здоровые, крепко сложенные экземпляры. Карлу с Густавом он доверял свою жизнь без сомнений и опасений. Он верил в их исполнительность так, как не доверился бы никому из немецких служак.

В кабинете он прежде всего подошел к глобусу, крутнул его и, дождавшись, когда тот остановится, положил ладонь правой руки на его гладкую, прохладную поверхность, о чем-то задумался. Потом, погладив его по поверхности, улыбнулся. И, наконец, придав ему вращательное движение еще раз, подошел к шкафу. Выдвинул ящик картотеки. Перенеся ящик на стол, неторопливо перелистал один ряд карточек, принялся за другой. И задержал взгляд на одной из них. Вынул ее, положил перед собой. Начал внимательно изучать. «Так… Хитер, изворотлив, находчив … — читал он вслух. — Так, так. А дальше… Вот. Молод. 22 года. Физически здоров. В прошлом, если верить словам этого… Как его? А, вот… №02968. Да, если верить этому №02968, он, якобы, был спортсменом. Ну что ж, пожалуй, судя по результату тестирования, этот парень вполне нам подойдет. Конечно, с ним повозиться придется. Это не тупых окопников делать. Тут программа много сложнее необходима. Ну что ж. Надо так надо. Приложим усилия».

Решив одну проблему, Вернер вернулся в мыслях к только что оставленному им нейрохирургу Серпухину. «Вот ведь черт… — беззлобно выругался он. — Пугать его всякими кошмарами, которые на него могут свалиться, если он не согласится на сотрудничество — бесполезно. Этот человек не из теста, этот человек из камня. Продавить его нельзя. Его можно только разрушить. А надо ли его уничтожать? Нет, пока не надо. Нужно терпение, и нужны доводы, нужны убедительнейшие аргументы… А толковый помощник мне нужен, ох, как нужен! И не переделка… Пешка, пустышка, как эти вот Карлы и Густавы, а живой, настоящий, думающий, способный к сложному специфическому труду и к творчеству специалист. Ничего, я еще подожду. Ну, а если уж ничего и никак, тогда…».

Почувствовав, что его охватывает дремота, Вернер решил отдохнуть. Будучи уверен, что ничего чрезвычайного и экстремального случиться не может, он отослал Карла и Густава до утра. А сам прошел в комнату отдыха и, раздевшись, лег на раздвинутый диван. Перед сном у него в голове, как светлячки, высветились цифры: №02968.

4

Вернер проснулся рано. Он даже удивился, как быстро вчера вечером отошел ко сну. «Ах, ну да, — вспомнил он, — я же вчера был в гостях…». Он с усмешкой представил коменданта Штольца и его помощника майора Рейнбольда. «Да, кстати, — сказал себе Вернер, — надо сегодня же заняться этим, как его… Да, этим №02968. И все-таки необходимо привлечь чертова нейрохирурга Серпухина. Пусть даже к пассивному участию».

С этими мыслями Вернер совершил утренний моцион, организовал легкий завтрак и через час-полтора был свеж как огурчик и готов приступить к работе.

Вскоре в приемной раздались легкие шажки.

— Марта, доброе утро! — воскликнул Вернер, окинув взглядом секретаршу. — Вы как всегда великолепны.

— Ой, да что вы такое говорите, доктор Вернер, — просияв, смущенно произнесла Марта.

Вернер тут же перешел к деловой части разговора.

— Мир ждет от нас великих свершений, Марта. Поэтому…

— Я слушаю вас, доктор Вернер, — быстро оценив смену интонаций своего начальника, откликнулась Марта.

— Первое — позвоните Сабине, чтобы она подготовила материал из группы «А» за №02968 к экспериментальной операции категории 04. Она запланирована на 14 часов 30 минут. Второе — пригласите от моего имени господина Серпухина быть к 14 часам в кабинете №06. Третье — вот вам, — Вернер положил на стол перед Мартой лист бумаги, — текст, который надо напечатать послезавтра к утру.

— Я все поняла, доктор Вернер. Все будет сделано, как вы сказали, — сухо ответила Марта.

Серпухин Иван Александрович не торопясь спустился вниз по просторному лестничному маршу. Он шел к кабинету №06, куда был приглашен молодой, милой секретаршей Мартой. Что его там ожидало, он не догадывался. Но готов был ко всему. Должно же чем-то закончиться это его упрямое несогласие к сотрудничеству с доктором Вернером. И вот он уже перед дверью, на которой та самая табличка — 06. Иван Александрович на мгновение замешкался — постучать? Или войти так, без стука? Сложив пальцы в кулак, он стукнул ими по двери. Она тут же распахнулась, как будто его здесь ожидали. У двери стоял один из телохранителей Вернера.

— А, коспотин Серпухин! — послышался жизнерадостный голос Вернера. — Заходить, заходить, чего ви на порог топтайт.

Иван Александрович вошел в кабинет. Подле Вернера стоял еще один телохранитель, не спускавший настороженных глаз с Серпухина.

— Я тумал, Ифан Алексантрофич, — начал смеясь говорить Вернер, — ви там у себя от скука иснывайт. А не устроить ли фам сдесь непольшой разфлечений? Мошет, — думай я, — этта повысит фам настроение. А с поднимайт настроение, мошет, ви и сковорчивый станет. А, Ифан Алексантроффич?

Серпухин стоял молча. Он ждал сообщений, содержащих нечто конкретное и, наверняка, важное.

— Ну карашо, — произнес Вернер, прекратив смех, но оставив на лице след ускользающей улыбки, — у меня к фам фот такой претлошений, Ифан Алексантроффич. Имейт фосможность фам отин на отин кофорить в течений примерно получас с фаш, фосмошно, семляк. Эттот челофек, разумейт, из числа фоеннопленный. Мошет, он сахочайт фысказать, поделиться сфоим сокрофенный мысляй, поветайт что-липо ротстфенной душа, то есть фам. Та мало ли о чем у фас с ним пойдет слофо… Потому, Ифан Алексантроффич, у меня к фам упедительный просьпа — уделяйт некоторый фремя тля общений с этим челофек, если этта фас не затрудняйт.

— Ну что ж. Я готов к этому разговору. Только…

— Ифан Алексантрофич, канешна, мы уйтем отсюд тотчас, как только сдесь пояфиться эттат челофек. И, к тому же — я обещайт, таше клятфенно заферяйт фас, что ни потслушайт, ни потсматривайт за фами никто не пудет. Так что стесненность в фашем общений пыть не должно.

Скоро в дверь постучали. Телохранитель вновь проявил усердие и распахнул ее. На пороге стоял молодой человек в грязной, заношенной гимнастерке без погон и поясного ремня, таких же галифе, в стоптанных донельзя сапогах. За ним стояла пожилая, но моложаво выглядевшая женщина.

— А фот и Сабина, — воскликнул Вернер.

— Ну, что ж. Непудем отнимать у фас трагоценный время, Ифан Алексантроффич. Ми уталяйся. Я лишь посфоль сепе напоминайт фам, что ф фашей распоряшений полчаса.

Оставшись один на один с незнакомым молодым человеком, Иван Александрович почувствовал вдруг некоторую неловкость. Его смутило, что будто бы это он настоял на встрече с ним, хотя это было совсем не так. И потому хотелось бы как-то объясниться, чтобы тот правильно понял его… И доказать ему, что они оба сейчас находятся в совершенно равных условиях. Но как это сделать?

— Меня зовут Иван Александрович. Фамилия моя Серпухин. — сказал он молодому человеку. — Я врач. Нейрохирург. Из Москвы. Две недели назад меня хитрым способом, можно сказать, выкрали и доставили сюда. Так что я тоже здесь нахожусь в плену. Я не знаю, что меня ждет в ближайшее время, наверное, так же, как и вы. Больше, пожалуй, ничего интересного я о себе вам рассказать не смогу.

Военнопленный выслушал его безо всякого интереса, даже с некоторым равнодушием. Однако он подал голос:

— Можно, я присяду?

— Конечно, конечно, — поспешил ответить Иван Александрович.

Военнопленный, присев на стул, не спешил, а может, и вовсе не хотел вступать в разговор.

— Я вам скажу честно, — нарушил молчание Иван Александрович, — Не знаю с какой целью этот, наверное, известный вам доктор Вернер устроил нам встречу. Но на нее нам отведено полчаса. Я не настаиваю на общении. Я вижу, что у вас нет никакой охоты разговаривать со мной. Так что я предлагаю — давайте посидим в тишине отведенное нам время.

Иван Александрович замолчал. Он не хотел показаться этому пареньку провокатором. Время шло. Между тем, Иван Александрович еще в самом начале, когда появился здесь этот молодой человек, сумел его рассмотреть. Лицо у него было, можно сказать обычное, ничем не примечательное. А вот лоб… Лоб у молодого человека был крупный, высокий, и с первого взгляда на него можно было уловить в лице что-то необычное, какие-то младенческие черты. Голову парня покрывали редкие белесые нечесаные волосы.

— Моя фамилия Никонов, — тихо произнес парень.

Серпухин поднял глаза на собеседника. А тот продолжал:

— А мое имя Андрей. Я из Воронежа. В декабре 1942 года меня раненого взяли в плен.

Андрей Никонов говорил коротко, без подробностей и очень тихо.

— Вскоре я попал в концлагерь Треблинка. А из Треблинки каким-то чудом нас, человек десять, привезли сюда. Но… И здесь не лучше, — произнес Андрей с горечью в голосе. — Уже пятерых из нас нет в живых, трое превращены в странные существа, скоро и до оставшихся дойдет очередь…

— Могу ли я вас спросить, а много ли здесь томится военнопленных?

Андрей Никонов, чуть подумав, ответил:

— В нашей группе чуть более двадцати человек. Но есть еще несколько групп. А какова их численность, мне неизвестно.

— Спасибо, Андрей, — поблагодарил собеседника Серпухин. — Пожалуй, я вас вопросами больше донимать не буду. Еще скажу одно — я рад неожиданной встрече и знакомству с вами. И было бы хорошо, чтобы наши встречи в будущем продолжились.

— Я очень надеюсь, что вы хороший, порядочный… Наш человек, — ответил Андрей. — И если это так, то также буду рад встретиться с вами. И еще… Признаться, у меня дурной характер. Когда что-то говорю или делаю, я над этим долго не задумываюсь. А думаю только задним числом. И это моя постоянная беда.

Андрей позволил себе даже слегка улыбнуться. Хотя улыбка получилась вымученная, кривая.

— Из-за этого у меня были постоянные проблемы в школе, потом вот в армии… А вот что я могу сказать твердо и со всей убежденностью…

Андрей после короткой паузы, как бы набрав полную грудь воздуха, выпалил:

— Я всей душой, всем сердцем, всем существом своим ненавижу этих фашистов. Я, сколько хватит моих сил, всегда буду с ними бороться беспощадно и до конца. И для этого я не пожалею своей жизни.

Иван Александрович поразился, с каким жаром, с какой искренностью были произнесеныэти слова, хотя прозвучали они очень тихо.

Оба они до истечения отведенного времени сидели, не проронив более ни слова.

— Уфажаемый Ифан Алексантроффич, — обратился Вернер к Серпухину по окончании встречи с военнопленным, — мошет пыть, фы и удивляйт, но уферяй фас, что я не садавай фам ни один фопрос о том, как она прошел, как состоялся фаш снакомстфо с этим молотой щелофек. О чем ви коворил. Полее того, я мок тверто пообещайт фам, если ви не путет протиф, то я моку орканизофать фам с ним еще отна такая фстреча.

— Я не скрою, — ответил на это Иван Александрович, — этот молодой человек произвел на меня самое хорошее впечатление. Что может добавить еще одна встреча с ним, я не знаю. Но, если, на ваш взгляд, в этом есть необходимость, то что ж… Я, пожалуй, не буду против.

— Фот и прекрасна! — с удовлетворением заключил Вернер.

Незаметно прошли два дня.

5

Через открывшиеся ворота КПП к крыльцу двухэтажного здания с облупившейся штукатуркой, окрашенного некогда светлой охрой, грузно подкатил черный, угловатый «Мерседес — Бенц 770» и, скрипнув надсадно тормозами, замер на месте. Сейчас это секретное учреждение в документах, недоступных постороннему глазу, упоминалось как «Объект F 110», а до войны, точнее, до того момента, как в Стругаже стали хозяйничать немцы, здесь была обычная райцентровская больница.

С крыльца к автомобилю поспешил спуститься доктор Вернер. Метрах в двух позади неотлучно находились Карл и Густав — пара телохранителей. Когда он подошел к машине, комендант Стругажа оберст Гюнтер Штольц уже выбирался наружу. Вернер подал коменданту руку.

С противоположной стороны машины появился и майор Рейнбольд.

— Рад, очень рад принять вас наконец-то у себя, господа, — радушно улыбался Вернер. — Не все мне ходить по гостям; пора, давно пора и самому гостей принимать. А то, право, неловко становится.

Гости прошли через приемную, где за печатной машинкой сидело одетое в скромное гражданское платье очаровательное юное создание — девушка не старше двадцати лет. У майора Рейнбольда вдруг возникло неодолимое желание прикоснуться, приобнять, как-то попробовать на ощупь это женственное чудо. Майору пришлось отказать себе в этой шалости. Однако девушка, будто угадав его желание, одарила майора мимолетной ласковой улыбкой.

Пропустив коменданта и его помощника вперед, Вернер не потрудился притворить за собой дверь кабинета, за которой остались по его знаку Карл и Густав. В кабинете, в его дальнем углу, у горшка с фикусом сидел Серпухин Иван Александрович. Он тоже был сегодня приглашен на встречу с руководителями местного военного ведомства. При появлении доктора Вернера в сопровождении двух немецких офицеров Иван Александрович поднялся. Хоть вошедшие и являлись заклятыми врагами, но этикет… Но культура, но элементарная вежливость…

— А вот, господа, мой помощник, доктор Серпухин. Иван Александрович. Прошу любить и жаловать.

— Так это что же? — воскликнул удивленно Штольц. — Русский? Доктор? Здесь, с вами?

— Представьте себе, господа, да. И я должен вам заявить, что это высокопрофессиональный специалист, каких, пожалуй, больше не найти ни в Европе, ни в Азии. Это одареннейший ученик и последователь великого, широко известного русского ученого Бехтерева — исследователя головного мозга человека.

Получалось, что Вернер врал гостям относительно своего помощника, каковым фактически Иван Александрович и не являлся. До сей поры он так и не заручился согласием Серпухина работать вместе с ним. А в кабинете Иван Александрович оказался, конечно же, не по своей воле. Его так же, как и в прошлый раз, попросила Марта спуститься вниз к доктору Вернеру, он, мол, вызывает. И он спустился.

Усадив коменданта и его помощника в глубокие кресла за низенький столик со стеклянной столешницей, Вернер, прежде чем самому усесться рядом с гостями, подал знак и Серпухину:

— Ифан Алексантроффич, мы фас ожидайт. Присаживайт сюта, к нам поплише.

Ивану Александровичу не оставалось ничего, кроме как выполнить волю своего, можно сказать, властелина.

На радужной, мерцающей голубовато-зеленым льдом поверхности столика, отражаясь в ней, стояли: бутылка виски, четыре изящные рюмочки, вазы — одна с фруктами, другая с конфетами. Кроме конфет, лежали пара плиток шоколада в нарядных обертках, коробка сигар, массивная хрустальная пепельница, сияющая никелем зажигалка.

— Ну вот, — хлопотал Вернер, раскупоривая бутылку, — как говорится — добро пожаловать! Еще раз повторюсь — несказанно рад принять вас в своих апартаментах.

— Да уж, — заметил оберст Штольц, — апартаменты у вас знатные, слов нет. Только я не заметил нигде одной весьма важной, на мой взгляд, детали…

— Это чего же вы не углядели, господин Штольц? — смеясь, спросил Вернер.

— У вас нигде нет портрета нашего фюрера, Адольфа Гитлера.

Вернер вспомнил, что в кабинете у Штольца на стене за его рабочим столом висит приличный по размерам портрет Гитлера в громоздкой резной раме. На его фоне сам оберст Штольц выглядел мелковато.

— Знаете, — не переставая улыбаться, заговорил Вернер, — если бы у меня в кабинете был портрет нашего фюрера, я бы всегда чувствовал рядом его присутствие. Я, конечно, против него, сами понимаете, ничего не имею, но я как-то привык работать в одиночестве. И кроме того, его величественный образ постоянно принуждал бы меня ходить чеканным шагом и вызывал бы желание вскидывать вперед руку и кричать «Хайль!». А эти церемонии, дорогой господин Штольц, так отвлекают от работы.

— Пожалуй, — коротко и сдержанно произнес Штольц.

Застолье началось с тостов, как водится, за встречу, за плодотворное сотрудничество, за здоровье всех присутствующих.

После того как Штольц с удовольствием затянулся предложенной дорогой сигарой, Вернер, пошарив на полочке под столешницей, вынул и положил себе на колени нечто для присутствующих непонятное, состоящее из ремешков, усеянных блестящими металлическими клепками, проводков и небольшой черной коробочки.

— Чтобы не было вам скучно, господа, я хочу вас немного развлечь, — улыбнулся Вернер. — Устрою для вас маленький маскарад.

— Да уж, доктор Вернер, с вами и без маскарадов не соскучишься, — отшутился Штольц.

А в это время Вернер уже расправлял на своей голове ремешки, которые все вместе образовали подобие странной шапочки. От «шапочки» тянулось множество тоненьких проводков, которые, спустившись до плеч доктора, были сплетены в кабель толщиной с карандаш, и этот кабель одним концом примыкал к коробочке, а другим уходил к стоящему за спиной Вернера громоздкому металлическому ящику, напоминающему сейф.

— Ну как вам мой наряд? — поинтересовался Вернер. — Не правда ли, смешно?

— Весьма необычно, но вам к лицу, — губы Штольца тронула вежливая улыбка.

Доктор между тем открыл дверцу металлического ящика, поднял вверх находящийся слева рубильник, отчего на внутренней панели ящика на датчиках дрогнули и задвигались различные стрелки и замигали разноцветные лампочки. Наконец, Вернер на краю стола установил коробочку и извиняющимся тоном произнес:

— Вас не смущает, господа, что дверь кабинета не закрыта?

— Да нет. Не вижу в этом ничего особенного, — ответил за всех Штольц.

— Видите ли, Марта, моя секретарша, срочно готовит отчет по одному из разделов нашей работы, и чтобы ей лишний раз не вставать из-за машинки и не бегать за разъяснениями ко мне, она мне с места через открытую дверь задает вопросы. А я ей отсюда отвечаю. И ей удобно, и мне не скучно.

— Разумно, — согласился Штольц.

Как только Вернер нажал на кнопку на коробочке, на ней замерцали три огонька — красный, зеленый и белый. При более пристальном рассмотрении Штольц обнаружил на панели коробочки, обращенной в его сторону, пониже мерцающих огоньков, чуть выдающийся вперед цилиндрик, напоминающий дуло винтовки с небольшим отверстием в центре.

— Что же это за штуковина странная такая, доктор Вернер? Признаюсь, я не знаю, что и подумать.

— Объясню, непременно объясню, господин Штольц. Только, если не возражаете, чуть позже. Конечно, я бы мог вам сказать, что это аппарат для снятия головной боли, или придумать еще что-то подобное, но это не так. А может случиться, что вам мои объяснения и вовсе не потребуются. И вам самому, господин Штольц, все в свое время станет совершено ясно.

В приемной дробно стучала печатная машинка.

— Да, чуть не забыл, — доктор вновь нагнулся к столику и извлек из под столешницы тоненькую папку. — Это для вас, господин Штольц. Но с ее содержимым я попрошу вас ознакомиться по завершению нашего застолья. Ну, а еще… После застолья я обещаю вам организовать небольшую экскурсию для ознакомления с некоторыми достопримечательностями моих скромных владений. А пока посидим, просто поболтаем.

Майор Ренбольд тупо глядел на доктора, а его мыслишки все еще кружились около секретарши, которую ему так и не удалось полапать. Он то и дело поглядывал через открытую дверь в приемную, чтобы хоть краем глаза увидеть девушку, но натыкался на настороженный взгляд одного из телохранителей доктора.

Вернер положил руку на коробочку, чуть поправил ее и, видимо, нажал еще какую-то кнопку, потому что после его прикосновения зеленый и белый огоньки начали перемигиваться. Цилиндрик с отверстием был нацелен на коменданта.

Выпив очередную предложенную Вернером порцию коньяка, Штольц заговорил:

— Я вам должен признаться, господа, что одним из принципов моей жизни я считаю — не докучать близким людям своими заботами, проблемами, откровениями и даже зачастую своим присутствием. Считаю для себя недопустимым являться в гости, обращать, в связи с этим, на себя внимание, обязывать хозяев ухаживать за собой… Нет, я не затворник. Но вот таким принципом я руководствуюсь. Не скрою, часто близкие мне люди на меня не то чтобы смотрят косо, но обижаются… Что, в свою очередь, заставляет меня удивляться — неужели у них столько лишнего времени, которое они с готовностью желали бы тратить на меня?

Вернер предусмотрительно чиркнул зажигалкой и поднес вспыхнувший огонек к сигаре, которую держал Штольц. Доктору показалось, что она потухла.

— Спасибо, доктор, — раскуривая сигару, поблагодарил Штольц.

— Однако, хорошо то, что я не являюсь близким вам человеком, — хохотнул Вернер. — Вы не представляете, как я рад, что ваш принцип на меня не распространяется.

— Простите, доктор, — смутился вдруг Штольц. — Эти мои слова… Это честное признание и не более того. Но к настоящему моменту они никакого отношения не имеют. Хотя…

В это время Вернер, чуть повернув голову в сторону Ивана Александровича, но не глядя на него, почти шепотом проговорил:

— Косподин Штольц сичас сказал о свой принсып. Этто ево фашный приснаний.

После не очень продолжительной паузы Штольц заговорил:

— Вон там, — Штольц взглядом указал на раскрытую дверь в приемную, — у вас сидит очаровательное создание… Признаюсь, когда я был молод, чего греха таить, я не только не мог равнодушно созерцать прелестных представительниц слабого пола, но и, поверите ли? — способен был добиваться их расположения. Но оговорюсь, это ничуть не мешало моей военной карьере. Отнюдь, нам военным как бы предписано свыше добиваться побед повсюду — хоть на военных, хоть на любовных фронтах. И если бы за победы на любовных фронтах полагались награды… — Штольц смущенно улыбнулся, — их у меня было бы немало. И не просто медальки, уверяю вас.

Комендант вздохнул:

— Жаль, конечно, что годы ушли. Н-да. А что поделаешь? Увы, никто не властен над быстро текущим временем.

— О, не лукавьте, господин Штольц! «Годы ушли…» — передразнил Вернер. — Да вы сейчас, я смотрю, находитесь в такой форме, что без особого труда одержите еще не одну победу на любом фронте. Мне остается только завидовать вашей боевой выправке и вашему здоровью.

— Дорогой доктор Вернер, я, конечно, благодарю вас за столь лестные слова, — несколько высокопарно отозвался Штольц, — но… Я реалист. И я совершенно точно могу заявить, как это ни печально, что на любовном-то фронте я, увы, отвоевался. Был порох, да весь вышел. А девушка эта, — кивнул Штольц в сторону двери, — Мартой вы ее, кажется, назвали? — славная. Очень хороша. М-да.

Машинка в приемной стучала бесперебойно. Вернер вполоборота вновь успел шепнуть Серпухину:

— Косподин Штольц приснался, что он есть бабник.

И тут же уже бодрым голосом обратился к Штольцу:

— Благодаря вам, дорогой господин Штольц, появился чудесный повод выпить. Он поднялся с кресла и торжественно произнес:

— За прекрасных дам!

— Чудесный тост, доктор Вернер.

Комендант тоже хотел было подняться, но из глубины кресла ему с первого раза выбраться не удалось, а больше он попыток делать не стал.

Штольц продолжил изливать душу. Теперь он жаловался на болячки и недуги, сетовал на скачущее давление, печалился о неотвратимо приближающемся преклонном возрасте, на пороге которого он уже якобы стоит.

— Когда-то, очень давно, — тихо говорил Штольц, — пожалуй, что в детстве, я впервые испытал нестерпимую боль. О, испытать нестерпимую боль, доктор Вернер! Такую, что места себе невозможно найти и ничего с ней поделать нельзя… Такого испытания, как говорится, не пожелаешь и врагу. Да вы, верно, доктор Вернер, догадываетесь, о какой боли я веду речь?

Штольц бросил короткий проницательный взгляд на Вернера и, будто доктор угадал, одобрительно подтвердил:

— Да, да, совершенно верно — зубная. И до некоторых пор я так и считал, что более нестерпимой боли, чем зубная, у человека быть не может. Но по прошествии времени пришлось отказаться от этого утверждения. Мне довелось познать и нестерпимую головную боль, и боль в почках…

Вернер, как и в прошлый раз, вполоборота шепнул Ивану Александровичу, не сводя, однако, глаз с рассказчика:

— Он коворит, что он старый, польной разфалина. Что тля нефо настал время пить не фино, а таплетка.

Комендант вдруг осекся:

— Да что это я, в самом деле. Будто к вам на прием записавшись сижу, о болячках талдычу.

Вернер добродушно успокоил его

— Напрасно вы смутились, дорогой господин Штольц…

— Верно говорят, — пробормотал Штольц, — у кого что болит, тот о том и говорит.

— Для меня как для медика, — не расслышав бормотания коменданта, закончил свою мысль Вернер, — повествование о испытанных вами болевых ощущениях вызвало чрезвычайный интерес.

— Ну уж, — успокаиваясь и ободряясь, сказал Штольц.

— Да, да, уж поверьте. И кстати, вы не находите, что вновь благодаря вам, господин Штольц, назрел еще один замечательный тост?

Штольц удивленно вскинул брови.

— Неужели?

— Самое время нам с вами выпить за наше драгоценное здоровье. Итак: пусть больные пьют лекарство, а здоровые — вино. Каждому свое.

После, опять же как-то между прочим, они заговорили о мужских пристрастиях. Тема оказалась исключительно благодатной.

Вернер, успев шепнуть Ивану Александровичу:

— Сичас эттот вояк начинайт полтать про игра в карта и про рыпалка.

А Штольц увлеченно начал делиться с доктором впечатлениями о казино в Монте-Карло, в Баден-Бадене, в Аахене.

— Я не могу сказать, что я безнадежно невезучий человек. Конечно, не скрою, бывало, что я много проигрывал, но также и бывало, что я покидал казино с туго набитыми карманами. Да, я любил поиграть, так сказать — испытать свою судьбу, но я не был никогда настолько безрассудно азартен, чтобы спустить за карточным столом или за рулеткой свое состояние. Между прочим, доктор Вернер, а вы когда -нибудь бывали в казино?

Вернер неопределенно пожал плечами.

— Нет!? Ни разу!? Вы меня извините, доктор Вернер, но я не верю.

— Знаете, господин Штольц, скажу честно, — рассмеялся доктор, — бывало, что иногда возникало желание. Но когда можно было бы провести время в игровом зальчике, то, как на притчу, всегда у меня находились более важные и неотложные занятия.

— Ну что можно сказать, доктор Вернер, — с искренним сожалением произнес Штольц, — вы многое потеряли. Уверяю вас, господа, казино — это такая увлекательная штука. Порой, честное слово, и проигранных денег не жалко. Это же столько эмоций!

А вот охоте комендант предпочитал рыбалку.

— А какой я страстный любитель природы, господа — вы бы знали. Но вы точно ошибетесь, представив меня бредущим по лесу с ружьишком на плече.

Здесь Штольц сделал выжидательную паузу, рассчитывая обнаружить хоть какую-то реакцию на свое категоричное утверждение. Но отклика на сей раз не последовало.

— Конечно, мне как военному человеку, было бы логично охотиться, выслеживать и убивать зверье… Но, вот такой я, знаете ли, несуразный человек: на природе, в лесу, да на берегу светлой речушки я предпочитаю наслаждаться тишиной, а не грохотом пальбы по летающим, скачущим и бегающим мишеням. Я страстный поклонник рыбалки, господа. И о ней я могу говорить бесконечно…

Наконец подошла минута, когда доктор Вернер споро снял с головы ремешково-проводковое убранство и сложил его на краешке столика подле себя.

— Ну вот, и закончен маскарад, — лицо Вернера светилось радостью. — А сейчас, как и обещал, я объясню вам, господин Штольц, назначение этих вещей. Но прежде позвольте один пустяшный вопрос… И даже не вопрос, а просто уточнение. Вы, верно, господин Штольц, приметили, читая или перелистывая страницы какой-либо книжки, что в ней пренепременно имеется оглавление…

Сдержанно улыбнувшись и согласно кивнув головой, Штольц произнес:

— Это я приметил. Приходилось, знаете ли, книжки иногда держать в руках.

В это время к столику подошла Марта с несколькими листочками в руке.

— Готово, доктор Вернер, — очаровательно улыбнувшись, сказала она и протянула листочки с машинописными текстами доктору. В то же время она и коменданта одарила скользящим загадочным взглядом. И задержалась им на майоре Рейнбольде, от чего тот заметно возбудился.

— Спасибо, голубушка, — ласково проворковал Вернер. — Ты закончила работу как нельзя кстати. Позволь, я угощу тебя шоколадкой. Ты ведь любишь шоколад, я знаю, — и Вернер, взяв со стола одну плитку шоколада, протянул ее Марте.

— Благодарю вас, доктор Вернер, — ответила Марта, беря из рук доктора подарок. — Вы так добры. Мне можно идти?

— Да, да, конечно. Ты свободна, голубушка. Иди.

Марта грациозной легкой походкой пошла к двери.

— Марта, голубушка, — остановил ее у самой двери Вернер, — чуть не забыл. Перед тем как уйти, пригласи сюда пожалуйста Сабину. Мы с ней договаривались.

— Хорошо, доктор Вернер, — ответила Марта и плотно притворила за собой дверь.

— Итак, господин Штольц, вот теперь-то настало время ознакомиться с содержанием той самой папочки, которую я вам передал в самом начале нашей встречи. Будьте любезны, откройте ее.

Комендант неспеша придвинул к себе папку. Там лежал один единственный листок с текстом, отпечатанным на машинке. «Печатала, конечно же, Марта» — подумалось Штольцу. Он углубился в чтение. Хотя на страничке было всего-то несколько строчек, Штольц смотрел на них неотрывно, перечитывая по нескольку раз.

— Я… понимаю, но… не понимаю… Что это? Как? К чему это? — наконец сорвалось у него с языка.

— Это, господин Штольц, — довольно щурился Вернер, — своеобразное оглавление вашего сочинения. Презабавный планчик разговора получился, не правда ли? И, надеюсь, вы обратили внимание на полное соответствие данного оглавление со всеми темами, затронутыми вами в нашем разговоре. Вот, например, пункт 1. Посмотрите, что там записано? А там записано: «Принципы — незаменимый путеводитель по жизни». И действительно же, и вы не станете отрицать, что в самом начале вы поведали нам о своей принципиальности.

— Как ни странно, но это так и было, — вынужден был признаться Штольц.

— А пункт второй? Я помню дословно, как он сформулирован.

Вернер прикрыл глаза и четко, без запинки процитировал:

— «Без женщин жить нельзя на свете, нет». И вы, дорогой господин Штольц, конечно же, прекрасно помните вашу исповедь о прелестных представительницах прекрасного пола и о ваших блистательных победах на любовных фронтах.

Доктор Вернер светло улыбался. Он был явно доволен результатом своего маленького эксперимента. И ему было приятно видеть смущенное лицо коменданта.

— А третий пункт — «За здоровье здоровые пьют вино, а больные лекарство». Вы весьма изобретательны, доктор Вернер, — заметил Штольц.

— Я попробую на память доложить вам, господин Штольц, и следующий пункт. Он, проверьте, записан так…

— Да я уверен, вы помните все, что здесь обозначено, так как сами приложили к этому руку. Меня удивляет одно… Я вообще-то не болтун, но как я за столь короткое время столько смог вам всего наговорить?

— Что вам на это ответить? — улыбнулся Вернер. — Видимо, сказались соответствующая атмосфера и располагающие к откровенности собеседники. Нескромно, конечно, о нас подобное говорить, но…

— Наверно, вы правы. И даже не наверно — вы, точно, правы. — согласился комендант. Но про себя подумал еще: «Да тебе в церкви было бы самое место священником служить — грешников исповедовать».

В разговор неожиданно включился и майор Рейнбольд.

— Я сидел, наблюдал, слушал… И долго не понимал, в чем суть этой вашей затеи. А сейчас я вообще сбит с толку. Как это у вас, доктор Вернер, все так ловко получилось? Вы знали наперед, о чем будет говорить господин комендант? О, как это вы сделали, как вам удалось провернуть такой фокус?

— Простите, господин майор, но прежде, чем ответить на ваш щекотливый вопрос, — ответил доктор Вернер, — я все-таки завершу разговор с господином Штольцем. Я хочу на память о нашей сегодняшней встрече преподнести вам ваше сочинение в полном объеме…

И Вернер вручил Штольцу тонкую пачку листов.

— Это стенографический отчет о нашей застольной беседе, исполненный моей секретаршей Мартой. А если к нему, то есть к этому развернутому отчету прибавить и мое так называемое оглавление…

— О, преогромное спасибо, доктор Вернер, — процедил Штольц. — Это воистину бесподобный, замечательный подарок.

— Ну что вы, господин Штольц, — вежливо ответил Вернер, — не стоит благодарности. Это результат вашей работы. И он должен быть у вас. Итак, господин Рейнбольд, вы проявили здоровое любопытство, задав мне вопрос о сути этой, как вы выразились, затеи. Но, коль скоро, это, возможно, интересует и остальных здесь присутствующих, так сказать, невольных свидетелей эксперимента, то что ж, я раскрою перед вами мою маленькую тайну. Но прежде позвольте мне перекинуться несколькими словами с моим русским помощником. А то он, не владея нашим языком, сидит как неприкаянный, ничего не понимая в происходящем.

— Уфашаемый Ифан Алексантроффич, — обратился Вернер к Серпухину, — я не снай, что ви понимайт о профеденный эксперимент, но я опещайт фас рассказыфайт об этот поздно и отдельно. А сейчас оп этот эксперимент я стал рассказыфайт наш гость.

Иван Александрович кивнул в ответ и коротко заметил:

— Я почти все понял. Это действительно занимательно. Я, с вашего позволения, покинул бы кабинет, доктор Вернер.

— Та вы что, Ифан Алексантроффич! — воскликнул Вернер. — Уш посидайт, пошалуста. Еще мало поскучайт.

— Ну вот. Со своим помощником пообщался, а теперь я весь в вашем распоряжении, господа, — переключился Вернер на своих гостей. — Итак, я обещал вам приоткрыть свою маленькую тайну… Хороший цирковой номер, не правда ли, господа? Как думаете — людям понравится?

— Вы умеете, доктор Вернер, любое серьезное дело превратить в шутку, — высказался Штольц. — А если кроме шуток…

— Извините, господин Штольц, — принял серьезный тон Вернер. — А если кроме шуток, то перед вами результат моих длительных поисков возможностей влияния на мозги, на сознание человека. И я надеюсь, что результат оказался достаточно красноречив.

— Да уж, — согласился майор Рейнбольд. — Речь идет, как я понял, об управлении мозгом на расстоянии… И какова же дальность действия этого вашего аппарата?

— К сожалению, пока над этим еще надо работать и работать. Но перспективы обнадеживают, — заключил Вернер. — Пока идет война, человеческих мозгов для экспериментов хватает. Пленных поступает благодаря вам, господин Штольц, в достаточном количестве. И я надеюсь, где-то через год-полтора мне удастся осуществить управление человеческими мозгами не только на большем расстоянии, но и повлиять не на одну, а на многие головы одновременно.

— Нам остается только пожелать вам успехов в вашем, прямо скажем, непростом деле. И чтоб ваши планы непременно осуществились, доктор Вернер, — напыщенно произнес Штольц.

— Так за это было бы весьма кстати… — заметил майор Рейнбольд.

— Да, да, господа, — оживился Вернер. — Давайте-ка еще по бокальчику. Пока мы здоровы, бокальчик нам не повредит.

— Н-да, — положив в рот виноградинку, протянул Штольц. — И если это ваше открытие или изобретение, доктор Вернер, найдет-таки реальное воплощение в жизни, в чем, кстати, я ничуть не сомневаюсь, то смело и уверенно можно будет сказать — прощай, демократия.

— Вот так да! — удивленно воскликнул Вернер. — Это почему же?

— Ну, к примеру, зачем понадобятся выборы лидеров разных уровней, вплоть до канцлеров или президентов, — сказал Штольц, — если существует изобретенный вами способ влиять на мозги, положим, избирателей? Или, опять же, к примеру, нужно ли проводить какие-либо референдумы, когда за всех это может решить опять же ваше изобретение — то есть вы или тот, кто будет сидеть за пультом вашего аппарата.

— Ну, знаете, господин Штольц… — изумленно воскликнул Вернер, — я никак даже подумать не мог, что полет ваших мыслей столь неординарен и столь практичен. Но ваша идея, признаюсь, весьма любопытна. Даже ради нее, я думаю, следует продолжить мои экперименты.

— Что поделать, — покривил рот комендант, — я реалист, я практик. Любое дело, по моему разумению, должно отличаться полезностью и целесообразностью. А слова… Это, я извиняюсь, по большому счету, пустые звуки и ничего более.

6

— Да, действительно, господа, — сменил тему Вернер, — не пора ли нам действительно отойти от теории к делам сугубо реальным. И, как сказал господин Штольц, несомненно важным, полезным и, разумеется, целесобразным. К тому же, как мне представляется, и неотложным. Тем более, мы о них не так давно вели разговор.

— Мы с вами о многом говорили, доктор Вернер, — заметил Штольц.

— Я лишь напомню, господа, тогда важным вопросом у нас являлся партизанский бандитизм.

— Ах, да, да, — согласился комендант.

— Помню. Я докладывал, — вставил майор Рейнбольд.

— Я готов сейчас продемонстрировать вам один любопытный экземпляр, который может послужить моим достойным вкладом в разрешение беспокоящей нас проблемы.

— Это интересно, — протянул Штольц. Майор с хрустом надкусил яблоко, взятое из вазы с фруктами.

Вернер поднялся из кресла и подошел к двери.

— Сабина, прошу вас, — пригласил Вернер. Сабина слегка подтолкнула в кабинет военнопленного с перевязанной головой. Вернер, оказавшись в этот момент позади вошедших, увидел встревоженные и, вместе с тем, удивленные глаза Серпухина. Он, конечно же, узнал своего недавнего собеседника Андрея Никонова.

Андрей прошел чуть вперед, встал, и, оглядев сидевших перед ним мужчин в военной форме, вдруг вскинул вперед руку и громко воскликнул:

— Хайль!

Ответить на это приветствие никто не решился.

Андрей лишь скользнул взглядом по Ивану Александровичу и он, этот взгляд, равнодушно направился куда-то дальше и остановился на какое-то время на вазах с фруктами и конфетами.

— Да, господа, — произнес Вернер, — вот что я хотел предложить в качестве своего вклада в нашей борьбе с партизанскими бандитами.

— Но… — протянул майор, — И что он… Этот субъект… Из себя представляет? Велик ли… м-мм… этот ваш вклад, доктор Вернер? В чем его, так сказать, уникальность?

— И опять вы, господин Рейнбольд, — усмехнулся Вернер, — своими вопросами так и норовите проникнуть в самое нутро любой проблемы.

Довольная улыбка осветила лицо Рейнбольда:

— Любознательность, доктор Вернер, будь она неладна.

— А знаете, господин майор, — сказал Вернер, — своими вопросами вы, пожалуй, облегчили мне поиски той ниточки, с которой мне нужно было бы начать свои объяснения об этом человеке. И об его, как вы выразились, господин Рейнбольд, уникальности.

— Извините, но я вынуждена вас покинуть, — с вежливой улыбкой на лице произнесла Сабина. Она посчитала, что необходимая часть ее работы здесь выполнена, подопечный доставлен по назначению, и на этом ее задачи исчерпаны.

— Но нам за столом так не хватает женщин… — начал было кокетничать майор Рейнбольд, но Вернер пресек его попытку усадить Сабину за стол.

— Извините, господа, но у Сабины так еще много служебных поручений…

— Жаль, конечно, — опечалился Рейнбольд, — но что поделать — служба есть служба. Мы понимаем.

— Я бы вас попросил, Сабина, на несколько минут задержаться в приемной. Вы все-таки заберите обратно до поры этого, — Вернер кивнул головой в сторону Андрея Никонова, — нашего вояку. Он совсем скоро нам тут будет без надобности.

— Хорошо, доктор Вернер.

— Итак, начну с того, что это обычный советский военнопленный, господа. Это был человек с хорошей памятью, со сложным характером, с твердыми убеждениями… О таких говорят — крепкий орешек. Он хитер, изворотлив, находчив, наблюдателен, остроумен, терпелив, скрытен… В общем, обладает многими весьма важными, а порой и просто необходимыми качествами, которыми и должен быть в полной мере наделен наш агент, если хотите — наш разведчик.

— Так вы его прочите… Туда? — не удержался Штольц. — К партизанам?

— Откровенно говоря, да, — подтвердил Вернер.

— Но вы же только что сами сказали, что он с твердыми убеждениями… и все прочее. Мне это не совсем понятно, доктор Вернер, — недоумевающе проговорил Штольц.

— Вы, вероятно, не приняли во внимание, господин Штольц, — с любезной настойчивостью ответил Вернер, — что я об этом пленном сказал в прошедшем времени. Я о нем сказал — был. Да, он был таким: и с твердыми убеждениями, и со сложным характером…

— И что же? Его не стало? — допытывался у Вернера непонятливый Штольц.

— Так ведь вот он, стоит перед нами.

Андрей Никонов стоял, ничего не понимая из разговора немцев. Он тупо и неотрывно смотрел на стол, где его внимание привлекли фрукты и сладости. Заметив это, Вернер вдруг предложил Андрею:

— Сатись сюта, — и показал на свое кресло, — пери, кушай яплок, круша, персик, мантарин…

Андрей не заставил себя долго уговаривать.

А Штольцу Вернер продолжил втолковывать дальше.

— Да, сейчас он не только стоит, но и, как видите сидит, — Вернер нашел забавным свое замечание и улыбнулся. — Но это перед вами совсем другой человек, не тот, каким он был прежде. Однако… Признаться, стоило больших трудов и хлопот из неколебимого в своих убеждениях советского солдата сделать надежного и преданного мне, то есть нам, агента, сохранив в основном все его качества.

— Неужели он надежен? И предан, как вы сказали? — изумился Штольц.

— Он полностью готов к выполнению любого нашего задания, — с твердой убежденностью заявил Вернер.

— Но как вам это удалось, доктор Вернер, как вы это сумели сделать? — воскликнулл Штольц.

— Чтобы не навредить, чтобы частично оставить все в своем, так сказать, первозданном виде: и черты характера, и склад ума, и даже знание своего родного русского языка, — начал увлеченно говорить Вернер, — мне пришлось сделать в данном конкретном случае такой маневр… Как бы это вам попонятней объяснить, — Вернер на минутку как бы задумался и, наконец, заключил:

— Я привил ему ненависть ко всему красному, советскому, большевистскому, коммунистическому… В общем, вся советская атрибутика, вплоть до его родного русского языка, стала для него, этого пленного, таким непереносимым раздражителем, что он готов с ней бороться не жалея ни сил, ни даже самой жизни. Да, мне пришлось, замечу, частично пожертвовать его памятью, без этого нельзя было обойтись, но это то немногое, что исключено было из интеллекта этого пленного в процессе его, скажем так, перерождения.

Иван Александрович, оказавшийся благодаря Вернеру, посадившего пленного на свое кресло, соседом Андрея, невольно искоса поглядывал на него и не узнавал того, прежнего Андрея Никонова, с которым он не так давно встречался, познакомился и общался. Теперь в образе прежнего Андрея сидел совершенно другой человек, отстраненный от глубоких человеческих переживаний… «Он как будто меня и не знает совсем. Но ведь этого быть не может. Что с ним могло случиться?» — мучился неразрешимыми вопросами Серпухин. Но, однако, смутные догадки уже тревожили его душу.

— Это, конечно, воспринимается нами, — заметил Штольц, — как нечто фантастическое, невероятное, неправдоподобное… Но, однако, и не верить вам у меня лично нет никаких оснований. Я просто удивляюсь, я поражаюсь вашим возможностям делать такое, доктор Вернер, честное слово.

— В таком случае, господа, — вдруг как-то расслабившись и облегченно вздохнув, произнес Вернер, — я, с вашего позволения, буду считать свою работу выполненной. И было бы замечательно проверить ее действие на практике. Но внедрить этого человека туда, в ту бандитскую среду… Это, согласитесь, не в моих силах.

— Здесь без бригадефюрера Кугеля никак не обойтись, — с твердостью в голосе произнес майор Рейнбольд.

— Пожалуй, — согласился с ним комендант Штольц. — Да вы можете не беспокоиться, доктор Вернер. Решение этого вопроса мы целиком и полностью берем на себя. Надеюсь, это нам окажется по плечу.

— Дай-то бог, как говорится, — высказался Вернер и предложил, — а не выпить ли нам, господа, за мой вклад в наше общее дело?

И не дожидаясь согласия гостей, достал из бара еще одну бутылку виски.

— Толковое предложение, — поддержал идею Вернера майор. — Повод такой, что не выпить просто грех.

— Разве что по чуть — чуть, — согласился и Штольц.

Ни Иван Александрович Серпухин, ни Андрей Никонов участия в обсуждении этого вопроса не принимали не только по незнанию немецкого языка, но и потому, что их мнение никого не интересовало.

— Что ж, господа, — произнес доктор Вернер, — будем считать первую часть нашей программы завершенной.

— А что, предполагается обширная программа из нескольких частей? — поинтересовался комендант Штольц у хозяина апартаментов.

— Хотелось бы, пользуясь случаем, представить вам несколько шире поле моей деятельности, если вы не возражаете и если у вас на это есть свободное время. Приглашаю вас следовать за мной. Но прежде… Сабина, — позвал Вернер. — Можете увести его. Вперед, господа.

7

Группа из четырех человек, возглавляемая Вернером, шла неторопливо по едва освещенному подвальному переходу. Следом за группой на отдалении двумя неслышными тенями двигались Карл и Густав. Куда вел этот переход, конечно же, кроме Вернера, никто даже не догадывался. Иван Александрович в этой четверке шел позади всех. Он, скорее, вынужденно примыкал к впереди идущим, нежели составлял с ними единую компанию. В мыслях он был далек от гнетущей его действительности. Но она настойчиво вмешивалась в его жизнь, днем и ночью проникала в его нутро и терзала его душу. Действительность для него была слишком навязчива и невыносима. Сейчас он пытался представить московскую жизнь, которая протекает без него. Он мысленно видел свой дом, свою уютную, хоть и небольшую, квартирку. Видел жену Веру, хлопочущую на кухне. Отчетливо видел ее склонившуюся над кухонным столом, несколько раздавшуюся за последние годы фигуру. Он видел и свою операционную в недавно организованном госпитале на базе старой, но просторной школы №… Нет, номера школы он сейчас не помнил. Да это и совершено неважно. Но он помнил свой дружный, работоспособный коллектив. Медсестру Татьяну Николаевну…

— Ифан Алексантроффич, — вдруг прервал его воспоминания голос Вернера. — Фот, поглядай. Этта мой рапочий места. Фот мой интрумент, мой стол…

Иван Александрович огляделся и понял, что все они находятся в помещении, очень похожем на операционную. Под однокупольным напольным светильником стоит стол. Видно, что операционный. Этот стол пригоден, как отметил для себя Иван Александрович, в основном для операций над лежащими пациентами. А вон те столы… Ивану Александровичу бросилось в глаза некоторый беспорядок. Полы были забрызганы кровью. В урнах заметны окровавленные бинты и ватные тампоны. Видно, хирургические операции были проведены совсем недавно… А вот и столик со стерилизатором хирургических инструментов — далее осматривал операционную Серпухин. А рядом с ним, на белой салфетке, набор необходимых для хирургических операций инструментов, готовых к применению.

Руки Ивана Александровича непроизвольно потянулись к поблескивающим никелем сокровищам. Вот он почувствовал прохладу скальпеля…

И в это самое мгновение руки у него вдруг оказались заломлены за спиной, а сам он согнулся и даже вскрикнул от пронзившей его боли. Кто-то из телохранителей — то ли Карл, то ли Густав, — так «прооперировал» его, что скальпель из руки Ивана Александровича выпал и с металлическим звуком ударился о пол.

Вернер поднял скальпель и положил его на место. Он тут же дал знак телохранителю, скрутившему Серпухина, отпустить его. Комендант Штольц и майор Рейнбольд стояли в некоторой растерянности, не зная, как отреагировать на происшедшее.

Сейчас предметом их пристального внимания был доктор Вернер — как он отнесется к выходке своего русского помощника.

Вернер хохотнул и обратился к Серпухину:

— Та я знай, Ифан Алексатроффич, что ви скучай пез рапота. Но при мой охрана нато пыть очен осторошно. Она мокут такая клупость стелать, что не путет сдорово…

— Прошу меня извинить, — покаянно произнес Иван Александрович. — Я не хотел. Так получилось.

— Та я понимай, — примирительно произнес Вернер. И уже на своем родном языке далее повел общение с гостями:

— Ничего чрезвычайного, господа не произошло. Просто мой помощник сделал неожиданное движение, которое работникам охраны показалось опасным. В общем, инцидент исчерпан. И напоследок еще несколько слов об этом помещении. Именно здесь, господа, происходят изучение и, при необходимости, корректировка человеческого мозга. Нередко приходится вскрывать черепные коробки, отделять головы от тел у совершенно нормальных, здоровых молодых людей. Но все это обусловлено научной необходимостью. Я уверен, что это вам покажется, господа, не особенно приятным, но… Что делать, господа — это мой удел, моя судьба, мое призвание.

— Да мы понимаем, — произнес майор Рейнбольд. — У нас, можно сказать, такие же вещи постоянно происходят. Приходится, знаете ли, правда, без научного подхода, делать над людьми неприятные эксперименты со смертельным исходом. Война, доктор Вернер. Война. А война требует жертв.

Вернер коротко смерил майора взглядом, перевел его на Серпухина и изрек:

— Ну, а теперь я предлагаю покинуть этот кабинет и пройти немного дальше. Я думаю, что там будет много интереснее.

И Вернер широким движением руки указал гостям на дверь.

8

Следующая комнатка показалась значительно теснее предыдущей. Может, потому, что она была заполнена различными громоздкими коробами, ящиками, всевозможными устройствами из проводов, лампочек, датчиков, предохранителей, трансформаторов, катушек и еще бог знает чего, что располагалось и на полу, и на столах, и на полках.

Кроме аппаратуры, в комнатке находилось еще три человека: сидел на стуле, отвернувшись к стене, по всему видать — военнопленный. Голову его укрывал громоздкий шлем в виде сферического купола. Из-под его кресла видны были босые ноги с грязными пятками да нестиранные галифе.

В разных концах комнаты находились еще мужчина и женщина. Они были заняты то ли осмотром, то ли настройкой аппаратуры. Как только посетители, кроме Карла и Густава, которых Вернер оставил за дверью, вошли в комнатку, мужчина и женщина тут же прекратили свои дела и повернулись навстречу вошедшим. Военнопленный сидел не шелохнувшись.

— Как дела, Майк? Как успехи, Гретхен? — бодрым, чуть насмешливым тоном обратился к своим сотрудникам Вернер, не ожидая, однако, от них ответов на свои дежурные вопросы.

— Вы удивитесь, господа, если я вам скажу, что это тесное и захламленное помещение — мой маленький театрик, — повернувшись к своим гостям, заговорил Вернер. — Да, как видите, здесь нет ни сцены, ни кулис, ни занавеса. Плюс ко всему — здесь, как вы могли заметить, нет даже и актеров. А эти люди, которых вы имеете возможность лицезреть — всего-навсего малочисленный обслуживающий персонал. И все-таки это театр. Я бы осмелился добавить — театр будущего.

— Весьма смелое заявление, — заметил Штольц. Эко — театр будущего.

— При всей кажущейся нелепости и парадоксальности моего утверждения, — продолжал Вернер, — я хочу добавить к сказанному следующее, господа, — это театр одного актера и одного зрителя — и все в одном лице. И пьесы, которые, если можно так сказать, здесь ставятся, не могут подвергаться критике, потому как их стороннему глазу, то бишь критику, увидеть невозможно.

— Я, конечно, не знаток театрального искусства, — вставил слово Штольц, — но то, что вы, доктор Вернер, сейчас говорите, — это, мне кажется, абсурд. Если здесь нет ничего такого, что свойственно театральному действу, то это, извините, и не театр. Все что угодно, но только не театр.

В нем, может быть, и не к месту, и не ко времени пробудилось желание подискутировать с Вернером.

— Я вполне согласен с вами, господин Штольц, здесь действительно нет ничего такого, что свойственно привычному, существующему с незапамятных времен театральному действу, но зато есть главное — нешуточные чувства, глубокие, искренние переживания и неограниченные возможности в познании самых всевозможных сторон нашей действительности. Чего, кстати, может не оказаться в должной мере и в самом респектабельном театре, — сказал Вернер.

— Хотел бы я увидеть здесь у вас эти самые нешуточные чувства и глубокие переживания, — вздохнул Штольц.

— Да? — откликнулся Вернер. — Тогда в чем же дело. Я попрошу вас пройти вон туда, — и Вернер указал рукой в сторону, где стояла женщина.

— А можно я пройду? — вдруг воскликнул доселе молчавший майор Рейнбольд. — Я давненько, кстати, не бывал в театре.

— Ну, если господин Штольц не возражает, — улыбнулся Вернер, — то почему же нет. Прошу!

Провожая взглядом Рейнбольда, Вернер пояснил Ивану Александровичу:

— Ф моя маленький театр пришель перфый зритель. Он путет смотреть постанофка, которая ми не уфидим. Путем толька гатать, что он там пудет витит.

Иван Александрович, отвлекшись от своих мыслей, ответил:

— Это крайне любопытно.

Женщина усадила майора и стала готовить его к предстоящему «спектаклю» — прикрепила к его голове многочисленные датчики, присоединенные проводками к внушительного вида блоку с мигающими лапочками, затем закрыла ему глаза плотной темной повязкой, притянула руки ремнями к подлокотникам кресла, налила в небольшую стеклянную мензурку жидкость цвета крепко заваренного чая и предложила выпить. Мужчина, Майк, как его назвал Вернер, отлучился из кабинета. И вот он уже, возвратясь, держит в руке стул для кого-то из посетителей. Вместе с ним, также держа по стулу, вошли в кабинет пожилой мужчина и девочка лет десяти-одиннадцати. Лицо старика настолько было покрыто морщинами и морщинками, что создавалось впечатление, будто это очень веселый человек, который вот-вот расскажет анекдот или затейливую байку. Вместе с бесчисленными морщинками постоянную улыбчивость его лицу придавал широкий рот с выпяченной нижней губой. В девочке ничего необычного не наблюдалось. Она была юна и по возрасту привлекательна. По ее лицу можно было догадаться о ее кротком характере. Она казалась скромной и застенчивой. В руках она держала маленького дымчатой окраски котенка, которого то и дело прижимала то к щеке, то к груди, поглаживала, и что-то нашептывала ему.

— Этто тоше опслушивающий персона, — шепнул Вернер Ивану Александровичу. А Штольцу пояснил:

— Эти люди из местного населения. Дед и внучка. Они, сами понимаете, господин Штольц, обречены. Но пока они нужны для проведения некоторых экспериментальных работ.

Пожилого мужчину и девочку Майк проводил до кресел и усадил их рядом с военнопленным. Так же, как и майору Рейнбольду, каждому на глаза была повязана плотная черная лента и дан такой же напиток. После чего и пожилому мужчине, и девочке на голову был опущен сферический шлем, точно такой же, что и у военнопленного. Дед и внучка не сопротивлялись, вели себя молча и покорно. Видимо, им было не впервой.

Штольц перевел взгляд с только что усаженной в кресла пары на Рейнбольда и с удивлением прошептал Вернеру:

— Вы поглядите, доктор Вернер, а Рейнбольд-то наш… спит!

И верно, из кресла, в котором расположили майора Рейнбольда, раздавалось легкое похрапывание. Майк, управившись с дедом и внучкой, подошел к женщине, и они о чем-то перемолвились. После чего женщина, мягко улыбнувшись, доложила Вернеру:

— У нас все готово, доктор Вернер. Через три минуты мы можем начать.

— Хорошо, — произнес Вернер. — Очень надеемся, что у нас останутся незабываемые впечатления.

В ответ улыбнулся и Майк:

— Мы тоже надеемся.

— Объект N01 к приему готов, — тихо произнесла Гретхен. — Стартует объект «Старик».

— Пуск, — так же тихо ответил женщине Майк.

Прикорнувший и слегка посапывающий Рейнбольд вдруг зашевелился, заерзал в своем кресле. Всем гостям показалось, что майор пробудился и сейчас он что-нибудь этакое скажет. Но Рейнбольд и не думал пробуждаться. Он вдруг сначала улыбнулся во сне, а потом начал как-то странно подхихикивать. А через минут пять Рейнбольд уже заходился в неудержимом смехе. И смех его был громогласный, гортанный, раскатистый. Сам Рейнбольд при этом то резко вздрагивал, то им овладевали приступы кашля, которые он с трудом преодолевал. Так продолжалось минуты три. По истечении этого времени Майк едва слышно произнес, адресуя новую команду исключительно женщине:

— Стартует объект «Малютка». Переключаю.

Майор Рейнбольд как-то сразу освободился от приступов смеха и ровно задышал. На его грубом лице проявились признаки так нехарактерных для него умиления и нежности.

— Однако, странно и непривычно видеть с таким выражением лица нашего служаку Рейнбольда, — повернув голову в сторону Вернера, тихо произнес Штольц. — Интересно, что он сейчас видит, что испытывает, что переживает?

Вернер лишь пожал плечами. Он наблюдал за его настроением Серпухина. А Иван Александрович скользил равнодушным взглядом по заполненному оборудованием пространству комнаты, не задаваясь целью что-то из увиденного понять и в чем-то разобраться.

— Фам нет интерес, Ифан Алексантроффич? — наклонившись к его уху, произнес Вернер.

— Мне любопытен процесс, но неинтересен участник этого процесса, — так же тихо ответил Вернеру Серпухин.

— Ви, мошет, хотим сами участвовать в этот процесс, а, Ифан Алексантрофич? — лукаво усмехнувшись, спросил Вернер.

— Боже упаси, — произнес Серпухин.

— Харашо, харашо. Исфиняйт, Ифан Алексантроффич. Я польша фас не песпокойт.

Вскоре, когда Майк совершил переключение с программы «Малютка» на программу «Солдат», с Рейнбольдом начали происходить вещи, теперь уже под стать его статусу и внешнему облику. Лицо его посуровело. Сам он выпрямился в кресле, напрягся, сжал кулаки.

— Вот это он, наш майор Рейнбольд, — прокоментировал Штольц. — А то что же было только что… Какая-то комедия, да и только.

— Не подходить! Стоять! Не трожь! — вдруг вскричал Рейнбольд. И вот он уже делает попытку за попыткой, чтобы подняться, выбраться из кресла, встать на ноги, но ремни не позволяют ему это сделать. Кресло ерзало и скрипело под его неспокойной, громоздкой фигурой. После продолжительных, но, как оказалось, бесполезных усилий, Рейнбольд вдруг ослаб, сник, отяжелел и, глубоко опустившись в кресло, вдруг растопырил пальцы и закричал:

— Нет, нет, не надо! У-уу… — неожиданно взвыл майор, отбиваясь, насколько мог, от наседавшего на него неведомого противника.

— Ну, это точно театр, — насмешливо произнес Штольц. — Надо же.

Издав истошный крик, майор резко пробудился. Через полминуты Рейнбольд, наконец, полностью пришел в себя.

— Вот черт. Приблазнится же такое, — произнес он смущенно, опуская на пол ноги. В глазах блестели слезы, которые он попытался утереть вынутым из кармана кителя платком.

Наблюдавшие за ним компаньоны смотрели по разному: Штольц — удивленно, Вернер — с некоторой долей насмешливости, Иван Александрович — с откровенной и нескрываемой брезгливостью. И чтобы не раздражать Рейнольда своим неприветливым взглядом, Иван Александрович вообще отвел глаза.

Чуть позже майор Рейнбольд рассказал о своих видениях.

— Вы знаете, — говорил Рейнбольд, — я, конечно, понимаю, что такое сон, я их перевидал множество за свою жизнь, но картинки с такими сюжетами, с такими поворотами… Это, я вам доложу, нечто.

— Как вы сказали, — обратился он к Вернеру, — это помещение у вас называется театр? И я вам могу подтвердить, пожалуй, лучшего названия и не придумать. То, что я увидел, то, что я испытал и пережил — это в обычном театре невозможно.

— Спасибо, господин майор Рейнбольд, за комплимент, — в свою очередь заговорил Вернер. — Не скрою, мне приятны ваши слова. Но я должен оговориться, господа. Нами делаются лишь первые робкие шаги. И до настоящего театра наше, скажем так, изобретение, пока не дотягивает. Но, как говорится, дайте срок. Я уверен, за этим видом искусства, если человеческое сообщество согласится считать его таковым, — будущее. Ведь несомненно, что каждый человек желает стать персонажем в сценическом действе, будь то театральные подмостки или же кинофильм. С нашей помощью буквально каждый сможет стать не только персонажем, а непосредственно главным героем пригрезившихся ему сюжетов. Да, сейчас наши инженеры, конструкторы и иные технические специалисты бьются над тем, чтобы можно было как-то записать, запомнить, а в нужное время воспроизвести в определенных участках головного мозга человека тот или иной сценарий художественного сновидения. А пока, вы сами видите, приходиться пользоваться несовершенным живым материалом.

Пожилой человек, девочка и военнопленный все еще недвижно сидели на своих местах. Похоже, они еще не пробудились. А Майк и Гретхен, не обращая ни на кого внимания, уже вместе колдовали над каким-то узлом одного из аппаратов.

— Вы нас так заинтриговали вашими изобретениями! — сказал Штольц. — Меня разбирает любопытство, чем вы нас еще удивите, господин доктор Вернер?

— Да, действительно, — поддержал своего начальника майор Рейнбольд, — эта экскурсия настолько увлекательна…

— Господа, — не дав договорить майору, произнес Вернер, — разумеется, здесь есть еще весьма занимательные вещи, но…

— Никаких «но», доктор Вернер, — мягко, но настойчиво проговорил Штольц, — у нас есть время и мы хотим увидеть если и не все, то еще хоть что-то, чем мы будем удивлены.

Вернер задумался на несколько секунд.

— Знаете, господа — наконец произнес он, придя мысленно к какому-то решению, — я с удовольствием показал бы вам еще и зверинец…

— Зверинец?! — восторженно воскликнул Штольц. — У вас здесь имеется зверинец? Да у вас тут, доктор Вернер, не лаборатория, а какой-то культурно-развлекательный центр. И читальный зал, и театр, и, глядите-ка — еще и зверинец. Мы ничего не знаем, делайте с нами что хотите, но мы отсюда не уйдем, пока не осмотрим ваш зверинец. Верно, господа?

Рейнбольд согласно кивнул и полюбопытствовал:

— Это что, из людей, что ли, звери-то сделаны? Я бы не упустил случая посмотреть на это чудо.

— Видите ли, господа, — протянул Вернер, — я вас должен предупредить, если вы сочтете необходимым ознакомиться с моим зверинцем. Даже близ него невыносимый запах. Звери все-таки, сами понимаете.

— Ну, это такие мелочи, — заверил Вернера Рейнбольд, — ими нас смутить просто невозможно.

— Да, да, доктор Вернер, майор прав. Ведите же нас в свой зверинец. Мы сгораем от нетерпения, — возбужденно воскликнул Штольц.

9

Все вышли во двор, на свежий воздух. Была уже вторая половина дня. Солнце плутало в легких летних облаках, освещая молочным светом земные прелести. От сооружений, деревьев, столбов, от всего, что хоть чуть возвышалось, на земной поверхности пролегали прозрачные тени. В траве, на краю дорожки, ворковали голуби, где-то неподалеку слышны были команды и шарканье подошв полутора десятков пар ног.

Прогретый за первую половину дня воздух застыл. Его не ощущалось. Его как бы не было в природе. Ничто нигде не колыхалось, не шуршало, не качалось, не двигалось, не трепетало… Без малейшего ветерка, казалось, и сама жизнь на земле остановилась.

— Ну вот, господа, — проговорил Вернер, подойдя внушительного размера грубой деревянной постройке, — мы с вами и у цели. Это и есть тот самый зверинец, о котором был у нас разговор.

Замка на дверях не было. Она запиралась металлической задвижкой, которую Вернер легко отодвинул. Когда дверь чуточку приоткрылась, изнутри прянул насыщенный неприятнейшими запахами воздух.

Оттуда же вдруг послышались непонятные звуки: то ли недовольные рычания, то ли ворчание, то ли тяжелые хрипящие вздохи.

Каждый из прибывших к зверинцу невольно насторожился.

Наконец в распахнутую настежь дверь вслед за Вернером, затаив дыхание от омерзительного запаха, вошел майор Рейнбольд. Серпухин Иван Александрович и Штольц вместе с сопровождающими Карлом и Густавом не решились войти внутрь.

— Ну-ну, Эберт, — доктор брезгливо потрепал по всклокоченным грязным волосам подскочившего немолодого мужчину. На мужчине была изодранная гимнастерка, а спереди его низ прикрывала болтающаяся наподобие женского передника неопределенного цвета тряпка. Гости Вернера обнаружили, что ниже гимнастерки мужчина был гол. Но самым поразительным оказалось то, что на шею мужчины был надет ошейник с прочной двухметровой веревкой. Она тянулась из конуры, размером больше, чем обычная собачья.

— Это Эберт, — пояснил Вернер. — Как вы понимаете, господа, это наша верная, надежная собака. В паре с ней был еще Хайнц, но недавно сдох. Да и этому псу недолго жить осталось. Эти русские собаки не выносят ни нашей еды, ни наших условий. Дохнут, как мухи.

Вернер усмехнулся и искоса глянул на Серпухина в надежде, что тот ничего не поймет из его сообщения Штольцу и майору Рейнбольду.

Стоящий неподалеку Рейнбольд из соображений безопасности на всякий случай держал от необычного пса дистанцию соразмерно длине веревки.

— Весьма занимательная идея — заводить таких псов в своем хозяйстве, — заметил он. Как-нибудь при случае я бы хотел попробовать. Как вы думаете, может у меня получиться или же это напрасная трата времени?

— На этот счет я скажу вам следующее, господин майор, — ответил Вернер, — наши собаки теряют в результате хирургических операций человеческое представление об окружающем мире, и им остается лишь набор необходимых безусловных рефлексов. А вот что может быть в вашем случае, если вы попытаетесь завести такого же пса у себя без соответствующей обработки, я боюсь предугадать.

Рейнбольд ухмыльнулся и пробормотал:

— Занимательно. Чертовски занимательно.

Он ловил проникающие со двора едва ощутимые потоки свежего воздуха. Майор досадовал от того, что, в отличие от Шульца и этого, будь он трижды неладен, русского доктора, он притащился в это вонючее стойло.

— И что, этот Эберт, этот кобель опасен для посторонних людей? — спросил майор Рейнбольд, через силу приоткрывая рот и отважившись сделать шаг в сторону Вернера. Второго шага Рейнбольду сделать не довелось. Эберт, этот несчастный солдат, по воле доктора Вернера утративший человеческую сущность и обращенный в пса, вдруг ринулся на майора, оскалив зубы и чуть было не достав его шею своими вытянутыми вперед руками.

Рейнбольд с заметным испугом отпрянул назад. Лицо его было перекошено от досады и злости.

— Вот ведь черт, смотри-ка ты… — произнес майор, подавляя вдруг возникшую одышку. — Н-да!

Из темного угла все громче и настойчивей издавались рычащие и воющие звуки.

— Что ж вы не проходите сюда, господа? — между тем обратился Вернер к остановившимся у порога Штольцу и Серпухину. — Милости прошу.

Превозмогая неприятные ощущения от исходящего отовсюду зловония, Штольц все-таки сделал шаг через порог. За ним без видимого желания двинулся и Серпухин. Все нутро у него, можно сказать, выворачивалось наружу от этой экскурсии. Но он вынужденно заставлял себя двигаться вместе со всеми, тешась надеждой, что скоро все закончится.

— Эберт, на место, — приказал полуголому мужчине Вернер. Тот нехотя, путаясь в веревке, направился в свою просторную конуру.

— А вот это бараны, — указал Вернер на пару молодых мужчин, тупо жующих из деревянной кормушки какую-то зелень. Они стояли на четырех конечностях, то есть на руках и ногах и, не обращая ни на кого внимания, занимались своим делом. Одежды на их телах не было никакой.

— А что, с одежонкой для всех этих животных плоховато? — поинтересовался Штольц.

— Она им здесь ни к чему, — улыбнувшись, ответил Вернер. — Наша забота — постоянно менять им подстилку. Гадят чертовы твари то и дело. Потому и запах несносный.

— Да уж, тут долго не протянешь, — заметил Рейнбольд. — Как же они все это терпят?

— Скоты, они и есть скоты. — ответил Вернер. — Может, вы предложите создать им курортные условия?

— Да нет, что вы, доктор, — попытался улыбнуться Рейнбольд. — У них и так здесь условия не хуже курортных.

— А кто это рычит вон в той клетке? — встрял Штольц.

— А это серый волк. Кровожадный хищник, — с легкостью переключился Вернер с бараньей темы на новую. — Пойдемте, господа, поближе. Только предупреждаю — чур, пальцы в клетку не совать.

— Неужели эта тварь настолько опасна? — с сомнением произнес Рейнбольд.

— Воля ваша, господин майор, — сказал Вернер. — Можете проверить. Однако я вас предупредил.

Группа направилась в сумеречную глубину помещения.

Отойдя от жующих «баранов», все, кроме, пожалуй, Вернера, вдруг замерли от непонятного, но угрожающего звука, дошедшего откуда-то сверху.

— Что это, черт возьми, — взволнованно произнес Штольц, вглядываясь в полумрак. — Еще какая-то живность?

— Да, господа, — извинился Вернер, — я совсем забыл о том, что здесь имеется кошка.

— Эта женщина, или, пожалуй, еще девушка и есть кошка? — разглядев еще одно полуобнаженное тело, удивленно спросил Рейнбольд.

— Да, господин майор, это Шади, человек-кошка, — подтвердил Вернер.

— Но эта кошка, надеюсь, не несет нам угрозу? — встревожился Штольц.

— Для людей она достаточно безобидна, — успокоил Штольца Вернер. — А вот для крыс и мышей… Вы, кстати, близко к ее месту обитания не подходите, а то наступите на ее добычу.

— Тьфу, какая мерзость, — устремив взгляд на пол и разглядев несколько задушенных и лежащих вразброс довольно крупных крыс и множество мышей, не сдержался Штольц. — Я прошу, пойдемте скорее отсюда подальше. Меня тошнит уже от этой мерзости.

— Вы, оказывается, утонченная натура, господин Штольц, — съязвил Вернер, — я уже начинаю за вас волноваться.

Штольц понял, что проявил непростительную слабость, и что этим дал подходящий повод прилюдно посадить себя в галошу. Уж кто-кто, а Штольц прекрасно знал, как это умеет делать доктор Вернер. Он вздохнул и тихо произнес:

— Да уж, кошка. Как ее?..

— Шади, — подсказал Вернер.

— Шади, — повторил Штольц. И замолчал.

10

Соблюдая меры предосторожности, гости осмотрели клетку с «волком», поглядели на «кроликов», ознакомились еще кой с какой «мелкой живностью» и наконец покинули «зверинец» и начали жадно и с наслаждением прокачивать свои легкие свежим воздухом.

— Все-таки какая мерзость этот «зверинец», — произнес Штольц, когда Вернер, попросив их малость обождать, отошел в сторону.

— Да уж. Я не ожидал, что тут так дурно пахнет, — произнес майор Рейнбольд. — Да и весь этот сброд… Его обитатели, то есть… Тьфу.

Рейнбольд с отвращением сплюнул себе под ноги.

Метрах в двадцати от них занималась строевой подготовкой странная на вид группа солдат. Тела их прикрывали изодранные гимнастерки советского покроя, тельняшки, нательные рубашки, галифе и матросские брюки, не знавшие давно ни ремонта, ни стирки… Но зато на головах у всех были пилотки немецкого образца. А вот обувь была смешанная, и красноармейская, и немецкая. Командовал невысокого роста фельдфебель с низким, утробным голосом. Он стоял спиной к вышедшим из «зверинца» высшим чинам.

— Левой, левой, левой… Раз-два…

Командовал он с охотой и с азартом. Там, за углом, когда группа гостей Вернера еще только подошла к главному входу в «зверинец», голос его хоть и издалека, из-за преграды, был слышен отчетливо, а сейчас он им, оказавшимся в непосредственной близости, давил на уши.

— Ну ты что, корова… — разносил он нерасторопного вояку, допустившего, видимо, какую-то оплошность. — Ты хоть чуть-чуть понимаешь меня или совсем тупой?

Не добившись ответа от подчиненного, фельдфебель плюнул с досады и произнес:

— Вот дубье. Вот свиньи русские! Ну ничего, вы у меня еще попляшете. Я из вас дурь-то выбью. Становись! Нале-е-е-во!…

Вернер скоро вернулся с телохранителями, которых он в свое время оставил у главного входа.

— Как фаш впечатлений, Ифан Алексантроффич, от мой сферинес, — обратился Вернер к Серпухину.

— Самое скверное.

— Да? Этта, наферна, потому, что фы, Ифан Алексантроффич, уфитель стесь несчастний рюсский пленник. Я фас карашо понимайт. Но я хачу саметить, Ифан Алексантроффич, все они страдайт рати научный открытий.

— Ну какая здесь наука. О чем вы говорите, доктор Вернер, — искренне возмутился Иван Александрович. — Я здесь увидел кощунственное издевательство над людьми. И не более того.

— Извините, господа, — повернулся Вернер к Штольцу и майору Рейнбольду. — У нас с моим коллегой неожиданно возникла дискуссия. Вы уж простите нас, ради бога.

И, обернувшись к Серпухину, продолжил:

— Фы коворить, сдесь нет наука? А я утвершдай, что этта пальшая наущный експеримент. Я докасай, как мошна влияй на щеловещеская мосг стелать ис щеловек шивотный. Я управляй щеловещеский мосг.

— В отдельных случаях, я подчеркиваю — в отдельных случаях человек и сам может опуститься до скотского состояния без всяких научных подвижек, — высказался Иван Александрович. — И вы меня, доктор Вернер, даже и не пытайтесь переубедить, что здесь, в этом вашем сомнительном заведении что-то есть от науки. Здесь у вас пыточная.

— Тавайте, Ифан Алексантроффич, протолшить наш раскофор потом, не стесь, чтопы не тержать наши гости пез дел, — миролюбиво предложил Вернер.

— Как скажете, — согласился Иван Александрович. — Только стоит ли?

— Кстати, а как фы относится вот к еттой круппа зольдат, который перет фами? — тем не менее спросил Вернер.

— В общем-то, никак, — пожал плечами Иван Александрович. — Маршируют, тренируются, учатся… Но состояние их ужасно.

— А фы не люпопытно, что эти есть зольдат? — допытывался Вернер.

Иван Александрович промолчал, почувствовав подвох.

— Этта есть рюсский зольдат, Ифан Алексантроффич. Но они патаму марширен пот наш фельтфебель, патаму чта они стали наш зольдат. И этта не шивотный. Я ис фаш зольдат стелай наш зольдат.

— Возможно, доктор Вернер. Возможно, — проговорил Серпухин. — Предатели, продажные люди были всегда и во всех армиях мира. Вот, возможно, и у нас нашлось полтора десятка отщепенцев…

— О нет, Ифан Алексантроффич, этта не протажный зольдат. Этта храпрый и непоткупный красный зольдат. Но я его стелай наш зольдат. И он бутут воевай в наш армий. И путут имей ненавист все красный, все софетский.

«А черт его знает, — подумал Иван Александрович, — у этого Вернера все может статься. Он действительно, по правде сказать, с мозгами творит невероятные вещи». Но вслух произнес:

— Я мог бы в это поверить, доктор Вернер, если бы ваши слова имели реальные доказательства.

— Токасательстфа? Какие фам нато токасательстфа, Ифан Алексантроффич? — воскликнул Вернер. — Что они есть зольдат наш армия или что они есть ненавист ко вся красный и софетский?

— Было бы неплохо убедиться и в том, и в другом, — ответил Серпухин.

— Карашо, я попропуй, — удовлетворенно хмыкнул Вернер и повернулся в сторону занимающихся строевой подготовкой.

— Фельдфебель! — громко, насколько позволял ему его голос, крикнул Вернер. — Живо ко мне.

Фельдфебель оглянулся и, увидев группу высоких военных чинов, а главное — своего непосредственного начальника, ринулся на оклик.

— Господин доктор Вернер, — зазвучал его грубый трубный голос, — фельдфебель Крашке по вашему приказанию прибыл.

— Вот что, Крашке, — сказал Вернер, — можем ли мы убедиться, что эти солдаты готовы хоть сегодня отправиться на фронт и вступить в схватку с нашим врагом? Хватит ли у них твердости и умения воевать с солдатами Красной армии?

Фельдфебель Крашке не нашелся, что ответить доктору Вернеру. Он замялся. Но ненадолго. Что-то сообразив, Крашке уточнил:

— Это что? Смогут ли они бить своих, что ли?

— Вот именно, — подтвердил Вернер. — Смогут ли?

— Смогут, доктор Вернер, — утвердительно произнес Крашке. — Можете не сомневаться. Это же не первые у нас, сами знаете.

— А нам хотелось бы в этом убедиться именно сейчас.

— Сейчас?

— Да, сейчас.

— Есть! — отчеканил фельдфебель. — Можно исполнять?

— Да, действуйте, фельдфебель Крашке.

Крашке кинулся выполнять распоряжение. Вернулся к группе странных солдат, отдал им какой-то приказ, а сам побежал дальше. Вот он уже возле длинного барака под односкатной крышей, стены его набраны из темных бревен с узкими продольными щелями вместо окон. По всему периметру барак обнесен колючей проволокой, за которой бегают овчарки.

Крашке подбежал к бараку, приоткрыл калитку, и, поманив за собой пару овчарок, увел их подальше и посадил на цепи. После чего, вернувшись к калитке, вошел в барак. Пробыв там минуты две, вышел уже не один, а с двумя военнопленными. Один из них был, видимо, ранен когда-то — левая рука его была обмотана серой тряпкой и покоилась на куске такой же тряпки, скрученной в веревку и перекинутой через шею. Второй был ростом чуть повыше первого. На голове его, сдвинутая на затылок, сидела видавшая виды пилотка со звездочкой.

Ивану Александровичу вдруг вспомнился недавний разговор с Андреем Никоновым. И он догадался, что именно здесь, в этом бараке, томятся его соотечественники в ожидании своего часа.

Крашке с военнопленными торопливо направился к гостям. По пути он позвал за собой одного из занимавшихся строевой подготовкой.

— И что, этого всего хватит для показательного мероприятия? — спросил Вернер.

— Я понимаю, что к материальной части нельзя относиться расточительно, — ответил фельдфебель. — Я, конечно, мог бы доставить сюда и большее количество пленных, но надо ли?

— Ладно, Крашке, мы напрасно тратим время на обсуждение этого вопроса, — раздраженно заметил Вернер. — Начинайте же.

Фельдфебель поставил военнопленных недалеко от группы наблюдателей. Вряд ли что-то уяснив из объяснений фельдфебеля, пленные, тем не менее, заняли указанное им место в ожидании развязки. На что-то доброе здесь рассчитывать не приходилось.

Наконец Крашке дал своему солдату пару коротких команд и отошел в сторону. Тот, глянув на пленных, набычился, глаза его налились кровью, щеки покраснели, и он неспеша направился к ним. Почувствовав, что натравленный на них солдат идет не с добрыми намерениями, один из пленных с раненой рукой, видимо, хорошо знавший его раньше, взволнованно заговорил:

— Товарищ лейтенант, Григорий Иванович! Чего вы!

Не удостоив его ответом, солдат продолжал приближаться к пленным. Кулаки его сжимались. Он поводил плечами, то расслабляя, то напрягая мышцы, готовясь к схватке.

— Товарищ лейтенант, — взмолился тот же пленный, — ну как же так? Ведь мы клялись… Мы вам так верили, Григорий Иванович.

Когда до жертв осталось меньше шага, солдат приостановился, зло исподлобья посмотрел на пленного, который все увещевал его жалостно и удивленно, и бросился вперед стремительно и резко. Пленный, не сумев как следует среагировать на этот бросок и защититься, оказался схваченным за горло. Он недолго сопротивлялся, да и сопротивлялся ли — так, дернулся пару раз, задыхаясь от удушья, — и затих. Нападавший понял, что с первой жертвой все кончено, разжал пальцы и, победоносно улыбнувшись, повернул голову в сторону напарника погибшего. Тот стоял бледный и, казалось, загипнотизированный, не шевелясь и не дыша. Лишь только солдат вознамерился броситься и на него, с пленного вдруг как будто сняли магические оковы: он с отчаянным криком: «А-а-аа-а!…» — бросился бежать прочь. Убийца в два прыжка догнал его, повалил на землю и ударами кулака по голове лишил сознания. И далее наносил удары беспорядочно, куда придется. Из носа и многочисленных ссадин у пленного кровь растеклась по всему лицу, стекла за воротничок гимнастерки, залила шею и накапливалась темной лужицей на земле под недвижимым телом. Похоже, что пленный уже не чувствовал ничего, потому как был мертв.

Фельдфебель крутился возле раззадорившегося солдата, пытаясь как-то унять: хватал его за шиворот, оттаскивал от жертвы, кричал, приказывая прекратить избиение… Наконец солдат угомонился. Он поднялся на ноги и тяжело дышал. Руки, испачканные кровью, вытер о штаны, отчего они покрылись темными пятнами. Уже было совсем успокоившись, солдат вдруг бросил взгляд на поверженную жертву и остановил его на пилотке, лежавшей рядом с окровавленной головой пленного. Он встрепенулся всем телом. Наступив на пилотку, начал втаптывать ее в землю, исступленно шаркал по ней подошвой своего кованого сапога. А затем со всей силы пнул голову убитого, первратив его лицо в сплошное кровавое месиво.

— Доктор Вернер, ваш приказ выполнен, — запыхавшись, отрапортовал фельдфебель. — Так эти солдаты и будут воевать с Красной Армией. И надо учесть, что перед вами не рядовой, а бывший советский офицер.

— Ах, да, припоминаю, — отозвался Вернер. — Точно, офицер. И фамилия у него, кажется, Егоров. А у нас как его кличут?

— У нас он Ганс, Ганс Фауст.

— Ну фот, Ифан Алексантроффич, расьфе этот не токасательстф? — указал Вернер на два трупа. — Фот так фаш пленный становиса наш зольдат. И фот так он пудет упиват фаш зольдат. Та, это не шифотный, это полее слошна операсий, но, что ни коворить, а я их фсе-таки телай. И немала.

Серпухин стоял и молча глядел на убитых военнопленных, лишившихся жизни фактически по его вине. «Я допустил непростительную глупость, — осуждал он сам себя, — и из-за этой глупости погибли люди. Простите меня, глупого старика, бога ради!».

12

— Посещение оказалось для нас весьма неожиданным по содержанию и весьма любопытным по сути, — сказал на прощание Штольц, когда они вернулись в кабинет доктора.

— Ну что вы, — смутился Вернер. — Я рад, что вы не отказались провести здесь рабочую встречу. Во всяком случае, теперь вы в курсе некоторых моих исследовательских работ. И уверяю вас, это лишь робкое начало. То ли еще будет, господа. Обещаю посвящать вас и далее в мои научные тайны и открытия. И предлагаю выпить в завершение нашей встречи за будущее наше тесное сотрудничество.

— С удовольствием, — воскликнул Штольц.

— За сотрудничество, — приподнял свой бокал майор Рейнбольд.

Иван Александрович молча держал бокал. Он был подавлен экскурсией.

— Да, господин доктор Вернер, — постави бокал на край столика комендант Штольц, — я все хотел поинтересоваться, да как-то до сей поры неловко было…

— Я слушаю вас, господин Штольц.

— Что это у вас за шар стоит вон там? Если это глобус, то он имеет какой-то странный вид.

Вернер улыбнулся:

— Да, это действительно глобус. И он действительно необычен. Такой вы не встретите нигде. Потому что это мой глобус. Это моя планета. Я ее открываю сам для себя. Путешествую по ней, знаете ли, и нахожу белые пятна…

— Вы позволите? — Штольц сделал шаг в сторону шара.

— Ну о чем вы говорите, господин Штольц. Конечно же.

Вернер взял Штольца за локоток и вместе с ним двинулся в сторону глобуса. Следом направились и майор Рейнбольд, и Серпухин.

— Если коротко, без подробностей, то вы сейчас, подойдя ближе, господин Штольц, конечно же поняли, что внутри этого стеклянного шара находится увеличенный макет человеческого головного мозга, — объяснил Вернер. — А вот эти тонкие блестящие иголочки, тянущиеся от поверхности стеклянного шара к мозговым извилинам — это, доложу я вам, и есть мои открытия. Важные отправные точки, на которые я и опираюсь в своих исследованиях. Вообще-то нам надо было и начать экскурсию хотя бы с элементарного ознакомления с этим шаром. Ну, что делать, господа, не случилось.

— А как называется эта ваша планета? — спросил майор Рейнбольд. — Ведь, как известно, каждая планета как-то называется. Наверно она носит ваше имя? Планета Вернер. А? А что, звучит.

— По правде сказать, — отозвался Вернер, — я не задумывался серьезно над ее названием. Но предложение любопытное. Спасибо. Как-нибудь подумаю на досуге.

— А что это за рога? И шкура под ними… Вы что, охотник, доктор Вернер? — задал новый вопрос комендант Штольц, узрев на стене диковинные вещи.

— Ах, эти охотничьи трофеи, — улыбнулся Вернер. — Они, разумеется, мои. Но не я их добывал. Это просто мой талисман с самого детства. Рога и шкура всегда путешествуют со мной. Этого архара добыл мой дед. Вот он был заядлый охотник. У нас в Альпах ему в те времена равных не было. В детстве, я помню, перед рождеством у нас проводилось традиционное шествие крампусов. Крампусы, как вы знаете, господа, это рогатые звероподобные чудища. И для этого шествия у моего старшего брата был наряд — рога и шкура, добытые некогда нашим дедом. Ну, кроме того, у него, конечно же, были всякие цепи и погремушки. А у меня в тот период не совсем ладно складывались отношения с соседскими мальчишками и со школьными друзьями… Я для них почему-то постоянно являлся объектом шуток, насмешек, забав, зачастую для меня невеселых.

Вернер осекся, извиняющимся взглядом окинул гостей и проговорил:

— Извините, господа. Я такими пустяками занимаю ваше время…

— Да что вы, доктор Вернер, — вместе запротестовали Штольц и Рейнбольд. — Нам это очень интересно, поверьте. Продолжайте, пожалуйста.

— Ну что ж, господа. Скажу кратко. Однажды я нарядился в костюм моего брата и страшно напугал нескольких моих сверстников. С той поры ко мне надолго приклеилось прозвище — Крампус. Крампусом у себя дома я пребывал до самого совершеннолетия.

— Да, — вдруг отвлекся Вернер, — если помните, господин Штольц, примерно месяц назад к нам сюда, в Стругаж, приезжала некая комиссия.

— Как же, конечно, помню, — откликнулся комендант. — Эта комиссия приезжала-то главным образом к вам, господин Вернер.

— Да, она большую часть времени пробыла у меня. Это верно. Но я почему вспомнил об этом событии… — Вернер, сделав паузу, будто ему только что припомнилось нечто особенное. — Так вот… Членом этой комиссии оказался один из тех моих сверстников, которых я в детстве напугал, облачась в тот самый костюм крампуса. Это был подполковник медицинской службы Вилли Кауфманн.

— Вилли Кауфманн, подполковник? — переспросил Штольц.

— Да, — подтвердил Вернер. — Он самый. Вилли Кауфманн.

Теперь задумался Штольц.

— Господин Вернер, а вам что-нибудь известно об этом самом Вилли Кауфманне. Где он, что он, как он? А? Поступала ли к вам какая-нибудь информация об этом? Может быть, он сам посылал вам какое-либо сообщение о себе?

— Нет, господин Штольц, — ответил Вернер, — на этот счет, знаете ли, полное безмолвие. Что-то случилось? Или это секретная информация?

— Ну какие тут могут быть секреты, — невесело промямлил Штольц. — Я краем уха слышал как раз около месяца назад, что один подполковник пропал без вести. Вероятнее всего, попал к русским в плен. Вот вы назвали имя вашего подполковника — Вилли Кауфманн, так я и припомнил этот случай, вернее, этот разговор, услышанный мной у бригадефюрера Ганса Кугеля. Кажется, именно это имя и называлось тогда — Вилли Кауфманн.

— Это невероятно! — произнес заметно расстроенный Вернер. — Жаль, очень жаль. У него жена, дети… Он мне показывал фотографии своей семьи. Обещал познакомить со своей супругой. Какая жалость. Однако, насколько я понял, об исчезновении Вилли Кауфманна пока точных сведений нет. Только догадки. А стало быть, и оплакивать его пока рановато. А я попробую связаться с Кугелем и разузнаю у него поподробнее о судьбе моего друга.

На этом разговор у глобуса и был закончен. Доктор Вернер и Иван Александрович Серпухин проводили коменданта Штольца и майора Рейнбольда до машины. Прежде чем усесться в громоздкий «Мерседес», Штольц и Рейнбольд тепло попрощались с доктором Вернером, одарив его словами признательности за столь замечательный прием, где они смогли познакомиться с величайшими достижениями этого удивительного человека и ученого.

13

Над березовой рощей, подернутой ранней желтизной, испуганно судача меж собой, взмыли две сороки. Их вспугнул неожиданно поднявшийся шум, который разрастался и катился от Чернореченского тракта в сторону Каменной гряды. Слышались гулкий хруст сучьев под ногами бегущих людей и пока еще далекие хлопки выстрелов, лай собак и резкие гортанные выкрики. Между березами и густыми зарослями осинника мелькали фигуры солдат, то и дело раздвигавших на бегу руками кусты и тонкоствольные осинки, постоянно встречавшиеся на пути.

Сзади глухо пророкотала отдаленная автоматная очередь. Бежавший одним из последних споткнулся и ухватился за деревце, видимо, надеясь при помощи подвернувшейся под руку опоры устоять на ногах, но повалился-таки на траву. Тонкая осинка нагнулась над ним, но тут же упруго выпрямилась, выскользнув из руки раненого солдата.

— Леха, ты чего? — обернулся молодой рыжеволосый парень. Он подскочил к упавшему, схватил за руку и потянул, как бы помогая ему подняться. Но упавший лежал в полном безразличии ко всему происходящему.

Рыжеволосый, ухватившись руками за гимнастерку лежащего, начал трясти его, словно пытаясь разбудить. Но все его усилия были тщетными. Лежащий не подавал признаков жизни.

Рыжеволосый завертел головой, то глядя на упавшего, то оглядываясь на убегавших в глубину леса спутников. На лице его были недоумение и отчаяние, на глаза непроизвольно навернулись слезы.

— Леха, Лешка… — шептал он, — да как же это?

Он провел щуплой ладошкой по Лешкиному лицу, быстро поднялся, произнес, махнув рукой с досадой и обидой: «Эх!…» — и метнулся вдогонку за спутниками.

Они бежали быстро, но оторваться окончательно от преследования им пока не удавалось. Лай собак и возгласы немецких автоматчиков то затихали, то вновь отчетливо и гулко раздавались во встревоженной роще.

— Лейтенант, — обернулся к моложавому, бегущему рядом спутнику сержант, — похоже, нас крепко обкладывают. Слышишь, слева гонится такая же свора, что и по пятам. Нам надо забирать правее. Иначе…

Сержант был худощавый, но крепкого телосложения мужчина, возрастом заметно старше своих спутников. Только у него на плечах сохранились погоны. На них краснели тонкие полоски лычек.

— Похоже, — согласился лейтенант. И они изменили направление бега. Бежали молча, растянувшись в цепочку. Лишь иногда вместе с их шумным тяжелым дыханием слышалась матерная брань. Она вырывалась, если под ноги кому-нибудь попадались вывернутые корневищи деревьев, неприметные в высокой траве, или тонкие упругие ветки осин больно хлестали по лицу.

Вдруг в конце цепочки раздался надсадный сдавленный возглас:

— Е-е!.. Мужики…

Сержант и лейтенант замедлили бег и обернулись. Низкорослый, с крупной, перевязанной грязной тряпкой головой, едва покрытой жидкими светлыми волосами, беглец ковылял, припадая на левую ногу. Лицо его кривилось от боли. Наконец, он остановился и с ожесточением начал бить сжатым кулаком по ноге чуть выше колена, выкрикивая:

— Сука! Да чтоб ты…

— Что стряслось с тобою, паря? — встревожено спросил приблизившийся к нему сержант.

— Да вот… Подвернул. Ребята, я не могу… Я не смогу. Бегите.

В такт своим словам он все так же стучал кулаком по ноге.

Лейтенант вопросительно глядел на сержанта. Как-то получилось, что руководство действиями группы тот взял на себя. Лейтенант признал и его возраст, и его физическую силу, и жизненный опыт.

— Дайте мне автомат, — попросил пострадавший. — Я их хоть немного попридержу. Бежать я точно не смогу. Ребята…

Голос его дрожал.

— Короче, — решительно заявил сержант, — бежать ты не можешь. Но с двумя руками и здоровой ногой лазать-то ты сможешь?

Он подошел к бойцу, нагнулся, обхватил его руками под коленями и, приподняв как ребенка, понес к стоявшей поодаль березе. У ее подножья сержант легко подтолкнул парня вверх. Тот, обхватив поначалу руками, а затем и ногами белый объемный ствол, плотно прильнул к нему и замер. Но через мгновение его тело вышло из оцепенения, руки потянулись вверх, отыскивая надежные ветки.

Кто-то из группы беглецов сделал шаг к березе, чтобы оказать помощь, но сержант, заметив это движение, подал запрещающий знак рукой и приказал:

— Стоп. Сюда ни-ни. Тропу к березе не тропить.

Затем он чуть пригнулся, уперся ладонями в подошвы сапог солдата и резко подтолкнул его вверх. Тот, ухватившись руками за ветви и обретя опору снизу, энергично заработал всеми своими конечностями, подаваясь все выше и выше по стволу.

Широкими прыжками сержант вернулся от березы к спутникам и предложил:

— Лейтенант, нам надо разделиться. Ведь если не повезет, то немцы нас возьмут кучей. А разделимся — бабушка надвое сказала. И группы мобильнее будут, и шансы спастись увеличиваются вдвое. Для кого-то… — мягко улыбнулся он в конце.

И тут же, не допуская возражений и обсуждений, указал пальцем:

— Ты и ты — со мной. Остальные с лейтенантом.

Сняв автомат, который он при побеге отнял у одного из конвоировавших колонну немцев — единственное на всех оружие, — сержант передал его лейтенанту:

— Вас больше, а потому вам нужнее.

Да, выходило, что группа лейтенанта по численности была на одного человека больше.

— Разбегаемся метров через двадцать, двадцать пять. Мы — прямо, а вы, лейтенант, уходите вправо, — дал последнее распоряжение сержант.

Может, потому, что небо стали заносить низкие непроницаемые тучи, а может, потому, что на пути бегущих стали чаще попадаться деревья с густыми кронами — высокие ели с уставшими, опущенными кругом стволов могучими лапами, голоствольные сосны, рыхлые пирамидки можжевельника, березы с длинными поникшими ветвями, — а может, потому, что просто день повернул на вечер, — лес начал погружаться в полумрак. Вместе с тем все чаще беглецам приходилось преодолевать препятствия в виде старых поваленных деревьев.

Без сержанта, оставшись за главного в небольшой группе, лейтенант не растерялся, а напротив — как-то внутренне собрался, успокоился. Он остро, до печенок ощутил всю полноту ответственности за безопасность людей, за выживаемость своего отряда. И, чтобы не ошибиться, лейтенант постоянно как бы примерял на сержанта свои мысли и поступки — а как бы сделал он? А что бы он сказал?

Устремляясь все глубже и глубже в сумрачный лес, лейтенант вслух предполагал, что мог бы сказать или подумать сержант, оценивая сложившуюся на данный момент обстановку.

— Было бы лучше, — тяжело дыша, размышлял он вслух, — если бы бурелом был погуще. Мы-то налегке. А немцы, пожалуй, потяжельше нагружены. Да и собачне полазать бы пришлось…

Бежавший рядом с ним рыжеволосый паренек прислушивался к рассуждениям командира, но в разговор не вступал. Он тяжело дышал, лицо его поблескивало от крупных капелек пота, который он постоянно смахивал рукавом гимнастерки.

Действительно, шум погони как будто затих. Зато шум леса становился все напористее и настойчивей. Вероятно, надвигалась гроза.

14

— Емельян Фомич, — торопливо, на ходу, спускаясь по утоптанным ступенькам в землянку, докладывал Пасынок, — немцы.

Живо переступив через порог землянки, дверца которой была распахнута настежь, он еще более громко повторил:

— Емельян Фомич, товарищ командир, немцы в лесу. Мои донесли.

— Где? Сколько? — спросил хозяин землянки. Он стоял перед рукомойником, притороченным в углу, спиной к вошедшему и вытирал руки тряпицей. Повесив тряпицу на крючок, он начал вглядываться в небольшое мутное зеркальце, висевшее тут же.

— Фрицев десять-двенадцать с собаками движутся от Чернореченского тракта в сторону Каменной гряды…

Тщательно проведя обеими ладонями по гладкой коже совершенно лысой головы, словно приглаживая бывшие когда-то непокорными пряди волос, командир еще раз заглянул в зеркальце и обернулся.

— И столько же примерно движется туда же, но от Волчьей пади. Похоже, они кому-то отсекают путь слева и хотят прижать беглецов к Каменной гряде….

Командир слушал докладывающего Пасынка стоя и не перебивая. Емельян Фомич Лукашов, командир партизанского отряда, был человек достаточно пожилой и достаточно грузный. Движения ему давались с трудом, но могло показаться — с ленцой. И речь его была медлительной. Глядя на него и слушая его, можно было ожидать, что он вот-вот заснет.

— Срочно Шабанова и Павлюченку, — зевнув и прикрывая рот рукой, распорядился Емельян Фомич.

Пасынок выскочил за порог и, поднявшись вверх на пару ступенек, крикнул:

— Лопаткин, Коля! Шабанова и Павлюченку срочно.

Отдав поручение подвернувшемуся молодому партизану, Пасынок тут же вернулся в землянку.

Шабанов и Павлюченко явились незамедлительно.

— Здравия желаем! — по-военному поприветствовали они командира, приложив руки к козырькам потрепанных кепок и поочередно пожав ему руку. Пасынку оба, доброжелательно улыбаясь, кивнули.

— Что-то стряслось?

Емельян Фомич молча перевел усталый взгляд на Пасынка. Тот повторил донесение разведки вошедшим партизанам и высказал на этот счет свое соображение.

— Немцы пленных ловят. Днем на Селезневку прибыл эшелон, и к нему, как обычно, был подцеплен вагон с нашими военнопленными. От Селезневки до Стругажа немцы погнали их пехом, чего, кстати, раньше никогда не бывало. Их же все в закрытых машинах и под большой охраной возили… А на этот раз что-то у них с транспортом не вышло. Ну и вот… По дороге, стало быть, и случился побег. И, по всему видать, группа немалая утекла. Вон какую погоню учинили. Немцы бежавших прижимают к Каменной гряде, — тем, в конце концов, деваться будет некуда.

— В следующий раз немцы точно рисковать вот так не будут, — сделал вывод Шабанов. — Или с транспортом решат вопрос раз навсегда, или охрану для «пешеходов» понадежнее поставят.

— Это пусть у них и голова болит, — заметил Павлюченко. — У нас сейчас вопрос другой — что делать? Как помочь беглецам?

Командир молча перевел взгляд с Пасынка вначале на Шабанова, а затем на Павлюченко, как бы ожидая их суждений.

— А чего тут думать, — поймав взгляд командира, заговорил Павлюченко, -надо, я так думаю, организовать погони за погонями. Первую — человек семь- восемь — направить вслед за теми немцами, которые движутся с Чернореченского. А человек пять, да верховых — на конях — направить к Волчьей пади. Туда и дорога есть, и верхом-то доберутся скорее. А перед стычкой с немцами лошадей в лощине оставить. В случае чего и смыться легче. Если ту группу наши и не уничтожат, то уж точно от преследования отвлекут. Я так думаю.

Шабанов, потеребив пальцами бороду, промолвил:

— А что, пожалуй.

Лукашов заключил, основательно устраиваясь за дощатым столом на просторный чурбак:

— Добро. Только вот еще что… — он сладко зевнул. — Ты, Пасынок, организуй подводу к Каменной гряде. Сами понимаете — потери могут быть, а могут и не быть. А вот раненные скорее всего будут. Действуйте.

И Емельян Фомич, привалившись спиной к стене, устало прикрыл глаза.

Шабанов, Павлюченко и Пасынок спешно направились к выходу. Навстречу им в землянку спускался отец Филарет, как всегда облаченный в черную рясу и скуфью, с наперсным крестом, который частично прикрывала черная борода со светлыми, рассеянными ручьями седых волос по краям. Волосы, выбивавшиеся у него из-под скуфьи, тоже были окрашены сединой на висках.

— Добрый день, батюшка, — от лица всех выходящих из землянки поприветствовал Пасынок.

— Здравствуйте, дети мои, — смиренно ответствовал отец Филарет. — Знать, на подвиги ратные с лютым ворогом направил вас наш славный командир. Храни вас господь и приумножь вашу силу справедливую.

Войдя в землянку, отец Филарет сыздаля перекрестился вначале на иконку, притуленную в уголке, а уже далее обратил свой взор на хозяина.

— Здравия и бодрости тебе, Емельян Фомич. Вот, зашел, как обычно, помолиться за нас, грешных, перед Всевышним, заступником нашим, да благословить тебя, друже мой, на удачу в делах мирских и ратных на день грядущий.

— Проходи, садись, Парамон, — пригласил Емельян Фомич, разлепив веки и отодвинувшись от стены ближе к столу. Он указал на устойчивую чурку, вместо табурета стоявшую у стола.

— Ты знаешь, Парамон, что меня сейчас волнует больше всего? — и не дожидаясь каких-либо слов от отца Филарета, Емельян Фомич продолжил:

— Дошел или нет до наших Алексеев? Может, его не одного надо было послать, а с кем-нибудь за компанию?

— Молюсь денно и нощно, чтобы не покинула его Божья милость, чтобы сопровождала его удача в пути… — заговорил отец Филарет.

— Да ладно тебе… Молюсь, то, да се, — урезонил Парамона Емельян Фомич. — Оставь все это для твоей паствы, если она у тебя есть.

И вновь, прикрыв рукой рот, зевнул и хотел было привалиться спиной плотнее к бревенчатой стенке, но воздержался. Его грузная фигура только чуть качнулась назад от стола и все же осталась в неудобном для него вертикальном положении.

— А меня беспокоит, и серьезно беспокоит то, что ты, став во главе отряда, не удосужился сменить ни имя свое, ни фамилию, — высказал командиру претензию Парамон. — Ишь ты — Лукашов… Емельян Фомич. А много ли времени прошло с тех пор, как ты атаманил в этих краях? А? А сейчас… Командир партизанского отряда. Вот когда там, куда ушел Алексеев, копнут, услышав твое имя, тогда и дождешься ты и оперативных контактов, и военной помощи, и всего прочего… Но главное, чтобы вместо всего этого не прикрыли нашу лавочку, тебя, прежде всего, ну и меня за компанию — тут уж ничего не поделаешь, — да и весь отряд, хотя люди-то в отряде ни в чем не виноваты.

— А чего мне прятаться под чужими именами и кличками, Парамон? — устало произнес Емельян Фомич. — Да, я был в двадцатые годы против советской власти и воевал с коммунистами. Я, кстати, и сейчас не разделяю их идеи и в друзья к ним не набиваюсь. Каким был прежде их противником, таким и остался… Лукашовым Емельяном Фомичом. Жить буду и умирать буду, когда срок подойдет, только под своим именем. И не иначе.

Лукашов прикрыл глаза и уже, казалось, задремал. Но вот, не открывая глаз, он заговорил:

— Да, Парамон, с коммунистами нам не по пути. А вот фашистов этих, немчуру поганую, я лично на дух не переношу. Какие бы ни были коммунисты-большевички, но они все-таки нашего роду-племени — славяне, русичи. И нас с ними на нашей земле только время рассудит. А вот если немцы начнут тут хозяйничать… Нет, Парамон… Я лично, я — Лукашов Емельян Фомич — костьми лягу, но буду делать все, чтобы эту фашистскую нечисть поганую с нашей земли повымести.

Вдруг по лицу Емельяна Фомича пробежала тень улыбки — и затерялась где-то в густых его, пшеничного цвета, усах. Он приоткрыл глаза и сказал:

— А ты-то, Парамон, далеко ли от меня ушел? Тоже не шибко спрятался под чужим-то именем. Отец Филарет. А, есаул Филаретов, Парамон Евграфович?

— Всему Бог судия, — произнес отец Филарет, подымаясь из-за стола. Он перекрестился на иконку и затянул нараспев:

— О, всеблагий Отче наш, огради и сохрани страну нашу, и всякую страну в Православии сущую, святыми Твоими молитвами от мирского мятежа, меча, нашествия иноплеменников, от междоусобныя и кровопролитныя брани… Помилуй и избави Великия, Малыя и Белыя Руси народ православный от пагубныя ереси латинския… Аминь. Всему Бог судия — повторил отец Филарет. — Нам только остается жить по-божески. Ну, ладно, Емельян Фомич. Благословляю тебя на путь Господень. Чтобы днесь помыслы твои были светлы и чисты, а делам твоим сопутствовала удача.

Отец Филарет перекрестил Емельяна Фомича, поклонился и, развернувшись, вышел из землянки.

15

— Товарищ лейтенант, вроде оторвались. Чешем-то сколько, — тяжело дыша, заговорил не отстававший от лейтенанта рыжеволосый. Двое других солдат тоже бежали парой сильно позади. Лейтенант часто оглядывался, чтобы не потерять их из вида. Иногда замедлял бег с целью если не сократить, то хотя бы не увеличить разделяющую их дистанцию.

— Товарищ лейтенант, может, передохнем. Ноги стер к чертовой матери. И пить хочется… — с мольбой в голосе продолжал рыжеволосый.

У самого лейтенанта силы были на исходе, но он крепился, чтобы первым не поддаться соблазну и не броситься пластом на траву. Каждый шаг все звонче отдавался в его голове. «Да, пожалуй, и впрямь, — подумал он, — вроде тихо кругом. Хоть минуток на пяток, а то и на десяток. Да и то — немцы, небось, сами в такую-то глушь побоятся забираться…».

Бег его становился медленнее.

— Вон у той поваленной лесины привал, — выдохнул он.

На обозначенном лейтенантом месте отдыха трое прислонились спинами к сухому голому стволу поваленной сосны. Рыжеволосый лег прямо перед ними на земле, широко раскинув руки. Все молчали, блаженно отдаваясь состоянию покоя. Сумрак в лесу не разрежался, но и не сгущался. Ровно, однообразно, убаюкивающе шумел лес. Где-то неподалеку тоскливо поскрипывала сосна. Иногда друг о друга стукались стволы качающихся сосен, издавая глухие отрывистые звуки.

Вдруг из глубины леса донесся неожиданный дробный стук. Он то затихал, то возобновлялся вновь. Рыжеволосый испуганно открыл глаза и приподнял голову. Лейтенант тоже начал тревожно вглядываться в таинственные лесные сумерки.

— Дятел, — сказал сидевший посередке рослый мужчина в перепачканной и изодранной местами тельняшке. Бушлата или гимнастерки на нем не было. Лейтенант заприметил его светлую и могутную фигуру еще в вагоне. А потом она маячила впереди вплоть до побега.

Лейтенант уважительно посмотрел на соседа, одним словом вернувшего всем нарушившееся было спокойствие.

Рыжеволосый вновь откинул голову на траву, но лежал уже не закрывая глаз, уставившись взглядом в ветвистые кроны высоких сосен.

Дятел еще немного постучал и примолк.

«Однако, — подумалось лейтенанту, — он не из рядовых». Искоса поглядывая на могутного соседа, он отметил: «Вон и галифе, и сапоги… Да и по годам, пожалуй, меня чуток постарше будет… И странно, судя по тельняшке, под моряка косит…»

— Вы офицер? В каком звании? — тихо спросил лейтенант, чуть повернув голову в его сторону.

— Я артиллерист, — незамедлительно ответил тот.

«Вот как, артиллерист, — удивился неожиданному ответу лейтенант. — Тогда при чем тут „тельник“? Для форсу?».

— А звание… — тут же добавил артиллерист, — да вы командуйте, лейтенант. У вас неплохо получается.

Минуту помолчав, добавил:

— Фамилия моя Кондратьев. Иван Кондратьев я.

— Моя — Гречихин. Леонид, — представился в свою очередь лейтенант. — Лейтенант.

— Это я уже знаю, — улыбнулся сосед.

Тело рыжеволосого пришло в движение. Он попытался подняться на ноги, но встав, тут же поморщился, ойкнул и сел на землю. Начал стаскивать с ног сапоги.

Вынул босую ногу и стал ее оглядывать и ощупывать со всех сторон.

— А портянок-то у тебя не было, что ли? — поинтересовался Кондратьев.

— Как не было. Есть.

Рыжеволосый сунул руку в один сапог, тщательно пошарил, вынул смятую, драную и грязную портянку.

— И кто ж тебя, родненький, учил портянки наматывать? — участливо спросил Кондратьев.

— Я же не думал, что столько драпать придется, — оправдываясь, ответил рыжеволосый.

Вскоре он сидел перед спутниками с босыми ногами и возился с портянками, расправляя их и примеряя к ногам.

Вдруг он заговорил :

— А меня Митяем зовут. А фамилия Разувайкин.

— Подходящая. Как раз к сегодняшнему случаю, — усмехнулся Кондратьев.

— А моя фамилия Кондратьев. А зовут Иваном… — повторился Кондратьев специально для Митяя Разувайкина.

— Да слышал я, — признался тот.

— …а по отчеству я Филиппович, — добавил уже для всех Кондратьев.

— А можно, я вас просто дядей Ваней буду называть? — спросил Митяй.

— Да, как говорится, хоть горшком назови, — ответил Кондратьев.

Между тем легкие листочки ближайших кустов мелко задрожали. Начинавшийся дождик уронил на них свои первые капли. Сидящий за Кондратьевым чернявенький паренек молча улыбался, вслушиваясь в их разговор.

— А тебя-то как звать-величать, друг наш сердечный? — не оставил и его без внимания Кондратьев.

— Миня Жахон звала, — застенчиво сказал чернявый паренек. — Миня рибята везде по разный звала. В одна рота слюжил — миня Джона звала, в дрюгая — Жека звала. Зови моя как лючши, как удобна.

— Зачем как лучше, — Кондратьев вел с чернявым разговор, повернувшись к тому всем корпусом, — будем звать как надо, Жахоном. Имя нетрудное.

Лейтенант сидел, блаженно расслабившись. Приятно было слушать добродушный треп людей, с которыми так близко нежданно-негаданно свела судьба. И, казалось, нет никакой войны. Никаких немцев поблизости. Да вообще никакой опасности. А только лес, мирная тишина, добродушные голоса, да дождичек вот… Но маленький, черный, неугомонный червячок тревоги копошился в его голове и назойливо напоминал о жестокой действительности. «Нет, расслабляться нельзя. Надо двигать, — подумал Леонид, — и чем подальше отсюда — тем лучше».

И он произнес:

— Ну, что, друзья, пора…

— А у меня друга убили… Здесь, в лесу. Только что, — вдруг заявил Разувайкин.

— Постой, постой, — начал припоминать Кондратьев. — Точно, вас ведь двое бежало сзади. Так это что же? Точно? Убили?

Разувайкин разрыдался. Он рыдал взахлеб, делая попытки что-то объяснить, рассказать, но у него вырывались только отрывистые нечленораздельные звуки.

— Ле-е…е…ха… он… уп-а-а-а-ал…

Поняв, что выговорить внятно ничего не сможет, Митяй умолк. Он только плакал, содрогаясь всем телом, лицом уткнувшись в колени, чтобы ни на кого не смотреть и никому не показывать своих слез.

Кондратьев ласково похлопал Митяя по спине:

— Успокойся, дружок. Что поделать-то? Случилось. На войне как на войне. Вот выберемся из этой карусели — помянем твоего дружка достойно. Это я точно обещаю. А сейчас пора.

— Ну что, подъем, мужики? — не приказал, а как бы спросил Леонид у спутников, ответив на своеобразный условный знак Кондратьева.

— Да, да, пора, — Кондратьев помог приподняться все еще всхлипывающему Митяю.

— Т-т-только… н-н-не бегом, — жалостливо, сквозь всхлипы, выдавил Митяй, — а т-т-то я… точно… к-кончусь.

Четыре фигуры, одна из которых приметна была светлым расплывчатым пятном, замелькали между темных стволов деревьев. Эту короткую цепочку замыкал Разувайкин, поспешавший, опираясь на кривую суковатую палку.

Не прошло и четверти часа, как они покинули место привала, и вдруг где-то сзади и чуть слева отдаленно пророкотала одна автоматная очередь, другая…

— Это не дятел, — попытался пошутить Кондратьев. Но было не до шуток.

— Живее, — подал команду Леонид. Все дружно прибавили шагу. Разувайкин, насколько позволяла боль, бежал вприскочку, с трудом управляясь с палкой. Вскоре, осознав, что так двигаться труднее, он отбросил ее в сторону. Теперь он бежал, припадая на одну ногу, морща от боли лицо и приговаривая:

— Товарищ лейтенант… Дядя Ваня… Погодите. Товарищ лейтенант…

После тревожных выстрелов прошли считанные минуты, как оказалось, что двигаться дальше вперед было некуда. Внезапно из-за сосен перед ними возникла каменная стена. Лейтенант встал перед ней как вкопанный. За ним столпились остальные. Запрокинув головы, все затаив дыхание осматривали возникшую перед ними величественную каменную преграду.

Еще раз громыхнул автомат. Лейтенанту показалось, что выстрелы прозвучали ближе.

— Обратно бежать бессмысленно, — бросил он. — Путь один — вдоль подножья этих скал.

Других предложений не последовало. Все двинулись по каменистым отвалам кромкой леса в противоположную сторону от раздававшихся выстрелов. Мелкий, нудный дождь накрапывал, то усиливаясь, то чуть затихая, делал каменные валуны темными, холодными и осклизлыми. Вдруг перед Леонидом сверху упал увесистый камень. Отскочил упруго от скальной глыбы, юркнул в траву. Леонид машинально с опаской глянул вверх, туда, откуда он мог свалиться. Но поначалу ничего подозрительного не увидел. Над ними нависала все та же каменная стена. Едва он двинулся дальше, как вновь перед ним скакнул камешек. И до него откуда-то сверху донеслось:

— Лейтенант…

Леонид удивленно поднял голову и стал более внимательно всматриваться в высоту.

— Лейтенант, сюда, наверх… — снова услышал он. Ориентируясь на голос, Леонид начал шарить взглядом по склону скалы и вдруг разглядел…

Да, это был сержант.

— Сюда, лейтенант, сюда, ребята! — настойчиво звал сержант. Он был едва заметен. Из расщелины, где он укрылся, виднелась примерно треть его фигуры. До вершины ему оставалось преодолеть, как казалось отсюда, снизу, считанные метры.

— Откровенно говоря, я высоты боюсь, — признался Леонид прибавив голоса, чтобы сержант услышал. Сейчас в этой своей слабости он признавался и перед своими спутниками.

— Фрицы страшнее. Выбора нет. Не дрейфь, лейтенант, — ободрял сержант. — Вперед. Не теряйте времени. И главное, чем выше будете подниматься, тем меньше… Лучше вниз вообще не смотреть.

— Ну что, рискнем? — решился Леонид, подступая вплотную к скале.

Кондратьев подошел к нему:

— Давай подсоблю, лейтенант.

Сержант громко шепнул сверху:

— Только сапоги снимите. По мокрым камням в сапогах — гибель. Пусть ноги в кровь, зато вы ими каждый выступ нащупаете.

Леонид решительно разулся, и сапог за сапогом полетели в сторону леса. Его примеру последовал и Разувайкин.

— Сними автомат-то, лейтенант, — подталкивая его вверх на каменную стену, посоветовал Кондратьев. — Куда ты с ним?

Автомат, висевший у Леонида за спиной, звучно упал Кондратьеву под ноги. Леонид, неожиданно для себя, довольно споро начал продвигаться вперед, преодолевая первые метры подъема.

— Ну, давай, Митяй, следом. Вперед! — поторопил Разувайкина Кондратьев. И так же, как лейтенанту, пособил ему начать путь к вершине.

Когда и Разувайкин отдалился от земли на приличную высоту вслед за лейтенантом, Кондратьев обратился к Жахону:

— Ну, а ты чего не разуваешься? Давай, дорогой, время не ждет.

— Дядя Иван, — опустил голову Жахон, — моя не умей, моя не могла ходить на гора.

Он наклонился и поднял лежавший под ногами автомат.

— Моя умей стрелять. Моя останется здесь и не будет пускать немца на гора.

Кондратьев посмотрел ему в глаза долгим внимательным взглядом, потом положил ему на голову свою широкую ладонь, потрепал его черные волосы и сказал, передразнивая Жахона:

— И моя не умей ходить на гора.

Он поглядел еще раз вверх, вслед потихоньку взбирающимся на каменную стену, и сказал Жахону:

— Пойдем, дорогой, поскорее отсюда. Авось…

И начал собирать разбросанные сапоги.

— Дядя Иван, зачем тебя бросаная сапога, а? — удивленно спросил Жахон.

— Для бойцов нашей армии, Жахон. Что ж мы, с пустыми руками к нашим- то вернемся? Кондратьев бросил на него насмешливый взгляд.

— Дядя Иван, Жахон, а вы что, — донесся сверху голос Разувайкина, — остаетесь что ли?

— Нет, не остаемся, Митяй. Но обязательно встретимся. А чтобы встретиться, надо расстаться. — Кондратьев помахал ему свободной рукой. — До встречи! Счастливого подъема!

И две фигуры — одна крупная, светлая, другая темная, заметно поменьше, — начали спешно удаляться от подножья горного склона.

Митяй не шевелясь смотрел вслед удаляющимся друзьям, пока они не потерялись из вида. На душе у него засвербело: «А не поторопился ли я лезть на эту кручу? Но ведь сержант здесь… И лейтенант рядом. Значит, и я… Но опять же дядя Ваня, Жахон… Они-то не полезли. А дядя Ваня не дурак…». В голове Митяя промелькнула шальная мысль: «А не спрыгнуть ли, пока не так высоко… Да и догнать дядю Ваню?». Он искоса глянул через плечо вниз и прикинул: «Высоковато. А вдруг да ушибусь при падении, и что? Тогда вообще ни туда и ни сюда». Чем больше он рассуждал и сомневался, тем скорее приходил к выводу, что скалолазание — это бессмысленная, а главное — чрезвычайно опасная авантюра. Во всяком случае, для него.

— Разувайкин, как ты? — долетел до него тихий голос лейтенанта.

— В порядке, товарищ лейтенант. Только страшновато.

— Мне тоже. Но надо, надо, Митя, поспешать.

Внимание со стороны лейтенанта несколько успокоило Разувайкина. И он продолжил карабкаться на каменную стену.

А сапоги Кондратьев забросил в лес, лишь отойдя на почтительное расстояние.

16

Насколько же верна поговорка — глаза боятся, а руки делают. Сантиметр за сантиметром, с великим трудом, где чуть поживее, а где не торопясь, но с величайшей осторожностью, преодолевались-таки ими метры каменной стены. Небо не прояснялось, но дождик, к счастью, прекратился.

Всем телом через измокшую одежду Леонид ощущал порывистые прикосновения ветра. Гимнастерка липла со всех сторон: спереди она была мокра от тесного соприкосновения с влажной каменной поверхностью; со спины она была обильно полита дождем. Галифе тоже были мокры. Редко когда удавалось смахнуть дождевые капли с лица. Они застилали глаза, постоянно скатываясь на лоб с мокрых волос и растекаясь по лицу.

Вокруг сделалось как будто светлее, хотя небо оставалось по-прежнему неприветливо хмурым. Вероятно, Леонид достиг такой высоты, когда густые кроны деревьев покачивались не над ним, а рядом, и потому потоки мягкого, мерцающего света обильнее лились сюда, пробиваясь через густую пелену облаков. Он искоса, осторожно, оглядывал пространство округ себя. Смелее он поглядывал вверх. Сержанта он уже не видел. «Молодец, — подумал о нем Леонид с теплой завистью, — счастливчик, как ему хорошо. Для него этот кошмар позади».

Он старательно осматривал каменное пространство перед собой, отыскивал надежные выступы и щели, чтобы цепко ухватиться за них. Ноги… Ноги сами нащупывали опоры. Нередко приходилось терпеть пронзительную боль, когда нога наступала на острую грань камня. Чтобы вытеснить из себя или как-то растопить внутри холодок страха, неотступно пульсировавший в потаенных уголках души и готовый в любой момент разрастись и сковать жгучим морозом все тело, Леонид отвлекался на какие-нибудь воспоминания и мысли.

Сейчас ему подумалось о Кондратьеве. «Почему спасовал? Почему не полез вместе с нами? С виду мужик не робкого десятка… А может, дело не в нем?» — мучил себя вопросами Леонид. И искал ответы на них. «Жахон. Он тоже остался внизу. Может, он… Может, в нем причина? Скорее всего», — делал умозаключения лейтенант, не рассеивая внимания, следя за действиями рук. «Не понадеялся на себя, не рискнул… А что, у меня и у самого дух занялся, как глянул на эту громаду… Да, вернее всего… У Жахона смелости не хватило», — пришел к выводу Леонид, не осуждая Жахона за его нерешительность. «Однако, и смелость не всегда все решает, хоть и говорят, что она города берет, — ухватился он за ниточку, которую тут же начал разматывать дальше. — Да хоть каким героем будь, но если, например, плавать не умеешь, то в решительный момент в воду не нырнешь».

Ему помог прийти к такому заключению свой опыт. Он вспомнил, как учился плавать. И на мгновение ему ярко представилось то далекое время, когда он, будучи шустрым, свойским пацаном, с друзьями в летние погожие дни пропадал на реке.

Первый урок плавания был запредельно прост. Однажды, когда друзья шумно плескались в воде, они вдвоем с Серегой Боевым, раздетые до трусов, загорали на плотике. И он с завистью поглядывал на купающихся друзей. Как, когда друзья сговорились? Тогда ему было непонятно. Но после купания, взобравшись на плотик, они не стали ложиться, как обычно, на разгоряченные доски, чтобы погреться на солнышке, потравить байки, а молча встали вокруг.

— Ну что, пацаны, купаться с нами хотите? Или вот так вдвоем и будете вечно загорать? — подступил к ним с вопросом Панай.

— Так мы бы… Конечно… Вы же знаете — мы плавать не умеем, — заныл Серега.

— Дело поправимое, — участливо продолжал Панай. — Щас и научим. Короче так, пацаны — или вы сами ныряете в воду, или мы вам поможем.

— Я не буду. Я боюсь… Я не умею, — запротестовал Серега.

— Понятно, — заключил Панай, — а ну, пацаны. И двое — Василь Аникин и Славик Карелов — ловко схватили Боева за руки и за ноги и без раскачки швырнули в воду. На мгновение над водой взвился его истошный крик, но тут же смолк. Все выжидательно смотрели на воду перед плотиком.

— А ты как? Сам? Или тоже помочь?

Он помнил, как молча подошел к краю плота. Быть брошенным в воду, как Серега Боев, ему ух как не хотелось. Но и нырять… Как тогда он поборол в себе жуткий страх, как он набрался смелости, ему и сейчас не объяснить. Но он прыгнул. Нырнул головой вниз, как это делают заправские ныряльщики. Но он тогда не поплыл, как и Серега. Урок не состоялся. Прошел даром. Он помнил, как друзья вылавливали его и Серегу из воды и втаскивали гамузом на плот, как его, уже на плоту, тошнило, колотило от холода и от еще не отошедшего страха. Зубы выдавали такую дробь… И уши были заткнуты водяными пробками. У Сереги были синие-синие губы. Его трясло…

Это мелькнувшее воспоминание теплым ручейком пролилось в его сердце. Детство, друзья… Как давно это все было.

«Жахон. Значит, Жахон. Выходит — не смог, не рискнул. А Иван не оставил его одного». Иных объяснений Леонид больше и не искал. «Вот, оказывается, каков он, Кондратьев Иван. Значит и наша махонькая группа поделилась… поровну».

Через некоторое время, бросив взгляд в вышину, он обнаружил относительно просторную терраску, образовавшуюся за счет расщелины, зияющей темнотой. «Глубока ли? Во всяком случае, при желании, похоже, там можно как-то устроиться и передохнуть». А желание снять напряжение, накопившуюся физическую усталость, хоть немного расслабиться было ох как велико. Вот уж до терраски рукой подать. И действительно, совсем скоро он ухватился за ее край цепкими пальцами. Еще усилие, еще… Еще одно — край терраски оказался на уровне его плеч. «О, здесь хватит места неплохо устроиться! Сесть, даже не свешивая ног. Прилечь… Нет, прилечь, пожалуй, не удалось бы». Но, сколь ни велико было желание, сколь ни подмывало Леонида сделать на этой площадке передышку, что-то внутри упорно противилось этому. Откуда-то из неведомых глубин подсознания настойчиво звучали требования и предостережения — не расслабляться, не соблазняться на эту сомнительную приманку. Только вперед… Без задержек и передышек! «Чего-чего, а расслабухи не надо», — согласился он со своим внутренним «я», и даже, кажется, вслух.

Прикинув на глаз расстояние до края скалы, Леонид отметил: «Примерно метров восемь, от силы — десять. Так это же — тьфу! По сравнению с тем, что позади». И почему-то, неожиданно для себя самого, он запел, переделывая слова известной, бравой, героической песни на свой лад: «Сме-ло, то-вар-р-р-рищи, в го-р-ру. Ду-х –хом ок-р-реп-пнем в бор -р-рьбе…». Но это был не вокал. Это были разнообразные звуки — от шепота, затихающего порой до полной тишины, и до хрипа, смешанного с тяжелым дыханием. «Тра-м… там… ру-к-ка-ми до-р-рогу… тра-ам там… п-р-ро-ло-ж-жим се-б-бе». И эта песня, как на заигранной пластинке, воспроизводилась им снова и снова. «Сме-л-ло, то-вар-р-рищи, в гор-р-ру…».

Он миновал соблазнительное место, даже не ступив на него. Запоздало мелькнула догадка: «А ведь с этого места, с этой самой расщелины сержант камушки-то покидывал. Значит, делал передышку».

17

Чем выше Митяй продвигался мало-помалу вперед, тем глубже и основательнее в него вселялось тревожное чувство. «Во попал! — злился он на себя. — И дернул меня черт лезть на эту гору. Никаких немцев и в помине нет. Ну, пострелял где-то кто-то, а мы сдуру-то и на стену… А дядя Ваня с Жахоном прут себе лесочком спокойненько и горя не знают».

И вспомнилась ему где-то слышанная поговорка — умный в гору не пойдет, умный гору обойдет. Теперь он с обидой и злостью поглядывал на лейтенанта, красные ступни которого постоянно маячили сверху. «Я высоты боюсь… — передразнил его Митяй. — А чего поперся, спрашивается?». Самым отвратительным, самым гнусным для него сейчас было осознавать, что отсюда, с этого крутого склона, нет обратного пути. Здесь движение оказалось исключительно односторонним — только вперед, только вверх.

«Во попал!», — повторял Разувайкин, как заклинание. Маячившие над его головой ноги лейтенанта хоть и раздражали — с одной стороны, но с другой — присутствие лейтенанта неподалеку вносило некоторое успокоение в его душу. Он не чувствовал себя кинутым и одиноким. Сколько времени прошло — пять минут, полчаса?

Однажды он глянул вверх — а лейтенанта не было. Исчез. Край скалы обрывался, а за ним только затянутое облаками небо. И все.

«Добрался, залез, — подумал Митяйка с завистью, — А я…». Его, занесенного злодейкой-судьбой сюда — между небом и землей — безжалостно и остро кольнуло ощущение одиночества. «Во попал!» — только и смог произнести он. Слезы накатились на глаза. И все-таки… И все-таки он, кусая губы, шепча что-то невразумительное, царапался, карабкался… Двигался вперед.

Сержанту добраться до верха стоило немалых усилий. Раненая рука от плеча и до кончиков пальцев была налита нестерпимой болью. Последние метры он уж и не надеялся одолеть. Воспаленной рукой он почти не мог шевелить. Но однако, все обошлось. Он с трудом верил в свершившееся чудо. Невероятно опасный и трудный подъем позади. «Теперь лишь бы ребята… — с душевной теплотой подумал он о своих спутниках, взбирающихся следом по склону. — Да ничего, доберутся, молодые, сильные, здоровые…».

Он несколько минут лежал не шевелясь на мокрой прохладной земле, так же, как некогда Митяйка Разувайкин в лесу — на спине, широко раскинув руки. «Вот метров на двадцать пять-тридцать, не больше, я приблизился к облакам, — усмехнулся сержант. — А если бы, не дай Бог, сорвался, то душа моя до них добралась бы, наверное, махом».

Наконец он заставил себя подняться. С большим трудом стащил гимнастерку, затем нательную рубаху, из рубахи вынул портянки, которые он не выбросил с сапогами, а сунул за пазуху, и бросил все это тряпье тут же, к ногам. Ему не терпелось осмотреть саднящую рану. Бинт из широкого обрывка такой же нательной рубахи, наложенный еще в вагоне чьими-то добрыми руками, с раны сполз. Он слабо держался вблизи локтевого сгиба, готовый в любую минуту соскользнуть вниз. Как и одежда, он насквозь был пропитан влагой. С наружной стороны расплылось густое кровяное пятно.

Сержант, стащив бинт с руки и бросив поверх одежды, внимательно осмотрел и ощупал рану. «Эко, как разнесло-то, — покачал он головой. — Подорожник поискать, что ли…».

Собрав все в охапку здоровой рукой, он направился к кустам, среди которых и над которыми виднелись кривенькие, тоненькие березки, покачивающие почти голыми веточками. Кое-как расправив одежду — отжать ее не удалось, — он разложил ее по кустам на просушку. С помощью зубов развязав узел на бинте, он расправил его и повесил на веточку березки. Здесь, на высоте, порывы ветра были резкими, сильными и внезапными. Одежда обещала скоро подсохнуть, если только снова не надумает дождь.

Сделав необходимые хозяйственные дела, сержант подошел к краю вершины и осторожно заглянул вниз. «Молодец лейтенант. С этим парнем можно кашу варить», — одобрительно думал сержант, не отрывая глаз от скалолаза. Разувайкин отставал от лейтенанта метров на шесть, не более. «Эх, хватило бы у ребятишек силенок», — вздохнул сержант озабоченно. Ему очень хотелось сейчас крикнуть им что-то ободряющее, что-то посоветовать… Но он удержался. Отошел от края. В зелени возле кустов увлекся поисками целебной растительности.

18

Леонид неуклонно подбирался к заветному краю вершины. Все чаще под руки попадались замшелые камни, трещины между камнями, плотно забитые землей, где кудрявились мелкие зеленые побеги. Кое-где ногами становилось ступать легче и приятнее. Но в то же время, как казалось ему, возросла вероятность соскользнуть с влажной, бархатистой опоры. Он стал предельно внимательным и осторожным. Когда до конца подъема оставалось каких-то полтора-два метра, ему подумалось: «Что-то меня никто не встречает. Если сержант уже здесь, наверху… А где ж ему быть? Вниз он, кажется, не пролетал! …То мог бы и встретить, помаячить сверху». Оставшееся расстояние он преодолел в приподнятом состоянии духа. Подтягивание… Упор… Толчок… Наконец, наконец-то… Он шарит рукой не по верху, а протянул ее вдаль… В глубину. Ладонь с чуткими растопыренными пальцами наткнулась на выступающий каменный бугор, пальцы мертвой хваткой уцепились за него… Раз, толчок… «Смело, това-р-рищи, в го-р-ру…» Еще один, последний… «Ду-х-хом ок-р-репнем в бор-р-рьбе…». И Леонид вполз с вертикальной стены на горизонтальную поверхность. Не вставая, ползком, он поскорее удалялся от края, которого еще мгновение назад так жаждал достичь, к которому отважно стремился.

Осознав, что, наконец-то, он в полной безопасности, Леонид остановился, замер.

— Ну, здравствуй, лейтенант! — услышал он знакомый голос. Леонид перевернулся на спину. Ну, кто еще здесь мог быть? Конечно же, перед ним стоял сержант. По пояс оголенный и босой. Сержант протянул руку.

— Я не сомневался, лейтенант.

— Рад тебя видеть, сержант, — ответил Леонид, подавая ему руку. Встав на ноги, пошутил:

— Ползать, как видишь, научился. Не разучился ли ходить?

И как на притчу — с первого же шага вынужден был присесть. Боль от израненных ступней током стебанула по ногам и устремилась, как ему показалось, в самое сердце.

— И смотри, ведь точно, а, сержант? Ходить-то не могу, — с вымученной усмешкой, едва переведя дыхание от полученного болевого удара, признался Леонид. — Да ты, я вижу, тоже того… Это где ж тебя угораздило, сержант?

Тот небрежно махнул рукой:

— Эта царапина-то? Пустяки. Зацепило малость в последнем бою… Перед тем как в плен попасть.

— И ты вот так?… С этой раной?…

— Плен страшнее.

— Плен… Я понимаю, — согласился Леонид. — Но ты ведь подвергал здесь опасности жизнь.

— Я в философских премудростях не мастак, — признался сержант. — Но скажу одно, — лицо его вдруг посерьезнело. — Я скорее предпочту ринуться с этой кручи головой вниз, нежели прозябать беспомощной и безропотной скотиной в плену. А болячка… Да на мне, как на собаке.

У Леонида что-то нехорошее шевельнулось в душе, видимо, взыграло самолюбие. Ему стало совестно, неудобно рассиживаться с оцарапанными ногами перед сержантом. И он решительно, стиснув зубы от боли, начал подыматься.

— Э, нет. Погоди, лейтенант. Не топорщись, передохни чуток. Не усугубляй.

И сержант, повернувшись, направился неторопливым шагом в сторону кустов. Вернулся он с какими-то тряпками в руке.

— Вот, держи. Намотай. Кажется, малость подсохли, — он подал лейтенанту пару портянок. — Тебе тут разом и бинты, и обувка.

И вновь внутри Леонида точно кипяток разлился, горячая кровь ударила в голову, огнем запылали щеки. «А я, дурак… Ну как есть дубина стоеросовая… — клял он себя на чем свет стоит. — Сам-то… Свои-то… Вместе с сапогами выбросил. А нет чтобы подумать, предусмотреть… На простом обмишулился. Эх!». И заявил сержанту категорически:

— Нет, нет. Спасибо. Обойдусь. Ты, смотрю, и сам босой. Тебе они нужнее. А я… Придумаю что-нибудь. Нет, нет и нет.

Сержант стоял перед лейтенантом и, как всегда, улыбался. На этот раз его улыбка еще больше задела Леонида, потому что смотрел он на него, как на оплошавшего школяра.

— Ты неправ, лейтенант. Сейчас не тот момент, чтобы гордыню показывать. Случись — через минуту придется деру давать, а ведь я тебя на руках не снесу.

Он наклонился и положил портянки у ног лейтенанта. И снова отправился в сторону кустов. Леонид сидел пристыженный и уязвленный по самое что дальше некуда. И вновь распекал себя за житейскую несостоятельность. «Ну почему я такой тупой-то? Во всем… Даже в таких… Ну самых простейших вещах… И опять же сержант прав. Прав, как всегда».

Еще минуту-другую он сидел не шевелясь, углубившись в свои невеселые мысли. Наконец, неторопливо взял портянку в руки, тряхнул ее, расправил и начал наматывать на ногу. Вскоре он поднялся. Ногами, обернутыми в портянки, конечно же, стоять, да и ходить, было много сподручнее.

Он подошел к сержанту, протянул ему руку:

— Спасибо, сержант. Ты прав. Извини.

Сержант ответил на рукопожатие:

— Вот так-то лучше.

И тут же сменил тему:

— Можешь меня Степой звать, лейтенант.

— А меня Леонидом зовут. Гречихин я. Леонид Гречихин.

Лицо Степана светилось добродушием:

— При рождении мать хотела назвать меня Ленькой, как деда. А батька настоял на Степке. Если б было по-матерински, то были бы мы с тобой тезками, Леня.

И совсем весело, с какой-то неудержимой радостью он воскликнул:

— Эх!… Хорошо-то как, Леня! Для полноты счастья нам только одного не хватает…

— Чего же? — недоуменно спросил Леонид.

— Не чего, а кого, — поправил Леонида Степан. — Того самого… Рыжего нашего пацана, что еще по стенке скребется.

— Разувайкин это. Митяй, — внес уточнение Леонид. — Уж очень молодой. Ну просто пацан.

— Ему немного осталось. Должен вот-вот появиться. А потому, нам с тобой надо бы отсюда с глаз долой.

Леонид удивленно поглядел Степану в глаза.

— Да чтоб не смущать парня. В самом конце… Да мало ли что, — сбивчиво пояснил Степан. — Да, кстати, а что остальные? Вас ведь, кажется, четверо было. Те двое, стало быть, спеклись? Струхнули?

Леонид помрачнел.

— Я много думал над этим, Степа. Наверное, так — один из них не решился, а второй… Мужик, я тебе скажу, та-к-ой… — он, сжав кулаки, энергично потряс ими, как бы показывая сильную натуру Кондратьева, — не оставил его одного.

Степан и Леонид, не прерывая разговора, удалялись потихоньку дальше за кусты, за кривые тонкие березки.

— У меня примерно такая же история, Леня. И я со своими расстался на этой же горке. Полез первым. Они за мной. Я уже забрался метров на десять, а они еще метрах в трех-четырех от земли скоблились, если не ниже. И повернули. Попрыгали вниз. А мне назад за ними — значит, шею свернуть. Вот и остался один. Видишь, как все просто.

Степан вздохнул.

— Но я уверен, — продолжил он, — иного, более надежного пути избавиться от этой чертовой погони — нет. Только разве что чудо… А чудес практически не бывает. И если мы останемся живы, дойдем до своих, значит, мы верно выбрали этот единственно спасительный путь.

Лейтенант и сержант увлеклись. Низкие облака нескончаемым стадом неторопливо двигались над лесом и над Каменной грядой, погоняемые невидимыми пастухами.

19

В 1922 году, осенью, вслед за главой семейства Разувайкиным Федором Алексеевичем, завербовавшимся в заштатный, захолустный уральский городишко на подготовленный к пуску механический завод №63, приехала сюда и его жена Дарья Прокопьевна с восьмилетней дочкой. Поселились они в одном из шести подведомственных этому заводу бараков, в маленькой комнатушке. В ней только и было-то: печка-каминка, которая предназначалась и для обогрева квартирки, и для приготовления пищи, одно окно с видом на соседний барак да возведенный руками Федора Алексеевича чуланчик. Позднее появились: стол, пара табуреток, пара кроватей с гнутыми да точеными металлическими финтифлюшками и радио — просторная черная тарелка, которой долго не могли определить постоянного места.

В 1923 году у изголовья родительской кровати в потолок вбили массивный крюк, к которому на пружине была подвешена зыбка. Родился сынишка, которого не без споров нарекли Митей.

Поскольку женских рук дома хватало, да к тому же Дарья Прокопьевна, имея кой-какую грамотешку, работала на почте, где была занята неполный рабочий день, — Митька ни в ясельки, ни в садик не хаживал. Никто особо не прикладывал специальных усилий к его воспитанию, а тем более к образованию. Но, к общему удивлению, Митяйка к пяти годам уже постиг азбучные истины и самостоятельно почитывал книжонки, приносимые старшей сестрой из школьной библиотеки. Выходило так, что смышленый мальчуган по ее учебникам и не без ее участия сумел усвоить азы просвещения. Отец обратил на сынишку внимание, когда тому шел шестой годок. И то потому, что пригляделся к соседскому пацану Алешке. Алешка был сыном их соседа Андрея Гудова. Он вечно вился у своего отца под руками, был ему помощником во всех делах, и в больших, и в малых. Отец на рыбалку — Алешка с отцом, отец по дрова — Алешка рядом, отец на работу — а работал Андрей на конном дворе, — и Алешка туда же. Алешка рос настоящим мужиком, и с головой, и с руками. А пацану на то время было всего-то лет десять, не более.

— Ничего, ничего… Погоди, Андрюха, вот мой Митька подрастет, так он посноровистей твоего Алешки будет, — как-то похвалился Федор Алексеевич перед своим соседом. Чтение книжек, судя по всему, для Митяйки не прошло даром. Не все качества обретаются по наследству. Книжки те, первые, пусть детские, наивные, дали ему добрые наставления на предстоящую жизнь. Он рос добрым, отзывчивым и ласковым мальчонкой. Любой взрослый человек Митяйке представлялся знающим, опытным, непостижимо умным — настоящим авторитетом. И он всегда был внутренне готов, считал за большое доверие, если такой авторитетный человек обращался к нему с просьбой или с каким поручением. И он готов был расстараться, оправдать доверие старшего, исполняя порученное ему заделье. Но не всегда. Книжки книжками, но поскольку мать с отцом, да и его сестренка, вели в общем-то благочестивый образ жизни, то есть не врали, не крали — боже упаси — не хитрили и не изворачивались, а добросовестно трудились, не надеясь на легкий хлеб, то и Митяйка — как яблочко от яблоньки — от своих домочадцев в этом смысле никуда не укатился. Пусть еще не со всей ясностью, но даже как-то подсознательно он, может быть, не столько точно знал, сколько чувствовал, что это вот, например, хорошо, а вот это… И он вежливо мог отказаться от выполнения сомнительных, на его взгляд, просьб и поручений, от какого бы авторитетного лица они не исходили. Было у него такое чутье.

Так вот, где-то с шестилетнего возраста, как уже упоминалось, отец Федор Алексеевич положил глаз на сынишку, то есть надумал прививать ему истинно мужские качества и навыки. Стал, насколько было возможно по обстоятельствам, приближать его к себе и своим делам.

— Ну что, сынок, пойдешь, что ль, завтра со мной на рыбалку? — обратился он как-то к Митяйке. Здесь надо заметить, что этот разговор состоялся в начале зимы, в ноябре месяце, когда только-только воду местного небольшого прудишки сковал лед. А отец, как, впрочем, и сосед Андрей Игнатьевич, был страстным рыбаком. Рыбачили они, если выпадало, с соседом вместе, если случая не доводилось, то порознь, каждый в одиночку. А разговоров о рыбалке было… И о том, где какая рыбешка хлеще клюет, и о том, на какой глубине, на какую насадку… Заводились разговоры и более тревожные: про лето — кто с лодки по пьяни сковырнулся и его, утопшего, еле нашли через несколько дней. А того, кому, положим, под первый слабый лед угораздило провалиться, только по весне отыскали. И все такое прочее. Да много чего наслушался по тем временам мальчонка, и много чего у него в памяти и в душе отложилось.

— Ну так как, сынок, насчет рыбалки-то? — не унимался отец.

— В чем идти-то мне, папка? — вопросом выразил свое согласие сын.

— Обувку и одежку я тебе справил, — заулыбался обрадованный отец. — И удочку снарядил. Ух, окушков натаскаешь.

Воскресный предпраздничный день обещал выдаться ясным, студеным и безветренным. Они наскоро перекусили, попили чайку и, чуть развиднелось, отправились на прудок. Снегу-то толком не было, только морозец с недельку постоял, отчего на прудке лед был чистый, гладкий, блестящий, притягательный — если на него со стороны смотреть. То там, то сям уже сидели рыбаки: кто уже рыбачил, кто еще снасти разматывал, кто лунки высверливал. Вот и они, отец да сынишка, наконец-то тоже взошли на лед.

— Не поскользнись, ступай осторожнее, — предупредил Митяйку отец. Выходило, что у одного и у другого в тот момент случились разные виды и представления об опасности на льду. Отец беспокоился, чтобы сынок не поскользнулся, а у Митяйки… У того сердчишко зашлось, как только ступил на черную бездонную льдистость. Под ногами было… Смотреть страшно. Если бы не отец рядом, так тут же сиганул бы он с этого льда. Когда дошли до примеченного отцом места, Митяйка облюбовал рядом невеликий снежный бурунчик, нанос — то ли ветер бессилен был дочиста вылизать ледяную гладь от снега, то ли еще не успел. Таких белых островков по пруду было реденько. Один из них, к счастью для Митяйки, оказался здесь. И на этом-то малом хрустящем островке среди зияющей кругом гладкой черноты, стоять ему было спокойней. С него он шагу не хотел ступить в занимающую дух таинственную бездну.

Отец ему лунку прорубил. Здесь, не сходя с места, и провел Митяйка весь день. И даже щедрый улов, — а только он сам поймал более десятка окушков, — не унял тревожного чувства до конца дня. Лишь когда чернота льда растворилась в вечерних сумерках, тревога как будто начала униматься. Домой они возвернулись затемно. Очень довольным рыбалкой остался Федор Алексеевич. Для Митяйки она оказалась знаменательной. В дальнейшей жизни ему приходилось не раз находить такие… Нет, не совсем такие, белые и хрустящие, но островки, которые позволяли как-то обособиться от возникающей вдруг вокруг него житейской круговерти. Было, например: друг, кстати, и не из его барака, и не из его класса, а из параллельного шестого Б, Лешка Горохов впутался в неприятную историю. Видимо, такого чутья, как у Митяя, у него не хватало. Лешка имел неосторожность водиться с местной шпаной — Борькой Жабой и его дружками. Жаба — это не фамилия, а прозвище. На самом деле у Борьки фамилия была нормальная — Ушаков. Но все его почему-то звали Жабой. Наверно за наглые, вечно выпученные глаза. Так вот, то ли Лешка проиграл Жабе в карты, то ли его еще каким способом ловко надули, на что вся эта компашка была мастеровита, но он оказался должен Жабе немалую сумму денег. И уж если так получалось, они не отставали от должника, и пощады от них ждать было нечего.

Однажды поздно вечером Лешка стукнул в Митяйкино окно. И попросил его выйти. Отойдя к сарайкам, Лешка поведал ему о своей беде. И показал только что полученные от Жабы синяки и ссадины. Денег, чтобы отдать долг, не было. Где их взять, тоже было неизвестно. У Лешки была только мать, и та вся болезненная. Перебивалась гаданиями на картах да кое-чем приторговывала на барахолке. Митяйка, хоть у него и были отец с матерью, тоже так вот, с бухты-барахты, такую сумму одночасно достать не мог.

— Мне надо на какое-то время скрыться от Жабы. И денег поискать. Не отстанут они от меня, — всхлипывал Лешка. Митяйкин дружок с виду был неказистым, низкорослым пацаном, смуглостью кожи смахивал на цыганенка. Повязавшись со шпаной, скоро начал курить.

— Куда бы мне скрыться? Где денег взять? — терзал он вопросами себя и друга. Уж обеспокоенная мать Митяйку два раза в окно кричала, домой звала, а они все еще ничего путного придумать не смогли. Кого тогда первым озарило, кому в башку взбалмошная мысль пришла — сейчас и не вспомнить. Но нашли они для Лешки один способ решить обе задачки разом — и укрыться, и денег раздобыть.

На следующий день у воротец городского кладбища, а позднее и перед калиткою у церкви, появилась никому не известная, неведомо откуда приблудшая убогая сиротка с синяками под глазами и распухшим носом, укутанная в старенькую шалешку, концы которой узелком сошлись на ее спине. Ноги прикрывала мятая просторная юбка, ниже которой видны были сморщенные в гармошку чулки и резиновые калоши. То у кладбища, то у церкви ее каждый день можно было видеть с протянутой рукой.

Сын Марии Гороховой, ученик шестого Б класса средней школы №11, пропал, как сквозь землю провалился. Никто его нигде не видел, никто о нем ничего не слышал. Пару дней все еще жили ожиданиями — вдруг да отыщется. Мало ли что с ребятней случается… Но дни проходили, а Лешка Горохов не объявлялся ни дома, ни в школе. Мать ходила по городку сама не своя, с краснющими от слез глазами. На нее было больно смотреть. Видя терзания Лешкиной матери — может, это было и жестоко с его стороны, — но не мог он тогда раскрыть ей Лешкиного секрета, вся затея рухнула бы разом.

Насколько мог, он помогал другу с деньгами, выпрашивал их у отца, матери и сестры. Милиция рыскала по подвалам и прочим непотребным местам, разыскивала Лешку среди бесприютных и беспризорных. По школе все разговоры и на уроках, и на переменах об одном и том же — где, куда запропал Лешка Горохов? Суждений было много и разных. От всей этой поднявшейся вокруг нервозности и суматохи Митяйка держался в стороне. У него был надежный островок — молчание. Пребывание Лешки в новом образе не прошло для него бесследно. Митяйка встречался с ним почти каждый день, точнее — каждый вечер. Затемно Лешка являлся в свою сарайку, где, кроме дров и какого-то мелкого хлама, не хранилось ничего. Там он чаще всего и ночевал на лежаке, сложенном из поленьев, и кинутой на них дерюжке. А покидал сарайку, накинув на дверь ржавый замок, с первым криком петуха, когда на дворе еще густились сумерки.

Куриное семейство квохтало и кукарекало в соседнем сарае, за дощатой перегородкой. По тем временам по сарайкам да дровяникам какую живность только не держали: и кур, и кролей, и коз, и поросят, и, конечно же, собак. А где пребывала скотинка, там неизменно и в неисчислимом количестве водились крысы и мыши. Потому разновеликие нестройные ряды сараюшек и дровяников было отнюдь не безмолвным царством.

Однажды вечером они как обычно, незаметно для посторонних глаз, проникли в Лешкино конспиративное убежище. И у них затеялся разговор. Как всегда, они разговаривали шепотом, поглядывая в дверные щели, чтобы рядом не крутился кто-нибудь из посторонних.

— Ты знаешь, Митяй, — начал Лешка странный разговор, — а ведь Бог-то есть.

Если б в сарайке было посветлее, то Лешка непременно увидел бы удивление на лице друга.

— Ты че, Леха, — прошептал Митяйка, — тебя, что ли, еще кто-нибудь по башке стукнул? Какой Бог? И где он есть?

— Есть, есть, — убежденно нашептывал Лешка. — Теперь я это точно знаю.

— Ты что, его видел? Где? Когда?

— Его никто не видел, — признался Лешка. — Но он есть.

— Да как же так может быть? — упирался Митяйка. — Ты же понимаешь сам, Леха, что это ерунда.

— Нет, не ерунда, а истинная правда.

Митяйка не стал противиться, только подумал: «С чего это он вдруг?». Ни у Митяйки родители, ни Лешкина мать не отличались особой набожностью, дорогу в церковь знали, но с посещениями не частили. О Боге он, конечно же, слышал что-то. Но чтобы вот так, как Лешка сегодня…

Единственными глубоко верующими людьми в бараке были родители Маратки Закирова да Пелагея — старуха из второго подъезда. О ней говорили, что она днюет и ночует в церкви, все какие-то грехи замаливает. Пелагею побаивались. Она была женщиной строгих нравов и правил. Ходила всегда прямо, гордо неся голову и поглядывая на всех свысока. Эта старуха была худа, а потому казалась высокой, особенно для такой мелкоты, как Лешка и Митяйка. Одежда ее тоже не радовала глаз. Она ходила во всем черном: и платок на голове, и жакет, и юбка — все было черного цвета. Разве что по черному полю платка было редко насеяно мелких цветных горошин.

Лешкин шепот раздавался из темноты:

— А я и курить бросил. Грех это.

— Да ты говори толком, Леха, что случилось-то. Я ничего не пойму. Завел чего-то — Бог, Бог…

— Пелагею-то нашу знаешь? — спросил Лешка.

— А то, кто ж ее не знает.

— Вот она-то меня многому научила и о Боге многое рассказала.

— А ты и уши развесил. Поверил бабкиным сказкам.

— Поверил. Потому что… — Лешка на мгновение замялся. — Потому что он мне помогает. Вот как ты. И даже больше.

— Бог-то?

— Да.

— Это как же?

— Да вот хотя бы сегодня, — шелестел шепот друга в темноте, — я с утра зашел в церковь вместе с Пелагеей и рядом с ней, как она учила, начал молиться. Молил Бога нашего Иисуса Христа о том, чтобы снизошла ко мне милость Его. И что ты думаешь? Потом, когда я стоял у воротец и просил милостыню, мне мужик один столько денег отвалил. А потом, когда в церкви какую-то тетку отпевали, мне и платочек новенький и гостинцев надарили. Это все его… Это Божья милость ко мне снизошла.

— Да при чем тут Бог-то, — заартачился Митяйка. — Слыхал, небось, в таких случаях говорят — мир не без добрых людей.

Лешка далее не спорил. Помолчав немного, он зашептал совершенно о другом:

— У меня здесь скопилось пряников, конфет, сушек, с десяток яиц, пирожков… Я бы хотел… Чтобы ты, Митяй, как-нибудь сумел все это матери передать. Здесь оставлять нельзя — пропадет, крысы сожрут. А матери… Ей бы к чаю. У нас с ней сладостей-то никогда дома лишку не водилось.

— Ладно, что-нибудь придумаю, как ей твою Божью милость передать, — пообещал Митяйка. — Леха, а Пелагея… Она-то тебя как, узнала? Или…

Лешка вздохнул:

— Это грех на мне, Митяй. Выходит, я ее обманываю. Нет, не узнала она меня. Так и думает, что я девчонка. Когда все кончится, обязательно признаюсь, повинюсь.

Кончилось эта история неожиданно. Переживания о Лешке оказались если не стерты вовсе, то отодвинуты на время другими слухами — о том, что Жабу подкололи. А его старшего брата Вовку, отпетого бандюгана, замели в тюрягу. Вскоре эти слухи подтвердились. Только осталось неизвестным — подкололи Жабу насмерть или просто поцарапали? Но с тех пор его в городке никто не видел.

Лешка потом, конечно же, открылся перед Пелагеей. И их отношения между собой стали еще ближе и доверительней. Бабка Пелагея только с виду была строга и неприступна, а на самом деле оказалась добрейшим человеком. Когда она вскоре померла, Лешка неутешно плакал перед ее гробом. После похорон он признался Митяйке:

— Бабку Пелагею мне очень жаль. Но знаешь, Митяй, душа ее точно в рай попадет. А когда я состарюсь и помру — моя душа с ее душой обязательно встретится.

Митяйка вновь тогда слушал Лешку с непониманием и удивлением. А тот опять завел странный разговор, на этот раз о душе — о ее бессмертии, о загробной жизни.

Неожиданно Лешка стал чрезвычайно набожным, верующим, а вместе с ним и его мать. Но это ничуть не мешало их дружбе. И давно ли это все было? Совсем, кажется, недавно. Но уже в прошлом — до войны. А воевать они отправились вместе с Лешкой.

20

Митяй еще не был отягощен мужской зрелой грузностью. По сути, он был еще подросток, и тело его, молодое и гибкое, довольно легко откликалось на все установки. Прочно держаться на скальных выступах ногам мешали только натертые сапогами мозоли. Но, однако, таких серьезных повреждений, какие получил лейтенант, у Митяя, к счастью, не появилось. У Митяя образовалась другая беда — он испытывал острую, щемящую душевную боль. Внутри него, доброго и мягкого, в общем-то, человека, сейчас кипели разочарование и злость. Злость, прежде всего, на самого себя. И чем выше он поднимался, тем ощутимее росло в нем, проникая во все его клеточки и поры сильнодействующей ядовитой смесью, тревожное чувство. Сейчас он испытывал, пожалуй, почти такое же состояние, какое ему довелось пережить в далеком детстве на черном льду.

Борясь сам с собой и с трудом одерживая над собой маленькие победы, он исподволь, незаметно, мало-помалу подбирался уже к темной расщелине, к терраске, на которую, очевидно, ступали ноги сержанта и которую благополучно проигнорировал лейтенант.

Где-то в спине, прямо, кажется, по позвоночному столбу, так же, как и он по склону скалы, все выше и выше поднимался знобящий холодок страха. Нет, Митяй не смотрел вниз, он боялся туда глядеть, туда, во все растущую бездну. Но он ее чувствовал. Чувствовал всем своим телом ее зовущую, притягательную силу. Он, как раб, испытывал ее величественную, и жестокую, и беспощадную власть над собой. А она повелительно звала, влекла его. Порой, цепко ухватившись за торчащий каменный бугор, он закрывал глаза… Всего на миг, чтобы хоть на мгновение отключиться и не видеть всего этого каменного кошмара. Мысленно он сейчас же готов был ринуться в любую смертельную атаку, где бы свистели пули и рвались снаряды, лишь бы… Лишь бы ступать по земле, лишь бы не испытывать этой звенящей тишины, лишь бы не висеть беспомощно над пропастью… Он готов был бы скользить, бежать по самому тонкому льду, трескающемуся и ломающемуся под ногами… Он готов был бы… Оказаться снова в плену. Идти под дулами автоматов в колонне, идти сколько угодно и куда угодно. Лишь бы идти, идти, идти по земле. Он на все, на все сейчас был бы готов, лишь бы не это каменное безмолвие, лишь бы не эта устрашающая, цепенящая душу круча. А до расщелины, до терраски оставалось рукой подать.

Степан затревожился:

— Леня, твой Разувайкин должен был бы уже появиться. Не стряслось ли чего?

— По правде говоря, и у меня за него сердце неспокойно. Не мужик ведь он, еще пацан. Вдруг с нервишками не совладает…

— Да уж, здесь не аттракцион парка Горького, — согласился сержант. — Пойдем-ка, Леня, глянем осторожненько.

Они, не дойдя пару шагов до края, легли животами на землю и свесили головы над склоном. Он был совершенно пуст.

У Леонида перехватило дыхание. Чувство вины прямо-таки резануло по самому сердцу: «Я же мог, конечно, мог, если б был мудрее, как-то, чем-то помочь ему, поддержать…».

— Да вон же он! — радостно, но негромко воскликнул Степан. — Гляди, вон его рука, колени… Он в расщелину забился. И загорает, а мы тут места себе не находим. Ждем не дождемся. Может подать голос? Позвать? Напомнить о себе, а, Лень?

— Не знаю. Погоди, — у Леонида чуть отлегло от сердца. — Пусть отдохнет, соберется с мыслями, с силами.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Степан. — Пусть собирается, но лишь бы не до ночи. Гляди, смеркается мало-помалу.

И чуть помолчав, добавил:

— И мы ведь ничем пособить не можем, вот херня-то какая. А ему осталось-то всего ничего.

Леонид промолчал. Он думал о своем: «Смалодушничал пацан, соблазнился-таки». И винил себя: «А я мог ведь там еще загодя и предупредить, и присоветовать…».

Сейчас им оставалось лишь ждать, надеяться, что парень не расслабится, соберется с духом, с силами и одолеет оставшуюся, уже такую малую часть пути к своему спасению.

Митяй, с усилием взобравшись на скальную терраску, представлявшую собой небольшую неровную площадку перед глубоким каменным разломом, устроился на ней, присел на холодные мокрые камни, и закрыл глаза. Он сидел, вжавшись в щель, хоть и глубокую, но резко сужавшуюся, и протиснуться в нее глубже было невозможно. Туда можно было разве что просунуть руку.

Митяю хотелось как можно дальше отодвинуться от опасного края, но сделать это оказалось невозможно. И чтобы не видеть пугающую оконечность площадки, и вообще чтобы ничего вокруг не видеть, он закрыл глаза. Митяй почувствовал, как его тело начало быстро остывать. Мокрая одежда, не унимающийся ветер и камни, снизу, со спины, с боков, — все и отовсюду жадно вытягивало из него живительное тепло. Его начал пробирать озноб. Дрожь сотрясала тело. Он пытался поджать под себя коченеющие ноги, но это ему плохо удавалось. Да, он нашел островок на бесконечной каменной круче, но был ли он спасительным для него? Чувство крайней обреченности вдруг пронизало все его сознание. Митяй беззвучно плакал. Из-под прикрытых век текли слезы, которые он не утирал. На короткие мгновения память вспышками начала высвечивать различные эпизоды его прошлой жизни, сопрягающиеся с его фантазиями и воображением.

Вот вспышка — и он увидел себя вместе с матерью и сестренкой в бане. Лет до трех он ходил в баню или с матерью, или с сестрой. Отец каждый день мылся после смены на заводе. Он в бане не нуждался.

Ему сейчас ясно представлялось, что он сидит на широкой каменной лавке и плачет. Он всегда плачет, когда мать намыливает ему голову мылом. Он очень не любит, когда ему моют голову, потому что мыло всегда попадает в глаза, отчего ему бывает больно. И он часто-часто их споласкивает водой, черпая ее из тазика маленькими ладошками. И трет их, и громко плачет.

— Не плачь, сыночка. Сейчас быстренько мы головку вымоем, и все. И будет хорошо. Потерпи, мой ласковый, потерпи, мой птенчик, — певуче приговаривает мать и по второму разу намыливает волосы, мягкими вездесущими пальцами щекочет в ушах, за ушами… Вот они уже скользят по шейке… А он плачет. И снова льется вода, и затекает в рот, и он ее выплевывает, отфыркивается.

— Вот и все, мой родненький, вот и все, моя рыбонька, — улыбается мать и целует его и в нос, и в лоб, и в щечки.

Но зато Митяйка очень любит, когда его обливают водой из тазика. Ему нравится, как большой поток теплой воды проливается ему на голову, на плечи и, рассыпаясь брызгами, течет, течет с головы до пят по всему телу.

— Еще. Мама, еще… — просит он. И мать, улыбаясь — а какая у мамочки мягкая, ласковая, светлая улыбка! — заново наполняет тазик и еще, еще опрокидывает над его головой.

— Еще, мамочка, еще разочек… Погорячей!

— Да хватит, сыночка. Водичка смотри какая горяченькая.

— Нет, мамочка, не горяченькая, не горяченькая, — хнычет Митяйка. — Еще, лей еще…

И Разувайкин чувствует, как после озноба его вдруг обдало жаром.

— Мамочка, лей… Хорошо, мамочка, хорошо!

После некоторого затмения новая вспышка.

Он на улице. Несколько дней подряд шел дождь, и даже со снегом вперемешку. Сегодня разъяснилось, но на улице студено и сыро. Мама одела на Митяйку теплую, подбитую ватином курточку с цигейковым воротничком. На голову — зимнюю старенькую кроличью шапку, на самых видных местах ее вместо меха зияют уже залоснившиеся проплешины. На ногах Митяйки ботиночки с галошами. С собой он взял поиграть маленький самодельный мячик, кем-то вырезанный из толстой, черной, пористой резины. Он любит, когда один, играть с ним возле тыльной стороны барака, где нет окон. Митяйка кидает его об стену, собранную из черных потрескавшихся деревянных брусьев, и ловит. Кидает и ловит. Иногда мячик так упруго и стремительно отскакивает, что поймать его бывает очень трудно.

К тому времени с Лешкой он еще не дружил. Он часто играл один потому, что в их бараке, да и в соседнем, ребятишек его возраста было немного: разве что Галинка, у которой старший брат полоумный (Митяйка слышал, что Аркашка — ее брат, упал из окна и ушибся головой до умопомрачения); да Маратка, у которого отец с матерью много молятся, но в нашу церковь не ходят.

Он слышал, что и Бог, которому они молятся, другой какой-то. Сегодня, как это и раньше часто бывало, Митяйка на улице был один.

Он подошел к стенке и начал играть с мячом. Лужа, та, что накопилась за дождливые дни, была от него не близко. Через нее были прокинуты три доски, чтобы посуху можно было добраться до уборной. И вот, после сильного, но неудачного броска, мяч, отлетев от стены, скакнул два раза и нырнул в воду.

Митяйкина попытка вынуть мячик из этой лужи закончилась плачевно. Он соскользнул с досок и, можно сказать, по самую шею завалился в воду. Выбравшись из лужи, он долго стоял у угла барака и плакал, боясь таким мокрым и грязным являться домой.

Сколько он бы еще простоял, неизвестно, если бы не тетка Ксана.

Тетка Ксана была женщина невысокая, широкая во все стороны и очень добрая. В то время она шла из магазина и, увидав Митяйку, прямо-таки разлилась охами и ахами.

— О-ой!… Та шо це таке? Шо таке ж ты, радынька мий, зробив-то? О-ой, та як же ты, Лялечек, у оду-то пав? Давай же ж я тоби до дому спроважу. О-ое-е, беда-то яка!

Дома и мать руками развела, как глянула на вернувшегося с прогулки сыночка.

— Господи, да где же это тебя угораздило, золотко мое? — кинулась она раздевать Митяйку, быстро-быстро расстегивая и развязывая на нем пуговицы, вязки и шнурки. Вскоре он, окаченный над корытцем теплой водой, насухо обтертый и одетый во все сухое и чистое, сидел прижавшись спиной к горячим кирпичам протопленной каминки. Дома было ему так уютно и тепло.

— Не перегрейся, сыночка. Лучше ляжь вон на постельку под теплое одеялко, — ворковала мать, взбивая подушку и отогнув край одеяла.

— Нет, мамочка, мне здесь так хорошо. Кирпичики такие горяченькие, — противился Митяйка. И плотнее прижимался к стенке каминки. А тепло так и разливается по спине, по всему телу. И, кажется, что тело его само становится горячее кирпичей. Становится нестерпимо жарко, начинает мучить жажда и одолевает сон.

Разувайкина снова и снова бросает в жар. Ему действительно хочется пить. И он шепчет:

— Мамочка, налей мне чайку, горяченького, в мою кружечку.

— А хочешь молочка топлененького, с пеночками? — участливо спрашивает мать. — Тетя Шура вот только что принесла. Еще тепленькое.

— Хочу, мамочка. Мне только пеночек побольше…

Разувайкин облизывает пересохшие губы, плотнее вжимается спиной в расщелину. Его сотрясают короткие, но частые приступы дрожи.

21

— Больше ждать невмоготу, — наконец, не выдерживает Степан. — Надо что-то делать, что-то предпринимать. Мне кажется, надо его окликнуть. Не дай бог заснет. Это будет беда.

— Что ж, наверно. Только потихоньку, — соглашается Леонид.

— Разумеется, — согласно кивает Степан.

— Митяй! Митя! — начал звать Леонид. Но никакого ответа не последовало.

Разувайкин сидел не меняя позы. Или он не слышал тихого голоса лейтенанта, или действительно спал.

— Митяй! Разувайкин! — громче позвал Степан. Результат оставался прежним. А память Митяя вспыхивала и гасла, вспыхивала и гасла.

Вот и новая вспышка озарила его сознание.

Лето. Они с отцом на рыбалке, с ночевой. Вечером, накупавшись и напившись горячего лесного чая, они сидят у костра. Над черными головешками все ярче и ярче трепещут язычки пламени, потому что пурпурного солнца за горизонтом становится видно все меньше и меньше и над лесом и речкой быстро опускаются густые сумерки. Над головой начали помигивать первые звезды. А Митяйке эти сумерки не страшны ну ни капельки. На душе его так светло и покойно, что хочется петь. Он сидит и слушает отца. Тот рассказывает о чем-то невероятно интересном и, конечно, поучительном. Лицо отца, такое родное, такое… И его тонкий с горбинкой нос, и темные густые брови, и его черные жгучие глаза, в которые, кажется, и заглянуть нельзя из-за нависших над ними бровей… Оно то озаряется и ярко высвечивается на фоне густого вечернего мрака, то вдруг растворяется в темноте, и слышится только его мерный окающий говор. И лицо озаряется снова… Митяйка готов бы так всю жизнь сидеть с ним рядом и слушать, и слушать… И смотреть на отца.

Но вот отец решительно меняет тему разговора:

— Все, сынуля, разговоров хватит. Завтра раненько вставать. Пора укладываться баиньки.

Поднимается, подходит к Митяйке и поправляет расстеленную на траве подстилку. Митяйка ложится на нее. Конечно, со стороны костра. Развернув легкое, красное с белыми по низу и по верху полосками, одеяльце, отец ложится рядом и укрывает себя и Митяйку. Митяйка с нетерпением ждет, когда отец обнимет его и крепко, крепко прижмет к себе. Митяйка знает, точно знает, что отец это делает не только для того, чтобы ему, Митяйке, было тепло, а потому… Потому, что папка его, Митяйку, очень любит. И Митяйка это чувствует. И ему от этого чувства, от этого ощущения до того хорошо!

— Папка! — тихо-тихо шепчет он про себя и притискивается к отцовской горячей груди. И, светло улыбаясь, сладко засыпает.

— Ну что, сынок, выспался, нет? — трогает отец Митяйку за плечо. Он уже вскипятил чай, приготовил немудреный завтрак — по куску хлеба с маслом да по вареному яйцу. Легкий утренний ветерок лениво шевелит коротенькие язычки костерка, уставшего гореть за ночь.

— Ух, и сон мне приснился, — тут же отзывается Митяйка. — Такую рыбину видел…

Наскоро позавтракав, они направляются к берегу, к лодке, где уже все наготове: и весла, и снасти, и груза. Солнце из-за леса только-только показалось. Еще нескоро солнечный свет широким потоком разольется по небу.

Они сели в лодку, отплыли, встали на тихой воде и начали рыбачить. Как всегда, по ловле рыбы был удачливее отец. За утро он поймал двух больших горбатых окуней и крупного широкого подлещика.

Незаметно начало припекать. Митяйка сидит на заднем узком сидении и от тишины, разлившейся над речкой, от теплых ласковых лучей, пригревающих его спину, да от того, что был разбужен ни свет ни заря, начинает придремывать. Веки его ну просто слипаются, и он ничего с этим поделать не может.

— У-уу, — заметил отец его состояние. — Да ты никак спишь? Давай-ка я тебя нормально положу, чтобы ты не маялся.

И, подняв груза, он направил лодку к берегу. Снова разостлав подстилку и уложив на нее Митяйку, он направился обратно к лодке:

— А я тут, напротив, посижу, порыбачу.

Перед тем как углубиться в сон, Митяйка видел, как отец, отплыв недалеко от берега, опустил груза и начал разматывать снасти. На этом и уснул.

Пока он спал, солнце поднялось совсем высоко и по-летнему щедро обогревало землю. Отец переместился ближе к раскидистым ивам, в тенечек. Митяйка под шелест листьев, под перепевы лесных сноровистых птичек, копошащихся среди зелени деревьев, проспал часа три. И весь сон продлился для него, как одно мгновение. Ему показалось, что он только-только сомкнул глаза, чуть-чуть придремал и тут же их открыл.

Он раскрыл глаза… А отца, который вот только что устроился в лодке порыбачить напротив, вот здесь, недалеко, прямо перед их костровищем, — не было. Ни отца, ни лодки. Он ничего не мог понять, да и не хотел. Его охватил панический ужас: «Где папка? Что с папкой? Куда он так скоро мог подеваться? Неужели?… Не может быть!…».

Митяйка соскочил и, заливаясь горючими слезами, округлив испуганные глаза, бросился вдоль берега, не разбирая ни тропок, ни дорожек с воплями:

— Папка! Папка!

Отец, услышав шум и взволнованные крики сына, быстро, насколько было возможно, причалил к берегу, выскочил из лодки и побежал, ориентируясь на голос сына.

— Митя, Митя, сынок, я здесь… Митя! Куда же ты, Митя? Что случилось?

— Папка! — обезумевший от ужаса неожиданной потери отца, кричал Митяйка и бежал, кричал и бежал. Бежал не чувствуя никакой усталости в ногах. Только сердчишко трепетало в его груди бедной маленькой пташкой, попавшей в силки.

22

— Митя! Митяй! — все громче и громче звали его сверху удачливые спутники. — Разувайкин! Ты слышишь нас?

Неожиданно у самого подножья послышался гулкий хруст и скрежет камней под чьими-то тяжелыми ногами. Степан и Леонид переглянулись, притихли. Они увидели как из леса, с той стороны, откуда были слышны автоматные очереди, к скалам вышли трое немцев. Один держал на поводке темно-серую овчарку. Собака неторопливо, не поднимая головы, обнюхивала землю.

Они приближались к месту начала подъема беглецов. Довольно четко слышалась их непонятная речь. Двое, что шли следом за преследователем с овчаркой, о чем-то переговаривались. Вот они подошли… Вот они уже проходят прямо под ними…

Вдруг собака, что-то учуяв, бросилась вперед и угрожающе зарычала. Ее поводырь, не ожидавший рывка, дернулся, чуть не упал. И прибавил шагу за порывающейся вперед собакой. Двое следовавших сзади тоже стали поторапливаться. Они миновали место подъема, переместившись много левее. Видимо, собака рванулась по следу Кондратьева и Жахона.

И вдруг над лесом разнеслось:

— Папка! Папка!.

И еще громче, еще жалостнее, с надрывом:

— Папка!

Немцы резко остановились и начали оглядываться. Они не могли сразу сообразить, откуда вырвался этот пронзительный крик.

— Папка! — разносилось над лесом. И эхо множило этот крик. Но вот он стал тише.

Разувайкин захлебывался от крика и слез. Собака встала, подняв голову, навострила уши и начала поводить носом по сторонам. Вероятно, эхо, раскатывающееся по лесу, сбило ее с толку.

Немцы пооглядывались, осмотрели и вершины ближайших сосен, и крутой склон скалы, но, так и не обнаружив ничего подозрительного, все же задрали дула автоматов и дали вверх короткие очереди. То, что голос прозвучал откуда-то сверху, в этом, видимо, они были убеждены. Дав еще несколько очередей наугад, они громко рассмеялись и последовали дальше. Верно, им подумалось — какой чудак. Если б прятался, стал бы вот так обнаруживать себя криком.

— Что вдруг случилось с пацаном? — задался вопросом Степан, вновь выглянув за край.

— С испуга, наверное, — высказал предположение Леонид.

— Если не хуже. Вот незадача-то.

Степан еще раз позвал:

— Митяй! Разувайкин! Ты слышишь нас?

Но внизу было тихо.

Гулкое харканье немецких автоматов вернуло Разувайкина к действительности. Выдержав очередную встряску — дрожь не унималась, — он приоткрыл глаза. Через росинки слез, застывшие на ресницах, преломляющийся через них взгляд воспринимал окружающее пестрой картинкой калейдоскопа.

Митяй лицом приник к рукаву гимнастерки, промакнул влажные глаза и вновь посмотрел перед собой. Теперь увиденное было хоть еще и не очень четким, но предметным. Сразу за краем терраски лежал и местами слегка раскачивался бескрайний ковер, причудливо сотканный из пушистой зелени сосновых верхушек. Кое-где из него торчали еловые пики. Серое небо было разорвано в лоскуты, меж которых синими прорехами проглядывало небо. Разувайкин оглядывал открывшиеся с этой высоты дали, не смея опустить взгляд ниже.

Неожиданно под зеленым покрывалом началась перекличка автоматных выстрелов. В их торопливый стрекот вмешивались и звучные одиночные хлопки. Перестрелка велась, казалось, по всему лесу — и слева, и справа, и где-то в его глубине. Когда выстрелы затихли, еще некоторое время слышен был утихающий жалобный собачий визг.

Митяй начал пошевеливаться. Он почувствовал, что ноги затекли, занемели. И хотел поменять позу. Но поскольку площадка была не столь просторна, то двигаться приходилось с величайшей осторожностью. Всем телом Митяя — так он чувствовал — безраздельно владела усталость. Его все так же то знобило, то бросало в жар. Правда, в голове прояснилось. «Надо… Надо двигаться дальше. Здесь долго засиживаться нельзя. Никак нельзя. Будет хуже…» — дал он себе установку. И начал подниматься на ноги.

Держась за стенки расщелины руками, и уперев свой взгляд в шероховатую, темную их поверхность — назад он оглядываться не решался — ему с трудом, но удалось это сделать. Встав во весь рост, он вдруг почувствовал слабость в ногах и головокружение. Надо было прийти в себя, успокоиться, передохнуть… И он на мгновение закрыл глаза. Если бы сейчас, стоя здесь, на терраске, он обернулся и глянул вниз, перед ним открылась бы настоящая пропасть, над которой он, благодаря своему безрассудству и опрометчивой доверчивости, возвышался. Не видя ее глазами, он все равно чутко чувствовал ее смертельное дыхание даже спиной. Теперь, чтобы продолжить подъем, ему следовало чуть обогнуть левый выступ расщелины и перебраться на склон, по которому он доселе и поднимался. Выше по склону каменные грани, обнесенные мхом, были рельефнее и располагались близко между собой. Это облегчало путь вперед, к вершине.

Где-то внизу снова прозвучали выстрелы. И даже, похоже, разорвалась граната, гул от которой, всколыхнув тишину, разнесен был эхом по дальним уголкам леса. Но его уже, казалось, ничто не могло отвлечь от принятого решения действовать, двигаться к цели. Митяю оставалось рукой дотянуться до ближайшего выступа на склоне, как вдруг… Вдруг он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Только не мог понять, откуда он был направлен — снизу ли, сверху… И чей. Может ли так быть? Но этот взгляд как бы пронзил его, обжег изнутри. «Снизу?… Нет, я не стану смотреть вниз, ни за что, кто бы и как бы на него не пялился. Сверху?…». А взгляд неотступно следил за всеми его мыслями, за всеми движениями. «Сверху».

И он решился поднять голову и глянуть туда, наверх. Видел ли он кого, встретился ли он взглядом с наблюдавшими за ним? Наверное, нет. Произошло какое-то минутное затмение. Голову закружило. Он только крепче вцепился руками в шершавую стену расщелины, опустил голову, прислонился лбом к холодному камню. И в эти мгновения он с ужасом для себя вдруг понял — никогда… Никогда ему с этой проклятой площадки ни подняться наверх, ни вниз не спуститься.

Он почувствовал, как непроизвольно, сами собой, колени мелко-мелко задрожали и начали подгибаться. «А может, есть Бог! Может, прав Лешка», — почему-то вдруг подумалось Митяю. И тут же: «Но почему он его не спас? Почему Лешка убит?». А может, Лешкина душа сейчас тут, рядом… Рядом с ним? Может, это она и смотрела на него? И вдруг его поразило совершенно невероятное открытие: «А может, это… Сам Бог, сам… Глядел сейчас на меня оттуда, сверху, с самого неба?»

— Господи, — промолвил Митяй, припоминая слова, слышанные им из Лешкиных молитв, — Господи… Спаси и сохрани!

И ноги подогнулись. Руки заскользили вниз по стенке расщелины, не находя, за что можно было бы надежно ухватиться.

23

По тропинке по направлению к ложку, как всегда, быстрой, легкой походкой идет Пасынок, держа в руке тоненькую вичку и непринужденно похлапывая ею по голенищу сапога. Перед отлогим спуском вниз, в ложбинку, где он увидел женщину, занятую стиркой, и пожилого партизана, Пасынок приостановился, поправил пилотку и так же легко и даже вприскочку поспешил к ним.

Ложок, где посередке низины протекал ручей, местами едва видимый среди густого ивняка и высокой сочной травы, тянущийся от самого Студеного ключа и аж до зыбкой нескончаемой трясины, заросшей камышом и осокой, располагался на окраине основной территории лагеря партизанского отряда. До его пологого склона протоптано немало тропинок. Ручей являлся на партизанской базе главным источником воды. У командования отряда было намерение даже соорудить небольшую запруду, но пока до этого не доходили руки. Чистоту ручья блюли. Зря воду в нем не баламутили. Даже лошадей поить водили в конец ложка, ближе к болотине.

Здесь же, в ложке, была устроена небольшая походная банька, где грели воду и для помывки, и для иных хозяйственных нужд. Здесь же было приспособлено место и для стирки белья. Оно развешивалось для сушки под усталыми ветвями белоствольных березок, от посторонних случайных глаз.

Этот ложок для партизан был местом стратегически важным.

— Ох, боюсь, Егорыч, греховодник старый, совратишь однажды ты нашу Дарьюшку, а? За тобой глаз да глаз нужен, — обратился Пасынок к пожилому партизану.

Егорыч, подливая из ведра воды в корыто, хитро сощурил маленькие масляные глазки:

— А и че? Я ишо ще мужик-от хоть куды. Уж не чета молодым да зеленым. Верно, Дарьюшка?

Дарьюшка, отжав прополосканную тряпицу, разогнулась, коснулась тыльной стороной руки лба, как бы поправляя упавшую прядь волос и поддержала начатый мужчинами игривый разговор:

— Верно, Тимофей Егорович, верно.

И Пасынку:

— Тимофей Егорович ухажер-то еще тот. Таких, как он, если поискать, то и не доищешься.

Егорыч, опустив пустое ведро на землю, выпрямился, ободренный похвалой, и принял горделивую осанку:

— Я, Мишаня, за всю жизь коренной. Коды, как ты щас, я моложавой-то был, дак бабы, веришь ли, за мной, бывалоча, табуном ходили. Токо отбрыкиваться поспевал.

Дарьюшка, склонившись над корытом, более в их разговор не вступала, но прислушивалась.

— Я и вижу, Егорыч, — наседал Пасынок, — рысачок-то ты шибко заезженный. Копытами, гляжу, еле передвигаешь.

— Да уж верно, как ты, ножошками-то не стригу. Но, однако же, ще всюду поспеваю, — Егорыч ощерил в улыбке беззубый рот. — Знашь, поди, Мишаня, что старой конь-от…

— Знаю, слыхал твои побаски, — перебил Егорыча разведчик. — Между прочим, там, на кухне, — Пасынок махнул вичкой, указывая направление, — старая Никифоровна одна сейчас бьется. Любой захудалой лошаденке была бы рада, чтобы дровишек к печке подтащить. К ней самое бы время тебе покопытить, а, Егорыч? А я уж тут покамест подсоблю.

— Ох, и востер у тебя язык, ох и востер, Мишаня, — едко отбивался Егорыч. — Тебе ба с им да в паликмахкерску каку. Тама б само место было.

— Ладно, не серчай, отец, — дабы не довести до обиды мужика, сказал Пасынок.

— Да нешто я шутков-то не понимаю, — примирительно произнес Егорыч. — Да и то верно, пойду-кось я до куфни-то. Там и дело сыщется, и на зубок-от, чай, перепадет.

И он неторопливо направился вверх по тропинке.

— Если что, — вскричал ему вслед Пасынок, — так ты пошли за мной Лопаткина Коляшку.

— Ну токмо ежели чаго… — на ходу кивнул в ответ, оглянувшись вполоборота, Егорыч.

— Что ж это ты, Дарья Петровна, на ночь глядя стирку-то затеяла? — полюбопытствовал Михаил, поднимая пустые ведра. — Да и погодка, я гляжу, не обещает.

— Что поделать, — приподняла голову Дарьюшка, — за день накопилось, сам видишь. Зато за ночь, ежели дождя не будет, бельишко и подвянет.

Пасынок вскользь бросил взгляд на кучу мокрого белья:

— Да уж.

И так же скоро, легко, вприскочку, помахивая пустыми ведрами, направился к берегу ручья. Набрав воды, вернулся.

— Давай воду в корыте поменяю.

И не дожидаясь согласия, поднял корыто, отошел в сторонку и, опустив один край, слил мутную воду. Поставив на место, опорожнил в него ведра.

— И чего мне, Дарья Петровна, так петь хочется, когда я на тебя гляжу? Прямо спасу нет, — признался Пасынок, переломив вдруг вичку пополам и отбросив обе половинки в сторону.

— Интересно бы послушать, — улыбнулась прачка, коротко, с любопытством глянув на него.

— Да?

Она кивнула головой.

И опущенная в свежую воду рубаха крупной рыбиной начала метаться в корыте из конца в конец, расплескивая воду через край, как бы норовя выпрыгнуть оттуда. И, наверное, ей бы это удалось, если б не сильные руки опытной прачки.

И вдруг вдоль по логу по-бабьи высоко и голосисто зазвучало:

Грянь, гармошка, громче, выше,

Растяни вовсю меха.

Девки в голос — ай да Миша!

Нету баще жениха.

Рыбина в корыте вдруг замерла. Дарьюшка, бросив полоскание, прямо-таки зашлась в неудержимом смехе.

— Ой, ой… Уморил ты меня, Мишенька. Хо… Хо… Хо-ро-шо поешь. Ду… Душевно.

— Точно? Тебе понравилось? Правда, душевно? — в радостном возбуждении допытывался он. — Эх, а если бы ты еще да в мою душу заглянула, Дарья Петровна… Да там у меня вообще симфонии гремят.

— С чего же это т-тебя на муз-зыку-то развернуло? — все еще не унявшись от смеха, поинтересовалась Дарьюшка.

— Нравишься ты мне, — напрямки заявил ей Пасынок. — Ох, как нравишься, Дарья Петровна!

Прачка осеклась, глянула серьезным взглядом на звонкоголосого певца и вновь рассыпалась в смехе. Глаза ее возбужденно искрились.

— Ну и стирка у меня сегодня, — заговорила она сквозь смех. — Женихов… То стар, то млад. Подходящих только не видать.

Пасынок, будто не слыша ее слов, произнес:

— Может спробуем, слюбимся, а, Дарьюшка? Дарья Петровна, — поправился он.

— Ты хорошо поешь, Мишенька, — выкручивая над корытом мокрую постирушку и с ласковой снисходительностью поглядывая на Пасынка, сказала Дарьюшка, — а вот говоришь… Ну, всякие несуразности.

— Да почему? — взвинтился Пасынок.

— Старенькая я для тебя, Мишенька, золотко мое ненаглядное. Тебе еще, похоже, и двадцать-то есть едва ли, а мне, родненький, уже за тридцать. Тебе молоденькую да ладненькую надо присмотреть, да чтоб и у ней песенки в душе… — посоветовала прачка Пасынку, мягко улыбаясь. — Ах, как бы я вас послушала.

— Михал Михалыч! — окликнул чей-то голос сверху.

Пасынок оглянулся. На взгорке, промеж берез, маячила фигура Лопаткина Коляшки. Лопаткин энергично манил рукой — мол, сюда иди, скорее.

— Я мигом, я приду… Пособлю с бельем, — заторопился Михаил. — Обязательно вернусь, — обещал он Дарьюшке уже на ходу, взбегая вверх по тропинке.

На просторной поляне, куда шли Пасынок и Лопаткин Коляшка, без опаски был разведен костер. Облака были низкие, густые, да и неумолимо сгущались вечерние сумерки, потому самолетов, которые могли бы обнаружить партизанскую базу с воздуха, ожидать было маловероятно. Дым, рассеивающийся над вершинами деревьев, для сторонних глаз тоже был неприметен.

Посреди поляны телега уткнула концы оглобель в землю. Лошадь из нее, стало быть, уже успели выпрячь. Подле телеги толпилось более полусотни партизан, все как один с обнаженными головами. Приклонив голову, стоял отец Филарет. В полной тишине раздавался только его голос, читающий молитву.

— Молим Тя, — слышались тихие, но отчетливые слова, — Преблагий Господи, помяни во царствии Твоем православных воинов, на брани убиенных, и прими их в небесный чертог Твой, яко мучеников изъязвленных, обагренных своею кровию, яко пострадавших за Святую Церковь Твою и за Отечество, иже благослови еси яко достояние Твое. Молим Тя, прими убо отошедших к Тебе воинов в сонмы воев Небесных Сил, прими их милостию Твоею…

В это время Шабанов очень тихо начал отдавать распоряжения, выстроив своих бойцов. Их было чуть более десятка, участвовавших в боевой операции по спасению военнопленных, бежавших от преследования. В этом же ряду на правом фланге строя определили себе место и беглецы.

Когда строй выровнялся, к нему неторопливо подошел Лукашов, невесть откуда вдруг появившийся. Шабанов сделал два по-военному чеканных шага ему навстречу со вскинутой к козырьку рукой:

— Товарищ командир, разрешите доложить…

Лукашов, тоже отдав честь, но не столь лихо, как это сделал Шабанов, согласно кивнул — мол, давай, докладывай.

Отец Филарет, услышав, а подняв голову — и увидев церемонию доклада, прекратил молебен.

— Товарищ командир, — докладывал Шабанов, — задание выполнено. Среди личного состава, участвовавшего в операции, потерь нет. От немецкого преследования сумели спасти живыми и здоровыми двенадцать человек. Двух пацанов, товарищ командир, к сожалению, нашли убитыми.

Здесь голос Шабанова дрогнул и стал тише.

— И трех фрицев взяли в плен, — заключил он совсем тихо.

Лукашов молча двинулся прямо на Шабанова. Тот посторонился, а командир медленно, грузно направился к телеге. Партизаны раздались в стороны. Отец Филарет, когда Лукашов подошел к телеге и стал рядом с ним, перекрестился и произнес что-то, слышимое и понятное только им двоим.

Лукашов снял фуражку и долго вглядывался в лица двух молоденьких солдат, лежавших бок о бок на разостланной в телеге брезентовой подстилке. Наконец, тяжело вздохнув, перекрестился и, развернувшись, неторопливым, как обычно, шагом направился обратно к середине строя. Остановившись, он обратился к партизанам:

— Благодарю за успешное выполнение задания.

— Служим трудовому народу! — дружно, но нестройно прозвучало в ответ.

Лукашов пристально оглядел каждого в строю.

— Ну что ж, будем считать, что нашего полку прибыло.

И Шабанову:

— Сейчас же накормить чем Бог послал. С завтрашнего дня поставить на довольствие. Ну и обмундировать из того что есть.

— Есть! — вскинул руку к фуражке Шабанов.

Пока звучал доклад, Пасынок оценивающе осматривал вновь прибывших. Потом он обратил внимание на трех пленных немцев, стоявших в сторонке под охраной молодого бойца с автоматом на груди. Пасынок обогнул костер, бросив в него мимоходом пару смолистых поленьев, лежавших подле, и подошел к пленным. Он встал прямо перед ними и начал бесцеремонно рассматривать их в упор. Один, не выдержав его взгляда, замялся и вдруг начал быстро-быстро говорить. Еще один закивал головой, как бы подтверждая слова говорящего.

Не поняв ничего из сказанного немцем, Пасынок произнес:

— Гут, — и отошел от них в сторону.

В строю в числе вновь прибывших стояли: знакомый нам большеголовый, которого сержант Степан Подкорытин подсаживал на березу, и сам сержант Подкорытин, и Иван Кондратьев, и лейтенант Гречихин, и Жахон.

Большеголовый опирался на суковатую палку, чуть подогнув поврежденную ногу. Кондратьев стоял опустив голову, то ли о чем-то глубоко задумавшись, то ли к чему-то внимательно прислушиваясь. У Жахона выражение лица постоянно менялось. То его глаза как-то непроизвольно наполнялись слезами и он приникал ими к рукаву гимнастерки, то они лучились радостным светом и он тогда что-то шепотом говорил Кондратьеву. Но радостные проблески на его лице были крайне короткими. К тому же Кондратьев, похоже, его и не слышал, занятый своими мыслями.

Когда Лукашов спускался в свою землянку, его догнал Пасынок, и они вошли в нее вместе.

— Товарищ командир, Емельян Фомич, немцев допросить бы надо. Они что-то лопочут, что-то хотят сказать…

— Допроси.

— А как? Я же по ихнему ни бэ ни мэ.

— Чем я тебе могу помочь? — вздохнул Лукашов. — И я немецкого не знаю. Я тебе другое скажу, Миша. Всех вновь прибывших, все пополнение поголовно следует оч-чень хорошо, оч-чень внимательно изучить. Понаблюдать за ними, за каждым, — сделал Лукашов акцент на последнем слове. — Тут закавыки есть.

— Понял, Емельян Фомич. Постараюсь, — с готовностью ответил Пасынок. — А какие?

— Миша, честно скажу, я сегодня что-то подустал. Немного отдохну. А завтра с утречка подробненько и обстоятельно все и обсудим.

— Понял. Разрешите идти?

— Иди, иди, Миша. И передай Шабанову — завтра устроить достойные похороны мальчишкам. Эх, такие еще сопляки… Им жить бы да жить, а вот поди ж ты… — вздохнул Лукашов.

Пасынок покинул командирскую землянку, не забыв за собой опустить полог над входом.

24

Уже затемно Пасынок и Дарьюшка развешивали стиранное белье на веревки, растянутые меж высвечивающих из вечернего густого сумрака березовых стволов. Пасынку из громоздкой плетеной корзины под руки вразнобой попадали то простыни, то исподние рубахи, то кальсоны, то бинты. Дарьюшка брала у него очередную постирушку, встряхивала ее и набрасывала на веревку, по краям прихватывая скрепками. Вдруг откуда-то издалека донеслось грозное урчание, будто за бором рухнула и рассыпалась по мелким камушкам скала на Каменной гряде.

— Будет тебе нынче ночью сушка, Дарьюшка, — обмолвился Михаил, прислушиваясь к разразившемуся повторно и более громко далекому раскату. — Целый день собиралась. Да видать, ночью хряпнет.

— Все одно стирки меньше, — оправдывала Дарьюшка свою вечернюю заботу. — Да гроза-то, она обычно быстро проходит.

Тревожных ноток в ее голосе не было приметно. Пасынку даже показалось, что она говорит и улыбается.

И это было действительно так. Чем темнее становилось вокруг, тем светлее и радостнее были предчувствия, что заполняли ее душу. Ей казалось… Да нет, она точно знала, что вместе с приближением грозы к ней неуклонно приближается нечто такое… Такое, что голубой сияющей молнией осветит ее всю изнутри. И если эта молния не сожжет ее дотла, то точно сделает безумно счастливой. И она тихо улыбалась. Она с волнением и трепетом ждала… Рокот становился все отчетливей и громче, и послушно направлялся сюда, где его побаивались, но все же с нетерпением ждали.

— Кажется, все. На вот, последнее, — с облегчением произнес Михаил, подавая Дарьюшке влажное полотенце. Руки их опять встретились в темноте. Но на этот раз Пасынок не спешил отдавать Дарьюшке тряпицу. Он бережно, но крепко взял ее руку и, выронив полотенце на землю, притянул женщину к себе. В предгрозовой звонкой тишине Михаил слышал ее учащенное возбужденное дыхание.

— Что ты, Мишенька! — шепотом выдохнула Дарьюшка, — Не надо. Нехорошо…

Она умом осознавала недопустимость проявления женской слабости к кому бы то ни было из множества окружающих и нередко проявляющих к ней похотливое внимание мужчин, потому как имела законного мужа. И своему мужу на протяжении всех двенадцати лет, прожитых вместе, была верной женой. И ни во снах, ни в помыслах не дурманилась она от низменных соблазнов. Нет, никогда она даже мыслишки малой не допускала глянуть на сторону. Да как можно-то?!

А вот накатила беда всенародная. Сейчас, потому как война, она, как и все бабы вокруг, тоже с мужем, со своим Алешенькой, в разлуке. С той поры, как ушел он на фронт, было от него всего две весточки — два треугольничка. И все. Два с лишним года от него больше ни гу-гу. Может, он жив и здоров — да, конечно же, жив, иначе и быть не может — и пишет ей чего, и его весточки гуляют по краешку фронтовой полосы, но сюда, на занятую немцами землю, им дороженька заказана.

— Вы у нас как лебедь с лебедушкой, — не скрывая тихой радости, говаривала ей мать. — Смотреть на вас любо-дорого. Уж уважили вы нас с отцом, осчастливили. Вон Тамарка-то — подруженька твоя, тоже замужем, а нередко синяками да ссадинами приукрашенная ходит. Муж-от, Федька, видать, шибко ее строжит. Да нешто можно ровнять иху-то жизнь с вашей. Это же пропасть великая. Вот так и блюдите в чистоте да непорочности свою любовь людям на зависть да себе на славу. И да помоги вам Господь и Царица небесная, — осеняла она их обоих крестом то ли при каком-нибудь семейном застолье, подведя к тому затеянный разговор, то ли просто при случае в удобную минутку высказывая Дарьюшке свои заветы. Отец по этой же причине ходил осанистый и лицом светлый. Перед женой был горд и важен. От любимой дочери и зятя любые теплые слова и ласковые, улыбчивые взгляды принимал, как заслуженные награды. Ну, а как — ведь это он, можно сказать, сосватал своей Дарьюшке такого молодца.

Однажды он ездил на металлобазу, что располагалась от станции недалече, куда с Урала завозили рельсы, прочую оснастку для ремонта железнодорожных путей и иной прокат для нужд Стругажа. И на станции, в ожидании подводы, на которой планировалось вывезти выписанный металл, он и приметил ладного, крепенького солдатика. Тот видно что коротал время в ожидании проходящего поезда. А Савелию Ивановичу ох как не помешал бы помощник для загрузки подводы металлом. Он и наладился к нему. И разговорились. И солдатик не отказался.

Когда подвода прибыла, они живо в четыре руки набросали в нее прута, листового проката, проволоки и прочей мелочи. А потом солдатик и до кузни с ним доехал, и разгрузиться пособил. А поскольку демобилизованным был подчистую, то даже и остался в его кузне подмастерьем. И не только. Вскоре уважаемым зятьком вошел в его семью. И мастером кузнечного ремесла сделался отменным. А мужем-то был! Дарьюшка и представить не может, кто бы мог быть и сильнее, и ласковей, и нежнее ее Алешеньки. Уж как, бывало, обоймет ее своими ручищами — попробуй-ка высвободись — да прижмет к себе — дух заходится. Весь такой жесткий, упругий да горячий… Весь такой родной. А как… Так она тает и млеет под ним, ну словно снежок под вешним солнышком. И как результат их непостижимой взаимной любви, народилась дочурка. На великую радость отцу с матерью, ставшими в одночасье дедушкой и бабушкой. Появившаяся на божий свет Настенька была поистине заоблачной вершиной их любви. Но им хотелось взбираться выше и выше. Алешеньке возмечталось иметь и сына. И не одного, если бы Господь сподобил. Но… Но нагрянула эта распроклятая война. И вот они с Алешенькой по разные стороны огненной черты — фронта. Он где-то с той стороны наступает на немцев, рвется сюда, а она здесь томиться ожиданием встречи с ним, у партизан, блюдя чистоту, преданность и верность своему Алешеньке. Но хватит ли терпения, хватит ли у нее выдержки? Не притомилась ли бабья плоть без мужской ласки за годы разлуки?

Пасынок тесно привлек Дарьюшку к себе, охватив ее талию руками, просунутыми под распахнутый жакет.

— Мишенька, да ты же… Я же… — задыхалась она, делая нерешительные, робкие движения, чтобы высвободиться из его объятий. Но он только крепче прижимал ее. Ее налитые груди все плотнее и плотнее жались к его груди, одна рука придерживала пленницу сзади, за спину, пристыв намертво под ее округлыми лопатками, а другая опустилась вниз и шарила, оглаживая полный зад, и давила на него, прижимая что есть сил к пасынкову телу.

Дарьюшка что-то хотела сказать, что-то начала говорить, но он вобрал ее губы в свои и… Она постепенно начала обмякать, из ее тела уходили напряжение и противление. Пасынок не видел ее глаз. Наверно, она их закрыла. Ее дыхания он не чувствовал. Оно вдруг сделалось тихим, затаенным. Пасынок чуть расслабил объятия, и она, высвободив руки, которыми поначалу как бы ограждалась от него и пыталась оттолкнуться, обвила ими его шею.

Гроза расходилась заполночь, когда Пасынок и Дарьюшка уже остывали от случившейся любовной близости. Это произошло тут же, возле вывешенного белья. А в партизанской баньке они укрылись от надвинувшейся грозы. Под баньку был приспособлен тент от грузового автомобиля, коим укрывают кузов для сохранения грузов от непогоды. Внутри была сложена немудрящая печурка из камней, скрепленных глиной, предусмотрены и место для нагревания воды в ведрах или корыте, и парничок для любителей похлестаться веничком. Пол накатан из березовых и сосновых бревнышек в ширину тента, уложенных плотно друг к дружке на продольные лаги. Сверху бревнышки были заброшены лапником и старыми растрепанными банными вениками. Топилась банька по-черному, потому травный запах густо был перемешан с запахом гари и свежестью пиленой древесины.

Печка еще дышала теплом. Раскаты грома катались над головой. Рокот их до того был устрашающ и грозен, что от страха у Дарьюшки голова вбиралась в плечи. О брезентовый верх дробно и тяжело бились дождевые струи, будто задались целью непременно пробиться вовнутрь. И местами действительно сверху закапало.

— Свят, свят… Спаси и сохрани, — испуганно нашептывала Дарьюшка, сидя на низенькой лавчонке и сжавшись в комок. При входе, у полога, опущенного сейчас, на одной из березовых жердей, служащих для развески сухого чистого белья и полотенец и протянутых от стенки до стенки так невысоко, что под ними приходилось низко нагибаться, попадая в баньку, висела «летучая мышь». В этот вечер свет был не надобен. Пасынок, правда, хотел было зажечь лампу, но Дарьюшка категорически воспротивилась. Потому они сидели в темноте, и сейчас они в темноте же приводили себя в порядок.

Гроза не унималась. И почему-то чувство страха перед разыгравшейся стихией у Дарьюшки вдруг начало притупляться. Она теперь уже не молила ни о пощаде, ни о своем спасении. Губы ее тихо нашептывали:

— И правильно… Убить меня мало. Какой стыд, какой грех!… Разрази меня гром…

Да, у ней было предчувствие, что вместе с грозой к ней придет нечто такое… И это «нечто такое» ей представлялось светлым-светлым, радостным, захватывающим дух… И оно было. Такое… До головокружения. Но почему же, почему на душе-то сейчас так мерзко, что захотелось умереть, провалиться сквозь землю? Единственной радостью сейчас было то, что она не встречается с глазами Михаила. Любовный пыл, греховное наваждение покинули ее, и она с невероятным ужасом постигла сотворенное вопреки совести, долгу, чести, здравому смыслу прелюбодеяние. Теперь она сидит, не обращая ни малейшего внимания на громыхающую непогодь, и лишь что-то нашептывает, качая головой из стороны в сторону, слева направо, справа налево… Она не может собраться с мыслями и решить, что же ей делать сейчас, в эту минуту: «Пойти? А куда?».

Между тем раскаты грома становились глуше, отдаленнее. И дождь, хоть и стучал еще по верху, но уже не так настойчиво. Что она скажет Никифоровне, Соне Матусевич — этой славной девочке? Припозднилась, мол, грибки собирала. Да это ерунда, ерунда… Что сказать, она бы, конечно, нашлась… Мало ли… И тут же: Ах, какая я стала омерзительная, гадкая…». Ее начала захлестывать новая волна стыда, злости на самою себя, обиды. И она сидела и качала головой, не находя ни ответов, ни решений, ни путей к восстановлению своего прежнего «Я», к очищению от плотской, скотской грязи, в которой так легко и неосмотрительно погрязла, от допущенного грехопадения. На душе ее было темнее этой ночи.

Гроза угомонилась окончательно. Накатилась оглушительная тишина.

— Ну что, пойдем? — раздался голос Пасынка. Дарьюшка не нашлась, что ответить на его простой вопрос. Она молчала. Михаил не торопил ее с ответом. Лишь после продолжительного молчания она тихо заговорила:

— Я должна сегодня, сейчас же… Пойти в Озерное…

— Да ты что, Дарьюшка? — воскликнул было Михаил.

— Погоди, помолчи, — перебила его Дарьюшка. — Так надо. И утром всем объяви, что ты поручил, мол, мне выполнить задание. Какое, сам придумаешь. А я через день-другой поутру возвернусь.

Пасынок хотел было ей что-то сказать, но вдруг наверху — было слышно в установившейся тишине — раздался короткий, отдаленный вскрик. Пасынок прислушался, насторожился. Но никакого шума больше не повторилось.

— Ты слышала? — встревоженно спросил он Дарьюшку.

— Да, вроде вскрикнул кто-то.

— Это мне не нравится. Что бы это могло быть? Что за вскрики в такое-то время? Ты погоди тут, я сейчас… — и он, низко нагнувшись и раздвинув брезентовый полог, выскочил наружу.

Дарьюшка слышала его быстро удаляющиеся шаги, которые вскоре стихли.

25

Пасынок легко выбрался из ложка наверх, встал, огляделся, прислушался. На голову, плечи, за ворот гимнастерки сыпались обильные капли с листвы. Рассвет только чуть-чуть обозначился, небо слегка посерело на востоке, но в прорехах рваных туч еще ясно высвечивали звезды.

Пасынок еще не отошел от одержанной над женским сердцем победы. Победы, как ему показалось, весьма легкой. И откровенно мог бы сейчас признаться себе Пасынок, что очень кстати нашелся повод оставить Дарьюшку одну. О чем с ней можно было говорить после случившегося, он себе плохо представлял. Клясться в любви? А была ли она вообще между ними? С его стороны?… Да нет, просто интерес, увлечение — обычное дело. С ее стороны к нему?… Да откуда! Что-то ей обещать? А что? Разве что помалкивать, не распространяться…

«Однако, что это был за звук в столь позднее… Нет, точнее — в столь раннее время?» — переключился он на выяснение более серьезного вопроса, чем любовное приключение. Это был вскрик, несомненно, но чей? Где? По какой причине?.

Стоя здесь, он вглядывался в едва угадываемые широко рассредоточенные и закамуфлированные объекты лагеря.

Первое, что вызвало беспокойство — командирская землянка. «Но она под надежной круглосуточной охраной» — размышлял Пасынок. И все-таки он направился именно туда.

— Стой, кто идет? — раздался негромкий требовательный оклик часового при приближении его к землянке.

— Я это, Санек, я — Пасынок, — ответил Михаил так же негромко часовому, узнав по голосу партизана Петунина.

— Да я тебя сразу признал, — заговорил часовой, — но для порядку вот окликнул…

— Ты мне вот что скажи, Санек, — подойдя ближе к часовому, спросил Пасынок, — ты сейчас, только что, чего-нибудь подозрительное слышал или видел? Шум какой-нибудь, движение?

— Я слышал, Миша, как же. Мне показалось, что как будто кто-то то ли крякнул, то ли вскрикнул.

— А где?

— Примерно вон в той стороне, — махнул Петунин рукой за спину Пасынка, — вроде как где-то у «конюшни».

Тот оглянулся по направлению руки и стал что-то прикидывать в уме. Подумав, спросил:

— А чего ж тревогу не поднял?

— Так шум-то был… — начал оправдываться часовой, — Может, кто по нужде ходил… Или… Да там же на посту Назарченко. Ежели б чего…

— Ладно, — прервал его объяснения Пасынок и попросил, но твердо, как приказал, — смотри, Санек, в оба. Понял, Санек? Будь начеку.

— Понял. Да я и так… Есть быть начеку! — ответил часовой, провожая взглядом удаляющегося Пасынка.

Пересекая просторную поляну, Пасынок бросил взгляд вправо, где как была поставлена, так и стояла повозка с телами двух юнцов, заплативших за побег из плена своими жизнями. «Как все тесно переплетается в жизни. Тут же и любовь, и радости какие-то… И тут же такая боль, такие утраты…» — ненароком промелькнула мыслишка, навеянная свежими впечатлениями.

Он легко и уверенно шел к цели, к «конюшне». «Конюшней» в отряде называлось место, где было сосредоточено несколько хозяйственных построек, предназначенных для складирования и хранения хозяйственного инвентаря, продовольствия и прочего необходимого имущества. Каждая представляла из себя обычную землянку, только отличались друг от друга габаритами и глубиной основания (пола) относительно уровня земли. Землянка, например, где хранились сбруя, седла, дуги, вожжи и прочая конская амуниция, углублена в землю не более, чем на метр, зато по периметру обнесена бревенчатыми стенами чуть менее метра высотой. Но все постройки сверху были покрыты бревнами в накат, засыпаны слоем земли и обложены дерном.

Сейчас тут в таком же, но более просторном помещении, пока еще не заскладированном на зиму продовольствием, временно было заложено сено. Его решено было, чтобы не гнобить под осенними дождями, упрятать туда, а с появлением белых мух заскирдовать в стожок. В этом-то «сеновале» временно, до утра, и была размещена группа вновь прибывших, то есть те самые сбежавшие от немцев военнопленные.

А в землянке с конской амуницией ожидали своей дальнейшей участи трое плененных немцев. Немцы, конечно, были под охраной. Их сторожил в этот час, как выяснилось, партизан Назарченко. Он же имел возможность, а, скорее всего, и обязанность наблюдать и за «сеновалом». Туда-то и спешил сейчас Пасынок.

Подойдя к «конюшне», Пасынок начал оглядываться по сторонам. Он встревожился. Встревожился от того, что никто его не окликнул и позволил подойти к охраняемому объекту.

— Назарченко! Федор Михалыч! — негромко позвал часового Пасынок. Но никто на его зов не откликнулся. Он, в предчувствии неладного, направился к землянке с немецкими пленниками. И тут же внизу, на ступеньках перед входом в землянку, Пасынок наткнулся на лежащего человека. Нагнулся, приподнял его голову, вгляделся. Да, это был Назарченко.

— Федор Михалыч! Федор Михалыч… — начал трясти часового Пасынок. — Ты живой? Что с тобой, Федор Михалыч?

Назарченко сделал глубокий вдох и тихонько застонал.

— Федор Михалыч, что случилось? Ты меня слышишь? — обрадованный, что Назарченко жив, более нетерпеливо и торопливо начал допытываться Пасынок у часового.

Прошло еще несколько минут, прежде чем Назарченко открыл глаза. Он взирал на Пасынка бессмысленно и удивленно. А тот настойчиво прилагал усилия, чтобы привести часового в чувство.

— Ну? — тряс его Пасынок, — что с тобой? Заснул? Приболел? Что? Что? Тебе плохо?

Назарченко наконец мотнул головой, будто прогоняя сонливость, и уже осмысленно всмотрелся в склонившееся над ним лицо.

— Михалыч, ты? — произнес он.

— Да я это, я, — утвердительно и со вздохом облегчения отозвался Пасынок. — С тобой-то что?

Поднявшийся со ступенек Назарченко ощупал рукой затылок и с удивлением заговорил:

— Да я и сам не пойму. Понимаешь, Михаил, я заступил на пост всего-то минут за пятнадцать до… До случившегося. Потапов Семен, стоявший тут до меня, промок до нитки да ушел — гроза-то вон какая была. А я, значит, заступил на пост. И все ниче было, тихо. Дождик только остатний потихоньку накрапывал. А я под нашей-то березой как всегда и пристроился. Знаешь ведь — под березой-то самое удобное место наблюдать. И от дождичка, худо-бедно, укрыться можно, и от жары…

— Ну-ну, дальше-то что? — поторопил его Пасынок.

— Ну и вот, значит, стою… — Назарченко еще раз ощупал затылок рукой, — Больно, зараза. И вижу — из «сеновала» вроде бы вышел кто-то. А темно, попробуй разгляди. Ну вышел… И пошел к отхожему месту. Стало быть, по нужде. То место хоть и недалече, а в потемках где понять, там он или куда в сторону ушастал. Ну, а потом мне — бум по кумполу. Я, видать, и того… Завалился.

Назарченко замолчал. Пасынок молчал тоже. Он размышлял. Чего-то надумав, спросил:

— Так ты под березой стоял, когда тебя отключили?

— Да, там. Вон оно, место-то наше…

— А как же ты здесь оказался, возле дверей?

— Это и для меня загадка. Может, приполз в беспамятстве…

— Так. А немцы не выходили?

— Нет. У них тихо было.

— Давай-ка, Федор Михалыч, осторожненько их потревожим, поглядим, — предложил Пасынок. — У тебя огонек есть?

— Спички. А лампа в землянке, если что. Зажечь можно.

Они спустились к двери. Неказистая на вид, но сколоченная добротно из толстых неструганных досок дверка отворилась без труда.

— Ну, где спички? Доставай, — шепотом приказал Пасынок.

Вскоре спичка, шаркнутая о коробок, вспыхнула и разгорелась. От ее колебблющегося огонька дрожали тени на стенах и на потолке. Когда она погасла, Пасынок попросил:

— Ну-ка зажги лампу, Федор Михалыч. Что-то мне здесь не нравится.

За тот недолгий промежуток времени, пока спичка освещала землянку, Пасынок увидел, что немцы расположились на полу в несколько неестественных позах. С трудом можно было утверждать, что они спали. «Да если бы и спали, — рассуждал он, — то при нашем появлении в землянке непременно кто-нибудь из них проснулся бы. Не мог быть уж таким беспробудным сон в неволе. Нет, что-то тут не так».

При свете зажженной керосинки его недобрые предчувствия подтвердились. Немцы, все трое, были мертвы. На их телах они с Назарченко обнаружили ножевые раны.

— Закавыка, — произнес Пасынок. — Вот что, Федор Михалыч, твоя задача сейчас — не спускать глаз с «сеновала». И никого оттуда не выпускать ни под каким предлогом до моего прихода. А я сейчас мигом. Доложу Лукашову…

— Понял, Михаил. Уж теперь я… — заверил Пасынка часовой, выходя вместе с ним из землянки.

26

На небе бледная нарождающаяся луна стыдливо спряталась за отяжелевшую от миновавшей ночной грозы и недвижно замершую от утреннего безветрия листву обступивших партизанский лагерь деревьев. Звезды еще перемигивались, но ими были утрачены окончательно и былая ночная живость сияния, и накал. Они набрякли поблекшими мелкими молочными капельками, небрежно набрызганными на подернутом утренней зеленью небосводе. Над ложком затевался туман, дыбивший легкие, мягкие, светлые вихры. Тишину раннего утра начали тормошить птичьи переклички. Охваченные утренними заботами пичужки, снуя в густых переплетениях ветвей, орошали землю, осыпали с потревоженных листьев тяжелые дождевые капли. В лесу только-только зачиналось пробуждение наступавшего нового дня.

В предутренний час в командирской землянке, вокруг стола, над которым мерцала, разливая жидкий свет, такая же, как в баньке, «летучая мышь», сидели Лукашов, Пасынок и Шабанов. Емельян Фомич на своем обычном месте растирал пальцами виски, то ли гоня мучившую его нередко головную боль, то ли пытаясь окончательно освободиться от дремотного состояния. Шабанов занял место напротив него, устроившись на чурбаке недалеко от входа. Пасынок стоял за Шабановым и курил, пуская дым в приоткрытую дверку. Поводом собраться в такую рань явились озадачившие всех события — убийство трех пленных немцев и исчезновение одного из бежавших вчера из немецкого плена солдат.

— А я думаю, — рассуждал Шабанов, — этот чернявенький, как его… Который утек… Просто сорвал свое зло на этих фрицах, и ходу. Куда-нибудь к линии фронта. А куда же еще?

Лукашов, положив, наконец, руки на стол и устремив сонный взгляд на него, вслушивался в его слова, но, по всему было видать, без всякой заинтересованности. Пасынок тоже не проявлял серьезного внимания к рассуждениям Шабанова. Он, делая глубокие затяжки и стряхивая пепел с дымящейся цигарки за порог, мысленно воспроизводил отдельные события минувшего вечера и пытался их как-то увязать с произошедшим ночью. Ему вспомнилось, как один из немцев, когда он подошел к ним вчера, начал сообщать ему что-то, из чего он, к сожалению, ни черта не понял. «Ведь он мне так настойчиво объяснял, — думал Михаил, — а другой поддакивал. Эх, если б знать, о чем они талдычили. Вот тут-то она, ниточка! Может, кто-то не хотел, чтобы немцы разговорились? А значит, и убиты они не просто так, не по злобе…».

Шабанов, поняв по взгляду Лукашова несостоятельность своей версии, осекся. Замолчал. Но, чуть помолчав, попробовал вслух опровергнуть свои же соображения.

— Конечно, если вдуматься, — куда бежать этому салаге-азиату? Наш лес — это ведь не Туркестан какой-нибудь. Да и сорваться так вот, налегке… Если только угрозой какой смертельной перепуган… Так здесь, у нас, у своих же… С какого перепугу? Н-да.

В отворившуюся со скрипом дверку хлынул поток грязно-молочного света, тут же затушеванного широкой полосой тени от вошедшего в землянку Павлюченко. Пасынок чуть посторонился, пропуская вошедшего. Весть о случившемся подняла весь командный состав отряда. Павлюченко кивнул всем в знак приветствия и, наскоро пожав руки, уселся на свободное место за столом.

— А я упреждал, — процедил Лукашов, — за новенькими — наблюдать. Глаз не спускать.

Пасынок вспыхнул, поняв, что сказанное прямым образом касается его. И вина за происшедшее лежит на его совести.

— Да кто ж мог подумать, что сразу… И вот так вот обернется? — воскликнул он.

— Ладно, что не хуже, — поднял на него глаза Лукашов.

Пасынок потупился.

— Да, понимаю, оплошал. Но ведь я же охраной не командую, — попытался он все же оправдаться.

— Да чего уж, — произнес Шабанов, — здесь моя вина. Усилить надо было охрану. Но ведь казалось, немцы безоружные, за задвижкой, а те — свои. Опаски вроде никакой…

Лукашов недовольно поморщился:

— Будет шелуху перебирать. А вот если ее отбросить, то вырисовывается главное — враг нами серьезно интересуется. А следовательно… У него есть такие интересные для нас вещи, от которых он желает нас оградить. Укрыть от нашего внимания.

27

Емельян Фомич, суммируя донесения разведки и иные сведения о деятельности немецких служб и подразделений, размещенных и в самом Стругаже, и в примыкающих к нему селах, вывел свои «закавыки», в которых ох как желал бы разобраться. Так, например, и в первую очередь, — он хотел бы досконально прояснить, что происходит за стенами здания бывшей районной больницы, на задах которой развернут концентрационный лагерь. А также его интересует «закавыка» — в этот лагерь нет-нет да и доставляются военнопленные, а вот оттуда, из лагеря, пока не было зафиксировано вывоза ни одного человека. И усиленная охрана этого объекта… Закавыка.

Лукашову хотелось бы доложить командованию фронта об этом таинственном учреждении, где копошатся люди в белых халатах, но не видно больных ни из числа военнослужащих, ни из гражданского населения. Но пока такой возможности у командира отряда не появилось. А в связи с минувшими событиями его насторожило, что во всех иных случаях доставки военнопленных немцы использовали автотранспорт. А вчера пехом погнали. И позволили совершить массовый побег. Закавыка.

Вот над чем задумался Емельян Фомич. Произнес:

— Опасаются нас немцы. Беспокойные мы для них соседи.

Сладко зевнул, прикрывая рот рукой, усмехнулся:

— А в шелухе придется ой как покопаться. Значит, так. Ты, Павлюченко, и ты, Пасынок… Вам опросить каждого из новеньких, выяснить — кто есть кто, как и откуда. Ознакомиться с документами, если у кого сохранились. Расспросить их друг о друге, кто с кем знаком и как давно… Ну, в общем, чего я вам объясняю. Сами с усами.

Глянув поверх Шабанова на Пасынка, сказал требовательным тоном:

— Тебе, Михаил, установить негласное, скрытное наблюдение если не за каждым, то за наиболее подозрительными, на ваш с Павлюченко взгляд, новичками. И продумать систему проверок, как говорится, «на вшивость» для них. И здесь, что да как — объяснять тебе нечего. Но делать надо не откладывая…

От порога послышался голос Пасынка:

— Можно, Емельян Фомич? Я об ней, об шелухе.

Лукашов слегка подался от стенки вперед и кивнул:

— Сыпь.

— Я думаю, — заговорил Пасынок, — надо моих отправить в Стругаж за языком. Взять желательно из тех немцев, которые в погоне участвовали. Мы же их далеко не всех побили…

Все, кроме Лукашова, взглянули на Пасынка с удивлением. Шабанов не удержался, спросил:

— Оно конечно, но чего ради?

— Емельян Фомич, я ж вчера говорил, — как бы не слыша вопроса, продолжал Пасынок, — что допросить их надо было. Они же хотели что-то сказать. Тут, как говорится, и к ворожейке не ходи — их убили, чтоб они молчали. А если эти трое знали что-то такое… То это «что-то» и другие должны знать. Языка брать надо, Емельян Фомич.

— Помню наш разговор, — подтвердил Лукашов, — и желание было, и потребность чрезвычайная была… Все было. Все, кроме толкового переводчика. Ох как нужен нам такой человек. Что же, и эту задачу будем решать…

Лукашов хотел еще что-то добавить, но в эту минуту в землянку живо спустилась, а лучше сказать — ворвалась пожилая женщина. Платок на голове сбился, глаза широко раскрыты.

— Да энто че жа за беды-то такия, Хфомич? — взволнованно заголосила она, заливаясь слезами. — Убивства. Пропажи. На немцев-то плявать. Дак ведь Дарьюшка-то… Дарьюшка-то… Касатыньку-то нашу…

— Погоди, погоди, Анфиса Никифоровна, — встрепенулся Лукашов, — чего это ты запричитала? Что с нашей Дарьей Петровной-то могло случиться?

— Да кабы знать! Кабы знать! — стенала Никифоровна. — Вон в отряде-то че деется. О-ох!

— Ты говори толком. И успокойся, — уговаривал Лукашов незаменимую мастерицу на все руки — и кухарку, и портниху, и медсестру.

— Дак че говорить-то. Нету-тить Дарьюшки-то. Запропала куды-тось девонька. В вечеру как ушла в ложок постираться, так ее и доселе нет… О-ой, родненькая!…

По нутру Пасынка будто молния полоснула. «Я ж обещал ей вернуться…» — корил он себя.

Действительно, события нынешнего утра ввергли его в такой водоворот, что тут немудрено и свое имя-то запамятовать. И вдруг другая молния: «Да ведь она же хотела отправиться в Озерное. Да. И вернуться через несколько дней поутру».

— Емельян Фомич, — обратился Пасынок к командиру, улучив момент между всхлипываниями и причитаниями Никифоровны, — я вчера вечером видел Дарьюш… Дарь Петровну там, в ложке. Дело в том, Емельян Фомич, что она… Она просилась у меня… В общем, ей почему-то срочно запонадобилось отлучиться в Озерное. Дня на два… Может, на три. И, вероятно, она туда и подалась.

— Господи! — с еще большим надрывом разразилась Никифоровна, — Да нешто вы не знаете, что туды ей суваться-то никак нельзя. О-ой! Да ведь сгинет тама Дарьюшка. И сама, и своих всех сгубит. Нельзя, никак нельзя было ее туды пущать, касатыньку-то нашу. Ведь токо заприметит хто — и все. Да как жа, Мишенька, не удержал-то, не отговорил-то ты ее, непутевую! Ой, бяды-то какия!

Выпроводив всхлипывающую Никифоровну, Лукашов глубоко вздохнул:

— Денек, видно, будет непростой.

И, глянув на Пасынка, сказал:

— Насчет языка предложение дельное. Но вот насколько оно выполнимое? Решай сам.

Пасынок приободрился.

— Емельян Фомич, сделаем, — заверил он командира.

— Ну, дай Бог, — откликнулся Лукашов. — А мы с тобой, — перевел он далее взгляд на Шабанова, — сразу после похорон выдвигаемся на запасную базу, что у Подгорного озера.

— Есть. Понял, — ответил Шабанов.

И для всех, но, как бы рассуждая сам с собой, Лукашов проговорил:

— Не сегодня-завтра, может быть, нам придется покинуть это обжитое место. Надо спешить с оборудованием запасных…

— Вы думаете, здесь оставаться небезопасно? — спросил Павлюченко.

— Думать можно все что угодно, — усмехнулся Лукашов, — но, как известно, береженого Бог бережет. Потому — нелишне поберечься. Я думаю, надо бы прочесать лес в окрестностях нашего лагеря. Организуй-ка всех, кто у тебя свободен, часа на два. Да и Пасынок тебе своих дать не откажется. Так ведь, Миша?

— Какой разговор, Емельян Фомич, — кивнул Пасынок.

— Сейчас снарядим мужиков, — выразил готовность Шабанов.

Когда выходили из землянки, звезды на небе все до одной окончательно померкли. Небо высветилось и просинело. Самые маковки деревьев нежно рдели от лучиков солнца, выплывающего из-за невидимого отсюда горизонта. Задорно пересвистывались птицы. При утреннем, еще робком, свете все вокруг обретало предметные очертания. В лагере начинался день, наполненный привычными заботами. Но, оказывается, и непривычными тоже — вон четверо партизан, вооруженные кайлом, ломом и лопатами, негромко переговариваясь между собой, хлюпая сапогами по влажной тропе, удалялись куда-то вглубь леса. «Могилу копать», — догадался Пасынок. И тут ему непроизвольно подумалось: «Интересно, а как Шабанов будет немцев хоронить? Неужели рядом с нашими пацанами? Да нет. Конечно же, нет».

К нему подошел Павлюченко.

— Миша, когда начнем знакомство с новобранцами?

Пасынок пожал плечами:

— Давай сразу после завтрака. Натощак, честное слово, голова ни хрена не соображает.

— Добро, — согласился тот.

— Э, нет, погоди, — вспомнив вдруг, что нужны подготовительные мероприятия, Пасынок остановил Павлюченко. — Давай чуть попозже. Часиков около десяти.

— Добро, — повторил Павлюченко. И направился прочь, старательно огибая встречающиеся на пути лужицы.

28

Немало поплутав в потемках по лесу, Дарьюшка наконец-то определила верное направление в сторону Озерного. А плутала она по той причине, что пошла наобум, куда глаза глядят, лишь бы скрыться подальше от стыда и позора. После непредсказуемой любовной близости с Пасынком ее начали терзать угрызения совести. Она кляла себя, стыдила, ругала распоследними словами за проявленную бабскую слабость. Но поправить, как ей казалось, уже ничего было нельзя. Она понимала, что ей ничем не искупить, не загладить, не отмыть, не отмолить вину перед собой, перед преданным ею мужем, перед своею дочуркой… Перед Богом. Она совершила величайшую, по ее житейской мерке, роковую ошибку. И она шла, она бежала в темноте по лесу, не разбирая дороги, угнетаемая тяжелыми, мрачными мыслями. Где, когда, на каком повороте она вдруг поняла, что другой дороги, как домой, для нее нет? Очевидно, побег от самого себя осуществляется только в двух направлениях: или из дома, или домой. При выборе из двух принято говорить, мол, третьего не дано. Но есть, есть и третий путь, ведущий в никуда, вернее, туда, куда в конце концов приводят все земные пути. По нему следуют бедолаги, окончательно утратившие смысл жизни. Но у нее был путь — домой. Озерное, дом… Вот сейчас и маяк, и главная цель, и смысл жизни, а может статься — и спасение.

Когда сквозь измокшую одежду пробрался холод и остудил ее разгоряченное тело, прояснил замутненное сознание, упорядочил мысли, она начала осмысливать, где находится и как ей скорее выбраться из лесных дебрей на какую-либо тропу или дорогу, что непременно выведут к людям, а значит, и к дому. Уже засветло она остановилась, притаившись в густом ивняке, подле знакомой околичной дороги, блестевшей переполненными дождевой водой колеями. Она стояла и дрожала от холода, казалось, озноб пробивал до костей, непроизвольно и часто-часто стучали зубы. Она отсюда видела знакомые крыши села с завивающими кое-где над трубами дымками, но отважиться войти в село и пройти по его улочкам в светлое время она остереглась. При известном партизанам жестком режиме и контроле немецких властей на всей территории Стругажского района появляться без соответствующих документов значило несомненно подвергнуть себя смертельной опасности. Эту опасность она хорошо понимала, тем более что ее дом находился не на окраине села, пройти неприметно не было никакой возможности. Но и зябнуть тут Дарьюшке было тоже невмоготу. До вечера, до потемок ей здесь не продержаться. Надо было что-то делать, на что-то решаться. Но что делать и на что решиться — она не знала. И она стояла, вся насквозь измокшая и иззябшая.

Солнце, чуть поднявшись, недвижно замерло над только-только пробуждающимся селом, струя на землю яркие, но еще не горячие лучи. Она не заметила, как из-за крайних темных, полуразвалившихся деревянных построек вывернула повозка, которую неторопливо тянула за собой тщедушная рыжая лошаденка. Не заметила, видимо, потому, что ее неожиданно начал одолевать сон. Минувший день, переполненный нескончаемыми хлопотами и заботами, и ночь… Ах, эта ночь! Ночь… Божественно–дьявольская, перевернувшая все ее душевное состояние, всю ее жизнь…

Веки ее непроизвольно смыкались и, казалось, нет такой силы, чтобы удержать их от непреклонного стремления окончательно сомкнуться. Весь ее организм напряженно ждал этой команды, этого желанного сигнала, чтобы тотчас отключиться от реальности и окунуться в блаженную, безмятежную пучину сна.

Она увидела повозку только тогда, когда до ее слуха донеслись тележный скрип колес и мужские голоса. Дремотное состояние покинуло ее. Сидящие на повозке вели оживленный разговор. И чем они живее приближались, тем яснее и отчетливее были слышны слова. Дарьюшка присела на корточки и наблюдала за дорогой сквозь махры высокой травы и опущенных книзу ивовых ветвей.

Она разглядела, что двое на повозке были явно сельчане, а третий немец. Один из сельчан, что держал в руках вожжи, выглядел человеком зрелым, лет за пятьдесят, а другой был значительно моложе. В том, что помоложе, Дарьюшка сразу признала Федьку Зарубина, мужа ее школьной подруги Тамары Баскиной. Федька с малых лет известен был в Озерном и за его пределами как отчаянный задира и буян, гуляка, выпивоха и вообще человек, которому законы не писаны. Дарьюшка долго удивлялась, почему Тамарка, в общем-то, неглупая и славная девчонка, связала с ним свою жизнь. А потом и жалела ее, потому что нередко та бывала битой и бегала по селу, спасаясь от разбуянившегося пьяного мужа. Федька и сейчас ехал навеселе, шумно разглагольствуя с попутчиками.

— Ганс, а, Ганс, — скалился Федька, — ты, небось, рад, что отвоевался, а?

— Их хайсе Отто… — отвечал немец.

Он то морщился, будто испытывал мучительную боль, то широко улыбался, вслушиваясь в болтовню подвыпившего попутчика. Немец сидел, свесив ноги за край повозки: одна обута в сапог, а другая, с ампутированной ступней, укутана пестрой тряпкой. Рядом лежали костыли. При тряске больная нога, видимо, и причиняла ему нестерпимую боль, от которой на лице появлялось мученическое выражение.

— Вот-вот, я и говорю — рад небось? — балагурил Федька. Немец поморщился, но тут же вновь засветился бесхитростной улыбкой.

— А фрау-то знает, что ты домой едешь? Наверно, тесто для пирогов завела, шнапс достала, постельку приготовила, а?

— Я, я, — весело отозвался немец. — О, майне Марта… О, о! Зи ист зер шоне фрау…

— Марта, ишь ты… Ждет, значит, — язвительно усмехнулся Федька. — Тебе бы, мудаку, не ногу надо было ампутировать, а яйца. Вот Марта бы обрадовалась. Слышь, Веня, а нам вот куда податься, если у нас — не дай бог — чего-нибудь такое отымут, а?

— Я думаю, мы уже приехали. Дале ехать некуды. Осталось токо дождаться, кода нам головы поотымают, — буркнул пожилой и, соснув дымящую цигарку, смачно сплюнул.

— Вень, я че-то смотрю — ты не в настроении с утра. А давай повеселимся. Давай для хохмы грохнем этого фрица, все равно его уже не хватятся. Уехал и уехал… А? — полусерьезно-полушутя предложил Федька. — Чего нам с ним мудохаться?

Вениамин молчал, лениво перебирая поводья. Голоса становились все тише, отдаленнее, слова — все неразборчивее. Вскоре совсем стихли и скрип колес, и говор мужчин. Повозка пропала из поля зрения Дарьюшки, углубившись в лесные тенета.

Дарьюшка устало присела на зеленую кочку, слегка присыпанную прошлогодними опавшими, жухлыми листьями, привалилась к упругому густому скоплению тонкоствольного ивняка и, обхватив руками тесно прижатые к груди колени, чтобы сохранить внутри хоть какое-то тепло, опять начала впадать в дремоту. Через мгновение для нее уже ничего в этом мире не существовало и ничто не волновало. Уронив голову на колени, она уснула.

Давненько Дарьюшке не доводилось видеть снов. А может, и видела когда, да запомнить не умела. А не запоминались они, может, потому, что были непримечательными, покойными, не тормошили душу. А вот сейчас, поди ж ты, здесь, в лесу, под ивняком, явилось ей вдруг престранное сновидение.

Зима. Вьюга завывает, все кругом заносит снегом. А она идет и не чувствует ни холода, ни ветра вьюжного. По снегу ступает и не проваливается. За ней даже и следочков не остается. И снежинки на нее не падают. Куда, откуда идет, ей пока неведомо. Но она спешит. И ей так хорошо, у нее такое несказанно радостное, приподнятое настроение, на душе сирени цветут, птахи малые щебечут, а самой петь хочется. Она испытывает ощущение полного, безграничного счастья. А из-за снежной мглы и слева, и справа то и дело проглядывают сумрачные, озабоченные лица прохожих, запорошенных снегом, спешащих куда-то по своим делам. Вот она встретилась с завистливым взглядом пожилой женщины, голова которой укутана старенькой поношенной шалью.

— По воде пройтить, да воды не замутить… — прошептала та, ядовито осклабившись. А с другой стороны из снежной густой завесы, как из белой стены, вдруг высунулись и потянулись к ней мужские руки, да такие грязные… И послышались смех и выкрики, гулкие, доносящиеся ровно из глубины колодца:

— Даша, дашь, а? Дашь, а? Дашь, дашь, дашь… Ах-ха-ха-ха!..

Дарьюшка с трудом увернулась от этих похотливых рук. И тут же слева, где шептала женщина в шали, кто-то, промелькнув в снежной заверти и успев ей подмигнуть, проронил, в такт качая головой:

— Тык-тык, спотык…

Радость будто начала выветриваться. Она почувствовала пронизывающий холод. И снежинки стали часто-часто осыпать ее лицо, таяли на лбу, на щеках, на носу. Она ускорила шаг, побежала… Но тут же споткнулась. Споткнулась обо что-то мягкое и как бы живое. И точно, под ее ногами что-то зашевелилось. И вот из сугроба, стряхивая с себя снег, поднимается низенького росточка старушонка. Поднялась, и, глядя снизу на Дарьюшку, хихикая, заговорила:

— Эко как торописси-то, родимая, хи-хи-хи… Под ноженьки и глянуть некоды. Ведь чудок не затоптала.

— Извини, бабуля.

А старушонка, будто и не слыша Дарьюшки:

— А вырядилась-то, вырядилась, хи-хи-хи… Небось, хи-хи… на праздник какой, на свиданьице навострилась? Хи-хи-хи… А?

Дарьюшка с удивлением разглядывала старушонку, не найдясь, что ей ответить. Да и стоило ли ввязываться с ней в разговор. Спешила Дарьюшка, ой как спешила.

— Навострилась, ишь ты, хи-хи-хи… А сама-то… Поглядела бы на себя, хи-хи-хи-хи… — залилась звонким тоненьким смехом старуха. — А ты погляди, погляди…

И вдруг у нее в руках оказалось зеркальце. И она назойливо сует его к лицу Дарьюшки.

— Глянь-ка на себя-то. Увидишь, сколь хороша. Хи-хи-хи…

Дарьюшка не удержалась, поглядела в зеркальце и ахнула. Все ее лицо было будто сажей измазано.

— Господи, да это что же такое-то? Да как же, да где же это я так?

— Хи-хи-хи-хи… Иди-ка умойся, — с приторной ласковостью пригласила ее старушонка. И открыла невесть откуда взявшуюся дверь. Дарьюшка ступила через порог. И оказалась в пустом, унылом на вид помещении с множеством шкафчиков по стенам и деревянных лавочек под ними.

— Да ты раздевайся, раздевайся, хи-хи-хи… Шкапчик выбирай, какой поглянется.

И Дарьюшка догадалась, что она попала в предбанник обыкновенной общественной бани. «А помывочная дальше, вон за той дверью» — определила она. Дарьюшка не поспела и коснуться своей одежды, ан — стоит уже голехонькая.

— Ступай, ступай, голуба, помойся, хи-хи-хи…

Дарьюшка отворила дверь в помывочную и шагнула туда. А здесь, в отличие от предбанника, оказалось неожиданно много народа. И все женщины. И поразила Дарьюшку такая странность: все, все женщины, и молодые, и пожилые, все были запятнаны, кто более, а кто чуть, липкой, какой-то осклизлой грязью. Кто-то из женщин равнодушно и как бы обыденно плескал на себя из тазиков воду, смывая мыльную пену, кто со слезами на глазах отчаянно пытался смыть, оттереть с себя грязь, но она ни у кого с тела не исчезала. И лишь две-три женщины сидели на лавках, наблюдая с язвительными улыбками за тщетными стараниями моющихся. Сами они были настолько далеки от забот, которыми были обременены остальные женщины, что даже не удосужились налить в свои тазики воды.

Окинув взглядом помывочную, Дарьюшка приметила себе свободное местечко на одной из серых щербатых лавок, мерцающих крапинами мраморной крошки. В руках у нее, неизвестно каким волшебным образом, появились и тазик, и кусок мыла, и мочалка. Она направилась к примеченному местечку. Проходя мимо женщин с пустыми тазиками, Дарьюшка вдруг услышала от одной:

— Сё, и ты нагресыла? Тозе мыться плисла?

Только по голосу, по детскому коверканию слов она опознала в женщине Лелю Пору, — признать эту донельзя перепачканную, неухоженную женщину было просто невозможно. Леля Пора в свое время была известна во всем Стругажском районе как бабеха, у которой не все дома. Она была еще не старой — лет тридцати с небольшим, — ладно сложенной и даже, благодаря относительной молодости, по-женски привлекательной. Никто не знал ее фамилии. К ее имени прилепилось прозвище, неведомо кем и когда данное, — Пора. С ним она и жила, на него откликалась, к нему поимела привычку. Возможно, ее судьба могла бы сложиться счастливо, если бы она не пережила несчастного случая в детстве. После тяжелой травмы чудом осталась жива, но в психическом и умственном развитии у нее, увы, образовались пробелы. Ее жалели, над ней насмехались, над ней и жестоко глумились. Для местных парней и мужиков Леля была легкой добычей: ее склоняли к разврату, пользовались ею все кто хотел и кто не брезговал. Она была беззащитна, безропотна и безотказна.

Дарьюшку ничуть не удивило то обстоятельство, что Леля Пора сидит сейчас перед ней живой и здоровой. В действительности же эта женщина ушла из жизни незадолго до войны. И тоже в связи с трагическими обстоятельствами — в детстве она лишилась разума, а на этот раз — жизни. Подстерегла ее беда как-то зимой. Компания шалопаев решила поразвлечься, и для полноты удовольствия они заманили Лелю в свою хибару, а там опоили брагой, поглумились вволю, под конец изгнали почти нагую на улицу, на мороз. Лелю нашли вскоре под забором на Омутной улочке скрюченной и околевшей.

— Вон сколько глесниц сталаютца отмытца, — мотнула Леля головой в сторону моющихся. — Дулоцьки, зля сталаютца. Эта глязь не смываетца. И ты поплобовать плисла? Ну, поплобуй, поплобуй. Дулоцька.

— А какую из себя цацу корчила. Прям недотрогу. И вот — здравствуйте, тоже сюда угодила, — выпустив струйку дыма изо рта, ухмыльнулась сидящая рядом с Лелей Порой, тоже перепачканная с головы до ног Лелина товарка. По крашенным волосам, стекающим с головы на плечи, где они рассыпались крупными кольцами, Дарьюшка узнала Машу Романову. Маша с молодости славилась легкостью поведения. Когда-то у нее был муж. Но бедолаге с молодой женой не повезло: Машенька начала изменять супругу налево и направо сразу же, можно сказать, после брачной ночи, чего он, в конце концов, стерпеть не смог и оставил ее. К счастью, детей они наделать не успели. Не захотев или не сумев завести новую семью, Маша и дальше продолжала ходить по рукам. Она сделалась жесткой, циничной, наглой и непримиримой по отношению к женщинам и лебезящей, угодливой и услужливой — к мужчинам. Маша млела и таяла от малейшего их внимания к своей персоне. Но молодость недолго была ей надежной пособницей в любовных утехах, алкоголь, табак и разгульный образ жизни к сорока годам ускорили необратимый процесс ее увядания. Истинное лицо свое она вынуждена была прятать под изрядным слоем дешевой косметики, что придавало ей откровенно вульгарный вид. Начав ходить на людях старой малеванной куклой, она тоже стала объектом насмешек и издевательств.

— Тьфу, — смачно сплюнула Романова на пол, — смотреть на этих сучек противно.

Она зло раздавила в тазике среди пепла, жженых спичек и множества окурков очередной и певуче возмечтала:

— Эх, нам бы, да по сто грамм бы… И мужичка ядрененького до кучи. А, Леля? Не отказалась бы? А ты иди, иди, скребись, шалава, — зыркнула она на Дарьюшку и вновь зашлась в каком-то дьявольском хохоте.

Дарьюшка дышала неровно, порывисто; дыхание то замирало, то вырывалось наружу часто-часто, словно она выныривала из пучины, где держалась до последнего, и жадно хватала воздух и не могла им надышаться. Иногда Дарьюшка вздрагивала всем телом, что-то непонятное шептала сквозь сон, но пробудиться пока не могла. Сон всецело властвовал над ней. И, как своенравный и коварный властелин, донимал свою рабыню изощренными причудами.

Дарьюшка отчаянно терла намыленной мочалкой пораженные пятнами части тела. Она обнаруживала их и на руках, и на груди, и на животе, и на коленях. Она терла, а они, будто татуировки, ничуть не поддавались ее усилиям. Отчаявшись, она бросила мочалку в таз, заплакала и запричитала:

— Да что же это такое-то? За что мне такое наказание?

И ее вдруг осенило: «Да это же грехи. Да, да, сюда завлекают всех женщин отмывать свои грехи. Мучиться, страдать, каяться… Потому как пятна эти греховные — не отмываются». Она не сдержалась, и с отчаянием сквозь слезы воскликнула:

— А я-то, я-то в чем грешна, Господи!? Где, когда, в чем я-то провинилась?

Она усиленно пыталась вспомнить хоть одну, хоть малую провинность, но на память ей ничего не приходило.

— Што, маисси? Хи-хи-хи, — услышала Дарьюшка знакомый голосок. Смахнув ладонью слезы с заплаканных глаз, она увидела ту самую старушонку, что привела ее сюда.

— Тако быват, што память утшибат, — продолжала подступать к ней та. — Дак этто… Память-от вернуть, хи-хи-хи… Этто дело-т поправимое. Этто у нас тута живехонько, хи-хи-хи…

Старушонка протянула сухонькую ручонку к оказавшейся рядом дверке, взялась за ручку и потянула на себя. Из-за дверки в помывочную клубами хлынул пар. Подле Дарьюшки все заволокло густым горячим туманом, и старушонка как бы растворилась в нем, исчезла, будто ее и не было. Но вот пар начал сгущаться, уплотняться, принимая пока еще непонятную, причудливую форму. Наконец перед Дарьюшкой встала в рост белая человеческая фигура, какие стоят в скверике в Стругаже, у дома культуры. Только там они крупнее и выше, и на невысоких пьедестальчиках, таких же белых, — одна фигура изображает улыбающуюся женщину со снопом пшеницы и серпом, другая — женщину с поросятами, одного из которых держит на руках. А здесь, — просто фигура, без пьедестала. И, похоже, мужская. Она все внимательнее вглядывалась в очертания лица чудного и странного изваяния из пара, и вдруг вспомнила. И вскрикнула:

— Да это же… Он!

Да, она вспомнила, вспомнила… Вспомнила все. Фантастические видения сна начали перемешиваться с реальными пережитыми ею событиями. Дарьюшка вспомнила. Да как же она смогла забыть!? Господи, беда-то какая, грех-то какой! Да как же, как же она посмела, соблазнилась, не поостереглась?

А фигура вдруг ожила. К лицу потянулась белая рука, но рука почему-то оказалась не горячей, какой должна-то быть, а влажной и холодной. А потому прикосновения ее были для Дарьюшки столь неприятны, что она отворачивалась, уклонялась как могла от этой вездесущей руки, а та тянулась, доставала лицо и касалась, обжигала холодом то нос, то щеку…

От этих неприятных ощущений Дарьюшка внезапно и пробудилась. Открыла глаза и… Отпрянула с испугом. На нее с любопытством смотрели умные собачьи глаза. Мокрая черная пуговка носа находилась так близко от Дарьюшкиной щеки, на которой только что был запечатлен влажный прохладный след собачьей любознательности, что она чувствовала дыхание животного. Встретившись со взглядом Дарьюшки, собака завиляла хвостом, присела перед ней на задние лапы и наклонила голову на другую сторону; она как бы намеревалась распознать, что перед ней за странная находка, обнаруженная случайно в безлюдном лесу.

Где-то хрустнула ветка. Собака напряглась, вскочила на лапы и кинулась прочь от Дарьюшки в глубину леса, радостно залаяв. Дарьюшка, не поспев освободиться от дремотного состояния и от испуга от неожиданной встречи с собакой, услыхала вновь быстро приближающийся собачий лай. И вот собака снова перед ней; то поглядывая на нее, то поворачивая голову назад, она нетерпеливо взлаивала, подавала кому-то сигнал. Дарьюшка сидела, не смея шелохнуться. По правде говоря, она уже не пугалась этого пса, — она поняла, что этот рыжий пес, в общем-то, не злой и ничего худого от него ожидать не следует. Но она сидела, сидела… И просто ждала, чем все это кончится.

Вскоре под чьими-то ногами захрустели ветки, зашелестела трава. И вот промеж тонких стволов показалась мужская фигура. Собака вскочила, бросилась к мужчине с радостным лаем; она подпрыгивала, повизгивала и мотала головой то в сторону хозяина, то в сторону своей находки. По мере приближения мужчины Дарьюшка сумела оглядеть его, — это был старик с котомкой за плечами, в одной руке он держал лукошко, в другой — самодельное складное удилище. Одет старик был в длиннополый брезентовый плащ.

Она, как только старик оказался шагах в четырех, осмелилась подняться. За время сна, — знать, сон был недолог, — одежда еще не подсохла; платье липло к коленям, и телом она ощущала влажный холод фуфайки. Она поправила подол платья и влажными ладонями наскоро коснулась лица, пригладила волосы.

Старик, став перед Дарьюшкой, внимательным, острым взглядом оглядел ее.

— Эхо-хо-хо, — вздохнул он, сдержанно улыбнувшись. — Жаль-то как.

— Чего ж вам жаль-то, дедушка?

— Да как же не жаль-то, золотце. Такую встречу… Да лет бы этак пидьсят назад… Да я бы рази жалел. Охо-хо-хо… — вздохнул он еще глубже.

Непроизвольно у Дарьюшки мелькнула в голове старушонка, что явилась ей во сне, с ее недоброй услужливостью. А наяву явился вот старик…

— Так ты, золотце, заплутала, али как? — поинтересовался старик. — Хотя чего тут плутать-то. Село-то вона, — кивнул он в сторону виднеющейся окраины Озерного. — Али ты не местная?

— Да как сказать-то, дедушка? — ответила она неопределенно. — Своих хотела повидать, да в гости-то нынче вот так запросто разве пройдешь?

— Да уж. Охо-хо-хо… — завздыхал старик. И опять взгляд его заострился. — И кто же здесь твои, золотце? Кому ты тут и кем приходишься?

Дарьюшка замялась. Ей хотелось открыться перед этим незнакомым человеком, — он вселял в нее ощущение и доброжелательности, и надежности, — и поведать ему: и кто она, и чья, и что привело ее сюда, и даже какой ей странный сон привиделся. Но она остереглась.

— А меня Феоктистовым Антипом Демьяновичем зовут, — поняв ее заминку и не понуждая ее более к откровенности, начал обстоятельно сообщать о себе старик. — Сам я в Озерном-то месяца с полтора. Как овдовел посередь лета, покумекал-покумекал — одному, бобылем, да в такое-то время… Мы-то со старухой в Куптякове жили. Да ты, коли местная, знаешь, поди, наши-то места…

Из-под седых клочковатых бровей на нее сейчас глядели добрые, задумчивые глаза. Дарьюшка слушала и чуть поеживалась от таящейся внутри одежды влажной прохлады.

— …И решился, — продолжал старик, — чем, думаю, одному вдовствовать, горе мыкать, так лучше вдвоем. И подался сюды, в Озерное, к сродственнице, тоже вдове… К Лукерье Прохоровне, к Погуляевой, к моей сродной сестре, стало быть.

— Так вы, Антип Демьянович, нашей бабе Луше брат?

— Сродный.

— А баба Луша-то мне крестной приходится, — вырвалось у Дарьюшки.

И как же это вдруг вызрело и прорвалось это восклицание? Едва упомянув про крестную, Дарьюшка тут же примолкла, надеясь, что старик пропустит мимо ушей ее слова, не придаст им значения.

— Вон оно как, — заключил Антип Демьянович. — Так, стал быть, ты дочкой Петру Севастьяновичу-то приходишься? Стал быть, золотце, тебя Дарьей Петровной навеличивать следует.

Пока старик все это произносил, Дарьюшка стояла с обмершим сердцем, кляня себя за то, что дала маху — все-таки проговорилась. «А будь, что будет, — решила она, — чему быть, того не миновать». Совершенно неожиданно все ее тело, словно пораженное электрическим зарядом, вдруг тряхнуло, передернуло от пронзительного озноба, да так, что зубы звучно лязгнули и застучали часто-часто…

— Эко как тебя, девка, пробирает-то. Да тебя бы в баньку… Али на печь… Да уж, как следоват прогреться не мешало бы. Испростыла, знать, родимая. Дак и верно — гляжу: мокрющая до пят. А ты погодь, — засуетился Антип Демьянович. Бросил наземь удилище, поставил тут же лукошко, высвободив плечи из под котомки, скинул плащ и укутал в него Дарьюшку.

— Да ты сядь… Сядь, посиди, — приговаривал он, усаживая Дарьюшку на кочку под ивняком, — а я сейчас, живенько.

Оглядевшись по сторонам, Антип Демьянович спешно двинулся от Дарьюшки прочь, пересек околичную дорогу и через луговину, куда в мирное время нередко выгоняли на выпас скотину, направился к селу. Пес вприпрыжку бежал рядом. Дарьюшка то ли вновь настолько глубоко погрузилась в тревожный сон, то ли из-за болезненного состояния впала в беспамятство, — и не знала, не помнила, как Антип Демьянович с ее отцом Петром Севастьяновичем положили ее на телегу, запряженную квелой лошаденкой, запорошили ворохом сена и свезли в домишко, самый неприглядный на селе, где крестная баба Луша в затопленной печи уже грела для нее воду, а заодно и готовила гостье мало-мальское угощение. Телегу Антип Демьянович выпросил у старосты Фрола Акимыча Пупыря на часок для хозяйственной нуждишки. Сидя на ней с Антипом Демьяновичем, отец Дарьюшки Петр Севастьянович настаивал:

— Да чего это Дарьюшку-то к Лукерье? К нам домой ее надо, непременно домой… Антип Демьяныч, не ерепенься, правь к нашей хате.

— У вас уж дом-от шибко добротен да просторен, Петр Севастьянович, — подначивал его Антип Демьянович. — Уж так просторен, что самим в чуланчике жить приходиться. В вашем доме-то и хозяева не вы, а немцы — оглоеды проклятые. Ну как же, куда же к вам Дарью Петровну-то? — сам посуди, Петр Севастьянович.

— Дак так оно, конечно, с этой-то стороны… — неохотно уступал отец.

— Да хоть с какой. А у нас ей вся стать. Домишко у Луши, сам знаешь, шибко незавидный, в селе-то захудалей еще поискать. Окромя того, я — пришлый. Ну вот… И Дарья Петровна пока мне, пришлому-то, на время какой не то племянницей… Али хоть и дочкой прозовется.

— Ты уж вон куда загинашь, Антип Демьянович — возмутился Петр Севастьянович, — Дочкой. Али у нее родного отца нет?

— Вот что, Петр Севастьянович, — отрезал Антип Демьянович, — пока Дарья Петровна на ноги не встанет, ее ни для кого в селе нет. А уж коли немцы, не дай бог, понаведаются в домишко с проверкой какой, то уж кем ее представить — это наша забота.

— Ну что ж, Антип Демьянович, может ты и прав, — согласился наконец Петр Севастьянович.

И лошаденка, понукаемая Антипом Демьяновичем, побежала на край Озерного к домишке тетки Луши.

29

У партизанской полевой кухни сегодня с утра хоть и людно, но непривычно тихо. В иные дни здесь, бывало, разворачивались такие представления… Всегда находились остряки и хохмачи, готовые без удержу развлекать бойцов отряда шутками, прибаутками, анекдотами. Лес, бывало, содрогался от взрывов раскатистого хохота. И у партизан, случалось, животы болели не от переедания или недоедания, а исключительно от смеха. Может, кто-то и не страдал от избытка чувства юмора, но таких здесь встретить было трудно. Удивительно, но несмотря на переживаемые людьми тяготы и лишения, на черную ненависть и злобу к вероломному врагу, здесь находили отдушину, выплескивали заряды задора, радости, веселья. Могли смеяться до слез, до изнеможения, до колик в животе. И никто не страшился шумом навлечь сюда беду. Во-первых, у партизан вокруг лагеря были глаза и уши, а во-вторых, и это главное, они были на своей родной земле. И уж не у немцев ли им спрашивать дозволения, чтоб от души побалагурить? Да шли бы они куда подальше, кол им в дышло. И партизаны, когда был повод собраться вместе, не упускали случая для шуток, приколов и забав.

Позавчера за ужином все потешались над Назаровым Федей, своими присказульками ему немало нервишек потрепал Сеня Сапожков. А вчера в это же время здесь тоже было неуемное оживление… Объектом внимания шутников оказался Макуха Василь, которому, кстати, нередко доводилось терпеть и переживать роль такого вот козла отпущения. Другой бы на его месте наверняка мог бы не стерпеть, но Макуха, кажется, был непробиваем. Он лишь мягко улыбался, неторопливо жуя незатейливую пищу. На его улыбчивом лице откровенно читалось: мол, мели Емеля — твоя неделя, я не в обиде. Напротив, ему, пожалуй, даже доставляло удовольствие, что он становится центром внимания друзей. Макуха посматривал добрыми, лукавыми глазами на очередного шутника, как бы прикидывая — а ты на что годен, друг любезный? И готовился не к отражению, а к приему веселых колкостей, отпускаемых в его адрес.

— А шо, Мыхал Мыхалыч, — затеял вдруг разговор, перемежая русские слова украинскими, видимо, для создания пущего юморного настроения, Иван Белоус, — правду ли кажуть, шо думку свою можно на видстань пэрэкынуты до башки другой людыны?

Пасынок не долго задумывался над ответом на этот неожиданный вопрос.

— Слыхал, что бывали случаи, — ответил он неопределенно. — Кажется, это телепатией называется.

— А нэ знаешь, окромя думки, ничего другого так пэрэкынуты нельзя?

— Письмо можно, телеграмму… Если почта работает.

— Та не, Мыхал Мыхалыч, я же ж имею в виду — мысленно. Напрыклад, вот захотив я зараз одному вражине треклятому самую ядовитую бактерию побажаты… мысленно. Он хоп — отрымав ее… и геть с копыт. А?

— Попробуй, Ваня. А вдруг получится, — присоветовал кто-то.

— Як-небуть спробую.

Разведчики всегда и всюду старались держаться своим кругом. Вот и сейчас они, сидя друг против друга, занимали чуть не весь стол. Как только Белоус начал разговор, все насторожились в предвкушении смешного выверта с его стороны. С таким же предчувствием поглощал тушеную капусту с картошкой и Пасынок. После того как Белоус примолк, он поинтересовался:

— А чего это тебя так беспокоит, Ваня?

— А як же спокийным буты, Мыхал Мыхалыч? Душа ж за нашу гарну дывчину стомылася…

— Ничего не понимаю, — искренне удивился Пасынок. — Причем тут дивчина? Какая? Кто?

— Та за нашу Дарьюшку же ж душе нэможется.

— И чего ты за нее испереживался, чудак-человек? Вроде ей у нас ничто не угрожает…

— Так-то оно так. Та ось згадуется мени така ж гарна дивчина. Ксаночка. Ой, гарна! Така краля була, я доложу…

— И что же с ней? — поинтересовался Пасынок.

— Та ничегошеньки особенного, Мыхал Мыхалыч. Но тильки раз зизналася мени… Я, говорит, Ванечка, ни сном ни духом… Навить у голови нэ трымала, и вроде ни с кем ничегошеньки, а тильки раз задумалась… Глядь, а уж понесла.

За столом послышались смешки.

— Ей бо! Так и було. Якой-то гад ей трех парубков натэлэпатыл. А кто, нэ знамо. И зараз мается Ксаночка. Ох как мается! И то — мальцы е, а мужа нэма.

— Ну, про Ксаночку понятно, — не выдержал кто-то. — А Дарьюшка-то причем?

— Шо такэ ты, Сеня, гутаришь? Ай нэ бачимо, якой у нас тэлепат е? И якой он до Дарьюшки интэрес мае?

Все непроизвольно, но разом, устремили взоры, конечно же, на Макуху. Макуха поперхнулся, но продолжал жевать. И жевал уже дюже осторожно — в случае чего, чтоб не подавиться.

А Белоус отвлекся от застольного трепа и, взглянув на Никифоровну и Дарьюшку, разливающих чай из фляги по кружкам и приспособленным под посуду банкам из-под консервов, окликнул:

— Дарьюшка, як твое драгоценное здоровьице, милая?

Та, подняв на него глаза, задорно ответила:

— Слава Богу, Ванечка. Не жалуюсь.

— Головку нэ кружит, нэ тошнит, — пытал ее Иван, — животик нэ бо-бо?

— Нет, ничегошеньки не беспокоит, миленький. Все хорошо.

И в свою очередь насмешливо спросила:

— А чего это тебя вдруг заботушка обо мне обуяла?

— Береги себя, Дарьюшка. Шибко нэ задумывайся, — вместо ответа пожелал ей Белоус.

— Спасибо, — рассмеялась Дарьюшка.

— На сегодня вроде обошлось, — с нарочитым облегчением вздохнул он. — Но, однако же ж, якщо нэ прыпыныты, то нэвидомо, шо завтра будэ.

Все молча выжидали, куда он повернет свою байку дальше.

— Мыхал Мыхалыч, у мэне до тэбе масенький вопросец, — снова обратился Белоус к Пасынку.

— Ну?

— Думка у мэнэ е. Може Макуху к Шабанову отправити. У охрану. И присоветовати, шоб его частише по ночам ставыл на пост. А? А шо?

Макуха встрепенулся:

— Ты балаболь, Ванька, да не заговаривайся. В охрану… Ишь… А тебя, тебя…

Василь не нашелся, куда бы можно было отослать Белоуса.

— Та ты шо, Васыль! Я же ж по-хорошему. Я же ж тильки для дела, шоб усим добре було…

На лицах разведчиков цвели улыбки. Кто-то шепнул сидящему рядом:

— Ну, похоже, Белоус достал Макуху.

— Так я и не понял, почему ты предлагаешь откомандировать от нас Василя? — уточнил Пасынок.

— Шо? Та разви ж я нэ усе сказав? Вот вэдь бисов сын! Ай-я-яй! Мыхал Мыхалыч, та дэло усе у том, шо наш друже Васыль Макуха тэлепатит по ночам. Усе, значыть, спят, а он тэлепатит и тэлепатит…

— Не язык, а помело, — огрызнулся Макуха. — Метет че ни попадя.

— Та хоч кого запытай, — возмутился Белоус. — Вон Сеня каже, шо ты робышь кожну ночь.

Семен Сапожков не замедлил откликнуться:

— Точно. Каждую ночь во сне разговаривает. Это есть.

— А я шо кажу! И це ще пивбеды. А як Дарьюшка понэсэ… Вин же ее весь час згадуе…

— Да чтоб ты… — осерчал Макуха.

Над столом глухо зарокотал пока еще сдерживаемый смех.

— Мыхал Мыхалыч, — не унимался Белоус, — як же у разведке дэржаты людыну, якая уви сни балакае? Та потрап он у руки вражине ненавистному, и усе. Пропадем нэ за понюшку табаку. Он же ж уви сни усе об нас доложит, его и катуваты нэ трэба. Ни, я думаю, шо краще буде, ежели Васыль, боевой товарыщ наш, буде тэлепатить на посту, скажимо, конюшню охороняючи…

— Ну, Ванька! Ну, подлец… Ну, мерзавец, — поменяв гнев на милость, рассмеялся Макуха. — Подведет ведь муде к бороде.

Под смех друзей-разведчиков Макуха грозил:

— Да ты сам на конюшню-то… Скорей меня утелепатишь, балабол…

В это время к Пасынку подошел вестовой и, наклонившись, сообщил, что его срочно ждет командир отряда. Не допив чай, Пасынок поднялся из-за стола. Уже подходя к командирской землянке, он услышал взрыв смеха, гулко раскатившийся по окрестностям лагеря.

— Вот черти! Все бы им только хаханьки, — подумал он о своих архаровцах, спускаясь в землянку.

Но то было вчера. А сегодня с утра возле баков с кашей и чаем царствует безмолвие. Кто-то нечаянно проронит слово, и опять тишина, и снова слышно только поскребывание ложек о миски. События минувшего вечера и наступившего утра, омраченные смертями, не располагали к раскованности и веселью.

Пасынок получил порцию каши и, немногословно поприветствовав сидящих бойцов, устроился с краю. Наконец, запив кашу травяным чаем, он встал и понес посуду к Никифоровне. Та, погруженная в тягостные раздумья, тяжело вздыхала, черпала из ведра кружкой теплую воду и экономно, понемногу лила в очередную плошку. Ополоснув, протирала пестрой тряпкой и складывала в стоящее на траве решето. Никифоровна все делала автоматически, никого вокруг себя не замечая. Соня разливала чай. На раздаче каши стоял Тимофей Егорович. Он, видимо, был приставлен к кухне вместо неожиданно отлучившейся Дарьюшки.

— Эх, и хороша кашка, да мала чашка, — попытался Михаил настроить на добродушный лад засмуревшую старушку, кладя возле ведра свои миску с банкой. А что, если женщине под шестьдесят, не старуха, что ли? Она и есть.

Никифоровна кинула на него строгий взгляд, качнула головой.

— Только и слава, что разведка, — произнесла она.

Пасынок удивленно вскинул брови:

— Ты об чем, Анфиса Никифоровна?

— Об чем? Об том — не сумел ты душу Дарьюшки разведать, распознать, что у ней там творится. Нет, неспроста она сорвалась из отряда, голубушка. Ох, неспроста. Попомни мое слово, Михаил — случится с ней что — вины с тебя не спущу.

И занялась дальше мытьем посуды, не обращая более на Пасынка ни малейшего внимания. Он помялся подле нее с полминуты и молча пошел восвояси. Проходя мимо стола, нагнулся к уху расправлявшегося с завтраком Белоуса и шепнул:

— Поешь, подойди к командирской. Я буду там. И Назарова прихвати. Потолковать надо.

Начинавшийся день обещал быть по-летнему тихим и теплым. Едва приподнявшееся над горизонтом солнце пронизывало лес ослепительно белыми лучами. Птичьи хоралы, многоголосо разливавшиеся на утренней зорьке, поутихли. Лес, обступивший партизанскую обитель, стоял величественно и молчаливо, храня утреннюю свежесть и прохладу.

Пасынок сидел поодаль от землянки на одном из накатанных в груду чурбаков, таких же, что стоят вместо табуреток в командирской землянке (видимо, заготовленных про запас), и ладил самокрутку. Разговор с Никифоровной встрял в душу. Ее слова: «…неспроста сорвалась она, голубушка, из отряда…» — пробудили в нем тревогу. «Неспроста, — повторил он про себя. Неужели же их любовное свидание, их близость явились причиной ее исчезновения? Но ведь все случилось по их обоюдному горячему желанию. «Не спущу вины…» — вспомнил он строгое упреждение Никифоровны. «Ишь ты, не спустит она мне вины… А в чем моя вина? В чем? Да все будет нормально. Вернется Дарьюшка, может, даже завтра к утру, как обещала. Чего тень-то на плетень наводить…» — размышлял Пасынок.

Руководство отряда Михаилу Пасынку поручило командовать разведгруппой. Когда подопечные заводили разговоры о нем, его называли не иначе как «взводный», «наш взводный», несмотря на то, что по численности разведгруппа до взвода не дотягивала. А вот при обращении к нему напрямки обходились лишь именем. Кто постарше — запросто называли его Мишей, кто помоложе — навеличивали Михал Михалычем. Но более употребимым было короткое обращение — Михалыч. У Пасынка было и воинское звание — сержант, но оно здесь почему-то не оказалось в обиходе.

Его мысленные рассуждения прервались с появлением Белоуса и Назарова. Они откатили от груды пару чурбаков и уселись напротив Пасынка. И тоже неторопливо начали скручивать цигарки, набивая их табаком-самосадом. Пасынок заговорил:

— Такие вот дела, мужики…

— Невеселые, — вырвалось у Назарова.

— Невеселые, — подтвердил Пасынок. — И столько закавык, как говорит наш Емельян Фомич, образовалось, с которыми надо скоро и тщательно разобраться. А потому…

И Михаил поставил первую задачу перед Назаровым — обеспечить постоянное наблюдение за вчерашним пополнением, приставив к каждому по одному разведчику.

— И привлечь неплохо было бы, мне кажется, пацанов: Лопаткина Коляшку, его дружков… Они ребята смышленые. И особых подозрений не вызовут у своих подопечных — пацанам свойственно везде шнырять по делу и без дела.

Назаров кивнул:

— Понял, согласен. Будет сделано.

— Второе, — продолжил Пасынок, остановив взгляд на Белоусе, — языка толкового позарез добыть необходимо.

— Та якого ж такого толкового? — озадачился Белоус.

— Ну, во-первых, чтобы что-нибудь знал о вчерашней погоне немцев за беглыми пленными, а того лучше, имел к ней причастность, а во-вторых, чтобы в дальнейшем мог сослужить нам еще не одну службу.

— А ты знаешь, Мыхалыч, пожалуй, вариант один е, — оживился Белоус. И поведал товарищам, что на речке Каменке, возле моста, к старику Антипу Феоктистову, вечно торчащему по утрам на бережке с удочками, уже дважды подруливал небезызвестный в райцентре Шпеер. Этот немчишко то ли курьер, то ли почтальон у немцев. Он на велосипеде всем глаза намозолил и в Стругаже, и в Озерном. Мотается повсюду, зараза. Так в первый раз он «выудил» у старика щучку кила на два, а во второй — не побрезговал и мелочью, выгреб из садка чебачков да окуньков. Видимо страстишку к свеженькой речной рыбешке имеет.

— А если на третий-то раз самого прищучить, а? — подмигнул Белоус. — Местечко тихе, хоть мисток-то, можно сказаты, тут же, за околицею.

— Что ж, мыслишка занятная, — затянувшись цигаркой, согласился Пасынок. — Ты, Ваня, обмозгуй до вечера во всех деталях, как это дельце провернуть. А вечерком еще раз встретимся, утрясем, как раскинуть свои удочки.

— Добре, — кивнул Белоус.

Кинув под ноги дымящийся окурок и приступив на него сапогом, Пасынок продолжил:

— И далее, надо устроить проверочку, как говорится, на вшивость прибившимся к нашему берегу беглецам. Есть подозрение, что с ними, во всяком случае, с кем-то из них, не все так просто. Непростые вояки к нам попали. Ухо надо держать востро. Могут наломать дровец, если не поостережемся…

— Який же им испыт прыдуматы, шоб напэвно гадюку завалыты? — задумался Белоус.

— Решение этой задачки я возьму на себя, — твердо заявил Пасынок, — но и вы, братцы, покумекайте на досуге. И, наконец, последнее. Сейчас Шабанов готовит своих бойцов к прочесыванию окрестностей лагеря. Вы, друзья мои, подключите к ним наших, из тех, кто посвободнее и кто в резерве.

Назаров и Белоус поднялись вслед за командиром.

— Добре, Мыхалыч. Усих наших пидключимо, нехай промнуться у лиску, — заверил Пасынка Белоус.

— Ну что ж, тогда до вечера. Вечерком, пожалуй, здесь же и встретимся. Местечко уютное, славное, а?

— Само то, — согласился Белоус.

— Годится, — не возражал и Назаров.

30

Оставшись один возле разваленных чурбаков, Пасынок глянул на часы — до десяти оставалось минут сорок. В десять у него с Павлюченком было намечено в командирской землянке «знакомство» с вновь прибывшими. Образовавшееся свободное время снова вернуло его к невеселым размышлениям. «Вот ведь полоса контрастов накатила, — горько усмехнулся он, вспомнив о ночном свидании — в непогодь готов был песни петь, а как прояснилось — так муторно, так плево сделалось».

Несмотря на то, что утро звенело и сияло, на душе у Михаила было дюже нехорошо. Да отвратительно было на душе. И как-то бессознательно, против своей воли, он направился в сторону ложка. Подойдя к нему, не торопясь начал спускаться вниз, к ручью. На полдороге, под тенистой, с желтыми проблесками, зеленью берез, заметил женскую фигуру. Отсюда он пока видел ее не всю: ноги, обутые в ботики, подол светло-синего выцветшего халата, из-под которого проглядывал край темной юбки, а поверх всего — край стеганой фуфайки. Верхняя часть — грудь, голова и руки — едва просматривалась сквозь дрожащий, раскачивающийся узор листвы. Внутри Пасынка на мгновенье вдруг все замерло и дрогнуло. Сумрачная плотина тревоги, скорби и печальных переживаний подалась под напором смутного, могучего, радостного чувства, не выдержала и разлетелась: «Вот же она! Здесь! А то готовы меня со света сжить. Ах ты, Дарьюшка-сударьюшка, голубка сизокрылая…». Недальний путь до нее он одолел бодрым шагом, как обычно ходил, бывало, — вприскочку. Но, достигнув конца спуска, остановился в недоумении. Обернувшись на звук шагов, на него, смущенно улыбаясь, смотрела Сонечка. Он стоял перед ней истуканом, больше, пожалуй, с удивлением, чем с разочарованием, вглядываясь в большие, выразительные, карие глаза девушки. Подле нее на траве находилась бельевая решетка, где были аккуратно сложены высохшие уже, значит, мелкие тряпицы — полотенца, наволочки… Сейчас она была занята сматыванием в рулончик бинта, длинной гирляндой висящего на веревке. Простыни, нательное мужское белье и верхняя одежда, напитанные ночной влагой, еще тяжелели на провисшей веревке предательскими знаками капитуляции минувшей грозовой ночи перед наступающим ведренным днем.

— Ну вы, право, как на крыльях, Михал Михалыч, — заговорила она, застенчиво улыбнувшись и не прекращая своей работы.

— Так ведь под горку, Сонечка. Здесь или тихо да осторожненько двигаться надо, или уж так — во весь дух, — нашелся Пасынок, кое-как, наспех скроив на лице приветливую улыбку.

— А я здесь всегда тихонечко спускаюсь, осторожненько, — призналась Сонечка.

— Бельишко-то не просохло за ночь?

— Чуть-чуть. Полотенца да бинты… Но скоро высохнет. День-то какой чудесный настраивается.

— Да, денек будет…

Казалось, разговор исчерпал себя. Пасынок затоптался на месте, решая, что предпринять дальше — подниматься обратно или…

— Тебе помочь, Сонечка?

— Да нет, что вы, Михал Михалыч. Мне и одной-то тут дел не лишку. Вот только бинтик смотаю.

Сонечка с виду была девушкой уж очень хрупенькой, тоненькой и ростиком невеликой. По всему, ей можно было дать лет тринадцать, ну, пятнадцать, не более, хотя ей уже было полных восемнадцать. И, несмотря на то, что женского полу в отряде было негусто, а охочих до баб мужичков было о-е-ей, на Соню, однако, никто глаз не клал. В отряде отношение к ней со стороны сильного пола было исключительно братским или отеческим. В отряде Сонечка Маневич появилась сравнительно недавно. «Сравнительно» — потому, что и сам отряд дислоцировался в этих местах, близ Стругажа, тоже недавно, где-то с начала лета. А Сонечка объявилась в середине июля. Ее родителей Марка Львовича и Миру Яковлевну — учителей средней школы №3 — здесь, в Стругаже, схватили и расстреляли фашисты. Сонечке, благодаря добрым людям, удалось спастись.

Семья Маневичей поселилась в Стругаже года за три до войны. Их соседям и сослуживцам было известно, без подробностей, что раньше Маневичи проживали в Ленинграде и трудились там в каком-то солидном научном учреждении. Но в силу обстоятельств, так никому и не известных, они вдруг покинули Ленинград и обосновались здесь у одинокой дальней родственницы Миры Яковлевны. Марк Львович начал преподавать в школе историю, а Мира Яковлевна там же — математику. Они зарекомендовали себя людьми исключительно порядочными, высокообразованными, ответственными. Для местной школы, где учителей вечно не хватало, отец и мать Сонечки оказались поистине находкой.

Вскоре после трагедии с ее родителями Сонечка была переправлена в отряд, потому что в городке и ей, и людям, укрывавшим ее, грозила смертельная опасность. Здесь, в отряде, она, стало быть, находилась чуть меньше месяца. Первые дни она вела себя замкнуто, настороженно. Но мало-помалу, обогретая вниманием и сердечностью, начала оттаивать. И все чаще партизаны видели ее улыбающейся.

— А что, Михал Михалыч, Дарья Петровна вчера вам точно обещала вернуться?

— Да. Она сказала, что будет здесь через пару дней к утру.

— Ах, в Стругаже так опасно, — погрустнела Сонечка.

— Ну, она не совсем в Стругаж подалась…

— Да? А куда?

— В Озерное.

— Так там же тоже немцы…

— Нынче немцы пока везде, это точно, — подтвердил Пасынок. — Конечно, ей лучше бы туда не соваться. Появиться там — это накликать на себя большую беду. Но охота, как говорится, пуще неволи…

— А вам она нравится? — вдруг, лукаво сощурив глазки, метнула Сонечка вопрос.

Пасынок, ну никак не ожидавший такого поворота, словно онемел. Он какое-то время стоял столбом и, не найдя толкового ответа, запинаясь, заговорил:

— Да… Дарью… Дарь Петровна — замечательный человек…

Сонечка заканчивала между тем сматывать бинт.

— Она не может не нравиться, — вскинув на Пасынка лучистый взгляд, убежденно произнесла она. — Я знаю, я слышала… О ней у партизан много разговоров… Многие о ней думают и мечтают…

К Михаилу после полученного от Сонечки неожиданного «нокаута» возвращались самообладание и уверенность. «Однако, — подумалось ему, — ишь как поддела. Чуть язык не проглотил. Вот так Сонечка. Лиха. А действительно, она права. Я ли, например, не думал о Дарьюшке. А другие… Вон Васыль Макуха… Уж рохля рохлей по женской части, и тот, оказывается, телепатит о ней по ночам. А Тимофей Егорович… Ведь старый хрыч, и то находит случай примоститься к ней поближе, потешить свое увядшее мужское тщеславие…».

— Дарья Петровна очень веселая. И все-то она умеет. А главное… Она очень красивая. Правда? — девушка снова обожгла Михаила взглядом.

— Красивая, очень, — охотно подтвердил он.

Сонечка уложила у полотенец рулончик бинта, легко подняла решетку и вновь лукаво глянула на Пасынка.

— Михал Михалыч, скажите, а почему у вас всегда щеки такие румяные? Лицо у вас ну словно яблочко наливное.

Пасынок почувствовал, что у него и уши вспыхнули. А Сонечка, не дожидаясь ответа, ловко водрузила решетку на бедро и, придерживая ее обеими руками, легко двинулась вверх по тропке. Достигнув верха, она обернулась. Пасынок разглядел на ее лице улыбку, и что-то светлое и приятное отпечаталось у него в душе.

— Н-да. Ай да Сонечка. Это ж надо, как она меня… — усмехнулся Пасынок. И тоже направился вверх по тропе.

31

Вчерашние беглецы уже прибыли к командирской землянке в сопровождении автоматчика. Они расположились на тех же чурбаках, на которых недавно вели разговор Пасынок, Белоус и Назаров. Сидели не все. Двое курили стоя. Курили почти все. Сизый дым от самокруток лениво тянулся вверх и скоро рассеивался от дыхания легкого ветерка.

Часовой у входа в землянку второй раз за сегодняшнее утро отдал Пасынку честь.

— Павлюченко здесь? — спросил у него Михаил.

— Пришел только что, — ответил часовой.

— Ладно, — произнес Пасынок, но спускаться в землянку не спешил, подошел к ожидавшему собеседования новому пополнению.

— Здравствуйте!

— Здравия желаем! — поднимаясь с чурбаков, вразнобой ответили ожидавшие.

— Ну что ж, сегодня будем знакомиться. О порядке собеседования вас, я надеюсь, проинформировали. Дело нехитрое — заходите по одному, после разговора возвращаетесь сюда же. А то, что вы под охраной, — кивнул он на автоматчика, — не обессудьте. Обстановка не позволяет расслабляться. Очень надеюсь, что совсем скоро многое прояснится и будем жить душа в душу и воевать плечом к плечу с полным доверием друг к другу.

— Да мы понимаем, — произнес кто-то в ответ.

— Ну и ладно, — заключил Пасынок. — Минут через пяток первый может заходить.

И направился к входу в землянку.

Перед Павлюченко на столе лежали тетрадка и карандаш. На нос были водружены очки, которыми он пользовался нечасто, и потому его чуть одутловатое лицо выглядело сейчас каким-то чужим, незнакомым, официальным.

— А сам-то будет? Видел его? — спросил Пасынок, устраиваясь рядом.

— Видел. Обещал быть через полчаса. В лазарете он. Опять осколок зашевелился. И какую-то мышцу на ноге защемило, еле ногу переставляет.

— Да уж, оно как накатит, все к одному…

Порог землянки переступил русоволосый парень:

— Можно?

— Нужно, — разрешил Пасынок. — Садитесь, — указал он на специально поставленный недалеко от стола чурбак.

Вошедший сел.

— Представьтесь по полной форме: имя, звание, где и кем служили, воевали, как оказались в плену, — сухо приказал Павлюченко.

— Сыроедин я, Дмитрий Георгиевич. Год рождения 1924… — начал русоволосый.

Из его рассказа следовало, что родился он на Урале, близ Нижнего Тагила, в деревне Реши Петрокаменского района. Мечтал освоить профессию тракториста — не случилось. На фронте — с сентября сорок первого. Воевал в 231-м стрелковом полку связистом. Звание — рядовой.

— Попал в плен к немцам-то просто, — излагал перипетии своей незадачливой судьбы Сыроедин. — Как-то эким же вот днем, под саму осень, значит… Токо посвежевше было… Уставши че-то, как черт, прикорнул было малость покемарить. А тут меня — дерьг. Взводный орет — обрыв, мол, беги, мол, налаживай связь.

У Сыроедина и сейчас был усталый вид. Кажется, дозволь — он тут же, немедля, с превеликим удовольствием бы прикорнул. Он уставился светло-серыми равнодушными глазами в одну точку, куда-то в край стола, и вел свое повествование размеренно и нудно.

— Ну, я и побег. А че поделашь. Хошь не хошь, а приказ есть приказ. А тот обрыв, выходит, немцы подстроили, заразы. Я, значит, токо его обнаружил, токо, значит, приступил его поправлять, а мне по башке — тресь. Ну, и уволокли оне меня беспамятного в свое, значит, логово…

Оторвав наконец взгляд от намагниченной точки, рассказчик перевел его на Павлюченко.

— Как у немцев огинался, тоже докладать?

— Погоди, — произнес Павлюченко. — Ты имена, фамилии своих непосредственных командиров помнишь?

— Это кода в полку-то служил, до плену?

— Да.

— А то. Нашим взводом командовал старший лейтенант Игнатов Иван. А по батюшке, кажись, он Лексеичем был. Замкомвзвода — сержант Уткин, Борис. Так… — он снова уперся взглядом в край стола. — А вот ротный… эт-т-о… майор Изуверов…

В первый раз за время рассказа на его губах обозначилось подобие улыбки.

— Фамилия у него хоть и недобрая какая-то, но дядька оченно славный, добрый такой он мужик… А вот полком-то многие командовали. Перьвым, кого помню, был… как его? — Взгляд Сыроедина будто напрягся. — Дак эт-т-то… полковник Никонов. Да. А опосля был Тонков. Убило его. С самолета очередь прям в его машину угодила. А последним-то, кого помню, был подполковник Титов. А вот имени его, извините, не знал. Знал, что Титов, да и только…

— Ладно, — удовлетворенный его ответом, произнес Павлюченко. И подбросил новый вопрос.

— Партийность?

— Че?

— Член партии, комсомолец?

— Никак нет. Мама с тятей строго кержацкой веры придерживаются. В комсомол не дозволили.

Павлюченко вопросительно глянул на Пасынка. Тот пожал было плечами, показывая, что с парнем, мол, все ясно. Но тут же наудачу спросил:

— Иностранный язык знаешь? Какой-нибудь? Хотя бы немецкий вот?

— А то, — неожиданно для себя услышал он от Сыроедина. — Немецкий мне известен: хенде хох, гут, шнель, швайн, ахтунг…

— Понятно. Вопросов нет, — усмехнулся Пасынок. — Разве что вот еще такой. У вас, Дмитрий…

— Георгиевич.

— Да, Дмитрий Георгиевич, у вас случайно документов, удостоверяющих вашу личность, не сохранилось?

— А то, — к удивлению Пасынка и Павлюченко заявил русоволосый. И начал стягивать с ноги сапог. Стянув его без труда, он принялся живо разматывать что-то грязное и рваное, что и подобием портянки-то назвать было нельзя. Землянка наполнилась известным неприятным запахом. Пасынок и Павлюченко, и морщась, и улыбаясь, с любопытством наблюдали за действиями Сыроедина. Наконец он из недр грязной тряпицы извлек нечто замусоленное, неопределенного цвета.

— Вот, тут в газетке моя солдатская книжка, — протянул он свое сокровище Пасынку.

Пасынок осмотрел картонку со всех сторон. Попытался найти край газетки, чтобы развернуть ее и добраться до документа, но быстро это сделать не удалось — до того она вся слежалась и слиплась.

— Хорошо, вы оставьте это у нас. Позднее мы ознакомимся с документом и вам вернем его в целости и сохранности.

— Чего уж, — не возражал Сыроедин.

Открытость и простоватость произвели на Пасынка и Павлюченку положительное впечатление. И Пасынок решил задать ему еще один занимавший его мысли вопрос.

— А скажите, из всей группы, вчера примкнувшей к нашему отряду, есть такие, которых вы очень хорошо знаете, и как давно? Может быть, с кем-то особенно дружны? И наоборот, кого-то не знаете вовсе, ранее не видели? Вопрос понятен?

— А то, — Сыроедин задумался. — Значит так. Кода, значит, везли нас сюды по железке, в вагоне… Я боле половины из тех, кто, значит, тута нонеча, помню. Нацменов обоих, к примеру взять, помню. Один из коих чичас здеся, а другой… Тот, значит, самый и есть, кой пропал. Психа помню. Кажись, Ежов у него фамилия. Очень, скажу, нервенный мужик. Боле всех мне знаком Емельянов Павел, потому как он тож с Уралу, земеля, стало быть. Вспоминали с ним, бывалоча, о том, о сем по дороге… А вот двоих я, точно, увидел токо здеся. Правда, одного я, кажись, ишо в колонне видел, кода шли… Ишо до побегу, стало быть. А вот чтоб в вагоне оне были — не припомню.

Он еще подумал, уперев глаза в потолок и, наконец, заключил:

— Вот, стало быть, и все, че могу ответить на ваш вопрос.

— Дмитрий Георгиевич, давайте договоримся, что все, о чем мы с вами здесь говорили, и о том, что вы нам сейчас сообщили… Обо всем этом вы больше никому сообщать не будете, — сказал Пасынок.

— Военная тайна?

— Вот именно. И очень важная.

— Понял. Отчего же. Я тихой. Никому ни гу-гу.

— А тех двоих, незнакомых вам, — доверительно попросил Пасынок, — вы нам позже укажете.

— Угу.

— Вопросов пока к вам, Дмитрий Георгиевич, больше нет, — обратился к русоволосому Павлюченко. — Будем считать, что наше с вами знакомство состоялось. Первый, предварительный разговор завершен. Появятся вопросы — еще пригласим. Уж не взыщите за настойчивость.

— Дак я-т с пониманием. Дело-то сурьезное… — поднимаясь с чурбака, сказал Сыроедин. — Можно идтить?

— Да. Вы свободны. Пригласите, пожалуйста, следующего.

Лукашов явно припозднился. Он тяжело, с трудом переступил порог, когда Пасынок с Павлюченко выясняли личность четвертого беглеца. При его появлении все смолкли, встали. Он молча махнул рукой, дескать — да сидите уж, не дергайтесь, — и, дойдя до своего места, грузно опустился на чурбак.

— Я не помешал? — спросил Лукашов.

— Да что вы, Емельян Фомич… — воскликнул Пасынок.

— Ну и добре. Продолжайте.

И он, как обычно привалился спиной к стене и прикрыл глаза.

Допрашиваемым сейчас был некто Ежов, пограничник, младший сержант. По его словам, изрядно наскитался по немецким лагерям и застенкам. В плену с самого начала войны. Вид у него был изможденный. На давно не бритом лице и на давно не ведавшей стрижки голове проблескивала седина, хотя по всему было приметно — Ежов был очень молод. Живыми у него, пожалуй, были только глаза, в которых таился какой-то неестественный воспаленный блеск. Ответы Ежова были коротки, лаконичны. Допрос его подходил к завершению.

— У вас сохранились какие-нибудь документы, удостоверяющие вашу личность? — сухо спросил Павлюченко.

— Бумаг нет.

— А что же есть?

— Вот, — и Ежов вытянул в сторону стола руки с растопыренными пальцами. На тыльной стороне каждого пальца заметны были татуированные буквенные знаки. Вместе они читались: на левой руке ЖЕКА, на правой — ЕЖОВ.

— Вы что, сидели в заключении?

— Нет. Баловство. С друзьями еще школьниками пометились.

— Н-да. Маловато, знаете ли… — протянул Павлюченко.

— Вот еще, — Ежов сунул два пальца в карман гимнастерки, пошарил по его дну и вытащил не то окурок, не то огрызок карандаша.

— Что это?

— Номер. Свидетельство о моем пребывании в Ламсдорфском концлагере. Он неспешно начал разворачивать скатанный в трубочку тряпичный квадратик. На нем оказались цифры, выведенные химическим карандашом.

— 19237. Это я.

— Любопытно, знаете ли, — проговорил Павлюченко, — но малоубедительно.

Ежов блеснул озлобленным взглядом, криво усмехнулся и взялся за подол гимнастерки…

— А вот личное клеймо.

И он резко задрал гимнастерку почти до шеи, обнажив грудь. На смуглой коже груди из красно-бело-коричневых узлов и шрамов вырисовывался неровный, ломаный контур пятиконечной звезды.

— Псковское гестапо, — пояснил Ежов. — Автограф майора Германа Клюге каленым железом…

— Достаточно, Евгений Игнатьевич, — сказал Пасынок, видя, как Ежов разволновался. — Спасибо. У нас к вам пока больше вопросов нет. Будьте любезны, пригласите следующего.

Ежов встал, оглядел присутствующих горячим взглядом, с силой сжал кулаки и резко повернулся к выходу.

Когда он ушел, Лукашов приоткрыл глаза и сказал:

— Такой этих немцев со зла мог запросто кончить.

И снова прикрыл глаза.

Пятым опрашивался Ильдар Хайруллин, так он себя назвал — рядовой, пехотинец… Невысокий чернявый боец, оказавшийся в плену по немудреной причине, как попадали туда многие сотни и тысячи советских солдат, оставшись ранеными и беспомощными на поле боя при отступлении своей армии. Внешний вид у Хайруллина (это отметили еще вчера и Пасынок, да и многие партизаны, когда беглецы только появились в отряде) до невероятности не сочетался с привычным обликом военнослужащего. Верхняя часть одежды на Хайруллине была сугубо гражданской, а нижняя состояла из остатков военного обмундирования — заношенных до дыр солдатских галифе и грязных, развалившихся сапог. Но удивительным и непостижимым являлось то, что его гражданская одежда поражала ярко выраженным национальным колоритом, а потому воспринималась нелепо и экзотично даже здесь, в условиях партизанской жизни, где одежда на бойцах была весьма и весьма разнообразна. Его тюбетейка и пестрая, цветастая рубаха вызывали недоумение и улыбки у окружающих. И оставалось загадкой, где он их мог раздобыть или как сохранил до сей поры. Из-под тюбетейки в разные стороны торчали слипшиеся волосы. Щеки и всю нижнюю часть лица Хайруллина покрывала густая иссиня-черная щетина. Нос в виде бульбочки он то и дело теребил пальцами, будто обеспокоен — а на месте ли он, а не потерялся ли? Из черных прищуренных глаз сквозила предприимчивая хитринка.

— Документа ек, товарищ нащальник. Мой гимнастерка какой-то злой шайтан украла. Ощень жарка был, ощень душна… Моя снял гимнастерка и под голова клал. И спала. Поспала — ай! Гимнастерка ек. А с гимнастерка и документа ек. Я так думай, какая-нибудь офисера моя солдатский гимнастерка крала. Боялась, что его немес стрелять будит… Да аллах с гимнастерка. А вот документа ек — жалка. Как сищас быть? Щито делать? -сокрушался Хайруллин, щуря хитроватые глаза.

— Ну что ж, на нет и суда нет, — только и сказал Павлюченко. — Будем разбираться.

— А что вы можете сказать, Ильдар Равилевич, о ночном происшествии? Кто мог немцев убить, и куда подевался молодой боец Жахон? — спросил Пасынок.

— Немса? — хитринка в его глазах разом поменялась на злобный огонек. — Немса тьфу! Немса всегда бить нада. Немса савсем не жалка. А вот малщишка… Жахона ваша назвал? Его моя видел, но знакомый был шибка мала. Жахона, я думай, искать нада. Может, его в леса ушла и заблудил. Но я нище не знал, нище не видел, клянусь Аллах. Нище сказать не знаю, жалка. Моя вщера так устал, так устал, что как легла, так и крепка, крепка спала. Всю нощь. Жалка.

— Что ж, не знаете так не знаете, не видели так не видели, — тоже развел руками Пасынок, — Жалко.

— Ощень жалка, товарищ нащальник, ощень жалка — с огорчением повторил Хайруллин.

— А вот интересно, — улыбнулся Пасынок, — откуда у вас тюбетейка и рубаха такая нарядная?

— Тюбетейка мама шил. Когда в армия моя шел, она с собой дала. Я всегда, когда бой, под каска тюбетейка надевал. Тюбетейка — эта моя мама память, моя мама подарка дарагой. А рубаха… Когда гимнастерка шайтан крал, мине моя друг из Казан дала. Марат Закиров. Его под своя гимнастерка эта рубаха носил. Друг ощень хороший. Его мине рубаха давай не жалка было. Его наверно не побежал. У него шибко нога больной был. Знащит, у немса остался. Жалка.

— Ну что ж, Ильдар Равильевич, у нас к вам пока вопросов нет. С вами мы познакомились, будем надеяться, что и подружимся.

— Дружба воевай ништяк. Моя ощень рад.

Хайруллин уходить не спешил. Он придвинулся к Пасынку и шепотом, кивнув на Лукашова, спросил:

— Щито, нащальник шибка больная?

Лукашов тут же приоткрыл глаза, усмехнулся.

— Похоже, роли поменялись? Наступил черед нас допрашивать?

Хайруллин отпрянул от Пасынка, заморгал.

— Да моя так, товарищ нащальник… Показался, щито ваша шибка нехорошо. Жалка.

— Ничего, до свадьбы заживет, — улыбнулся Емельян Фомич.

После Хайруллина место на чурбаке занял Иван Кондратьев. Он выглядел удрученным. Казалось, мыслями он был далек от происходящего вокруг. Взгляд его был рассеян, движения неторопливы, и многое делалось им невпопад. Тельняшку сейчас прикрывала накинутая на плечи куртка грязно-серого оттенка — одежонка явно из разряда «спецухи». С паузами, с помощью наводящих и дополнительных вопросов, он сумел-таки поведать сидящим здесь людям кое- что о своем боевом житье-бытье и о злоключениях. Из его сбивчивого повествования следовало, что он волжанин, родился в Костроме, в семье потомственных военных. Дед его Илларион, в свое время дав присягу царю и отечеству, до конца своей жизни был верен ей, дослужившись до звания полковника. Отец в чине штабс-капитана воевал на фронтах первой мировой войны, где был не единожды ранен и не единожды поощрен командованием за проявленные мужество и отвагу. Но когда царь отрекся от престола, то за Отечество отец стал воевать на стороне красных. Верно служа трудовому народу в рядах Рабоче-крестьянской Красной Армии, он выше звания полковника, как и дед, не дослужился. Более того, незадолго до войны за какие-то мифические провинности отца вдруг арестовали. И попытки матери отыскать его следы были тщетными. Жив ли он, нет ли, где он, куда его забросила судьба? — вразумительных ответов на эти вопросы получить не удавалось. И только в сорок втором от матери пришла весточка, что отец освобожден из заключения и направлен на фронт. И что звание ему вернули. И что воюет он где-то в Белоруссии. Она в своем письме и адрес его черкнула. По этому адресу Иван посылал отцу письмишко, но ответа не получил. Скорее всего, не успел получить, потому что оказался в плену.

А сам Иван Кондратьев, пройдя курс обучения по сокращенной программе, в конце сорок первого закончил Ленинградское высшее военно-морское инженерное училище имени Дзержинского и отбыл на фронт в действующую армию…

— Так вы офицер?

— Да. Боевое крещение принял в 33-й армии генерала Ефремова на Нарофоминском участке фронта в октябре сорок первого. Был приставлен к орудию, то есть назначен командиром орудийного расчета.

Иван замолчал, видимо, что-то вспоминая. Помолчав, продолжил:

— А в плен попал весной сорок второго. Возвращался я из медсанбата, ранение пустяковое, выписали скоро. Подсел на попутку, как раз на мою батарею снаряды везла. А весна. Только-только после слякоти земля подсыхать начала. Подъехали к берегу речки, а мост разрушен. Шофер, помню, взматерился — как же, мол, так, ведь не больше часа назад с того берега через этот мост возвращался, целый был. Через брод, что поблизости, проехать было нельзя — река полноводная, течение бурное. Шофер развернул машину… В общем, начали искать объездной путь. По дороге кто-то подсказал, что есть другой брод, где река шире, а вода мельче, и там-де проехать можно. Но это километров за семь отсюда. Прикинули, вроде не так уж и далеко. Поехали. Добрались до широкого места, стало быть, вот он, брод. И тут какой-то капитан подвернулся. Посоветовал, чтобы, мол, мы не совались на тот берег. Немцы, мол, на этом участке прорвались. Мы подумали: батарея без снарядов — да это же ни в какие ворота… Я убедил шофера, хотя его и убеждать-то не надо было — рисковый, по всему, отчаянный был мужик…

Иван задумался. Никто его не торопил, не нарушал возникшей тишины. Все ждали. Наконец, он, опамятовав, продолжил:

— Очнулся я от тряски и треска…

— Погодите, Иван Михайлович, — недоуменно воскликнул Пасынок, — как это — очнулись? А что случилось-то с вами, с машиной? Интересно ведь.

— А, да. Извините, — виновато улыбнулся Иван. — Замешкался что-то. Да, решились мы и поехали. Перебрались бродом на другой берег… Дальше дорога по открытым местам шла. И только нам в лесочек въезжать, вдруг откуда ни возьмись — самолет с крестами. Налетел. Ну, и полоснул. По капоту тук-тук, лобовое стекло звякнуло. Машина заметно снизила скорость, а скоро и совсем стала. В кабине вроде как гарью напахнуло. Глянул на шофера, а он то ли ранен и без сознания, то ли вовсе убит — не разобрался. Я его перетянул на свое место, а сам выскочил, обежал машину — и за руль. Попытался завести, а она не заводится ни в какую, и все тут. А кабина все больше начала дымом заполняться. Пока то да се, слышу, вроде снова самолет гудит. Может, тот же на второй заход пошел, может, другой… А нам мишенью стоять и поджидать его резону не было. Я скорей из машины, снова обежал ее и начал шофера из кабины выволакивать. Выволок, на себя, и как мог побыстрее от машины подальше, поближе к леску. А самолет уже — вот он. И снова сыпанул из пулемета. Я успел уложить шофера и сам залег. Устроились мы на полянке, в неглубокой ложбинке, на сухой прошлогодней траве, промеж редких деревцов. Из ложбинки-то глянул на машину, а она уже огнем занялась. Дым густой, черный из кабины валит, дверцу языки пламени лижут и уж на борт перекинулись. С машиной, понял, дело — швах. Переключил внимание на шофера. Начал его трясти — приводить в чувство, осматривать. Думаю: ранен, а куда? Может, и рана-то так себе. И увидел — крови за ворот натекло много. Пуля в шею угодила. По всему видать, не живой мой шофер. На всякий случай нашарил у него в кармане документы, забрал. Их и поглядеть не успел. Насторожило меня — шум какой-то в глубине леска, и все громче, громче. Вскоре сквозь редкий, прозрачный лесок вижу: бронетранспортер, мотоциклетки и машины, ну не меньше двух, крытые брезентом, видимо, с солдатами. Ну, ясно — немцы. Лежу, затаился, но за дорогой осторожненько наблюдаю. Смотрю: транспортер встал метров за восемь от нашей машины, мотоциклетки возле него сгрудились, машины на подходе. Понял, решают, как быть. Наша-то машина дорогу перегородила. Решили скоро. Транспортер взревел и ринулся к машине — значит, отважился ее протаранить, отодвинуть с дороги в сторону. Смотрю — вот уж он подрулил к машине, уперся ей в бампер ближе к правому боку, где пламени меньше. И она, дрогнув, подалась под его напором. Подалась-то только чуть, будто капризничала, упиралась, не хотела уступать дорогу. А когда почувствовала, что не устоять ей перед броневой мощью, тут и все. Такой взрыв раздался… Транспортер аж подпрыгнул, как с перепугу, и легко сковырнулся набок. Что было с мотоциклетками, с машинами, увидеть не успел — все произошло в какие-то секунды. Помню только — сбоку тень мелькнула. И как в ночь провалился. Очнулся я, как уже говорил, от тряски и треска. Глаза-то приоткрыл, вижу, — на мотоциклетке я, в коляске, сбоку двое немцев, и спереди немцы на мотоциклах. Назад не оглядывался — головы повернуть не мог. В голове шум какой-то и в плече острая боль…

— Так это чем же, кто же вас? — снова с живым интересом спросил Пасынок. — Что за тень-то была?

— Открытых ран не было, — повернул к нему лицо Иван, — ушибы. Я понял так: при взрыве срезало дерево. Они там хоть и невзрачные на вид, но когда одно свалилось на меня, хлестануло макушкой по левой лопатке, по плечу, по затылку, мне и хватило, чтобы отключиться. Глупо, конечно, — Иван горько усмехнулся. — Вот так, по-глупому, я и оказался в плену. Ну, а потом…

Однако он вынужден был прервать свой рассказ из-за внезапно появившегося Шабанова. Тот, войдя, оглядел присутствующих, особо задержался на Кондратьеве, и заговорил:

— Товарищ командир, разрешите доложить?

Лукашов повернул к нему голову, кивнул и отодвинулся от стены. Шабанов подошел к командиру, наклонился над ним и что-то прошептал. Лукашов еще раз слегка кивнул головой — мол, понял — и окинул многозначительным взглядом Пасынка и Павлюченко.

Доложив, Шабанов выпрямился и громко произнес:

— Вот таки делы. Разрешите идти, товарищ командир?

— Да. Идите, — ответил Лукашов.

В землянке повисла тишина. Пасынок и Павлюченко нетерпеливо поглядывали на командира. Иван тоже не решался продолжать свой рассказ.

— Николай Лукич, — обратился Лукашов к Павлюченко, — напомните, во сколько сегодня у нас похороны?

— Намечали на полпервого, ну, может, в час…

— Видимо, придется припоздниться еще на часок-полтора, — произнес Лукашов. — И обед соответственно перенести. Надо сделать так, чтобы и обед был, и он же и поминки. То есть, одним словом, чтобы был поминальный обед. А поминать сегодня трижды придется.

— Как трижды? — не понял Пасынок.

— Так. Потому что сегодня мы своих троих хороним, — ответил Лукашов.

— Эт-т-то кого же третьего? — не удержался Михаил, у которого душа, казалось, вытянулась в ниточку и готова вот-вот оборваться.

— Кого? Да того паренька, которого ночью потеряли. Нашли вот его недавно убитым.

Пасынок чуть успокоился. Павлюченко задумчиво произнес:

— М-да, дела.

— Как оборачивается-то, смекаете? — спросил Лукашов.

— Так это что ж, выходит… — начал Пасынок.

— А вот то и выходит, — протянул Лукашов. — Такая вот закавыка выходит.

И, прищурив глаза, привалился спиной к стене.

Иван сидел не шелохнувшись, на глазах его блестели слезы, которые он не утирал, видимо, потому, что не замечал их, впав в печальное забытье. Взгляд повлажневших глаз был абсолютно отчужденным, каким-то потусторонним, ничего не видящим и ничего не выражающим. Павлюченко нечаянно обратил внимание на Кондратьева и оживился:

— Вам плохо? Что с вами, Иван Михайлович?

Иван не расслышал вопроса, но понял, что обращаются к нему. Он произнес:

— Что?

И несколько смутившись от ощущения, что глаза его мокры, начал приникать то одним, то другим к рукаву куртки.

— Вы чем-то очень расстроены? — мягко продолжал Павлюченко.

— Значит, и Жахон погиб… — хрипло, будто в горле неожиданно запершило, произнес Иван. — Такие ребята!…

— Вы их хорошо знали? — поинтересовался Пасынок.

— Бежали вместе, одной группой… Знал.

— Жаль, конечно, жаль пацанов, — сказал Павлюченко. — Но что уж теперь.

— С первыми двумя, ну, понятно — побег, погоня… — снова включился в разговор Пасынок. — Ну, не повезло. А вот с третьим, с Жахоном…

— За-ка-вы-ка, — вдруг вслух проронил Лукашов.

— Да, тут крепко подумать надо, оч-ч-чень крепко, — согласился Пасынок. — Емельян Фомич, а может сделать перерыв? С ним, — кивнул в сторону Кондратьева, — и с остальными, их ведь немного осталось, попозже потолкуем, а?

— Я не против, — поддержал предложение Пасынка Николай Лукич.

— Вам виднее, — не возражал и Лукашов. — Только определитесь по времени. И шибко не тяните. Дела-то вон как оборачиваются.

Когда Павлюченко и Кондратьев уже выходили наружу, Пасынок вдруг повернул обратно и вновь спустился в землянку. Лукашов все так же сидел, откинувшись к стене и прикрыв глаза.

— Что тебе? — спросил он, не открывая их.

Пасынок, встав, перед ним, заговорил:

— Да вот… Странное дело, Емельян Фомич. Всех, кого опрашивали, и подозревать-то сложно. Практически каждый вызывает и доверие, и сочувствие…

Лукашов приоткрыл глаза и уставил немигающий взгляд на Пасынка.

— А люди гибнут, — обронил он устало. — Значит, через доверие и через сочувствие нам надо приглядываться. Наша задача — во что бы то ни стало выявить врага, Михаил. Иначе сочувствовать нам будет некому.

— Да есть у меня наметки, Емельян Фомич. Очень надеюсь — враг обязательно проявится. Никуда он не денется. Но все-таки странно как-то…

— Действуй, Михаил. А о странностях потом потолкуем.

— Есть, товарищ командир.

Выйдя наружу, Пасынок от неожиданности даже зажмурил глаза — так было светло. Солнце взгромоздилось над вершинами берез и щедро орошало землю теплом и светом. «Такой благостный день… И такие мрачные мысли и дела… Да в такой-то день надо бы… не мешало бы…», — вздумалось вдруг ему.

Павлюченко стоял у входа в землянку и крутил самокрутку. Он, видимо, поджидал вдруг отставшего Пасынка. Кондратьев уже находился в кругу вновь прибывших.

— Эх! — Пасынок с превеликим удовольствием вдохнул в себя чистого, свежего, процеженного сквозь зеленое лесное сито воздуха. — А воздух, воздух-то какой, Лукич, чувствуешь? Благодать!

Павлюченко тоже подставил лицо под солнечные лучи.

— Да, Миша, благодать. Такой денек! Так бы вот жить да радоваться каждому такому денечку… В такой день и о счастье мечтать неуместно, да даже и грешно. Потому что вот оно — рядом, вокруг тебя, с тобой, в тебе оно уже поселилось. Только почувствуй его, не вспугни, не гони его… Зеленое раздолье, благодатная земля… А где-то на ней твой дом. И он есть, должен быть… Как и родина. И должен быть всегда. И будет… Да это ли не счастье!?

Павлюченко чиркнул спичкой и начал раскуривать приготовленную самокрутку. Пасынок восторженно оглядывал звенящее всеми красками, простертое перед ним пространство. И оно было так безмерно, устремлялось и вверх, и вдаль, и вниз… Он глянул себе под ноги. Возле сапог качались на тонких стебельках ромашки. Михаил нагнулся, сорвал пару, поднес к лицу и стал вглядываться в их желтые глазки, густо опушенные белыми ресницами. Приметив на одной из них двух малых мошек, находившихся в неустанном движении на желтом поле, Михаил на мгновение вдруг представил — а если бы сейчас одной из них был он… Ух, ведь тогда бы весь мир вокруг увеличился в миллионы раз. Какими бы тогда стали и эти ромашки, и эти березы, и люди? «Интересно, — подумалось Михаилу, — каким чудищем я представляюсь сейчас этим вот милым козявкам?». Детский смех и возгласы, донесшиеся до него откуда-то сзади, в сию же минуту уменьшили мир в миллионы раз, сделав его привычным, переполненным множеством неизбывных земных забот.

Пасынок обернулся. Перед беглецами, расположившимися на чурбаках, шустрили Лопаткин Коляша и его дружки — Геня и Виталя. Они метали «на спор» нож, похоже, немецкий трофейный «мессер», в поставленные друг на друга пару чурбаков. На верхнем был приколот бумажный лоскут. В свою военную забаву, по всему видать, они вовлекли не только зрителями, но и участниками, взрослых. Солдаты с интересом наблюдали за состязанием юных партизан и с удовольствием участвовали в нем: кто лишь пробовал в этом виде боевого искусства свои силы, а кто убеждался — не утрачен ли былой опыт. «Так, ребятишки наши уже, значит, при исполнении. Решили пойти на прямой контакт, на сближение, — довольно усмехнулся Пасынок. — А что, толково. Они уж к кому прильнут — поди-ка отвяжись. И что с них взять — ребятня. Вот только не переиграли бы. Об осторожности бы помнили».

При приближении Пасынка и Павлюченко все встали, разговоры смолкли, лица посерьезнели. Притихли и ребята. Пасынок, положив руку на вихрастую голову подвернувшегося Витали, который тут же прильнул к нему, с теплотой спросил пацанов:

— Вы тут тренировку затеяли или это уже показательные выступления?

И не дожидаясь ответа, как бы в их оправдание, заговорил с солдатами:

— Им сейчас бы футбол гонять, в городки играть, а они вот с оружием упражняются. Да, а теперь я вот что хочу вам сообщить… Уж и не знаю — обрадую я кого или огорчу…

И замолчал. На лицах стоящих перед ним появились нетерпение. По глазам читалось: «Ну говори же, говори, коль начал, не томи!».

— Мы говорим вам прямо и честно, — Михаил перевел взгляд на Павлюченко, как бы приглашая и его в союзники и в то же время убеждая слушающих, что разговор — не только его инициатива, — наш отряд состоит исключительно из надежных и проверенных людей. Пребывает в этих лесах для выполнения чрезвычайно важного и ответственного задания, порученного командованием фронта. Ваше появление здесь, понятно по какой причине, осложнило нам выполнение поставленных боевых задач. По донесению командованию фронта о последних событиях в отряде, связанных с вашим здесь пребыванием, принято решение…

Пасынок вновь сделал многозначительную паузу и весьма ощутимо почувствовал, как его сверлят острые выжидательные взгляды. Павлюченко, стоя рядом, недоумевал: какое донесение, какое решение? О чем это Пасынок толкует? Почему он, не последний человек в отряде, обо всем этом слышит только сейчас? Но по его лицу это недоумение прочесть было невозможно. А Пасынок продолжил:

— Не исключено, что даже сегодня ночью, если получится, но, во всяком случае, в самые ближайшие дни, точнее, ночи, всех вас переправят через линию фронта, на освобожденную от немцев территорию, где вас будут ожидать сотрудники особого отдела…

— Переправлять? Как? — вырвался чей-то возглас.

— Самолетом. С нашего партизанского аэродрома. Дело нехитрое, — ответил Пасынок. — А познакомиться с вами было приятно. Только жаль, что пока не со всеми. Но с остальными мы побеседуем сегодня же, сразу после обеда. А пока можете быть свободны. Однако, извините, что свобода для вас здесь пока относительная.

Он еще раз напоследок окинул взглядом солдат и, повернувшись к Павлюченко, кивнул ему — мол, пошли. И они двинулись по тропе, мягко ступая на свои короткие тени.

— О чем это ты сейчас толковал? Откуда взял про самолет, про аэродром? — негромко спросил Павлюченко, идя по правую сторону от Пасынка.

— Да ниоткуда. Это провокационная информация. Исключительно для проверки… — ответил Пасынок. — Я думаю, и даже уверен в том, что кому-то из них никак не захочется оказаться за пределами нашего отряда, да еще и попасть в руки особистов, у него есть намерение закрепиться здесь. А значит, нам сейчас, после этой провокации, надо быть начеку и следить за опрометчивыми действиями «засланца». А может, и не одного. Он или они, я уверен, не откладывая должны будут что-то предпринять. Эх, лишь бы не прозевать.

— Ну, что ж, дерзай, разведка, — удовлетворенно хмыкнул Павлюченко, — Игру ты вроде занятную затеял. Тут тебе и появление Шабанова кстати пришлось, вроде как он это сообщение принес. Но… — Павлюченко вдруг замялся.

— Что?

— Да, понимаешь, Миша, маленькое сомнение у меня вдруг закралось.

— Какое же?

— Вот если бы не этот, как его… Кондратьев…

— А что Кондратьев?

— Он может на провокацию не клюнуть, если не дурак. Шабанов-то при нем ведь приходил…

— Да ну, — начал возражать Пасынок. — Шабанов-то, во-первых, командиру на ухо шептал. А что шептал — ему ли знать. А, во-вторых, я же не случайно от вас отстал и вернулся к Лукашову. Может, мы с Лукашовым-то как раз этот вопрос и обсуждали.

— Так-то оно так, но все же…

— Кстати, Лукич, — признался Пасынок, — мне лично этот Кондратьев почему-то показался мужиком, которому можно довериться.

— Ты разведчик, — начал рассуждать Павлюченко, — у тебя чутье на такие вещи, наверное, лучше развито. Но я бы…

— А что, Лукич, — нетерпеливо перебил Пасынок, в голосе которого почувствовалось азартное возбуждение, — было б ничего, если бы среди них свой оказался, наш. Может, рискнуть, перетолковать с Кондратьевым на этот счет, а? Играть так играть.

Они подходили к старым тенистым березам, под которыми стояла телега с телами погибших ребят. С поляны ее закатили сюда, видимо, еще вечером, упрятав от надвигавшейся грозы. Прислоненные к колесам и приставленным жердям, стояли несколько венков, сплетенных из пихтовых и березовых ветвей с щедро вкрапленными в них полевыми цветами. На прикрывавшей тела простыне тоже лежал венок, букетами и вроссыпь пестрело множество цветов. До похорон оставалось еще достаточно времени, часа полтора.

32

Габариты землянки угадать невозможно, потому как и заднюю стену, и дальние части боковых стен скрывало наваленное доверху сено. Можно только определить ее ширину здесь, впереди, где еще оставалось некоторое свободное пространство, достаточное, чтобы разместить до десятка и чуть более человек. Слева на стене, на кованых гвоздях, вбитых под самым потолком, покоились две косы, кривые лезвия которых напоминали опущенный вниз, чуть приоткрытый клюв диковинной птицы. Внизу, в углу, из-под сена высовывались черенки, добротно отшлифованные трудовыми руками, — это лежали вилы, грабли и прочий инвентарь, необходимый при заготовке сена. Поскольку сквозняка не было, в землянке витал устойчивый густой дух скошенной и еще до конца не иссушенной травы. Единственная дверка, похожая на лаз или слуховое окно, устраиваемое обычно на чердаках жилых домов, притока воздуха не прибавляла, хотя и была почти всегда открыта. Днем она была и единственным источником света, нехотя пробивающегося сюда, чтобы превратить мрак в полумрак.

Иван Кондратьев, потрясенный известием, что было услышано им во время прерванного допроса, лежал на сене, подстелив выделенную ему куртку и уперев взгляд в низкий потолок, накатанный из березовых и осиновых бревен. Мысли его блуждали вокруг да около, не находя отправной точки, зацепки, чтобы начать выстраиваться в логическую последовательную канву. И он усиленно пытался найти такую зацепку. «Так, ну, обнаружились убитые немцы… Ну, ладно. Ну, кончили их. Кончить их мог кто угодно, кому фрицы крепко насолили. А таких… Да я и сам бы. А почему нет?» — Иван ловил себя на том, что уходит от чего-то главного. И чтобы не давать волю вспыхивающим эмоциям, вновь сосредотачивался и возвращался к истокам своих рассуждений. «Стоп. А вот этот момент, пожалуй, немаловажен, — вдруг подумал он. — Ведь что мы, что немцы… Мы вместе находились под наблюдением, под охраной. На посту был часовой. Так он что, уснул, когда происходила расправа? Ну, ладно, хрен с этими немцами. А вот Жахон… Он-то, он-то почему убит?». Ивана вновь охватило волнение. Но он тут же нашел силы его унять. «Кто? За что?…» — эти вопросы ответа не находили. Единственное, что связывало эти события, так это то, что они произошли почти (а может и не почти?) в одно время — минувшей ночью. Иван ухватился за это. Чтобы Жахон посягнул на жизни этих немцев, — нет, он такой мысли не мог допустить. «Да у него и оружия-то никакого не было. Нет, это не то, это все не то… А его тогда кто?.. Тут складывается другое, — его озарила смутная пока еще догадка, — и немцев, и Жахона убила одна рука. Но какая, чья?». На этот вопрос Ивану ответить было не под силу.

Неожиданно в дверку заглянул Хайруллин. Прищурившись, всмотрелся в полумрак и, разглядев Кондратьева, сказал:

— На улиса такая сонса, такая света, воздуха, а твоя лежит. Жалка.

— Да что-то голова побаливает, — ответил чуть раздосадованный несвоевременно проявленной заботой Иван.

— Голова приболел? Ай-яй. Жалка. Может, моя помощь нада? Вода нада… Скажи.

— Нет, нет, спасибо, друг, — вежливо отказался Иван. — Я полежу, и пройдет. У меня такое иногда бывает, но быстро проходит. Я полежу…

— Жалка, — еще раз посожалел Хайруллин и отошел от дверки, растворившись в солнечном свете.

— Жалка, — повторил за Хайруллиным Иван, то ли добродушно передразнивая татарина, то ли сожалея, что не все у него в рассуждениях сходится.

«Жалко, что я не доглядел за Жахоном». И вдруг, как говорится, ни с того ни с сего, он мысленно вернулся к допросу. Вспомнил, о чем его спрашивали, о чем он говорил. Да, он говорил начистоту. Таить что-либо из своей военной, да и всей вообще, жизни ему было нечего. Единственное, что он не досказал, так это о жизни в плену. И почему-то он вспомнил слова молодого, краснощекого партизана, Пасынок, кажется, его фамилия: мол, наш отряд состоит из надежных и проверенных людей. «Что же, выходит, мы ненадежные… А, стало быть, выходит… Выходит, что все беды произошли по нашей вине. А значит… Значит, корень зла, виновник этих убийств… Его надо искать здесь, среди нас?» — сделал неожиданный вывод Иван. Многое сходилось: во-первых, все произошло в этом крыле партизанского лагеря, где соседствовали и пленные немцы, и они. А из «ненадежных и непроверенных» в отряде кто? Они. Во-вторых… Во-вторых… «Пока только неясны причины случившихся убийств. И еще… Часовой. Уж чтобы полностью все было шито-крыто, часовой должен быть тоже устранен. Но, однако же, о других жертвах ничего не было слышно. А может, его к тому моменту просто не было на месте? Да мало ли…». Эта неувязка с часовым никак не укладывалась в логическую цепочку. Но он чувсттвовал, что и у нее обязательно есть, должно быть объяснение. И он вдруг возбудился. Его охватила жажда деятельности. И злость. «Ну, гад! Я тебя вычислю, выведу на чистую воду. А если… То своими руками, тут же…» — закипал Иван горячей ненавистью и неукротимым желанием отомстить. Но тут же поостыл: «Стоп-стоп. Нет. Я его прикончу, обязательно прикончу эту гадину, но позже, когда все узнают, кто есть кто. А то из-за своей несдержанности я допущу непростительную ошибку. Нельзя делать глупости по своей горячности».

Иван внаклон, чтобы головой не задеть низкого потолка, направился к выходу. Через тесный лаз выбрался наружу.

— О, Иван, — первым обратил на него внимание Хайруллин, — твоя не болел? Голова прошел? Воздух дыши, рядом садись, — пригласил он его, так радушно улыбаясь, словно к нему домой нагрянул редкий, желанный гость.

Иван принужденно улыбнулся в ответ и пристроился рядом с Ильдаром на сооружение вроде лавки, собранное из березового долготья. Здесь, перед землянкой, коротали время все свои под присмотром того же партизана с автоматом, что сопровождал их на допрос. Иван окинул всех беглым взглядом, как бы примеряясь — с кого начать, кого можно было бы взять под подозрение во вражеских происках. Двое, сидевшие по другую сторону от Хайруллина, курили и негромко разговаривали меж собой. Трое сидели на траве вместе с Гешей и Юрком, одного из них ребята вовлекли в игру «в ножички», а двое сидели наблюдателями и привлекались лишь для разрешения спорных ситуаций. На этой группе Иван чуть задержал взгляд. Игра, которую затеяли ребята, была проста и занятна. И он когда-то, будучи таким же мальцом, со своими дружками так же играл во дворе. Но только чаще, помнится, они использовали небольшой трехгранный напильник. Напильник, в отличие от ножичка, удобен был тем, что не колол острием палец, в который упирался, и имел достаточный вес, чтобы вонзиться в землю. А игра сводилась к следующему: надо было вертануть нож так, чтобы он непременно вонзился в землю. А кувыркать нож требовалось определенным образом и в определенном порядке, держа его между большим пальцем одной руки, куда он упирается острием, и указательным другой. Острие, к примеру, подносится к подбородку, а верхним пальцем делается резкое движение вниз — и ножик, сделав в полете оборот, а может, и не один, должен воткнуться в землю. Кувырки ножа делаются от груди, от подбородка, от носа… От всех частей лица, затем от одного плеча, другого…

— Ну, ты че, Геша, опять хлыздить будешь? — воскликнул Юрок. — Че, и сейчас скажешь, что ножик воткнулся?

— А ты не видишь? Конечно, — возмутился Геша.

— Ну, вы посмотрите, а, — призывает в свидетели сидящих рядом мужчин Юрок, — ножик лежит на земле, ну лежит же!

Спор не унимался.

Иван всматривался в лица товарищей по несчастью (по несчастью — если считать, что в отряде их приняли не с простертыми объятиями, а еще и держат под охраной) и пытался по глазам, по повадкам, по любым иным мельчайшим признакам обнаружить, уличить скрывающегося под маской простого советского солдата вражеского оборотня. «Хайруллин вот, — глянув искоса на соседа, который с улыбкой смотрел на спорщиков, ласково оглаживая пальцами кончик носа, — прям такой добряк, такой неунывающий мужичок, ну куда с добром… Весь такой услужливый… И все, и всех-то ему жалко… И вырядился… Как на сабантуй. Хотя… Стал бы враг вот так нарочито выделять себя, чтобы постоянно быть центром внимания? А почему нет? Может, это вызов. Наглый вызов. А может… Может, он не один?». Иван строил и строил догадки, все углубляясь в дебри. «Может, один вычурностью внешнего вида специально и навлекает внимание на себя, чтобы в тени оставить другого? И не исключено, что главного… А может, их и не двое, а больше?» — вдруг поразила его другая догадка. «Так это что же тогда?…» — даже растерялся от такого поворота в своих домыслах Иван. И начал искать доводы о его невозможности. «А погибшие ребята… А сержант, а лейтенант… А я, наконец. Да хотя бы вон Сергей…» — Иван перевел взгляд на прихрамывающего солдата, слегка опирающегося на палку, того самого, подвернувшего ногу при побеге и подсаженного сержантом на дерево. Ведь он готов был пожертвовать собой ради нас всех. Просил автомат, чтобы задержать немцев. Обрекал себя на верную смерть… Нет-нет, не может быть среди нас много врагов. Да и то, что случилось, случилось-то по вражескому ли умыслу? Может, случай какой, роковое совпадение…».

— Моя глядел, глядел, — повернул улыбчивое лицо к Ивану Ильдар Хайруллин, — какой шумный игра. Одна спор, другая спор. Такая забавная малщишка.

— Да уж, забавные пацаны, — согласился Иван.

— Понимашь ты, друг, вроде ба и радоваться нады, что скоро нас переправют к своем, а вот радостев-то и нету-ка. Нету радостев. Пошто, а? — тем временем говорил вполголоса расположившийся справа от Хайруллина Павел Емельянов, солдат лет тридцати, с редкими белесыми волосами на голове и такими же светлыми бровями и ресницами, заметными на загорелом, обветренном лице. — Как подумашь, а что тама-то нас ожидат, меня вот, к примеру? — инда такой страх одолеват… Честно слово, душа заходится. Вот ежели ба, скажем, меня ба сразу, да в свою часть… Тоды ба да. А то ишь, в особой отдел. Там, чую, так закрутют, и не вывернисси. На то он и особой…

Собеседник Емельянова молчал. А это был Ежов. По тому, как ходили желваки на его скулах, можно судить, что затеянный Емельяновым разговор задевал его за живое. Павел на мгновение примолк, собираясь с мыслями, чтобы дальше поделиться своей озабоченностью о грядущей встрече с особистами, и только было раскрыл рот, но тут резко и коротко Ежов бросил:

— Нам у немцев — винты, а у наших — кранты.

— Во-во, стало быть, я не напраслину толкую, — подхватил Емельянов.

Их разговор не остался без внимания Хайруллина.

— А моя так думал, — заговорил он, повернувши лицо в их сторону, — пилен бежал — харашо. Зидесь будем мал-мал — и домой, за линий фронта, а эта шибка бальшой хорошо. Эта сищастье. А особая отдела… Моя думал так — там тожа хароший щеловека есть. Ну, ни зиверь же там… Ну, пироверяй твоя моя мал-мал и на фронт посылай.

Он добродушно улыбнулся и ухватился пальцами за нос.

— Я здесь наизнанку вывернулся, и что? — зло сверкнул глазами Ежов. — А там и потроха все вытряхнут к черту. Пироверяй мал-мал… — передразнил он татарина. — Самолетом… Да скопом, да при сопровождении, да в связи с этими здешними заморочками… Это верняк, что стадо на убой. Нет, до своих только своим ходом надо добираться, — убежденно заключил он.

— Да нешто и отсель бежать? — удивленно сказал Емельянов. — Так это ж, знать, еще-шшо хужевше будет…

— Мы здесь не ко двору, а там — и вовсе в расход. Я-то знаю. Наслышан, как с нашим братом поступают. Хужевше… — ядовитая усмешка на мгновение искривила губы Ежова. Разговор смолк. Иван тоже задумался над услышанным.

33

Как и откуда перед «сеновалом» появился Коляша Лопаткин, не заметили даже его закадычные друзья, увлеченные игрой. Очевидно, он добирался сюда не по тропке через просторную открытую поляну, а по тени, леском, и вынырнул прямо перед партизаном-охранником. Когда он, что-то сообщив ему, направился к праздно проводящим время солдатам, вот тогда-то и раздались радостные возгласы Геши и Юрка.

— Колян (Коляша, Геша и Юрок — так к ребятам обращались взрослые, а между собой друг к другу пацаны обращались проще)! Колян, давай сюда, к нам. Спорим, что я тебя обыграю, — кричал Геша.

— И не подумай с ним играть, Колян. Ты же знаешь — он вечно хлыздит, — нудил Юрок.

— Сам ты хлызда, — взвинтился Геша. Меж друзьями началась беззлобная перепалка. Но Коляша с видом чрезвычайно занятого человека, вооруженный автоматом, висевшим у него на груди, прошагал мимо спорящих друзей к Кондратьеву.

— Вас Михал Михалыч просит подойти к нему, — сообщил он Ивану.

— Сейчас?

— Да.

— А куда идти-то?

— Он во-он стоит, — указал Коляша через поляну на густую шевелящуюся толпу партизан. — Да я провожу.

Здесь, на другом крыле лагеря, под тенистыми старыми березами, с минуты на минуту ожидалось открытие церемонии похорон. В изголовьях усопших над тремя горящими свечами стоял с раскрытым молитвословом отец Филарет и негромким голосом читал:

— Услыши, Господи, молитву мою, не презри и моления моего о чадах наших… Прости, Господи, все согрешения их, и простив, и очистив души их, изыми муки вечные и всели их со всеми Святыми Твоими, от века благоугодившими Тебе, где нет войны, где нет болезней, где нет печали, нет воздыхания, но есть жизнь бесконечная… Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих и прости их вся согрешения вольныя и невольныя, и даруй им Царствие небесное…

— Вы же знали этих ребят, — увидев подошедшего к нему Кондратьева, сказал Пасынок, — и я подумал, что вам надо поприсутствовать на их похоронах, проститься с ними. Так что…

— У меня до сих пор в голове не укладывается… — проговорил Иван.

Но их разговор был прерван зычным голосом Павлюченко, который возвестил:

— Дорогие друзья! Сегодня, сейчас мы собрались с вами по чрезвычайно печальному случаю. Мы провожаем в последний путь молодых, совсем еще юных бойцов нашей доблестной Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Они свои самые лучшие годы своей жизни посвятили борьбе с ненавистным врагом, вероломно напавшим на нашу Родину. За их недолгую жизнь им довелось и участвовать в боях, и побывать в плену — в лапах немецких извергов, вырваться оттуда… И героически погибнуть.

Пафосный тон, который изначально взял Николай Лукич, вдруг как-то ослабел. Павлюченко закашлялся и едва сумел закончить свою речь:

— Подойдите, кх-кх… Посмотрите… Какие ребята.

Слева направо вокруг покойных медленно, чуть колыхаясь, потянулась очередь партизан. На невидимых крылах опустились и угнездились над партизанским лагерем скорбь и печаль.

Иван подвигался в очереди между Коляшей и Пасынком и наконец приблизился к изголовью низко лежавших недвижных тел. Сейчас погибшие ребята лежали рядом, прикрытые белыми простынями, каждый на своих носилках, застеленных пихтовыми лапами. Каждые носилки покоились на паре таких же чурбаков, что лежали грудой у командирской землянки. Если лица Дмитрия Разувайкина и его друга Леши обрели восковой оттенок и некоторые их части затвердели и обострились, то Жахон лежал как живой. И даже оказавшиеся неплотно прикрытыми глаза создавали впечатление, что он сквозь узкие щелочки молча и внимательно наблюдает за происходящим. Иван приложил ладонь ко лбу каждого из покойных. А Жахону еще и взъерошил черные жесткие волосы, но тут же и пригладил их.

По правую сторону от изголовья стояли три чурбака и две табуретки. Но сидела здесь только Анфиса Никифоровна. Отец Филарет, несколько женщин, в том числе и Сонечка Маневич, со скорбными лицами стояли за ее спиной. Голова Никифоровны была обнажена. Темный платок сбился на плечи, его краем, смятым в руке, она прикрывала рот. В морщинах под глазами и на щеках таились слезы, вкрапленные мелкими росинками. Выходило так, что сейчас она представляла всех самых близких родственников погибших ребят, и, конечно же, и прежде всего, их матерей. А они, их матери, и не догадываются, не ведают о страшной беде, постигшей сынков. Хотя кто знает, может, каждое материнское сердце и дрогнуло, и сейчас болит от неведомой тревоги, от пронизывающего ознобом печального предчувствия. Никифоровна переживала утроенную боль и скорбь и тоже, как только что отец Филарет, молила Бога, чтобы принял он безгрешные светлые души этих деток в свое Царствие небесное.

Вскоре партизаны подняли носилки с телами, и молчаливая похоронная процессия направилась вглубь леса. Последний путь погибших ребят пролег до небольшой поляны, где с одной стороны из-под редких стройных березок на нее выбежала озорная, колючая ватага молоденьких низкорослых елочек, а с другой громоздились замшелые каменные валуны. Здесь, отметил Иван, уже было несколько захоронений.

Прозвучали прощальные слова. С лопат посыпалась земля в могилы, куда были опущены погибшие молодые бойцы. Вскоре на поляне выросли еще три свежих могильных холмика. Церемония похорон была окончена.

Пасынок, всегда находившийся рядом с Кондратьевым, сказал:

— Вот и все. Нам остается только помнить…

— И мстить, мстить и мстить за их безвременные смерти, — тут же добавил Иван.

— А памятные знаки, — извиняющимся тоном продолжил Пасынок, — на их могиле мы завтра же установим.

Он не спешил двигаться с места. Намеревался пойти позднее, замкнуть шествие, потому терпеливо пережидал покидающих скорбную поляну партизан. Иван в это время, окинув взглядом пустеющее пространство, задержал его на валунах. Его внимание привлекли надписи, начертанные на них. «Максим! Мы тебя помним. Отомстим» — гласила одна, написанная наискось по каменной поверхности белой краской. Другая, нацарапанная или выбитая подручными инструментами, гласила: «Лена. Смерть не сможет погасить нашу любовь. Твой Родя».

Пасынок заговорил тихо, не глядя на Ивана:

— Я рискую ошибиться, очень рискую, но что-то мне подсказывает, что вам можно довериться, Иван Михайлович.

— Вы не рискуете, — твердо ответил Иван, подняв на Пасынка глаза.

— В нашем деле, к сожалению, риск никогда не исключается. Но и без доверия нельзя, вот какая штука.

— Я божиться не умею…

— А и не надо. Для начала у меня к вам вот такой вопрос: что вы думаете обо всем происшедшем, об убийстве немцев, вашего юного друга? Какие ведутся разговоры на эту тему среди ваших… В вашей группе?

— Я сам сегодня много думал об этом… — сказал Иван. Незаметно и они тронулись вслед за последними покидающими кладбище партизанами. Впереди них, тоже не торопясь, шел в одиночестве Коляша.

— …И у меня сложилось мнение, нет, твердое убеждение, что это дело рук кого-то из нашей компании. Мне только непонятны две вещи: первое — мотив, причина убийств; и второе — часовой. Ведь на посту был часовой. Он должен был подать какой-то сигнал. А раз этого не случилось, значит…

— Что ж, — не дал Ивану договорить Пасынок, — начну открываться. По мотиву. Есть версия, правда, подтвержденная частично, что причиной убийства немцев послужила их, скажем так, некоторая осведомленность. Они кое-что знали этакое… И не исключено, что это касалось побега… Да, знали, и даже намеревались нам сообщить. Но не успели. А парнишка… Жахон мог запросто оказаться случайным свидетелем расправы над ними. Вот такой расклад получается, который, по-моему, вполне логичен.

Пасынок на мгновение замолчал, но, вспомнив что-то, продолжил:

— А часовой тоже пострадал. Но, к счастью, был не убит, а только оглушен. Там же лежал без сознания.

— Вот оно как, — раздумчиво произнес Иван, — немцев, выходит, не со зла, не из мести убили, а из опасения, по умыслу. Кстати, а куда их?..

— Прихоронили немчуру… Еще утром. Нашли укромненькое местечко, — усмехнулся Пасынок. — Так что опасаемся мы вас. И даже вынуждены охрану приставить. Ближе к вечеру, пусть вас не удивит, охрана подле вас будет усиленной.

Они молча подались еще на несколько шагов вперед, расступились перед встретившейся на пути старой, отживающей свой век березой и снова сошлись, оставив ее позади.

— Так вот, — Пасынок приостановился, — я высказался о доверительном отношении к вам, Иван Михайлович, не для того, чтобы только обменяться впечатлениями…

Иван тоже остановился и выжидательно взглянул на Пасынка. А тот продолжал:

— Я хотел бы, чтобы вы помогли нам выявить эту подлую гадину. И чем скорее, тем лучше. Вам, если я в вас действительно не ошибся, сами понимаете, сподручнее в вашей, как вы выразились, компании распознать этого гнуса.

— Я сделаю все. Глаз не сомкну. А за доверие спасибо.

— Не стоит благодарности, — улыбнулся Пасынок. — А вот еще такой вам вопрос, Иван Михайлович…

— Готов ответить на любой.

— Как вы сами относитесь к перспективе переброски вашей группы за линию фронта, к своим? И как другие?

— Если за себя и честно, скажу — с великой радостью и большой тревогой.

— Вот как! Радость понять могу. А тревога отчего же?

— Недавно довелось услышать разговор, — пояснил Иван, — говорили как раз об этой самой предстоящей переброске…

— Интересно. И что же?

— Нас наверняка будет сопровождать охрана, или передадут под охрану… С сопроводительным документом обо всем случившемся здесь, в отряде…

— Не иначе.

— Так что же нас там ждет хорошего? Каждого будут так шерстить… Недаром говорится: одна паршивая овца все стадо портит. Так вот из-за этой паршивой овцы всех нас могут… Церемониться не станут. Вот отсюда и тревога.

— И что, много людей участвовало в этом разговоре?

— Я слышал, как говорили двое: Ежов и Емельянов.

— Ежов… Припоминаю. Быстровозбудимый человек. Нервишки, видно, достаточно потрепаны.

— Готов даже бежать отсюда, лишь бы не оказаться в руках особистов.

— Так и сказал — убегу, мол? — удивился Пасынок.

— Можно сказать, что так.

— А они как разговаривали, скрытно? А вы случайно подслушали… Или…

— Разговор был открытый. Говорили не таясь. Кроме меня, его слышали и другие.

— Вот видите, — озадаченно хмыкнул Пасынок, — Иван Михайлович, я прав — усиленная охрана нужна.

Впереди сквозь темные силуэты стволов и тенистую листву замаячила светлым пятном, все более растягивающимся по мере приближения, залитая солнечным светом поляна партизанского лагеря.

— Однако, вот мы и дома, — вздохнул Пасынок. — К обеду, надеюсь, не опоздали. И вот еще что, Иван Михайлович. Если что экстренное, важное потребуется передать, то…

Пасынок оглянулся. За ними следом, отстав метров на десять, шел Коляша. Как этот пацан оказался сзади, когда еще совсем недавно шел впереди, Иван не понял, не заметил.

— …то через этого паренька. Он частенько будет появляться у вас там, поблизости. Или через других ребят, они смышленые. Или прямо к часовому. Ну, что, будем действовать, Иван Михайлович?

— Буду стараться. Но у меня к вам, Михаил Михайлович, еще… Я не знаю, как и назвать — то ли это просьба, то ли вопрос…

— А говорите, как есть, — улыбнувшись, предложил Пасынок.

— У меня есть здесь надежный, проверенный человек, можно сказать, что друг… Бежали в одной группе с этими ребятами… Сержант Степан Подкорытин. Вот если бы и его подключить… Мы бы с ним… Мы бы с ним этого вражину, поднявшего руку на Жахона, из-под земли бы достали. Клянусь.

— Иван Михайлович, я не могу запретить вам проявлять инициативу. Вам виднее, как действовать, как поступать. Подключайте к работе и вашего друга. И если он действительно верный и надежный, то нам еще и на одного человека меньше под подозрением держать.

На самой кромке поляны Пасынок расстался с Иваном Кондратьевым.

34

И снова небо посерело. Но на этот раз не только из-за приближения вечерних сумерек. Небо затянулось тяжелыми непроницаемыми тучами, начал накрапывать мелкий нудный дождишко.

— Вот какая мерзкая погодка, — буркнул недовольно Жаблин. Гриднев плелся за ним молча и уныло, с опущенной головой, словно к чему-то приглядывался у себя под ногами и не мог ничего путного разглядеть. Ему, видно, до чертиков надоело преследование группы, возглавлял которую ненавистный Жаблину старлей.

— Наконец-то, — вдруг оживленно произнес Жаблин, увидев через густо переплетенные ветки деревьев злополучную группу, решившую сделать остановку для ночлега. Ему и самому надоело идти с друганом за этими людьми по пятам, опасаясь быть невзначай обнаруженными. Этого до поры нельзя было допустить ни в коем случае.

Гриднев с завистью увидел, что у преследуемых ими в который раз разгорелся костерок.

— А мы как проклятые, ни погреться, ни обсохнуть, ни чайком побаловаться… — заныл он ту же песню на тот же мотив.

Действительно, у обоих все время, пока они следом за разведгруппой переходили болото, в сапогах хлюпала вода. И не было времени сделать привал, чтобы он был и с огоньком, и с горячей пищей.

— Да хватит ныть, Гриня, — раздраженно шикнул Жаблин. — Бог терпел и нам велел.

Гриднев умолк.

— Давай-ка и мы будем готовиться к ночлегу, пока еще хоть что-то видно, — предложил Жаблин. — Я считаю, будет то, что надо, если мы вон под той разлапистой елью обоснуемся. Там должно быть сухо — это первое. Второе — если случай какой непредвиденный и неприятный подвернется — нас там обнаружить непросто. И третье — наблюдать за этой командой оттуда не так уж сложно.

Гриднев устало согласился. Лучшего все равно рядом ничего не было.

— Ничего, прорвемся, — ободряюще произнес Жаблин, направляясь к выбранному месту. — И подогреемся малость. У меня во фляжке еще осталось чуток. Держись, братан! Со мной не пропадешь.

Гридневу слабо верилось в последнее заверение Жаблина. Но выбора не было.

Жаблин, в отличие от Гриднева, был настроен оптимистично, потому и переносил сопутствующие тяготы и лишения без уныния и слез. Он знал, что его цель — вот она, впереди. Только требовались выдержка и терпение. А он, лишь подвернется случай, своего не упустит. Да, Жаблин чувствовал себя удачливым охотником, идущим за своей добычей по верному следу. И он не убьет ее, нет. Она нужна ему живой, а не дохлой. За живую, ну, в крайнем случае, за подранка он уверенно надеялся заполучить достойный выкуп, как минимум, равный его жизни.

Прошлой ночью, точнее, поздним вечером, вот так же сидя у костра, проводник в разговоре со Страськовым, — Жаблин подслушал его, подкравшись, — проговорился, что они могут быть в отряде уже завтра к вечеру. «Эта ночь последняя, когда еще можно решиться и захватить хотя бы подлого гнуса Страськова. А с сержантом и этой девкой разобраться позднее» — наметил примерный план действий Жаблин. Но как это сделать, ему пока плохо представлялось. «Будет день — будет пища», — вспомнилась ему поговорка. Все решится само собой, когда подойдет время. Он и до сегодняшнего вечера немало думал и прикидывал, как провернуть это непростое дело — захватить живьем Страськова и разобраться с Иркой Игнатьевой и с сержантом. Но все его расчеты рассыпались по одной простой причине — они с Гриней были недостаточно вооружены. У него было всего, как оказалось, три патрона в обойме пистолета, который у него остался после памятного события у «окопчиков», где он повздорил со Страськовым. Был еще, правда, как всегда, нож за голенищем сапога… Но во всех прикидках и расчетах Жаблин всякий раз приходил к одному и тому же неутешительному выводу — имеющегося в наличии арсенала на всю группу разведчиков явно не хватает. А промаха, даже малейшего, быть не должно. Все необходимо сделать чики-пики. Потому решение им было принято одно — без шума захватить ненавистного старлея. Страськов представлялся Жаблину наиболее важной фигурой во всей этой группе, можно сказать — он был для Жаблина пропуском в новую жизнь. Ну, а с остальными… «Дай срок, — думал Жаблин, — и до вас доберусь».

— Ну что, Дмитрий Александрович, — обратился к Алексееву между прочим Страськов, присаживаясь рядом у разгоревшегося костра, — как считаешь, ждут нас в отряде?

— Да вот, иду с вами и думаю, а на месте ли отряд? Не придется ли его по нашим лесам искать? Жаль, конечно, что постоянной, да что там… Никакой связи с отрядом все это время у меня не было. Но я твердо надеюсь, что все у нас будет хорошо. Иначе просто и быть не может.

Страськов хотел еще что-то спросить у проводника, но тут раздался голос Ирины, взявшейся готовить ужин.

— Чай готов, друзья, — возвестила она. — Вынимайте кружки.

— А к чаю?.. — спросил кто-то.

— А к чаю только лишь по маленькому бутербродику, — уточнила Ирина. — То есть, по кусочку хлеба с кусочком сала.

— И все? — удивился тот же голос.

— На ночь вредно переедать.

Зазвякала посуда. К исходящему паром алюминиевому чайнику, черному от копоти и сажи, потянулись разномастные кружки.

Божий свет… Рассветный ли, закатный ли или дневной… Льющийся обильно и повсеместно, он дает полное, объемное, трехмерное представление об окружающем предметном мире. А вот ночью… При свете, идущем, к примеру, от костра, впечатление совершенно иное. Принимая и отражая отсветы костра, предметы — стволы деревьев ли, вещевые ли мешки, оружие, одежда ли, да даже лица сидящих у костра людей — видятся пурпурно-оранжевыми пятнами, постоянно меняющими насыщенность и яркость. Они, эти предметы, воспринимаются плоскими контурами на фоне кромешной тьмы, яркими или едва угадываемыми и порой причудливыми.

Лицо Ирины, пока она хозяйничала у костра с чайником в руках, то ярко вспыхивало от отсветов костра, то терялось в густой темноте. За ней исподволь, но неустанно наблюдал Страськов. Ее присутствие в группе не оставляло его равнодушным, навевало скабрезные мысли и понуждало бы к действиям, если бы не одно важное обстоятельство — его помощник младший сержант Боровых. Этот вояка не выпускает ее из вида, постоянно опекает ее, не оставляет ни на минуту без внимания. «Вот зараза, вот сволочь», — думал сейчас о нем капитан, подставляя, однако, кружку к черному носику чайника. Он хотел было сказать ей, пользуясь случаем, оригинальный, остроумный комплимент. Или же обратить ее внимание какой-нибудь невинной шалостью. Или хотя бы игриво отшутиться. Но вместо всего этого он, к своему удивлению, лишь выдавил хриплым голосом:

— Спасибо.

Страськов видел, сколь напряженно наблюдал за ней Боровых, когда Ирина направилась в его сторону. И это смешало все его карты.

Но вот, наконец, с ужином покончено. Алексей определил очередность дежурства у костра, назначив первую пару — проводника Алексеева Дмитрия Александровича и радиста Байгозина Виктора — поддерживать огонь и охранять покой остальных. Чтобы не терять драгоценного времени на отдых, вскоре бойцы, теснясь, улеглись вокруг костра.

Пока возле костра было оживление, Жаблин подобрался к нему, но с расчетом, чтобы не обнаружить себя. Он решил ожидать здесь хоть до полуночи, хоть до раннего утра, когда старлей надумает отлучиться от костра по естественным надобностям. Жаблин пронаблюдал и отметил для себя, что старлей это делает даже по нескольку раз за ночь. Поэтому для Жаблина немаловажным было сейчас, в эту решающую ночь, — угадать предполагаемый маршрут, которым может направиться от костра Страськов. Когда все улеглись и определилось место отдыха Страськова, Жаблин с большой осторожностью перебрался на линию вычисленного им возможного маршрута старлея. Здесь он затаился до поры. Его не покидала уверенность, что все он сделал правильно и все его расчеты верны. Он спокойно ждал свою жертву. А Гриднев, которого он не допустил к столь важной операции, чтобы не создать лишнего шума, ожидал его там, под еловыми лапами.

В стороне, недалеко от костра, сидели двое — пожилой мужчина-проводник и молодой боец. Примерно через час пожилой поднялся и направился в лесную темноту в противоположную от Жаблина сторону. Он вернулся минут через шесть-семь, неся с собой несколько попавшихся по пути хворостин. Бросив их в костер, пожилой уселся на место.

Алексей никак не мог заснуть. В голове роились путаные мысли о минувшем, о предстоящем. Что его ждет впереди… Но вот он сосредоточился на событиях сегодняшнего дня. Родилось несколько рифмованных строк, которые, увы, записать некуда.

Рядом, за Перезоловым Николаем, завозился старший лейтенант Страськов. Поднялся. Взглянув спросонья на дежуривших у костра, потоптался и не торопясь пошел прочь, в лесную темень. Прикидка Жаблина оправдалась. Старлей двигался в его сторону. Вот Страськов прошел рядом с притаившимся Жаблиным и остановился. Повозился с ширинкой и начал справлять малую нужду.

— Я вам не помешаю? — едва слышно спросил Жаблин, сделав в сторону старшего лейтенанта пару шагов. — А то в одиночку как-то не совсем ловко, да и страшновато в темном лесу.

Страськов вздрогнул от неожиданности. Следом вроде бы никто не шел. Но чем черт не шутит — возможно, спросонья он мог и не приметить. Беспокойство отступило. Здесь, в глухом лесу, невозможно встретить посторонних. Ясное дело, что с ним сейчас говорит кто-то из своих. Но кто? Страськов не стал угадывать.

— Располагайся, тесно не будет, — пожав плечами, разрешил Страськов, заканчивая свое интимное дело. Он развернулся, чтобы возвратиться к костру, не вглядываясь в случившегося рядом напарника. Сделал шаг… Жаблин замахнулся и рукояткой пистолета ударил старлея в затылок. Осевшего, разом потерявшего сознание Страськова он подхватил повыше колен, подтолкнул его вверх, перебросил тяжелое тело через плечо и, осторожно ступая, двинулся в сторону Гриднева.

— Гриня, все, делаем ноги, — тихо сказал Жаблин, подойдя со своей ношей к разлапистой ели.

— Что, все, готов? — с удивлением спросил Гриднев. — Ниче себе. Ну ты даешь!

— Пока не хватились, пока темно, надо линять отсюда как можно быстрее и как можно дальше, — жестко распорядился Жаблин. И, тряхнув безвольное тело Страськова, удобнее расположив его на плече, пошел прочь. Гриднев, более ничего не говоря, последовал за ним.

Они прошли немалый путь, удаляясь все больше и больше от места привала группы разведчиков. Шли, уже совершенно не опасаясь, что за ними может быть организована погоня. В темноте… Да незнамо куда… Нет, погоня просто исключена. А между тем над лесом посерело. Ночь нехотя уступала место утру. Стали различимы деревья и кусты.

За спиной Жаблина, куда свешивалась голова Страськова, раздался стон.

— Кажется, приходит в себя наша добыча, — усмехнулся Жаблин. — Вот будет для него сюрприз, когда оклемается. А давай-ка, Гриня, передохнем, в самом деле. А то рвем как ошалелые. Да и на нашего мудака посмотрим. Может, уж пора ему с моей шеи слезть да своими ножками топать.

— Давай, — коротко ответил Гриднев.

И действительно, удивление Страськова было неописуемо, когда он увидел знакомое лицо Жаблина. Он готов был встретить кого угодно, но только не этого человека.

— Ну что, голуба, оклемался? — пропел Жаблин. — Поди, и ножками идти готов?

Глаза Страськова округлились. Он протер их, удостоверившись, что не спит и его заклятый враг явился к нему не во сне, а стоит перед ним наяву и довольно ухмыляется.

— Вот так мы с тобой, голуба, и встретились нежданно-негаданно, — все тем же елейным тоном продолжал Жаблин. — Видишь, как мир тесен. Так что считай, ты крепко попался, голубок. И от меня тебе дорога будет только в одну сторону. Догадываешься, куда? Вот то-то. Ну-ну, только в обморок не падай от радостной встречи. Давай, подымайся на дыбоньки. Вот так, молодец, — похвалил Жаблин своего пленника, увидев, наконец, Страськова, стоящего на ногах.

Он распахнул у старлея гимнастерку и осмотрел его нательное белье. Потом вытащил из его галифе подол белой рубашки, ухватил ее край и, резко рванув, отделил от нее приличный кусок. Гриднев с непониманием наблюдал за действиями своего напарника, а Страськов от страха даже не шевельнулся. Он настолько обомлел, что, казалось, не дышал. А Жаблин обломил у ближайшего куста ветвь покрепче. Вырванный кусок ткани начал привязывать двумя концами к этой ветке. И вот в руках Жаблина оказался маленький белый флажок. Жаблин поднял его над головой и живо помахал им.

— Вот, это наша главная охранная грамота, — пояснил он, главным образом, Гридневу. — Теперь нам только бы выйти на какую-нибудь дорогу и встретить там наших благодетелей.

Жаблин развернулся и вытянутой рукой с флажком указал направление.

— Вперед. За мной. К нашим новым надежным покровителям, к новой жизни, к истинной свободе, к борьбе с комиссарами и большевиками, — провозгласил он.

35

Два полицая подошли к низкой, вросшей в землю избушке и через прясло окликнули белоголового мальчонку лет шести, играющего с рыжим щенком:

— Эй, малый, слышь, штоль, а бабка Марфа дома?

Мальчонка ответил:

— Дома.

— Позови-ка ее на минутку.

— Баба, баба! — тоненько крича, бросился к двери дома мальчонка. — Там тебя дяденьки спрашивают…

Вскоре перед полицаями стояла пожилая, но далеко еще не престарелая Марфа Петровна Маврина.

— Ну, чаго вам?

— Тебя в управу вызывают, — сказал ей полицай, что был повыше.

— По кой? — спросила Марфа Петровна.

— Ты нам вопросы-то не задавай, а пошевеливайся, — раздраженно рыкнул на нее низкорослый.

— Да будьте вы неладны, — заворчала Марфа Петровна, развязывая и снимая передник. Сняв, она бросила его на край старой телеги, где с незапамятных времен жидкими клочками лежало сено да три иссохших и истлевших от времени березовых веника.

— Ванюша! — позвала она мальчонку.

— Да, баб, — отозвался малыш.

— Сиди дома. Со двора никуда. Я скоро, — дала она наказы внучку. И направилась к чудом державшимся кривым воротцам.

— Это что? Что это, я спрашиваю? — водил рукой, показывая на беспорядок в кабинете, Захар Савельевич Телепнев. Он значился бургомистром Стругажа. Только что он вернулся из Красноведенска, куда отлучался по служебным надобностям, и вот… В его кабинете как Мамай прошел. А за порядок в этом кабинете, кстати, отвечала техничка Марфа. Она должна была еще поутру со стола и шкафов пыль стереть и полы промести. А вместо этого на столе грязные стаканы, какие-то тарелки с объедками, крошки кругом, окурки натыканы в эти же тарелки, обрывки каких-то бумаг (и не его ли документов?), и черт знает чего еще тут только нет.

— Тэк, это порядок? Я тебя, Марфа, спрашиваю — это порядок? А? — допытывался Захар Савельевич.

— А это ты у своих помощничков спроси, Захар Савельич, про порядок в твоем партаменте.

— Это у кого ж я, по-твоему, спрашивать должон? — взвинтился бургомистр.

— А у кассира-счетовода Харитона да у хромого агронома… Вот у них допытывай.

— А что они? Коль заикнулась, так и дальше сказывай, — не унимался Трутнев.

— Да то, — в сердцах отвечала Марфа Петровна, — я пришла, как обычно, прибираться утром, а они вдвоем тут хозяйничают. Мы, говорят, Захар Савельича ждем. А сами расположились, как в кабаке каком. И бутылка на столе, и закуска, и дым коромыслом… Короче, они выпроводили меня из кабинета, чтоб, значит, я им не мешала. Так что порядок ты с них и спрашивай, Захар Савельич. А я тут своей вины не чую.

— Ну ладно, Марфа, не гоношись лишка, — примирительно сказал Захар Савельич. — Будя разберусь с имя. Но ты все-таки хоть малость приберись. Негоже среди такой свалки мне здесь чухаться.

Марфа Петровна выпроводила Телепнева покурить и взялась за уборку.

Телепнев хотел было направиться на поиски Харитона Мокина и Силантия Швецова, на которых указала Марфа, но, плюнув, раздумал. Сегодня у него не было никакого желания портить себе настроение, разбираясь с этими алкашами. «Я вам опосля задам жару», — пообещал им бургомистр. И вышел на крыльцо, на свежий воздух. Не успел он вынуть из немецкой белой пачки IMPERIUM сигарету, как услышал за своей спиной:

— Добрый день, господин бургомистр.

Оглянувшись, он увидел Фрола Акимыча Пупыря — старосту Озерного.

— Доброго здоровьица, — ответил Захар Савельевич. И продолжил чикать зажигалкой. Пустив наконец первый клуб дыма изо рта, Телепнев спросил у Фрола Акимыча:

— По нужде в наши края али как?

— Дак приехал вот дочери платье справить… — ответил староста.

— Тэ-эк, растет девка, стало быть, — сделал вывод бургомистр.

— Растет, ой, растет, — поддержал староста. — Пошти невеста уже.

— Ну, а как в Озерном? Все тихо, спокойно?

— Да все ладом, Захар Савельич. Все слава богу.

— Ну и добро, — решил свернуть пустопорожний разговор Телепнев.

— Токо вот, — протянул староста, — дело-то какое…

— Какое у тебя еще дело? — недовольно пробурчал бургомистр. — Выкладывай будя.

— Людев подо мной не лишка, — пожаловался Фрол Акимыч. — Прошлый раз-от моих-ить человек пять партизаны положили, кои с обозом-то ехали.

— Тэ-эк, — протянул Телепнев, — а я тебе где людев-то возьму, покумекай головой. Рожу, что ли. И у меня их не дивизия.

— Едак так. Охо-хо! — вздохнул Фрол Акимыч.

— Дак ты щас домой, в Озерный, али еще каки дела в Стругаже есть?

— Побуду ишо нето. Найду заделье, — с готовностью ответил Фрол Акимыч.

Промеж их разговора из дверей управы вышла Марфа Петровна, прошла по крыльцу и начала спускаться вниз по лесенке. Телепнев сказал ей вдогонку:

— Спасибо, Марфа. А я этих варнаков накажу, честное слово.

— Да ладно, — махнула Марфа Петровна рукой и по добротно утоптанной дорожке направилась в сторону дома.

И тут за углом послышалось громкое и протяжное:

— Тпр-р-р-рр-у-уу.

Вскоре из-за угла появился полицай с белым флажком в руке и, увидев на крыльце Телепнева, воскликнул обрадованно:

— О, Захар Савельич, как хорошо, что вы на месте. Мы вам кое-что этакое привезли…

Следом за ним из-за угла вывернули еще два полицая, подталкивающие трех пленных. Один из них брел со связанными руками.

— Тэ-эк, это что, партизаны, что ли? — заинтересованно спросил бургомистр.

— Како, Захар Савельич. То не партизаны. То, почитай, из-за самой линии фронта людишки к нам притопали, — пояснил первый полицай.

— Ну?! — удивился бургомистр.

— А вы вот их потрясите, Захар Савельич, и, наверно, еще не то от них узнаете.

— Ладно. Потрясу. Ведите пока их ко мне в кабинет, — распорядился Захар Савельевич.

Перед Захаром Савельевичем стояли трое пленных, подобранных на дороге у Сухого лога. Докладывал первым появившийся у крыльца полицай.

— Едем мы, значит, и вдруг на дорогу выбегает вот этот, — указал полицай на Жаблина, — в военной форме, и кричит, значит: «Стойте, погодите!». И флажком помахивает.

Полицай показал флажок.

— Ну, мы, конечно, оружие наизготовку, чем, думаем, черт не шутит… Приостановились, правда.

Полицай несколько унял волнение и дальше говорил уже спокойнее.

— Ну, а этот вот, — вновь указал он на Жаблина, — подбежал к нашей телеге и говорит: мол, мы с той стороны фронта бежим и хотим, мол, сдаться. Ну, а потом, значит, появились и эти двое, после того, как этот вот окликнул их. Так что, господин бургомистр, нам пришлось на телеге потесниться, чтобы доставить их сюда.

— Ладно, погодь гутарить, — остановил Телепнев полицая. — Дакось я их послухаю. Ну, теперича вы сказывайте — кто, что, да как, да откуда?

— Мы оттуда. Мужик-то правильно сказал, — покосился Жаблин на полицая, — мы из-за линии фронта чешем.

— Не ближний путь, — заметил бургомистр.

— Так причина важная была.

— Ишь ты, какие деловые да озабоченные. Причина у них была, — усмехнулся бургомистр. — Тэк, ну, выкладывайте нето, что за причина такая вас в эку даль погнала.

Жаблин подробно и обстоятельно рассказал и о группе, продвигающейся в партизанский отряд, и о причине преследования ими этой группы, и о том, как им хотелось перейти в услужение к немцам.

— Тэ-эк, а где находится партизанский отряд, вы, конечно, не знаете, — предположил бургомистр.

— Откуда. Нет, конечно. Понятия не имеем. Вся группа за проводником перлась. Да и он, проводник, то есть, тоже сомневался — на прежнем ли месте он, отряд-то, — сказал Жаблин.

— Тэк, значит, служить у немцев хотите? — почесал затылок бургомистр.

— За тем и шли.

— Все? — уточнил Захар Савельевич. — Я гляжу, вон у офицера вашего руки-то повязаны.

— О, господин…

— Бургомистр, — подсказал Телепнев.

— … бургомистр, — подхватил Жаблин. — Этот офицер — особая история. Во-первых, он и есть командир этой, засланной к вам в тыл, группы, во-вторых, это не простой офицер…

— Это как, не простой? — удивился Телепнев.

— Это полковой особый оперуполномоченный, старший лейтенант НКВД. Страськов его фамилия.

— Мать твою! И действительно — не простой офицер, — воскликнул бургомистр.

— А вот поглядите, — Жаблин пошарил в карманах галифе, вынул оттуда комок смятых бумаг и пару картонных книжечек.

— Тэк, что это? — спросил бургомистр.

— А вы поглядите, поглядите, — настаивал Жаблин. — Вот это — его офицерская книжка. Нате-ка, гляньте. А вот это — его партбилет…

— Ах ты сволочь! — возмутился доселе не проронивший ни слова Страськов. — Рылся в моем кабинете!

— Раз ты забыл с собой документы взять, — ядовито произнес Жаблин, — то я о них позаботился.

Страськов зло стрельнул в сторону Жаблина глазами и замолчал.

— Эти документы, несомненно, заинтересуют немецкие власти, — высказал мнение, ознакомившись с книжицами, Телепнев.

— Кроме того, он очень много военных секретов знает, — продолжал усугублять положение Страськова Жаблин.

— О, немцы оченно любят военные секреты, — живо усмехнулся бургомистр. — И умеют их выбивать.

— Между прочим, — не преминул вставить Жаблин, — этот тоже был мастер секреты выбивать.

— Ты чо плетешь, сука, — возмущенно воскликнул Страськов.

— Во, почуял — жареным запахло, — злорадно усмехнулся Жаблин. — Ничего, ничего, ты еще повертишься на вертеле.

— Ну, ладно, с вашим офицером картина ясная. А вы-то что за птицы?

— Мы то? — переспросил Жаблин. — Мы то люди маленькие, простые. Как говорится: нас толкнули — мы упали, нас подняли — мы пошли. Рядовой состав, одним словом. Но в душе — советскую власть ненавидим.

— Тэк, я вот смекаю, что вы люди без рода, без племени, без фамилии и без имени, — усмехнулся бургомистр.

— Как без рода, без племени! — обиженно воскликнул Жаблин. — Я — Рябов. Сергей Яковлевич Рябов. А мой друг — Кусков Федор Афанасьевич.

— Тэк, господа пленные, офицерско-рядовой состав. С вами балакать можно долго, — наконец устало произнес бургомистр, — но и немцам с вами погутарить шибко хочется. Так что готовьтесь к долгому и обстоятельному разговору. А особливо вот с ним, — Телепнев глянул на Страськова, — который много военных секретов знает, наверняка будут балакать по-особому. Оне-то все выведают, уж будьте покойны.

И тут же Телепнев обратился к все еще стоящему у двери полицаю:

— Тэк, Потап. Забери-кось этих гавриков отсель и упрячь до поры в каталажку. Да глаз с их не спущай. А я сичас доложу коменданту об их появлении у нас. Пусь с имя немцы дале разбираются.

Оставшись в кабинете один, Телепнев поднял телефонную трубку.

Дорога от Красноведенска до Стругажа то и дело петляла то между

каменных нагромождений, то между тесно подступающих к ней густых и темных лесных массивов, и редко когда она простиралась по открытым светлым и солнечным лугам и полям. Даже при многочисленном и основательно вооруженном сопровождении, а машину с комендантом Стругажа Гюнтером Штольцем сопровождало чуть ли не полроты мотоциклистов под командованием гауптмана Вальтера Крафта, Штольц не мог проезжать глухие и темные участки этой дороги без нервного напряжения. Он дышал свободнее, когда кавалькада вырывалась на просторные и обозреваемые участки дороги. Ясное дело, причиной беспокойства для Штольца были партизаны.

Комендант возвращался в Стругаж из Красноведенска с совещания, которое проводил бригадефюрер Ганс Кугель. Таких совещаний проводилось не менее двух в месяц. В этом месяце совещание было первым.

Хотя в машине рядом с комендантом сидел гауптман Крафт, Штольцу не хотелось разговаривать ни с кем. Он сейчас предпочитал предаваться своим мыслям. Оживился, лишь когда его машина наконец покатила по улочкам Стругажа.

Уставший от беспокойства Штольц переступил порог своей приемной, и его встретил адъютант обер-лейтенант Штоббе:

— Вам, господин комендант, звонил бургомистр…

— Что ему надо?

— Его подчиненные поймали трех красных диверсантов, — ответил Штоббе.

— И где они сейчас, эти диверсанты?

— В полицейском участке. Взаперти.

— Герман, найди майора Рейнбольда и передай ему от моего имени — пусть он займется этими диверсантами. Хотя… Красные диверсанты… Что это за люди? Чего им понадобилось в наших местах? Пожалуй… Перезвони бургомистру, пусть через час доставит этих пойманных вояк сюда, в комендатуру. Я сам хочу на них посмотреть.

— Есть, — ответил адъютант.

Бургомистра с пленными старшим лейтенантом Страськовым, Жаблиным и Гридневым сопровождали двое полицейских. Обер-лейтенант Штоббе указал путь в подвальное, сумрачное, с низким потолком, помещение, где стоял темный дощатый стол, за ним стул, а перед столом, на некотором отдалении, тяжелый, кондовый привинченный к полу табурет. Как позднее оказалось, в темном углу стоял еще один стул. За столом место занимал майор Рейнбольд. Свет от лампочки без абажура был тусклым, рассеянным, и требовалось напрягать зрение, чтобы что-то здесь рассмотреть. Страськов, небритый, с нечесаными взлохмаченными волосами, выглядел утомленным, безвольным. Он один был доставлен сюда со связанными руками.

Рейнбольд, брезгливо оглядев вошедших, сказал Телепневу:

— Binde seine Haende los.[44]

Бургомистр засуетился подле старшего лейтенанта, начал бороться с тугими узлами, затянутыми его подручными на совесть.

Жаблин и Гриднев не ожидали такого поворота в их судьбе. Думали, что немцы примут их с распростертыми объятиями. Но пока получалось совсем не так. И они сейчас стояли робкими, жалкими и притихшими, теша себя хиленькой надеждой, что для них еще, может быть, все и обойдется, что примут их немцы к себе на службу…

В подвальном помещении стояла напряженная тишина. Майор Рейнбольд более не обращал никакого внимания на присутствующих. Бургомистр, затаив дыхание, стоял рядом с пленными, искоса на них поглядывая. Обер-лейтенант Штоббе вообще вышел за дверь подышать свежим воздухом. Казалось, что все здесь замерло в ожидании чего-то или кого-то. И верно — ждали коменданта, оберста Штольца. Через томительные пятнадцать минут он, кивнув Рейнбольду, прошел и сел на стул в углу.

Майор Рейнбольд, едва освещенный тусклой настольной лампой, оживился. Он обратился к пленным:

— Es ist in ihrem Interesse, Wahrheit und nur Wahrheit zu sagen.[45]

Появившийся в след за Штольцем обер-лейтенант Штоббе перевел пленным слова майора Рейнбольда. И от себя добавил:

— Вам это понятно, твари?

— Так, а мы и пришли… Мы всегда готовы… Нам-то таить нечего… — вразнобой заговорили Жаблин с Гридневым. Страськов не встревал в минорное звучание этого дуэта. Он ждал своего часа, своего времени, когда дело дойдет именно до него. А что допрос не коснется его — он даже не допускал такой мысли. Только мог гадать — а чем он для него закончится?

Но, как ни странно, допрашивать Рейнбольд не стал ни Страськова, ни Жаблина с Гридневым, а обратился с вопросом к бургомистру. Обер- лейтенант перевел его слова Телепневу:

— Где, когда и как диверсанты попали к вам в плен?

Телепнев растерялся. Но, собравшись, начал обсказывать историю их появления в Стругаже.

— Да, да, — не выдержал Жаблин, когда Телепнев повел речь о двух рядовых, приведших связанного офицера, — мы его сюда к вам и вели.

— Молчать! — прикрикнул обер-лейтенант на Жаблина. — Будешь говорить, когда тебя спросят.

Закончив свой рассказ, бургомистр спохватился.

— А вот, кстати, документы этого офицера, — выложил он перед майором бумаги, что передал ему ранее Жаблин.

Рейнбольд подержал в руках документы Страськова, рассмотрел их, после встал и передал их коменданту:

— Bот, полюбуйтесь на это.

Очередь дошла до Страськова. Его не били, не пытали. В этом никакой надобности не было. Он оказался покладистым пленным, с понятием. Он знал цену своей жизни, он любил ее, и потому для него не существовало вопросов, на которые он отказаться бы отвечать. Страськов выложил все, что знал о своей группе. Перечислил поименно весь ее состав. Он также сообщил о главной цели группы — арестовать или уничтожить руководство партизанского отряда, чем немало удивил немцев.

— Это как так, почему вдруг? Руководителей отряда — и арестовать… — переводил вопросы Штольца обер-лейтенант.

Страськов обстоятельно объяснял: мол, и командир отряда, и его помощник в гражданскую войну были бандитами и воевали против советской власти.

— Вот оно что! — произнес майор Рейнбольд. — Так, возможно, это наши люди, и мы зря ломаем копья, пытаясь разгромить эту партизанскую банду. Может, стоит пойти по другому пути?

Штоббе не потрудился озвучить для бургомистра рассуждения майора. Когда оказалось, что от Страськова больше ничего путного добиться уже невозможно, как и от остальных двух, у майора Рейнбольда возник вопрос, адресованный им коменданту Штольцу:

— Ну и что нам с этой тряпкой делать? Может, расстрелять к чертовой матери или отдать его доктору Вернеру? Пусть послужит науке. Вернер сделает из него какую-нибудь тварь. А? Да и этих двоих за компанию туда же.

Штольц, вставая со стула и направляясь к двери, коротко бросил:

— Повесить всех на самом видном месте.

— Вот так, русское отребье, диверсанты хреновы, — язвительно заговорил с пленниками обер-лейтенант, — готовьте шеи. Скоро вы будете болтаться на виселице, пугая ворон.

— Ты!… Ты!… Подлец… Ты, Жаба, виноват, что нас повесят… — зашелся в истерике, обливаясь слезами, Гриднев. — Ага, ждут нас здесь… А вот — на! Никому мы тут и нахрен не нужными оказались… Да еще и за врагов нас посчитали… Повесят…

Гриднев рыдал, звучно всхлипывая, бормоча что-то неразборчивое, сморкался, плевался, растирал слезы и сопли по лицу рукавом гимнастерки. Жаблин молчал. И не потому, что ему в ответ Гридневу сказать было нечего. Он, конечно и мог бы, и знал, чего ему ответить… Но сейчас Жаблин думал о своем. Озадачивал себя простым вопросом: «Ну неужели все старания напрасны? Неужели доставка ими сюда старлея Страськова не стоит их… его жизни?» Вон он, подлец, — Жаблин уставил свой взгляд в угол, куда забился Страськов, — всю его жизнь пустил под откос. «Дешевка», — оценил он старлея. «Надо было его кончить еще там — и дело с концом. Так нет — поперся сюда, дурак. Решил продать подороже. Торговец хренов, — корил он себя. — Вот и плачу, выходит, за свою дурость жизнью». И тут почему-то вдруг вспомнился Жаблину Вадим Шелепов. Главное — его слова, что мол, ты сдохнешь, как шелудивый пес. «Вот ведь, — подумалось Жаблину, — неужели на самом деле суждено тоже принять мученическую смерть?». От этой мысли пробежал холодок по телу. Вопли и стенания Гриднева Жаблин не слышал. Или слышать не хотел. А Страськов, находящийся тут же, в этой тесной, сырой, темной, мрачной комнатенке, куда их заперли до казни, втиснулся в один из углов, чтобы быть подальше, насколько это возможно, от ненавистных ему компаньонов. Его тоже терзали вопросы, на которые ответов было не сыскать. И первый вопрос — как так случилось, что он вдруг оказался в руках у немцев? Он, командир боевой группы… и здесь. А группа сейчас, должно быть, уже достигла цели, нашла партизанский отряд. А он… И откуда, как, каким образом оказались рядом эти два мерзавца? Этот ненавистный Рябов?

Гриднев окончательно дошел до ручки.

— Ах ты, сука… Ты, Жаба поганая, подвел меня под виселицу!.. Погубил меня… — с истеричными криками Гриднев набросился на Жаблина.

Он как умел размахивал кулаками, пытаясь нанести своему теперь уже ненавистному другу ощутимые побои. Он старался попасть кулаком ему по лицу, угодить в живот, в грудь, нанести удар по голове… Но Жаблину хватило одного сильного и точного удара, чтобы Гриднев угомонился. Он отлетел в противоположный от Страськова угол и затих. Теперь он просто тихо плакал от обиды и бессилья что-либо поправить.

— Поди-ка, Михась, пошукай Пупыря, старосту Озерного. Он гдей-то тут должон шляться. И приведи его сюды, — приказал бургомистр дежурившему у его дверей дородному полицаю.

— Бу сделано, — рявкнул полицейский и торопливо, но тяжело ступая двинулся от дверей кабинета.

Скоро на пороге появился Фрол Акимыч.

— Помнится, Фрол Акимыч, ты токо что жалился, что у тебя людев нехватка.

— Пошти-што нет совсем, — кивнул головой староста Озерного. — Да и из тех, што ести ишо — пьянь голимая. Взять хотя б того же Федьку Зарубина…

— Будя про Федьку, будя, Фрол Акимыч.

Староста осекся.

— Тэк вот, Фрол Акимыч, — случай выпал. Тока случай, прямо скажем, непростой. — Телепнев в задумчивости помолчал. — Видал, поди, пленных-то, что мои с-под Сухого логу приперли? Ты же тута в энто время крутился.

— Этто трех-то которые? Дак видел мельком, — признался Пупырь.

Бургомистр прикинул еще тогда, когда Марфа обихаживала его кабинет, что эту пару вояк, прихвативших с собой офицерика, можно было бы где-то и у себя пристроить. Да вот хотя бы Пупырю на службу передать. Но вот какая оказия произошла — комендант приказал их прилюдно повесить. А это значит — пропадут перебежчики ни за понюшку табаку. Но мыслишка у бургомистра до сих пор так и свербит, не дает покою — найти подход к коменданту, выпросить их для полезных нужд, покуда в расход не пустили. Хозяйственная сметка у Телепнева Захар Савельича была. Он никогда не давал пропасть самой, казалось бы, пустячной вещи в своем хозяйстве. А тут цельных два человека. Не приладить их к делу — это Захар Савельичу казалось просто кощунством. И глаз у него пал для решения этой проблемы на Фрола Акимыча Пупыря.

— Да, случай непростой выпал, Фрол Акимыч, — повторил Телепнев.

Фрол Акимыч дожидал: коли Захар Савельич заикнулся об людях, то, стало быть, имеет что-то ему предложить.

— Я ба спробовал, Фрол Акимыч, на твоем месте как-то подобраться ба к коменданту. Выпросить ба двух вояк к себе на службу…

— Эт-то как жа? Я… И к коменданту? К самому?! — возбужденно воскликнул Пупырь. — Да ить меня к ему и на порог-от не пустют. Ежли не стрелют, так вытолкают в шею. Вот ежели бы, скажем, ты со мной, али я с тобой к этому коменданту… Тоды бы ладно было. Можно было бы и испросить у него про ету пару пленных.

— Ну что с тобой делать, Фрол Акимыч? Экий ты, однако, несамостоятельный человечек. И все-то тебе надо, чтобы кто-то подсобил, направил ба… Подсказал… Ладно-ть, давай будя через часок спробуем вместе до него дойтить.

Захар Савельичу и самому не хотелось попускаться от своей затеи.

В приемной коменданта напротив обер-лейтенанта Штоббе сидел майор Рейнбольд. У них происходил сугубо мужской разговор. Майор попечалился обер-лейтенанту об отсутствии в Стругаже приличных девок.

— Ты понимаешь, Генрих, сколько не приглядываюсь… Нет в городке ни одной хоть сколько-нибудь привлекательной бабешки. Ну нет. Ни одной. Ну разве такое может быть? — ты мне скажи.

— Да, я, пожалуй, с вами соглашусь, господин майор. И я пока не встречал ни одной приличной особы. И это удивительно.

— А вот у доктора Вернера… Ты не поверишь, Генрих, есть такая краля, — как увидишь… Пожалуй, на ногах не устоишь.

— Да ну? — не поверил обер-лейтенант.

— Клянусь.

— Неужели такая красавица?

— Такую и в кино не увидишь, — убеждал майор обер-лейтенанта.

— Поверить трудно, — все еще сомневался Штоббе.

— Я тебе больше скажу, — раззадорился майор, — у этого доктора, скажу тебе по секрету, есть и свой литературный салон, есть свой театр, есть свой зверинец — он из людей, конечно… И, я уверен, есть у него там и свой гарем…

— А вот в это, господин майор, вообще поверить невозможно, — усмехнулся обер-лейтенант. — Он же не азиат, этот доктор Вернер. Да и где он смог бы набрать девок для своего гарема?

— А вот потому их и нет в Стругаже, — рассмеялся майор, — что все они в гареме у доктора Вернера.

В разгар этого разговора в приемную постучали. Дверь потихоньку отворилась. На пороге появились бургомистр Телепнев Захар Савельич и староста Озерного Фрол Акимыч Пупырь.

Майор еще не отошел от смеха, вызванного разговором о гареме доктора Вернера. Он сквозь смех, обратив внимание на вошедших, спросил у обер-лейтенанта:

— А этим чудакам чего здесь надо?

— Вы по какому вопросу? — также смеясь над последними словами майора, спросил вошедших обер-лейтенант.

— Мы… К коменданту… Господину Штольцу…

— Но коменданта нет на месте. Может я чем-то могу вам помочь? — с наигранным участием спросил Штоббе.

— Да нет. Извиняйте. Мы, пожалуй что, тода попозже… Ежли можно.

Вдруг далеко за дверью образовалось какое-то движение, потом раздался выкрик «Хайль!», затем приближающиеся шаги. И вот позади бургомистра и старосты появился комендант Штольц. Те в испуге раздались в сторону, уступая для него проход.

— Was machen hier diese Russen?[46] — бросил Штольц вопросительный взгляд на адьютанта.

— Sie warten auf Herr Kommandant. Ich weiss nur nicht, mit welcher Frage.[47] — ответил Штоббе, пожав плечами.

— Denn frag mal[48], — вперил комендант взгляд в стоящих перед ним просителей.

— По кой вы приперлись? — обратился к ним обер-лейтенант.

— Мы… Хотели бы… Нам бы надо… Если можно… — начал мямлить бургомистр, не поднимая глаз на коменданта.

— Was er sagt?[49] — вопросительно посмотрел Штольц на адьютанта.

— Nichts Sinnvolles.[50]

— Vertreibe sie fort,[51] — комендант двинулся к дверям своего кабинета.

— Нам бы двух пленных в полицаи, — наконец высказал что-то осмысленное бургомистр.

— Чего?! — переспросил обер-лейтенант.

— Нам ба оне сгодились… Эти двое пленных-то. Мы ба их полицаями… Вот к нему, — указал Захар Савельич на Пупыря.

Штоббе, сдерживая смех, перевел их просьбу коменданту.

— Кстати, — встрепенулся майор Рейнбольд. — Я вот тоже подумал… Господин комендант, я относительно этого красного лейтенанта… Отдайте его мне. Через пару недель я вам такое чудо покажу — ахнете.

После недолгой паузы комендант выдавил:

— Жаль, что их до сих пор не повесили. Обер-лейтенант, зайдите на минутку.

Когда майор Рейнбольд узнал, что комендант не возражает насчет пленных, он попросил Штоббе, не откладывая дела в долгий ящик, спуститься с ним вниз, в подвал и помочь задать несколько вопросов русскому офицеру, прежде чем забрать его оттуда.

— О чем речь. Конечно, помогу. Пойдемте, господин майор.

— Спроси у него, Генрих, — обратился майор к обер-лейтенанту, когда Страськов был выведен из тесной камеры, — умеет ли он гавкать, как собака. И согласен ли он вместо того, чтобы болтаться на виселице, стать моим верным псом и охранять мой дом.

Тот долго не раздумывал. Он на все с превеликой радостью дал положительный ответ.

— Ну и добро, — произнес Рейнбольд. — Значит, пойдем со мной, и я покажу тебе твое место. Ты у меня будешь псом получше Эберта у доктора Вернера.

— Ой, мил человек, ой, Захар Савельич… Большущее спасибочки, господин бургомистр, — рассыпался в благодарностях Фрол Акимыч. — Без тебя бы ну никак. Ведь энто ж надо же. У самого коменданта!.. Даже подумать-то… Дыханье схватыват. Уж удружил, уж услужил… Век не забуду. Дак ето, их прямо-таки чичас забрать можно, али как…

— Вы, — распорядился бургомистр, встав перед ошалевшими от счастья Жаблиным и Гридневым, — поступаете под начало старосты Озерного, стало быть, этого самого вот мужика — Фрол Акимыча Пупыря…

— Пупыря? — переспросил Жаблин.

— Ежели что, — не удостоив его ответом, продолжал Захар Савельевич, — сбежать захотите, али же еще чего… Пеняйте на себя. Пымаю — шкуру спущу. Уж тоды не обессудьте.

— Да мы… Да на нас… — обуянный радостью, забормотал Жаблин, — Мы верой и правдой… Честное слово…

— Все, — резко оборвал излияния бургомистр. — Марш отседа, покудова не передумал.

Они недолго шли со старостой Пупырем, волею судьбы — их новым начальником, до лошадки, запряженной в телегу, на которой сидел щуплый на вид полицай. Тот, чуть придремнув, услышал приближающиеся шаги, живо взбодрился, увидал неожиданное для себя зрелище и воскликнул:

— Фрол Акимыч, е-мое, да ты никак в красные комиссары записался?

— С чего ты взял, ты че несешь? — возмутился староста.

— Дак, а как? Ишь чо — каких краснопузых вояк ведешь. Не иначе тебя командиром над имя поставили.

— Поставили, — согласился Пупырь, — потому как оне служить у нас назначены. Коды приедем на место, тоды и переобувкой займемси.

— Служить? У нас?

По голосу, по маслянистым глазкам было видно, что полицай был чуток навеселе.

— Ладно-ть балаганить, Федя, — проговорил староста. — Заводи кобылу, поехали.

Полицай соскочил с телеги и быстрым, но неровным шагом направился вперед, к морде лошади, чтобы освободить уздечку, накинутую на доску забора.

— А вы, — обратился Пупырь к пленным, теперь уже ставшим его подчиненными, — располагайтеся тута, на телеге, стало быть.

Когда застоявшаяся лошаденка бойко потянула телегу, староста вдруг озадачился и поделился своей заботой с полицаем, держащим привычно вожжи в одной руке, а длинную гибкую вицу в другой.

— Куды-ть на перво время, да хочь и на постоянно, определить этих хлопцев? Где-кося, какой им угол подыскать? — вот незадача-то кака.

— Я ба им подыскал угол… — съязвил Федька. — Такой ба угол отыскал…

— Хватит ерничать да изгаляться, — шикнул староста. Я тебя по делу спрошаю.

— Ну, коль по делу, — посерьезнев пожал плечами Федька, — то тут и думать не об чем — везти их надо к тетке Луше.

— Дак у ей ейный сродный брат поселился, я сам ему разрешение давал…

— Ну, стал быть, имя ишо-шо веселее будет. Сам понимашь, Фрол Акимыч, кода изба полна мужиков, скушно не быват, — хихикнул полицай.

— Можа быть, ты и правой, Федька. Можа быть… — раздумчиво пробормотал староста. — Тоды так и быть, как приедем в Озерный, путь доржи напрямки к Лукерье Прохоровне. К ейному дому.

36

Селение Озерное расположено в двух с половиной километрах по прямой от Стругажа, это ежели до него добираться лесом, а не кружить по дороге, где наберется все пять, а то и более. Название свое оно поимело, знать, из-за близости к двум озерцам — Глубокому и Утиному. Но охотников летом побродить вокруг озерец, подобраться к их зыбким берегам издавна было немного. Хотя и какая-то рыбешка в них водится, и залетной птицы с весны и до поздней осени немало обитает. И потому озерца раскинулись себе подле Озерного привольно, тихие, безлюдные. И живут эти озерца с селением разными жизнями, почти не зная друг друга до студеной поры. Лишь зимой, когда сырые берега да зеркала озерец мороз укрепит прочным льдом, вот тогда на них и наблюдается движение. То рыбаки появятся — любители подледного лова, то бабы с кошелками белья для полоскания в проруби.

Антип Демьянович с раннего утра, прихватив с собой лукошко, нехитрые рыболовные снасти, чего перекусить и собаку, направился первым делом на рыбалку, а уж по пути еще — что бог даст. Может, и на грибки какие натокается. Дорога-то все лесочком до речушки Каменки, что почти у самого Стругажа течет. Он уж этот путь изучил, и ему не в тягость одолеть пару километров по тихому, задумчивому лесу. А с собакой оно и еще веселей и занятней.

Антип Демьянович расположился на привычном месте у низко склонившейся над водой ивы. Под ее тенью он сложил все свое походное снаряжение, которое, к тому же, стерег его верный пес Юрсик.

Утреннюю тишину нарушали всплески крупной рыбы, — нередко она попадалась и на крючок Антипу Демьяновичу, — звонкие, режущие слух лягушачьи песни, звеньканье пробудившихся веселых вездесущих пичуг. А днем ко всему этому прибавятся еще и шумы с мостка. Деревянный, но прочно слаженный мосток перекинулся через речушку недалеко от места, где рыбачил Антип Демьянович, метров с полста всего-то и наберется, не более.

Слева от ивы до мостка место простиралось светлое, открытое, а вот справа, сразу за ней, к Каменке подступал лес. Что касаемо самого берега Каменки, то следует отметить лишь две особенности: первая — спуск к воде будто бы и невысокий, но крутой; вторая — сам берег, да, по всему видать, и дно Каменки были каменистые, состоящие из крупных оглаженных водой валунов и мелких окатышей.

Антип Демьянович рыбачил уже часа полтора. Клев был, можно сказать, умеренный. На другой старик шибко и не рассчитывал — абы на ушицу хватило. Но вот рыбешку Антип Демьянович от греха подальше держал теперь в разных местах — тот кукан, на котором рыбка покрупнее, он привязал за низкую ивовую ветку подальше от себя. А рядом, на другой кукан, он нанизывал лишь мелкую рыбешку. Прибегать к этой хитрости понудил его незваный гость, оказавшийся любителем свежей речной рыбки. Это был немец невысокого воинского звания, то ли ефрейтор, то ли сержант по немецким меркам, и то ли почтальон, то ли курьер какой, потому как к старику всегда подъезжал с мостка на велосипеде. Он даже назвался раз Антипу Демьяновичу Гансом Шпеером. Что-то накатило тогда на него познакомиться со стариком поближе.

К полудню клев совсем сник. Антип Демьянович решил было сматывать снасти и отправляться домой. И вдруг он увидел, что с моста ему кто-то машет. Ну, кто это может быть, если не старый знакомый Ганс Шпеер. Конечно же, это был он. Вон и велосипед с ним рядом…

Немец подкатил к Антипу Демьяновичу, шустрый, живой и жизнерадостный. Он, соскочив с велосипеда, еще сверху закричал:

— Wie geht es dir, Antip? Gibt es einen Fisch?[52]

Ничего не поняв из сказанного немцем, но догадавшись, что может интересовать его, Антип Демьянович пожал плечами и махнул на удочки рукой — дескать, не клюет ничего, а если что и попадает — ерунда.

— Кann Ich sehen? — спускаясь вниз к старику, спрашивал с назойливым любопытством Шпеер. — Wo ist sie?[53]

Антип Дементьевич пригрозил на всякий случай Юрсику, мол, сиди и молчи. А то ведь и пристрелить может этот немецкий придурок. С него станется.

Немец увидел прочную нить кукана, наклонился и потянул ее на себя.

— In letzter Zeit faellt dir etwas Kleines ein, — скроив пренебрежительную гримасу, осуждающе произнес немец. — Es ist nicht genug fuer zwei. Na ja. Du wirst noch mehr Fische fangen. Bis zum Abend bleibt noch viel Zeit[54].

И Шпеер, вынув просторную светлую тряпицу и разостлав ее на камнях, отвязал кукан и высыпал на нее скачущую и прыгающую рыбешку. Споро, чтобы рыба не разлетелась в стороны, он свернул тряпицу и сунул ее в болтающуюся сбоку суму.

— Danke, Antip. Du bist ein guter Fischer, — не забыл поблагодарить старика немец и начал взбираться по крутому склону берега. — Аuf Wiedersehen![55]

Что случилось там, наверху, Антип Демьянович не понял. Он только услышал удивленное восклицание немца:

— Oh, wo ist mein Fahrrad?[56]

И дальше — какую-то возню.

А чуть позже показался молодой паренек и спросил Антипа Демьяновича:

— Дед, тебе рыбу-то твою надо? А то и нам она сгодится на уху. Ребятишки полакомятся…

— Погодите, — засуетился Антип Демьянович, поняв, что это за человек и откуда. — Вот, нате-ка.

Он живо отвязал свой дальний кукан, нанизанный рыбешкой много крупнее той, что забрал себе немец, и полез наверх к партизану.

— Возьмите и эту, чтоб уха-то ваша понаваристей была.

— Ну, дед, спасибо тебе огромное. Вот это подарок. Будет чем обрадовать ребятню.

И уже возвращаясь на место, слышал Антип Демьянович, как партизан кому-то говорил:

— Вот это везуха. И языка взяли, и на знатную уху рыбешку несем.

Дома Антип Демьянович умылся, переоделся в чистую домашнюю одежду и сел за стол, где его ждали уже чуть поостывшая к обеду отварная картошка да жареная рыбка, что он наловил накануне. А Лукерья Прохоровна взялась чистить принесенную Антипом Демьяновичем кучку грибов. Тете Луше подхватилась помогать и Дарьюшка.

— Иди-кось, девонька, ложись, — попыталась отослать Дарьюшку тетка Луша. — Ведь не оклемалась еще.

— Ну сколько же можно валяться без дела, тетя Луша. Я себя уже хорошо чувствую. Вот-вот отправлюсь обратно. Потеряли поди меня там.

— Вот кода набересси сил, тода об этом и речь заведешь. А покуда…

Лукерья Прохоровна договорить не успела. И Антип Демьянович, можно сказать, не успел как следует пережевать последний кусок, как во дворе вдруг взлаяла собака.

— Кого это к нам принесло? — забеспокоилась Лукерья Прохоровна. Подошла к окошку, чтобы посмотреть на незваных гостей.

— Гляди-ко, Антип, — отпрянув от окна, испуганно произнесла она, — сам староста, Пупырь… Фрол Акимыч… С мужиками какими-то. Ой, бяды-то!.. Ты, девонька, дава-кось, в чулан живей сховайся. Да затаись тама до поры. Ой, бяды-то! — восклицала тетка Луша в полной растерянности, не зная что ей делать, за что хвататься.

Антип Демьянович направился встречать странных гостей. Выйдя во двор, он унял разволновавшуюся собаку, увел ее в глубь двора и посадил на цепь. И вот он у калитки встречает старосту в сопровождении двух незнакомцев. Того, что остался сидеть на телеге, он уже знал достаточно хорошо.

— Заходите, милости прошу, — проговорил Антип Демьянович. — Признаться, не ждали мы к себе дорогих гостей.

— Да вот-ко, — заговорил староста, — на поклон к вам довелося тутока прийти. Уж и не знаю — приветите меня али развернете с порогу…

— Ну что вы, Фрол Акимыч. Уж об этом и речи не может быть. Как-никак, а я должник ваш. А всякий долг, как известно, платежом красен.

— Едак-так, Антип Демьяныч, едак-так, — приговаривал Фрол Акимыч, проходя по двору.

— Да вы заходите, заходите в дом-то. Дверь… Она не заперта, — скрепя сердце пригласил Антип Демьянович.

— Не мало ли вас — не надо ли нас? — с прибауткой вошел в избу Фрол Акимыч.

— Дак… Завсегда рады дорогим гостям, — тоненько пропела Лукерья Прохоровна. — Проходите нето.

— Дак я вот… Мы вот… Дело-т наше вот оно како, — начал разговор по существу староста. — Можа, примете на постой, пока временно, конечно, вот энтих двух мужичков. Оне робяты веселые и работяшшие. Где че наладют, где че починют… Оне мужики-т с рукам.

И обернувшись к Жаблину и Гридневу, смиренно стоящим у порога, спросил:

— Верна я говорю али как? С рукам ведь вы?

— Мы могем… — в тон произнес Жаблин.

— От, дурья башка, — вдруг двинул себя кулаком по лбу Фрол Акимыч. — Невдомек мне было спросить у Захар Савельича, кого он мне сподобил по своей доброте душевной. И он, видать, запамятовал их мне объявить — хто оне и откеда. И людям-то вот представить вас незнамо как.

— Рябов я. Сергей, — не замедлил отозваться на слова старосты Жаблин.

— А я Кусков. Федя, — впервые подал голос и Гриднев.

— Ну вот и ладно. Теперича и я знать буду, кого из вас как кликать, да и хозяева тоже вас чтоб не пальцами манили, а знали вас, хто есть хто. Ой, Лукерья Прохоровна, — спохватился староста, — растараторился я туточки у вас без удержу, будто у меня и делов других нет. Ну, стал быть, так и сговорились. Я оставляю их у вас. А вы уж тута сами и познакомитеся поближе, и разберетеся, что ды как. Ну, а я тоды и пошел. Спасибочки, как говорится, за теплой прием. До свиданьица.

Антип Демьянович с Лукерьей Прохоровной были ошеломлены. Оставшиеся у порога теперь уже не гости, а квартиранты, топтались в нерешительности в ожидании каких-либо распоряжений от хозяев. Наконец Антип Демьянович кинул скорый, многозначительный взгляд на Лукерью Прохоровну и произнес:

— Так… В таком разе… Проходите вперед. Чего у порога-то стоять.

Жаблин и Гриднев хотели было уже пройти хотя бы на кухню, что располагалась непосредственно у входа, но чуть оробели, оглядев свои сапоги. В доме, как они смогли убедиться, кругом было чисто и уютно. И у них хватило толку не топтаться здесь в грязных сапогах. Начали разуваться. По всему дому распространился острый неприятный запах. Это навело Антипа Демьяновича на мысль, как хоть на некоторое время избавиться от присутствия этих людей здесь, в доме, чтобы что-то порешать с Дарьюшкой.

— Может, сделаем так, — предложил Антип Демьянович, — сейчас вы перекусите с дороги, а потом баньку изладим… Погреетесь, помоетесь… Парьтесь там, сколько душе будет угодно. А? Только, конечно, банька неважнецкая, — оговорился он, — старенькая, но тепла хватает.

— Да нам бы сейчас ни есть, ни в баньке париться, а завалиться бы куда-нибудь на сеновал часочка на два. Мы ведь ночь не спамши, — размечтался Жаблин.

— Ну, это проще простого, — оживился Антип Демьянович. — Коровенки у Лукерьи Прохоровны давненько уж нет, а вот сеновал с сеном есть. Видать, вас и дожидался.

— Ну, так мы бы сейчас туда. Глаза слипаются, сил нет.

— А хоть чуток перекусить? Чего уж натощак ложиться.

— Ну разве что чуток, — согласился Жаблин.

— Ну вот и славно. А пока вы отдыхаете, я вам и баньку истоплю. А ну-ка, Луша, собери чего на стол.

Лукерья Прохоровна засуетилась у печки. Наложила в две чашки остатки еще теплой отварной картошки, в одну чашку положила сколько еще было жареной рыбешки, пару сваренных вкрутую яиц… Не забыла выставить на стол и горку нарезанного хлеба.

— Вот, как говорится, чем богаты, — пригласила она к столу постояльцев. — А как отдохнете, а лучше — после баньки, тожно уж и грибницу сготовлю.

Они устроились за столом и начали с жадностью истреблять предложенную еду.

— Во, кажется к вам еще гости пожаловали, — проговорил, едва проглотив очередной кусок хлеба, сидевший у окна Жаблин.

— Кто же это может быть? — заглянула через него в окошко Лукерья Прохоровна. — Ой, и верно, сусед к нам пожаловал. Иди-ко, встречай гостя. Поди ему опять твоя помощь понадобилась.

Антип Демьянович, не уточняя у сестры, кто же это пожаловал к ним, вышел из избы.

Через калитку шествовал Петр Севастьянович — отец Дарьюшки. Он зашел с определенной целью — повидаться с дочкой, узнать о состоянии ее здоровья, поговорить с ней о том о сем, весточку передать от матери да от внучки Настеньки. Такие его посещения стали постоянными.

— Петр Севастьянович, рад тебя видеть, — произнес шедший ему навстречу Антип Демьянович.

Петр Севастьянович почуял что-то неладное в этом необычном приеме. «Ишь, сам навстречу вышел… Да и улыбка какая-то неискренняя, вымученная, что ли… — приметил Петр Севастьянович. — Уж не стряслось ли чего?». Юрсик между тем все еще сидел на цепи и, чуть поскуливая, помахивал хвостом.

— Ты меня, Антип Демьянович, как гостя дорогого встречаешь, — ответил Петр Севастьянович. — А я ведь попросту, как обычно решил зайти.

— А я вышел лестницу к сеновалу приставить да лежалое сено взворошить. Гости, у нас, Петр Севастьянович. Изъявили желание на сеновале отдохнуть.

— Гости? Какие такие гости, откуда? — не на шутку встревожился Петр Севастьянович. — Да ты не трави душу, Антип Демьянович, говори толком, что за люди у тебя вдруг объявились.

Антип Демьянович доложился отцу Дарьюшки о нечаянных квартирантах.

— А я и приметил, как только взглянул на тебя, что неладно тут у вас. Дочка-то как? С ней-то все в порядке?

— Да пока слава богу, — успокоил Антип Демьянович.

— Пока? — уцепился за слово Петр Севастьянович. — Почему пока?

— А кто ж знает наперед, что может случиться вскорости. Вот и ладно, вот и хорошо, что ты пришел вовремя, Петр Севастьянович. Стало быть, вдвоем и покумекаем, что нам с Дарьей Петровной делать. Но перво-наперво я хочу выпроводить этих гостеньков на сеновал, отоспаться с дороги, а после приготовить им баньку погорячее. Надо высвободить Дарью Петровну из чулана. Но куда ее запрятать от этих свалившихся на нашу голову квартирантов — ума не приложу, — признался Антип Демьянович.

Петр Севастьянович медлил с ответом. К себе, домой, ее, разумеется, вести нельзя. Хоть он в свое время и хорохорился перед Антипом Демьяновичем, но лучшего варианта, чем предложил тогда тот, все равно не было. И вот случилась незадача.

— А как у нее здоровье? — поинтересовался Петр Севастьянович. — Лучше, чем в минувшие дни?

— Да уже на ногах. Даже Луше по дому помогает.

— А как думаешь, до своих она дойдет? Я бы и проводил ее до места…

— Ну, это только она может сказать, — пожал плечами Антип Демьянович. — Конечно, если мы с тобой ничего придумать не сможем, то только этот вариант и останется на самый край.

Где-то из середины деревни отдаленно доносились голоса — мужской и женский. По их резкости и крикливости можно было судить, что там назревал скандал. «Опять Федька буянит со своей Тамаркой», — подумалось Антипу Демьяновичу.

— Начинается снова концерт Зарубиных, — угадал мысли Антипа Демьяновича Петр Севастьянович. — Опять, видать, нашла коса на камень.

Разговор был прерван появлением Лукерьи Прохоровны, под водительством которой вышли из дома и направились к сеновалу Жаблин и Гриднев. Лукерья Прохоровна в руках несла узел с незатейливыми постельными принадлежностями.

— Так это что же… Это наши, что ли? — глядя на форму, в которую были одеты Жаблин и Гриднев, удивленно спросил Петр Севастьянович.

— У Фрол Акимыча наших не бывало, — усмехнулся Антип Демьянович. — Может, эти и были когда нашими, да все вышли. Теперь они, почитай, для нас с тобой не наши. Враги они для нас.

— О-ой, Петр Севастьянович, — с наигранным удивлением в голосе воскликнула Лукерья Прохоровна, подходя ближе и взглянув на отца Дарьюшки, будто и не знала, что за гость к ним пришел. — Нешто опять Антипа Демьяновича в помощники сватать явился?

Вопрос она задала пустяковый, надуманный. Петр Севастьянович включился в затеянную Лукерьей Прохоровной игру. Он ответил ей с такой же наигранной озабоченностью:

— А что поделать-то, Лукерья Прохоровна. Двух рук, хоть они и работящие, а не хватает. Вот и пришел на поклон к Антипу Демьяновичу. По старой памяти уж, думаю, не откажет он уделить мне часика полтора.

— А вот как уложим отдохнуть постояльцев, так и пусть идет на все четыре стороны. Вон, спать ребятки хотят, спасу нет, — заявила Лукерья Прохоровна. — За столом у них глаза слипались. На-ко, будя, Антип Демьянович, постели им там что есть.

И подала ему узел с постельными принадлежностями.

Антип Демьянович, прихватил узел, влез по приставленной лестнице на сеновал и какое-то время шуршал сеном, расстилая тряпье.

— Пожалуйте, гости дорогие, отдохните с дороги, — предложила Лукерья Прохоровна, когда Антип Демьянович спустился вниз.

Жаблин и Гриднев неловко забрались наверх и, повозившись малость, вскоре успокоились. Минут через пять даже послышался сверху чей-то храп.

— Похоже, угомонились черти, — произнес Антип Демьянович. — Ну, пойдемте в дом. Пора нам и свою заботу справлять.

Когда хозяева и Петр Севастьянович вошли, Дарьюшка уже, покинув чулан, торопливо собиралась в дорогу. Пока она пряталась там, то через край шторки, прикрывающей вход в чулан, наблюдала за происходящим в доме. Она видела и старосту, приведшего с собой двух навязанных хозяевам постояльцев в советской военной форме, и слышала, как они оба назвались. И наблюдала за ними, когда они сидели и ели за столом. Дарьюшка сделала однозначный вывод — оставаться ей здесь нельзя.

— Папка! — воскликнула Дарьюшка, бросившись к отцу и обняв его. — Папка!

Отец приговаривал:

— Ну что ты, что ты, доча. Все будет хорошо. Все будет хорошо…

У Петра Севастьяновича на глазах показались слезы.

— Ну что ты… Ну что ты, — повторял он.

Когда эмоции чуть отступили, Петр Севастьянович твердо объявил дочери, что он пойдет сопровождать ее до места. И если потребуется, то и останется там до лучших времен.

— А ты, сосед, сходишь и скажешь моей, чтобы не теряла меня и попусту не волновалась, — наказал он Антипу Демьяновичу.

— Да что ты, папка, выдумываешь, — попыталась возразить Дарьюшка. — Не собирайся никуда. Одна я дойду. Дорогу знаю.

— Все. Как я решил, так и будет, — твердо заявил Петр Севастьянович. — Если ты готова, то пойдем. Время не ждет.

Времени действительно было не лишку. Уже вечерело. И надо было поторапливаться, чтобы непроглядная ночь не застала в пути. Все четверо вышли за калитку. Попрощались. Антип Демьянович заверил Петра Севастьяновича, что непременно сегодня же найдет времечко, сходит и предупредит его жену. Домишко Лукерьи Прохоровны стоял на отшибе, почти у самой опушки. Отец и дочь направились в сторону леса.

— А-ааа-а… Ой-й! Кара-а-а-ул!.. — разнеслось на весь конец деревни. Женский крик скоро приближался к людям, еще стоявшим у раскрытой калитки. Петр Севастьянович, а с ним и Дарьюшка, приостановились. Они обеспокоились за тетю Лушу и Антипа Демьяновича, не успевших зайти в дом и стоявших сейчас перед приоткрытой калиткой. Во дворе, услышав уличные крики, взволновался Юрсик.

— Стой, стой, говорю… — угрожающе восклицал на бегу, пьяно спотыкаясь, Федька Зарубин, местный полицай. Он гнался за своей женой Тамаркой и грозился, размахивая кулаками, извести ее вконец.

— Знай свое место, курва! — хрипел он. — Ишь, повадилась… Чтоб ты мне указывала! Ай, ты не знаешь, кто я?! Стой, говорю…

— Караул, спасите, люди добрые! — взвывала бежавшая прочь от Федьки его жена. — Убива-а-а-ают!

Она добежала до Лукерьи Прохоровны с Антипом Демьяновичем с надеждой, видимо, найти у них защиту. Но, захлестнутая страхом и отчаянием, рванулась дальше и побежала по тропе к опушке, где замедлили свое движение Петр Севастьянович со своей дочерью.

— Ну, сука, погоди. Ты добегаешься у меня… — тяжело дыша, но не попускаясь от желания догнать свою жену, хрипел Федька. — Ну уж… Если догоню… Прибью, придушу гадину… Ты еще меня не знаешь!

— Спасите, Христа ради!.. Он убьет меня… Точно убьет… — кричала Тамарка и, подбежав из последних сил к Петру Севастьяновичу, спряталась у него за спиной.

— А, вот ты и допрыгалась, паскуда… Ну, теперь-то ты у меня свое получишь, — злорадно ухмылялся Зарубин, подходя к Петру Севастьяновичу. — А ну, отойди-ко в сторону, старик. Ишь ты, сыскала защиту…

— Ты что творишь, Федька, — возмутился Петр Севастьянович. — Оставь ее. Иди лучше проспись.

— Ты это… Мне?! — воскликнул Федька, уставив мутные глаза на Петра Севастьяновича. — А ну, прочь с дороги.

Федька дерзко оттолкнул его в сторону. И в тот момент, когда качнулось в сторону тело Петра Севастьяновича, Федька успел схватить Тамарку за волосы, накрутил их на кулак.

— Ну вот, — злорадно рассмеялся он, — недолго музыка играла… Куда ты от меня денешься, коза ты драная. Сейчас я покажу тебе твое место… Ты у меня узнаешь…

И вдруг он замолчал. Взгляд его остановился на фигуре Дарьюшки, которую он сразу не приметил.

— О-пп-а! — воскликнул он. Выпустил спутанные волосы Тамарки и, медленно ступая на полусогнутых, ехидно улыбаясь, начал приближаться к Дарьюшке.

— Не подходи! — выкрикнула Дарьюшка. — Не смей меня трогать!

— Попалась, голубушка, — Зарубин подходил к Дарьюшке ближе и ближе. — Я слышал, что ты будто бы партизанишь где-то здесь, но не верил этому. Думал, что ты где-то там… — он махнул рукой в неопределенном направлении, — а ты, оказывается, действительно, здесь. Ну, здравствуй, партизаночка! Вот и свиделись. Вон и Тамарка, подружка твоя, по тебе скучала.

— Томка, зараза, — оглянулся на свою жену полицай, — глянь-ко сюды. Вот, порадуйся, погляди, кого я встретил.

Тамара мокрыми от слез глазами тоже уставилась на подругу.

— Дашка, ты?

— Все, будя болтать, — распорядился Зарубин, — разворачивай оглобли. Пошли в участок. Тама дале будем лясы точить.

Лукерья Прохоровна и Антон Демьянович прислушивались, о чем говорят на опушке. Антип Демьянович опасливо поглядывал на сеновал, беспокоясь, чтобы шум не разбудил некстати квартирантов.

— Никуда я не пойду, — заявила между тем Дарьюшка. — Отстань от меня по-хорошему.

— А то че ж? — с издевкой спросил Федька. — Ты меня в лес к партизанам сведешь? Нет, подруга. Здеся будет все по-моему. Дава-кось, поворачивайся. И вперед.

— Ты, Федя, напрасно ершишься, — подошел к Зарубину Петр Севастьянович. — Тебя ведь добром просят, не встревай не в свое дело.

— И ты, старый хрыч, стало быть, партизанишь, — взъелся Зарубин. — А ну-кось, давайте-ко пошевеливайтесь вместе. Я здеся на вас управу-т живо сыщу.

Петр Севастьянович, сколь Федька Зарубин вел задиристый разговор с его дочерью, столь внимательно оценивал, не сбежится ли любопытный народ на поднятый Зарубиными шум. Но пока, кроме тетки Луши и ее брата, близко никого не было.

— Ты слышал, Федя, что тебе моя дочь сказала? — спросил Петр Севастьянович. — Отстань. Иди домой и проспись.

— Так вы это че ж, — удивленно воскликнул Зарубин, — идтить со мной не хотите? Противитесь, стало быть? Так я тода…

И полицай полез рукой к кобуре, что висела у него сбоку на поясном ремне. Но достать он оттуда ничего не успел. Неожиданный и сильный удар кузнеца Петра Севастьяновича разом свалил Зарубина с ног.

— Ой, Феденька, миленький… — вновь взвился голос Тамарки. — Да это что же? Ведь убили тебя, родненького…

Она припала к лежащему пластом мужу и начала ощупывать и гладить его лицо, приговаривая и причитая над ним, как над покойником.

Когда они удалились от Озерного на безопасное расстояние, Дарьюшка заговорила с отцом:

— Пап, а если Федька очухается, он со зла ведь может мать обидеть.

— Не обидит, — уверенно произнес Петр Севастьянович. — Он знает, что ему ничего просто так не сойдет. Пусть-ка попробует.

В отряд они пришли глубокой ночью.

37

Время. Время, как бы оно ни тянулось, ни шло, ни бежало, ни летело… Оно строго соблюдает дистанцию между временными отрезками — секунда, минута, час, день, неделя… Год, век… А то, что происходит в эти временные отрезки или канет в Лету, уйдет в небытие, или вершит историю. Любая история — семейная ли, своего родного края ли или целой страны — не может обойтись без незаметных, незначимых, казалось бы, явлений, событий, дел, происшествий… Каждый временной отрезок для каждого человека имеет свою окраску, свою тональность, свой неповторимый запах, свои приметы и отличия. Потому времена бывают замечательные, веселые, легкие… Или же ненастные, печальные, трудные, невыносимые, как эти, например, годы нескончаемой войны.

Еще вчера примерно в это же время Белоус с сияющим лицом докладывал Пасынку:

— Во, гля, Мыхал Мыхалыч, как обещау: Шпеер — вот он, туточки. Попався таки на крючок.

Рядом с Белоусом таращил глаза на Пасынка хлипкий на вид немчеришка, видно, что перепуганный до смерти. Позади стояли, довольно улыбаясь, два молодых партизана, исполнители успешно проведенной операции по захвату языка.

Разговор тогда с Белоусом был недолгий. Пасынок, разумеется, похвалил и поблагодарил и Белоуса, и бойцов за оперативно выполненное задание и попросил запереть до поры Шпеера в ту же землянку, где приключилась незадача с тремя пленными немцами. Но оговорился, чтобы охрана была надежной.

А поздно вечером того же дня часовые да еще не легшие спать партизаны вдруг увидели взметнувшуюся в темное небо сигнальную ракету, пущенную из окрестностей партизанского лагеря. Кто, как, чем, с какой целью запустил эту ракету? Хотя цель была очевидной — указать местоположение отряда. Для вражеских наблюдателей по этой ракете вычислить дислокацию отряда труда не составляло. Но вот кто это сделал?

Это событие принесло немало хлопот командованию отряда. Дело было ясным — следовало срочным порядком покидать этот лагерь. Рисковать было нельзя.

И с раннего утра начались спешные сборы. В первую очередь погрузили на подводы санчасть со своим хозяйством и с тремя ранеными. Кстати, одним из них был и Сергей Иванов, тот самый, что при побеге подвернул ногу. Эта нога его совсем замучила: он не мог нормально не только ходить, но и спать, и потому его вчера сразу после обеда из землянки — сеновала унесли на носилках в санчасть.

Пешим ходом следом за санчастью отправился и весь личный состав партизанского отряда, нагруженный оружием, продовольствием и прочим необходимым оборудованием. Замыкали шествие бежавшие из плена, они пока так и не вошли в число бойцов отряда до полного выяснения всех обстоятельств, связанных с недавними трагическими событиями. Силами этих незадачливых пленных сено из землянки, где они пребывали, было вынуто и погружено на телегу. Наверху разместился пожилой партизан Тимофей Егорович с ребятней. Тимофей Егорович умело управлялся с вожжами и правил лошадью. В лагере остались только Шабанов с группой партизан. Лукашовым были поставлены задачи: замести все следы отхода отряда, привести в негодность или ликвидировать оставшиеся постройки и, наконец, покинуть лагерь, выйдя навстречу посланному за линию фронта Алексееву Дмитрию Александровичу. Лукашов не терял надежды на его благополучное возвращение. В случае выполнения поставленных задач Шабанов знал дорогу на запасную базу, куда сейчас направлялся отряд.

У Пасынка же получалось как всегда: в ненастье приходило счастье, а в погожие дни наваливались непомерные заботы и тревоги. Сейчас, когда от забот и тревог голова должна бы идти кругом, настроение у него было приподнятое. В отряд рано поутру вернулась наконец-то Дарьюшка. Ее доставил партизан из сторожевого пикета, на который она наткнулась, сопровождаемая отцом. Стоит ли говорить, какие эмоции вызвало ее появление у Анфисы Никифоровны, у Сонечки Маневич, да и у многих партизан, вплоть до Лукашова Емельяна Фомича.

Пасынок и Дарьюшка, при встрече не обменивались друг с другом многозначительными взглядами и тем более не произносили друг другу признаний… Они вели себя, соблюдая не оговоренную, но, тем не менее, образовавшуюся между ними дистанцию. Ничто не напоминало о недавней любовной близости.

Сейчас Дарьюшка с отцом следовали впереди партизанской колонны вместе с обозом санчасти, а Пасынок шел в конце ее и допытывался у Кондратьева, кто бы это мог запустить ракету вчера поздним вечером. До разговора с Кондратьевым Пасынок беседовал на эту тему и с Коляшей Лопаткиным, от которого ничего определенного услышать не сумел. По словам Лопаткина, никаких нарушений режима со стороны пленных обнаружено не было. Все были на месте, и землянки-сеновала вечером никто не покидал. И сейчас то же самое он слышит и от Кондратьева.

— Вот тут я, если бы был верующий, то мог бы побожиться — не наших это рук дело, — клятвенно заверял он Пасынка. — Искать наводчика следует в другом месте. Никто из наших вчера вечером не покидал землянки.

Со слов Сыроедина, который в вагоне до побега не видел двоих пленных, выходило, что подозревать можно было или Марченко Николая или Иванова Сергея. Но в этот вечер Марченко, тихий, неприметный и неразговорчивый боец, неотлучно находился в землянке-сеновале, а Сергей Иванов, обезноженный, лежал в санчасти.

— «Закавыка», — думал Пасынок.

Отряд только собирался покинуть обжитое место, а Георгий Шабанов с десятком партизан уже приступили к выполнению командирского поручения. В оставленную им старую телегу, готовую вот-вот развалиться, они заготавливали материал для предстоящей маскировки следов отхода отряда. В телегу была запряжена рыжая, под стать ей самой, лошаденка. На окраине лагеря раздавались редкие, приглушенные звуки ударов топора. Партизаны срубали мелкие, молодые елочки, березки, осинки и, стаскивая к телеге, укладывали их на нее навалом. Также сюда принесли пару найденных стволов сухостоя и положили пока рядом с телегой. Когда территория опустела, партизаны Шабанова начали обследовать все объекты лагеря — не забыто ли чего где второпях — и попутно разрушать их. То, что вдруг находилось, они сносили в одно место, чтобы, если не удастся захватить с собой, закопать в землю до будущих времен. Таким образом набралась небольшая кучка всякой мелочи, главным образом состоящая из посуды и кой-каких инструментов. Оружия и прочего, что являлось бы важным и необходимым, партизаны не обнаружили. Завершив осмотр и ликвидацию объектов, Шабанов дал команду двигаться по следам отряда. Лошаденка тянула телегу, позади нее шла вся группа, четверо на плечах несли стволы сухостоя.

Пройдя таким образом метров триста, Шабанов приказал остановиться.

— Вот, пожалуй, здесь мы и сделаем развилку, — сказал он, еще раз окидывая внимательным, придирчивым взглядом выбранное им место.

Отведя в сторону лошадь с телегой, партизаны по команде Шабанова и под его руководством начали «рассаживать» на пути следования отряда привезенные елочки, березки и осинки. А перед «посадкой» положили поперек пути стволы сухостоя. После чего Федор Назарченко, некогда неудачно охранявший немцев, негусто посыпАл место «посадки» табаком. Сыпал он крайне скупо, жалея табачком сдабривать землю. Но… Чем не пожертвуешь ради благого дела. Завершив маскировку, Шабанов дал команду и самим отправляться восвояси, повернув много левее направления, по которому ушел отряд.

Партизаны Шабанова шли за неторопко движущейся телегой то кучно, то отдаляясь друг от друга на незначительные расстояния. Теперь они двигались на предполагаемую встречу с возвращающимся, возможно, из-за линии фронта их товарищем Алексеевым, и вместе с тем, прокладывали ложный след якобы уходящего вглубь леса партизанского отряда. За себя они не боялись. Как-никак, были налегке. Да и готовы дать бой, если доведется. Вооружения у них было в достатке. Лишь бы отряду не грозили эти погони и бои.

Сделав немалый крюк по лесу, группа Шабанова вышла на грунтовую дорогу, соединяющую Красноведенск и Стругаж.

— Ищи-ка, догоняй нас теперь на этой дороге, — с облегчением произнес Шабанов. — Тут уж никакие собаки не страшны. Здесь что на воде — никаких следов не сыскать.

Они выпрягли лошадь. Вынув чеки, сняли пару передних колес и одно заднее и забросили их подальше за обочины по разные стороны дороги. Телега осталась стоять одиноко поперек нее. Выглядела она уродливо с задранным краем, опирающимся на одно колесо. Спереди вразброс торчали оглобли.

Закончив дела с телегой и сойдя с дороги в мелкий кустарник, партизаны услышали шум мотора легкового автомобиля, движущегося из Стругажа в сторону Красноведенска. Он ехал без сопровождения и словно почуял недоброе, увидев, что путь перегорожен странной телегой. Автомобиль сначала остановился метров за семьдесят от нее. Постоял некоторое время. А потом развернулся и подался в обратном направлении.

— Вот зараза! — воскликнул кто-то из бойцов. — Труханул, подлец.

Но не успели они проводить легковой автомобиль, как с противоположной стороны издалека раздался отчетливо слышимый шум моторов другого автотранспорта — грузового. Из-за поворота вывернула пара мотоциклеток, а за ними, тяжело урча, катились пять грузовиков, крытых брезентовыми тентами. Следом шли легковая машина и три мотоциклетки.

Шабанов произнес:

— А ведь это по наши души из Красноведенска подмога в Стругаж идет. Стало быть, мы вовремя покинули лагерь. Ай да молодцы!

Колонна, подъехав вплотную к телеге, встала. Двое с переднего мотоцикла взялись было отодвигать ее в сторону, но она оказалась им не под силу. То мешали оглобли, то телега начала вертеться на одном колесе. Офицер из кабины переднего автомобиля дал короткую команду, и сзади через бортик выпрыгнуло человек пять солдат, которые подбежали к телеге и столкнули ее с дороги в кювет.

— Ну вот, — сказал Шабанов, — теперь и все наши следы на дороге так затоптали — ищи-свищи.

После того как немецкая колонна скрылась вдалеке, группа Шабанова тоже покинула зто место. Она направилась навстречу партизану Алексееву. Приблизительный маршрут возможного движения его из-за линии фронта Шабанов прикинул еще в лагере. Сейчас его волновал вопрос — как долго им ждать этой встречи? И состоится ли она вообще? Не случилось ли чего с Алексеевым? Шабанов, отгоняя дурные мысли, надеясь, так же, как и командир, только на лучшее, вел свою группу вперед.

38

В Стругаже до сегодняшнего дня стояла невыносимая духота. На улицах взвивались тучи пыли от снующего туда-сюда автотранспорта. А сегодня было особенно пыльно. Так, что хоть противогаз одевай. Машин и мотоциклов неожиданно прибавилось несметное количество. Помимо того что они поднимали эту невыносимую пылищу, так они еще и шумели на все лады. Урчание и тарахтение моторов слышно даже за закрытыми наглухо окнами.

«Это что за столпотворение такое? — озадачился Отто Вернер. — И работать невозможно, и хоть на улицу не выходи. Что происходит-то?». Он сидел у себя в кабинете, вялый и безвольный. За полтора часа допивал вторую бутылку прохладной минеральной воды. Работоспособность, как он чувствовал, надолго покинула его. Вернер развалился в кресле, вытянув ноги и запрокинув голову. В руке он держал недопитый стакан с минеральной водой. За дверью в приемной была тишина. Непонятно, на месте ли Марта, или, покинув свое рабочее место, спасается где-нибудь от духоты и невообразимого шума. Он точно знал лишь, что Карл и Густав находятся за дверью и молчат, как рыбы, ожидая от него указаний.

Но вот Вернер шевельнулся в кресле, приподнял голову, отпил глоток воды и вперил утомленный взгляд в мутно поблескивающий шар, стоящий посреди кабинета. И этот шар оказал на Вернера магическое воздействие. Он вдруг почувствовал прилив сил. Как бы устыдился своей слабости, встрепенулся, сделал попытку подняться из кресла. Хотел было двинуться из кабинета, как вдруг зазвонил телефон.

— Алло, Вернер слушает, — подняв с рычага трубку, сказал он с некоторой досадой.

— Добрый день, доктор Вернер, — доктор узнал по голосу коменданта Гюнтера Штольца. — Вы видите или слышите, что происходит на улице?

— Да ничего хорошего, господин комендант. У меня от духоты и от этого невесть откуда взявшегося шума уже голова болит.

— Так вот по поводу безобразий, что происходят сейчас у нас в Стругаже, я вам и звоню. Хочу вас порадовать, доктор Вернер…

— Чем, господин Штольц? Неужели наши войска одержали победу и уже шагают по Москве?

— Это не за горами. Но я о другом. Я поздравляю вас, доктор Вернер.

— Интересно — с чем? — удивился Вернер.

— Ваш агент подал признаки жизни. Он послал нам сигнал. И вот, вследствие этого сигналу в Стругаже и началась суета. Скапливаются силы, чтобы пойти в лес и разгромить партизанскую банду. Ее местонахождение, благодаря вашему агенту, нам теперь известно.

— Что вы говорите! — воскликнул Вернер. — Это для меня действительно приятная новость…

— Знаете, доктор Вернер, — продолжал информировать Штольц, — даже сам бригадефюрер Ганс Кугель прибыл к нам. Да, надо надеяться, что произойдет нечто. Несладко придется партизанским бандитам. Они доживают последние часы. Скоро, скоро мы все вздохнем спокойно.

— Спасибо, господин Штольц. Вы в меня вдохнули немалую долю оптимизма.

— Всего вам доброго, господин доктор Вернер.

И Штольц положил трубку.

«Что значит верно и удачно скорректировать мозг, — размышлял Вернер. — Сознание меняется как по мановению волшебной палочки. А вот теперь-то я смело смогу зафиксировать в журнале проведения операции у подопытного пленного из группы „А“ за №02968 положительный результат».

Вернер, направился в угол кабинета, где стоял внушительного размера сейф. Привычно открыл его дверцу, достал папку и с ней направился к столу. Сел за него, вынул чистый листок бумаги, взял ручку и задумался. Он вновь уставился на шар, обозревал его некоторое время, и вот из-под пера побежали первые быстрые строчки. Вернер писал торопливо, с вдохновением, но вдруг ему показалось… «Да нет, это не мираж, не наваждение, — убеждал себя Вернер, — это же факт, черт возьми!». Да, он почувствовал, что кто-то пристально смотрит на него, наблюдает за ним. И этот взгляд выбил его из колеи, лишил вдохновения, заставил напрячься, направил мысли по другому руслу.

Вернер ошибиться не мог. Он всецело доверял своему чутью. Вернер решил не делать резких движенй. Он склонил голову над листком, поводил над ним ручкой с пером, как бы продолжая писать, а сам исподлобья оглядывал кабинет. То, что здесь не было ни души, он знал точно, но вот за его стенами… Кто может интересоваться его делами, его секретами? И главное — такое чувство накатывало уже не раз. «Да, — встревоженно припомнил Вернер, — это было… Впервые… Да, точно, это было, когда у меня гостил мой друг Вилли Кауфманн. Мы сидели здесь, в кабинете, и вели задушевный разговор. От друга у меня никаких секретов нет и не было. На все его вопросы я отвечал искренне и полно, как, собственно, и он на мои. Я даже вытащил карту и показал ему место, где находится тайник, куда я доставляю важные документы. Это та пещера в Альпах, которую нашел и открыл мне мой дед, страстный охотник. Я на той карте поставил отметку красным карандашом совсем не в том месте, где у меня находится тайник. Для своего спокойствия и безопасности. На всякий случай. Да, да, Вилли, я помню, разделил мои опасения насчет того, что дома столь важную документацию держать небезопасно. В тот раз даже Вилли, помнится, почувствовал себя нехорошо от этого взгляда…».

Вернер метр за метром изучал стены кабинета. Он даже пытался незаметно осмотреть и потолок. Но пока ничего такого, — отверстие, трещину или щель — Вернер не обнаружил. «Нет, это не дело. Надо срочно прекращать это безобразие. Не хватало, чтобы за мной шпионили», — возмущался про себя Вернер. Его вновь и вновь мучили вопросы, кто это может быть. Кто он, этот наблюдатель? И как давно он здесь? Что он успел выведать?

Русского доктора Серпухина он отмел не задумываясь. «Если бы ему интересны были исследования, он имел бы стопроцентную возможность знакомиться с их материалами, дай он согласие на сотрудничество со мной», — думал Вернер.

И вдруг напряжение спало. Вернер глубоко и свободно вздохнул. Сторонний взгляд его не донимал. Это могло значить лишь одно — кто-то прекратил глазеть на него из невидимого пока отверстия.

Хоть Вернер и почувствовал облегчение, но писать дальше у него желание пропало. Он сидел, расстроенный и опустошенный. Наконец он встал, закрыл папку, отнес ее в сейф. Затем решил выйти в приемную. Там за столом сидела Марта и ухаживала за своим лицом, держа перед собой маленькое зеркальце. Карл и Густав сидели недвижно на стульях у стены и тупо наблюдали за действиями Марты.

— Господин Вернер, вы уходите? — встрепенулась Марта, прекратив прихорашиваться.

— Я решил просто прогуляться, — ответил Вернер. — Засиделся, знаешь ли, Марта.

— Я бы тоже с удовольствием прогулялась, да погода немножко не по мне, — улыбнулась Марта. — Очень душно на улице.

— Да, ты права, Марта, сегодняшний день явно не для прогулок на свежем воздухе, — согласился Вернер. — Кстати, ты можешь быть свободна. Сегодня больше никакой работы не предвидится.

— Ой, спасибо, доктор Вернер. А я как раз и хотела у вас отпроситься. У меня кой-какие дела образовались…

— Ну вот и ступай, Марта, — мило улыбнулся Вернер. — До свидания. До завтра.

Поздно вечером того же дня, когда он почувствовал на себе сторонний взгляд, но так пока и не вычислил, чей он был, Вернер устало шел по коридору первого этажа лаборатории. Он возвращался из процедурного кабинета, где провел остаток дня, сопровождаемый, как обычно, Густавом и Карлом. Вспомнив еще днем о докторе Серпухине, Вернер вдруг решил: «А не зайти, не попроведать ли мне старика? Может, он уже созрел для сотрудничества со мной, а я, погрязнув в делах, и не знаю об этом». К тому же у Вернера было желание подискутировать со знающим человеком о научных вопросах. А то и поделиться с Серпухиным некоторыми идеями. И даже показать ему нечто интересное, раздобытое и привезенное Вернером из Тибета. «Сидит как мышь в норе, — усмехнувшись, подумал о Серпухине Вернер, подходя к знакомой двери маленькой комнатушки на втором этаже. — И носа не кажет».

Серпухин сидел за столиком и что-то читал. Тусклый свет настольной лампы освещал его руки, держащие листок бумаги. При появлении Вернера Иван Александрович отложил листок в сторону и поднялся навстречу вошедшему. На лице его не дрогнул ни один мускул, взгляд был равнодушный, даже какой-то отрешенный, а его фигура… «Эко, как его согнуло», — подумал, глядя на Серпухина, Вернер. Действительно, Иван Александрович из солидного, представительного мужчины превратился в худосочного старичка с безжизненным взглядом.

— А я фот к фам… натумал. Мошна? — спросил Вернер.

— Наивный вопрос, — ответил Иван Александрович. — Здесь вам везде и всегда можно. Вы — хозяин.

— Территорий — та, — заметил Вернер. — А личный шиснь — нет. Я тут не мок пыть хосяин. Ну та латна. Эта к слоф. Я пришел приклашай фас к сепе. Поситим, кофорим… Я фам что-то покасывай…

— Отказ не принимается? — спросил Иван Александрович.

— Я не шелай настаифать, но сатчем откасывый. Я с самый тобрый намерений. Прошу фас, Ифан Алексантроффич.

На столике в кабинете красовались ваза с фруктами, темная пузатая бутылка с пестрой наклейкой и два изящных бокала. Вернер, подняв один, произнес:

— Я путу открофен перет фам, Ифан Алексантроффич. Мне не с кем тут кофорить. У меня нет трузья. А фас я не считай свой врак. Я пы ошен шелай рапотать с фам вместе, но фы не хотел. Ошен шаль. И все так я сещас путу пить са наш сотрутнищество. Я ошен на это натеюс.

Вернер выпил до дна и поставил бокал на стол.

— А фы пей, Ифан Алексантроффич, са што сам шелай.

Иван Александрович лишь пригубил бренди.

Вернер, развернувшись в кресле в сторону шара, заговорил:

— Сколька я не смотрей на это маленкая щеловещеский оркан, я всекта сильно утифлен. Пощему эта оркан создафай мноко кросный оруший, орканисофай польшия фойна, притумыфай фсякий исощренный хитрость… И тля каштый трукой фойна притумай нофый страшный оруший. И каштый фойна — это кроф, это слез, это смерт. Это ушасна, не прафта ли, Ифан Алексантроффич?

— Всякая война — это большое человеческое горе, — согласился Серпухин.

— Фот, — удовлетворенно произнес Вернер, довольный тем, что втянул Ивана Александровича в разговор. — Но никто не тумай, что самый клавный орушие на семле — эта упрафа на щелофещеский моск. Штопы трукой моск тумал, как я хотел. Штопы трукой люти делай, как я просил. И это пез фойна, пез кроф, пез смерт.

— Да вы просто миротворец, доктор Вернер, — без тени улыбки сказал Иван Александрович.

— А я мноко тумай нат эта. Ощен мноко. Стелал мноко опыт. И кое-што уснай про моск. Я, например, моку меняй сознание щелофек. У шивотный нет сознаний, а у щелофек есть. Та што я коворил про эта. Фы и сам фител некоторый мой ресультат.

— Да уж, — произнес Серпухин. — Удалось ознакомиться с вашими деяниями.

— Они на фас не происфотил фпетчалений? — поинтересовался Вернер.

— Как же, произвели, — усмехнулся Серпухин. — только очень уж грустные. Я во многих результатах серьезности не ощутил. Наивно как-то все, а ведь сколько народу погублено! И ради чего?

— Та, я сокласна. Люти кибли. Кибли на фронт, кута я напрафил мноко фаш зольдат, стелаф их наш зольдат. Это потому, што я в моск каштый ис них немношка проник и немношка телай коррект. И меняй сознаний. А тот фаш юный сопесетник… Кстати, хот я и опещай фам с ним еще отна встреч, но пока стелать ее не моку. Та и фам, Ифан Алексантроффич, он, мне кашетса, польше путет не интересний. У него трукой сознаний, чем пыл ранше.

— К сожалению, я это понял. Очень жаль парня, — произнес Серпухин.

— Сачем жалка, — взглянул на него Вернер. — У него сещас софсем трукой шиснь. Он прошлый шиснь не поминай. Ну та латна оп эта. У меня к фам, Ифан Алексантроффич, отин вопрос тругая тема. Как фы тумай, люпой наущный открытий или сосданий какой-нипуть творщеская происфедения — эта што? Рапота щелофещеский моск? Или рапота непонятный энеркий, который приходил в колова сферха? И што токта такой щелофещеский моск?

— Конечно, странный вопрос, доктор Вернер, — с некоторым удивлением сказал Серпухин. — Ответ будет однозначным — любое открытие, любая идея, которая вдруг озаряет чью-то умную голову — это, разумеется, работа головного мозга человека.

— Как харашо имей тфертый упешдений, как у фас, Ифан Алексантроффич. У менья нет, сошаленье, такой тфертый мысль.

Вернер потянулся к бутылке, плеснул из нее себе в бокал и предложил добавить Серпухину, но тот отказался.

— Претставфляй, Ифан Алексантроффич, — заговорил Вернер, — маленький рипка шивет клупоко на тно польшой океан. И она не снай, што есть семля, непо, сонсе, светы, птисы… Ничефо не снай о нашей шиснь…

— Представляю. Жалко рыбку. Но к чему этот разговор?

— А мошет мы — фы, я и фсе люти на семля — тоше маленький рипка. Шифем, но не снай, што кте-то рятом есть трукой мир, трукой шиснь. И в эта трукой мир сущестйфуй трукой сакон, трукой форма сущестфофаний, фсе трукой, толка ми эта ничефо не фидим. Ми — маленкий рипка.

— Вот оно что, — легкая улыбка тронула уголки рта Серпухина. — Это что-то из области фантастики. Но любопытно. И согласиться трудно. И отрицать — за недоказанностью — как бы оснований нет.

— Фот-фот, — обрадовано воскликнул Вернер, — отрисать нет. Но я хотел тальше кофорить. Про наш щелофеческий моск. Эта, конешна, мой томысла, но как фы скасал — мой мысль отрисать нелся. По моему, — увлеченно продолжал Вернер, — наша щелофещеский моск и тот мир, которая мы не фитим, тесна шифут. И как мы тышим, не самечай фосдух, но пез который нам капут, так и моск шифет и не самечай, что он не мошет шить бес трукой мир. Наш моск нищего сам не создай. Ф него фсе приходить из тругой мир. Фсе. Наш моск — эта проста локатор, приемник. Он улавлифай и трансформируй информасия. Фсе. А трукой мир — эта космос информасия. Инфосфера. Информасия о прошлой, о сичас, о потом. Фесь наша мир прощитан на мнокий, мнокий фек до мелочь. Мы тумай, что мы тумай. А мы не тумай, а получай информасий. Мы толко рукай рапотай. Мы фсе исполняй чушой фоля. Но чья? — фопрос.

— С вами не соскучишься, доктор Вернер, — признался Иван Александрович. — Во все это можно было бы и поверить, и согласиться, если бы усмотреть где-то хоть малую толику правдоподобия в вашем умозаключении.

— Фы хотеть увитеть чуть-чуть то, что я коворил? — возбудился Вернер.

— Признаться — да, — подтвердил Серпухин. Хотя… Ивану Александровичу подумалось, а не втянется ли он еще раз в какую-нибудь неприятную историю, как в прошлый раз, у «зверинца».

— Я попропуй фам это стелай.

— Да ну!

— Тогда фставай и пойтем. Тут неталеко.

И Вернер первым поднялся из-за стола.

«А была не была, — решился на предложение Вернера Иван Александрович. — Но надо быть настороже». И он последовал за ним.

На улице уже стемнело. Лучи прожекторов, освещающие территорию лаборатории, за пределами световых пятен делали ночное пространство непроницаемым до черноты. Четыре фигуры, двигающиеся в зыбком световом окружении, то четко высвечиваясь, то пропадая в темноте, шли мимо знакомых сооружений к известной только Вернеру цели. Доктор Вернер вел Серпухина к тибетскому монаху Содному, которого он правдами и неправдами вывез из Лхасы в одной из экспедиций по Тибету, где ему довелось принять участие. Иван Александрович по запаху узнал, проходя мимо, вернеровский зверинец. А напротив, теперь уже чуть позади, похожие спереди на сплошной высокий забор бараки, где томятся пленные красноармейцы. В тишине раздавались глухие шаркающие вразнобой шаги нескольких ног, ступающих по грунтовой, посыпанной мелкой щебенкой дорожке.

Наконец, группа подошла к одноэтажному домишке, стоящему, как оказалось, где-то на задах лаборатории. Все молча встали перед невысоким крыльцом. Входная дверь была не заперта и даже чуть приоткрыта. В маленьком оконце теплился мерцающий свет, он падал и из узкой щели в двери. Кроме того, через дверную щель были слышны странные звуки. Эти звуки не были похожи на обычное пение, но, однако, в них присутствовала завораживающая мелодичность.

— Эта корловае пенье, — щепотом пояснил Серпухину Вернер. — Тавайте тихо стоим, не путем ему мешать. Наферно, эта ненатолка.

Вскоре наступила тишина. И из глубины домика послышалось:

— Bitte, stellen sie sich nicht vor die Haustür. Kommen rein.[57]

— Нас приклашайт, — пояснил Серпухину Вернер. Итем. А вы, — обернулся доктор к телохранителям, — стойте тут.

— Я ждал вас, — заговорил по-русски хозяин жилища. — Поэтому и дверь оставил открытой.

— Как ты уснал, что мы итем сюта? Я ше тебе не токлатай. И как ты снай, что сюта пришел рюсский? Ти ше ковориш рюсски.

— Вы находитесь от меня в такой близости, что о вашем намерении не нужны особые доклады и сообщения. И что сюда придет русский — это тоже не секрет.

— Ты слюшал наш расковор?

— Нет, конечно. Я не обладаю таким поразительным слухом. Я просто подумал… И мне пришло в голову, что вы решили прийти сюда. Вдвоем.

— Но как это?

— Наверно, это сложно объяснить, но просто сделать.

— Ну латна. Оп этом мы еше поковорим. — Вернер со значением взглянул на Серпухина — вот, мол, смотри и слушай. Я, мол, о чем тебе говорил.

Хозяин показался Серпухину человеком уже немолодым. Со стриженной головой, смуглолицый, одетый в странную, непривычную для этих мест красно-коричневую одежду. Хотя это и одеждой-то назвать трудно было — так, накидка какая-то просторная. На ногах у него были непривычные для Серпухина сандалии.

— Посадить мне вас некуда, — развел руками хозяин. — Могу предложить только коврики. Проходите, садитесь, — указал он на несколько небольших однотонных ковров.

Сидеть на коврике Ивану Александровичу оказалось крайне неудобно.

— Я извиняюсь, но я лучше постою.

— Пошалуй, и я, — смущенно улыбнувшись, произнес Вернер и тоже поднялся с пола.

— Ну что ж. Давайте пообщаемся стоя, — согласился мужчина.

— Посфольте мне снакомить фас, — сказал Вернер. — Эта мой рюсский кость. Токтор. Ифан Алексантроффич. Прошу люпить и шаловатся, — улыбнулся он хозяину.

Хозяин, сложив перед собой кисти рук ладошками друг к другу, низко поклонился Серпухину.

— А эта, — Вернер указал Серпухину на мужчину, — Содном. Типетский монах. Я пы насвал его — сверхщелофек. О! Он такой мошет… Поферить трутна.

Иван Александрович, в свою очередь, приложил свою правую руку к левой стороне груди и сделал неглубокий поклон в сторону монаха.

— Очень приятно.

— Содном, поттвержтай, что кажтый щелофек мошна всять люпой информасий ис востух, — поспешил «взять быка за рога» в этом вопросе Вернер.

Содном вновь послушно сложил кисти рук ладошками друг другу и, поклонившись Вернеру, заговорил:

— Древние письмена гласят: человек является частью вселенной. И на него великим и всемогущим Буддой возложены и ответственность, и обязанность хранить, беречь и обустраивать свою землю, ни на мгновение не прерывая связи с Верхним миром. Космос и Бытие в нашей тибетской философии — это нерушимое единство, составляющее суть человеческой жизни. Дхармакирти утверждает, что есть пределы для физических возможностей тела, но возможности ума безграничны.

Голос Соднома звучал ровно и однообразно, будто он, как прилежный ученик, отвечал выученный урок.

— В Абхидхарме-питаке рассказано о божественном космическом и земном мироустройстве и природе всего сущего на этом свете. Будда добр, велик и всемогущ. Он передает любые обыденные и священные знания людям, если они хотят их иметь и извлекать из них пользу. Потому и появились в свое время сутры — божественные учения и заповеди, на которых и зиждется величайшая буддийская вера…

— Сотном, — обратился Вернер к монаху, — эта, бесуслофно, интересна, но ты нам проста отфечай, например — что путет слутшитса ф мир в блиский фремя. Какой польшой сопытий?

Содном осекся. Помолчал. И, наконец, вновь заговорил.

— Я понял вас, но мне потребуется некоторое время побыть в тишине…

— Мы фам мешать не нато. Мы таше мошем стоять на улиса са тверь.

— За дверью не надо. Я вас прошу — стойте здесь, но тихо.

— Харашо, — согласился Вернер.

Содном подошел к коврику, лежащему перед низким столиком, на котором находилась бронзовая статуэтка Будды, сел на него, скрестив согнутые ноги. Расправил плечи, выпрямился, наклонил голову и начал дышать, прикрывая пальцами то одну ноздрю, то другую. Затем еле слышно стал что-то произносить на непонятном Вернеру и Серпухину языке.

Иван Александрович стоял возле самой двери, для удобства прислонясь к косяку. Он думал, что и этот монах оказался, как и он, Серпухин, в заточении у Вернера. Наверняка, Соднома Вернер доставил из Тибета не по собственному согласию, а заманил хитростью, обманом. Но до каких пор он собирается его здесь держать? А не станет ли этот монах когда-нибудь его жертвой, не попадет ли под нож к этому любознательному доктору?

А Содном продолжал произносить мантру уже более окрепшим голосом. Сколько времени это длилось, трудно сказать: двадцать ли минут, полчаса ли, а может быть, и более часа… Наконец его голос смолк. В помещении установилась тишина. Однако Содном и не думал подниматься. Он сидел, почти не меняя позы. Только руки его сейчас были положены одна на другую между ног, а голова запрокинута назад с закрытыми глазами. Казалось, что он уставился в сокрытое за потолком небо и наблюдает за происходящими в нем таинствами. Содном, казалось, не дышал. Но вот шевельнулся. Послышался продолжительный вздох, а следом такой выдох, будто он нес непосильную ношу и, наконец, освободился от нее. Повернул голову, недоуменно оглядел стоящих в комнате людей, глаза его наполнились осмысленностью, и он, поднимаясь, заговорил:

— Доктор Вернер, я могу вам сообщить о том, что вы спросили. Сейчас мир погружен в бездну большой беды. Война захлестнула многие страны и народы. И все события в мире связаны с этой войной…

Содном замолчал, как бы оглядывая будущие события, о которых он готов был сейчас рассказать.

— Ну, ну, мы слушай тепя, Сотном, — поторопил монаха Вернер.

— Так вот, — продолжил Содном, — в ближайшее время, осенью этого года все изменится в ходе этой страшной войны.

— Что втрук мошет пыть трукой, Сотном? — забеспокоился Вернер. — Ковори.

— Все, — повторил Содном.

— Что именно? Что ты уснай? Что ты там увидай у сепя? Ковори же, — занервничал Вернер.

— Война повернется к победе Красной Армии…

— Это как… пофернется? Она что, шар какой-то, клопус?

— Я вижу Сталинград. Сотни тысяч окруженных немецких солдат…

— Нет. Эта никак не мошет пыть, — категорично отверг Вернер. — Это ше так скоро. Пукфально черес сщитаный месяс… А наш армий успешна наступай. Ты мноко путаешь, Сотном.

— Но война еще долго не кончится, — монотонно диктовал монах, будто читая с листа кем-то записанный текст.

— Ну фот, — а ты тфертил про побета Красная армия, -приободрился Вернер. — Са мноко фремя еще все мошет исменяйся.

Доктор наклонился к Серпухину:

— Я признайся, сам есть уферен, что Керманий проикрай эта фойна. Я Хитлер не шелай нищего хороший. Но все рафно… Как-то эти слофа Сотном…

— Уже в этом году, — продолжал Содном, — советскими самолетами будут сброшены бомбы на Берлин…

— Помпы?… На Перлин?… Скоро?… — Вернер был ошеломлен. — Нет, Сотном. Хфатит трефошный информасий.

Содном пожал плечами.

— Я только сказал, что случится в ближайшее время.

Чтобы как-то разрядить неловкую ситуацию, Иван Александрович спросил:

— Скажите, Содном, а откуда вы знаете так хорошо русский язык?

Содном, чуть улыбнувшись, ответил:

— Я могу разговаривать на многих языках: на немецком, на английском, на французком, на итальянском, на испанском, на…

— Но каким образом вы их осваивали?

— Великий и всемогущий Будда, — воздел руки Содном. — Он чрезвычайно добр. Он может все.

В обратном направлении в потемках, перемежаемых лучами прожекторов, Вернер с Серпухиным шли молча. Тенями за ними следовали Карл и Густав.

Войдя в здание лаборатории, Серпухин хотел было подняться на второй этаж в свою каморку. Но Вернер, почувствовав его намерение, тихо произнес:

— Ифан Алексантроффич, я пы отшень хотшу, чтопы фы еше мало попыл со мной.

И вот они вновь за столиком. Вернер наполнил дождавшиеся их бокалы из пузатой бутылки и, не приглашая Серпухина, поднял и молча, залпом опорожнил свой. Наполнив его вторично, он заговорил:

— А я и сам, Ифан Алексантроффич, снал и пыл уферен — Гитлер сломай сепе шея на этой фойна. Но то, што соопшай Содном — эта лишка скора. Трутна фера. Ну, та латна. А фы пей, Ифан Алексантроффич, пей. Та, мошна путет удифлятся, если то што он кофорил — спутется.

Вернер невесело улыбнулся.

— С трукой сторона — эта толка потверштай мой ферсия, что рятом с нами сушестфуй трукой мир, который тля нас нет. Ми его не фитеть, но пез него шить не мошна.

Вернер вперил взгляд в мерцающий шар.

— А снаете, Ифан Алексантроффич, как сфать моя планета? — спросил он, не повернув головы к Серпухину, отчего создалось впечатление, что доктор говорил сам с собой. — Планета Крампус, — так и не обратив более внимания на Ивана Александровича, — провозгласил он. — Та, планета Крампус, — отчетливо повторил Вернер. И он вновь, не приглашая собеседника составить ему компанию, выпил из своего бокала.

Доктор был серьезно озадачен выкладками Соднома о недалеком будущем. Хотя и он сам еще полгода назад в предчувствии такого развития событий уже подготовил свою лабораторию к эвакуации, а точнее сказать — к ликвидации. Поздней осенью минувшего года по его настоятельной просьбе высокое начальство в лице рейхсфюрера Генриха Гиммлера разрешило и осуществило минирование «объекта F110». Под командованием майора Рудольфа Краузе осуществлялась эта секретная операция. На двух машинах под видом медицинского оборудования привезли ящики со взрывчатыми веществами. Опытные минеры рассредоточили эти ящики по «объекту», а рубильник установили в стальном коробе у самого КПП. Доступ к этому рубильнику строго охранялся сторожевой службой, а ключи от короба были только у Вернера. Один до поры хранился один у него в сейфе, а другой находился всегда при нем. И вот, похоже, время подошло. Еще тогда, полгода назад, кладя ключ от рубильника в сейф, Вернер решил, как он распорядится своим «объектом» в экстренной, критической ситуации. Самым ценным из всего накопленного и существующего на «объекте» он считал лишь документацию с описаниями его открытий, опытов, выводов и заключений. А все остальное — помещения, оборудование, медперсонал, а тем более пленные — подлежало уничтожению. Да, было жаль сознавать, что всем этим необходимо будет пожертвовать, но время такое, «объект» такой — чрезвычайной важности, и все проводимые в нем работы не подлежали ни малейшей огласке. Самые важные тетради и папки с бумагами им уже вывезены заблаговременно в Баварию.

Сейчас, сидя с Серпухиным, Вернер не осторожничал, не таился. Участь Серпухина также была им предрешена. Кого он хотел бы сохранить, уберечь, так это Соднома. Вернер очень бы хотел поковыряться в его голове, поизучать устройство его мозгов, но все откладывал это занятие до лучших времен. А лучших времен, как оказалось, ждать не приходится. А потому он заберет его с собой и удовлетворит свое намерение в другом месте, где вновь развернет свою лабораторию.

— Я пы отшен хотшу созтавай такой моск, чтопы он имеет фосмошност проникат в тот мир и пыват в нем ф прошлой, сеготня и потом. Я хотшу снай, кто осушестфляй фся шизнь на семля. Кто он, бог, Аллах, Будда или нам нефетомый энеркия?

— Неужели вам, доктор Вернер, удастся создать искусственный разум да еще с такими возможностями, о которых вы только что обмолвились? — не удержался Иван Александрович.

— Я толшен это стелать. Эта мой миссий на семля. Мошет, эта не отшен упетительно, мошет эта не отшен скромна… Но я уферен, што вся этот фойна и происошла тля выполнения этот мой клавный цель. Мне фыпал потшетный шребий раствикать семной пространстфа и ф нофый мир послат мой планета Крампус. Я ест, я путу пофелитель тшелофетшеский расум. Я исменю мир, я исменю шизнь на семля… Это моя ошень фысокий кора, на который я толжен опязательно потнимай. Я есть феликий альпинист.

— Ну что ж. Как говорится — большому кораблю большое плавание, — иронически заключил Иван Александрович. А про себя подумал: «Дай Бог, чтоб ты свернул себе шею на этой горе, горе-альпинист».

— Та, я не хотшу пыть маленкий рипка. Я путу польшой Сотном. Нет, я путу польшой Ностратамус. Отшен польшой.

Вернер поднялся со своего места и заходил по кабинету. Приостановился, поглядел внимательно на Серпухина и заговорил уже без пафоса:

— Я отшень шаль, што не сумел, как фас, тостафить сюта интересный тля меня лютей: Фангу, Этгара Кейси, Фольфа Мессинка… Отшень шаль. Я только прифосил сюта типетский монах Сотном. Но эта фсе фперети, феть фсе мошно испрафляй, не прафта ли?

— Ну, если только есть благая цель и силы для ее достижения, — заметил Иван Александрович, — то можно горы свернуть.

— О, нет, — хохотнул Вернер, — гора свернать нет. Я хотел идти на самый високий гора к своей сель. Я хотчу пыть фыше фсех в этот мир. И я путу на самый ферх. Я потнимусь до свой сель.

Вернер подошел к своему шару — «планете Крампус», как он его назвал, — и энергично крутанул его рукой. Шар с визгливым скрипом закрутился на своей оси.

— Фсе мошно испрафляй! Фсе мошно достигай, — воскликнул Вернер. — Я фыполняй фослошенный на меня миссий.

39

Георгий Шабанов, к его удивлению, встретился-таки с Алексеевым Дмитрием Александровичем, возвращающимся из-за линии фронта. Он вел целую группу военных специалистов разного профиля.

Надо признаться, что он, Георгий, в отличие от Лукашова, мало верил в вероятность возвращения Алексеева в отряд. И не только потому, что Алексеев, по его мнению, являлся малоопытным разведчиком. А как-то не верилось Георгию в успешное им выполнение поручения Лукашова, и все тут. И вот на тебе! Алексеев тут как тут — собственной персоной. Да еще и не один. Надо сказать честно, Шабанов делал все, чтобы не прохлопать, не упустить из вида партизана, возвращающегося с ответственного задания. В значительном отдалении от Стругажа, на примерно предполагаемом маршруте Алексеева Шабанов рассредоточил своих хлопцев в лесном массиве длинной редкой цепью. Расстояние от партизана до партизана составляло добрую сотню метров, а то и более. Связь по цепи осуществлялась условными сигналами. И вот — удача. Цепь сработала. Алексеев со своими спутниками угодили чуть ли не в ее центр.

— Ну, и везучий же ты человек, Дмитрий Александрович, — уважительно говорил Шабанов после знакомства партизан с членами пришедшей с Алексеевым группы.

Алексеев согласно улыбался.

— Ну надо же! — продолжал Георгий, — так запросто сходить за линию фронта, перейти ее туда и обратно — и ничего. Так, прогулялся от нечего делать — и домой. Ну надо же!

В отряде их всех — и группу Шабанова, и группу, которую привел Алексеев, встретили чуть ли не с криками «ура».

— Молодец, Дмитрий Александрович, — крепко пожимал руку Алексееву Лукашов. — А я и не сомневался, посылая тебя на это задание. — Жалел только после, когда ты ушел, что одного тебя направил. Надо бы, думал, с тобой еще кого-нибудь помоложе послать. Да уж поздно оказалось. Ну, молодец! Все равно по-нашему получилось.

— Слава Богу! — осенял крестом Алексеева и пришедших с ним людей отец Филарет. — Господи, благодарю Тебя за величайшие милости твои, венчаешь успехами дела наши, во благо победы над ворогом ненавистным совершаемые… За все сие благодарим, славим и благославляем всеблагую, отеческую державу нашу, Твою премудрость и силу. Прославляем Тебя, с Отцем и Святым Духом ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Алексей, волею непонятного доселе случая с исчезновением старшего лейтенанта Страськова ставший командиром группы, близко познакомился и с командиром отряда Лукашовым, и с другими командирами. Сейчас он ходил по партизанскому лагерю вместе с Пасынком и под его опекой вникал в обстановку. Пасынок проникся дружелюбием к Алексею, обстоятельно все показывал и объяснял. Когда под тенистыми соснами Пасынок увидел пленного Шпеера, охраняемого молодым партизаном с автоматом на груди, он попенял, что вот добыли языка, а допросить его толку не хватает. Переводчика, мол, нет. И тут же вкратце изложил Алексею историю с бежавшими из плена красноармейцами.

— Не уберегли мы немцев. Они бы нам многое раскрыли. А теперь вот на этого надежды возлагаем. Конечно, надежды слабые, но все же. Да допросить его не можем.

— Так я могу ему допрос учинить, — предложил Пасынку Алексей.

— Правда? — засветился радостью Пасынок. — Ты знаешь немецкий? Точно? Ну, вот это то, что надо. Ну, это… А пойдем к нему. Прямо сейчас. Побалакаем.

Алексей кивнул:

— Пошли.

Приблизившись к пленному немцу Алексей рассмотрел его более внимательно. Перед ним был моложавый худосочный человечек с головой на тонкой шее, в форменной кепке с гитлеровской кокардой. На бледном лице немца оживленными были только наполненные страхом выпученные глаза. Он вращал ими, впиваясь испуганным взглядом в каждого, кто бы рядом с ним ни оказался. И повторял одно и тоже, как заезженная пластинка:

— Oh nain. Ich habe niemanden getotet.[58]

— Ну, что бы ты хотел узнать у него, Михаил, — обратился к Пасынку Алексей, когда они подошли к пленному вплотную.

— Спроси, что ему известно о побеге пленных красноармейцев, который случился полторы недели назад на Чернореченском тракте. Был ли этот побег случайным или же его спланировали немцы. И если побег случился по инициативе немцев, то какие у них были цели? И скажи ему — если он даст нам правдивую информацию, то мы гарантируем ему жизнь.

Алексей приступил к допросу немца.

Задав первую пару вопросов, Алексей подумал, что немец ничего не понял из сказанного ему. Казалось, что испуг лишил его соображения. Алексей терпеливо и настойчиво повторил свои вопросы, и Шпеер вдруг о чем-то задумался.

— Да, я слышал об этом побеге, — заговорил он. — В нем участвовал один мой знакомый. Но он так и не вернулся из леса. Жаль. С Эрихом, так звали моего знакомого, дня за два до этого, как вы сказали, побега мы сидели в комнатушке, где он квартировал, и пили шнапс. Тогда-то он мне и сообщил, что готовится странная операция. От железнодорожной станции Селезневка и до Стругажа, мол, мы поведем русских пленных. А по дороге им требуется устроить побег. И добавил, что перед выходом колонны из Селезневки им скажут, в кого из убегающих стрелять нельзя ни в коем случае.

— Это все? — спросил Пасынок у Шпеера через Алексея. — Никаких больше деталей, частностей, подробностей?

— Нет, больше ничего, — передал Алексей ответ Шпеера.

— Ну ладно. И на том, как говорится, спасибо, — бросил Пасынок. — Эх, не уберегли мы тех немцев. Как бы они нам помогли!

Едва Алексей с Пасынком развернулись, чтобы отправиться дальше по своим делам, как у них за спиной раздалось знакомое:

— Glaub mir. Ich habe niemanden getotet.[59]

— Во всяком случае, — заключил Пасынок не обратив внимания на восклицание немца, — стало абсолютно ясно, что этот иуда здесь, среди бежавших. Хотя и раньше в этом сомнений не было. Но кто он? Ну ничего, раскусим и этот орешек.

Партизанский отряд обживался на новом месте. Уже перевалило за половину лета, вот-вот нагрянет и осень, а отряд пока не обрел постоянного места дислокации. Неведомо, надолго ли отряд задержится и здесь. Немцы не на шутку возбудились и вознамерились разделаться с партизанами, они теперь вряд ли успокоятся. Тем более что здесь, в отряде, до сих пор не раскрыт их информатор, их агент.

Да, кое-что, конечно, сделано в лагере заблаговременно. Есть несколько хозяйственных землянок, в том числе командирская. Вырыт колодец для питьевой воды. Но каковы ее запасы в этом колодце — неизвестно. А ведь, помимо людей, следует поить еще и лошадей. Установлена палатка для партизанского лазарета. Там уже размещены первые пациенты, главным образом, доставленные с прежнего места дислокации отряда. Появилась и кухня. Рядом — место приема пищи. Но будет ли оно таким же шумным и веселым, как там… Трудно сказать. Да, здесь все по-другому.

Алексей ознакомился, пожалуй, со всеми достопримечательностями лагеря. Сейчас они подходили с Пасынком к просторному шалашу, подле него проводили время бежавшие из плена красноармейцы. Самым приметным, как всегда, там был Ильдар Хайруллин.

— А-а-а… Командыр разведка! — воскликнул он обрадованно. — Проходи, садис пожалыста вот сюда, к наша компания.

Хайруллин радушно указал на два бревна, уложенные перед шалашом на чурки буквой «Г». Там сидело несколько человек.

— Когда домой лететь будем? — бесцеремонно поставил он Пасынку вопрос ребром. Лицо его, однако, улыбалось. В глазах искрились хитринки.

— Домой не терпится? — ответил вопросом на вопрос Пасынок. — Вот обоснуемся здесь и новым взлетно-посадочным полем займемся. Всему свое время.

Несмотря на приглашение Хайруллина сесть, Пасынок и Алексей лишь приостановились близ бревенчатых лавок. Пасынок между делом поглядел на Ивана Кондратьева, сидящего с друзьями среди прочих, и они с Алексеем отошли в сторону от шалаша. Кондратьев, а с ним лейтенант Гречихин и сержант Степан Подкорытин, не торопясь поднялись и направились следом за Пасынком.

— Пока никаких проявлений, — пожал плечами Кондратьев. — Мы втроем с утра до вечера и по ночам внимательно следим за всеми нашими… И хоть бы что.

— А у вас все здесь находятся? Или есть кто в отлучке? — поинтересовался Алексей.

— В санблоке один лежит, — спохватился Степан Подкорытин. — Но тот парень у нас подозрений не вызывает. Он при побеге себя показал… И к тому же у него с ногой проблемы. Далеко ему вряд ли сподручно ковылять. А ведь ракету вдали, на окраине лагеря пускали. Не ближний путь.

— Ну, ладно, — подвел итог Пасынок. — Не хотелось бы и эту базу рассекретить перед немцами. А угроза не ликвидирована. И если вдруг сигнал повторится, то уже нам и бежать некуда будет. Придется к немцам идти с поднятыми руками, — горько пошутил он.

— Я уже и не знаю, на кого тут думать, — посетовал Пасынок Алексею, когда они остались вдвоем. — Себя виню, что доверился этим парням. Думаю, а не среди них ли тот сукин сын… Сейчас посмеивается надо мной. Ищите, мол, а я-то здесь, вот он. И в курсе всех ваших дел… Да, знать-то, я дурака свалял.

— Чудес не бывает, — произнес Алексей. — Человек — не иголка в сене. Шапки-невидимки у него точно нет. А значит он непременно должен обнаружиться. Только наблюдать следует внимательней.

— В этом ты прав, конечно, Алексей. Изобличить мы его непременно сможем. Рано или поздно он себя обязательно обнаружит. Но только бы поздно не было.

Голос Пасынка звучал тихо. В нем почему-то не чувствовалось твердой уверенности в успехе.

— А пойдем-ка сходим с тобой до того самого санблока, — предложил Пасынку Алексей. — Уж знакомиться с обстановкой в отряде, так до конца.

У Алексея, кстати, как только проскользнуло в разговоре слово «санблок», непроизвольно возникло желание его посетить. И причина для того была одна — встретиться с Ириной. Он уже знал, что она заняла место медицинского инструктора в лазарете. Пасынок не возражал.

Партизанский лазарет или санблок был размещен в сосняке и окружен молодыми елочками. В тени сосен попискивали комары, доставляя неудобство работникам медслужбы и раненым. С комарами приходилось считаться. Вход в палатку был завешен куском не раз стиранной марли. Зато воздух в сосновом бору был предельно насыщен запахом хвои. А если прислушаться, то зачастую можно расслышать далекий стук дятла. А ближе можно наблюдать хлопотливых быстрых белочек, снующих то вверх, то вниз по сосновым веткам.

Первым, кого встретили Пасынок с Алексеем у лазарета, оказался Тимофей Егорович. Он шел навстречу с двумя пустыми ведрами — видимо, к колодцу за водой.

— Ну вот, — заметил Пасынок, — наш ухажер как всегда возле девушек трется. И откуда у него столько прыти?

— Дак, а чо, — ухмыльнулся Тимофей Егорович, — коды молодежь незнамо чем заниматся, незнамо где шастат, девушки и нашему брату радехоньки.

— Да ладно, не серчай, отец. Шучу я как всегда, — потеплел голос у Пасынка.

— Да нешто я шутков не понимаю, — приветливым тоном ответил старик.

— Ты нам скажи, Тимофей Егорыч, хозяйки-то тут, на месте? А то глядим, только ты один и крутишься возле лазарета, — спросил Пасынок.

— Дак а куды имя деваться. Тута оне. Тама вон в палатке возются. Одна токо из них на куфне сичас. А остальные все тута. Ну дак я тоды и пойду.

— Да, да, Егорыч, ступай с богом. Спасибо тебе, — напутствовал старика Пасынок.

Где-то в районе кухни были слышны отдаленные глухие удары и треск разламываемой древесины. Похоже, что там кололи дрова. И действительно, когда звуки ударов прекратились, к лазарету приблизился мужчина с охапкой поленьев в руках. Он зашел за палатку с противоположной от входа стороны, и Пасынок с Алексеем услышали, как шумно рассыпались поленья, брошенные им на землю. Тогда они и более ощутимо почувствовали легкий запах дымящегося костра, разведенного вблизи санитарной палатки.

Вскоре мужчина, а это был Петр Севастьянович — отец Дарьюшки, появился из-за угла палатки и тоже направился к ее входу. Он даже несколько опередил Пасынка и Алексея. Глянув на них и, конечно же, узнав, он приостановился, чтобы пропустить их вперед.

— Добрый день, — поприветствовал он гостей.

— Здравствуйте, Петр Севастьянович. Смотрим, вы нашли себе дело у нас. И с дочкой рядом, и отряду польза, — сказал Пасынок.

— А как без дела-то, — улыбнулся Петр Севастьянович. — Тут руки везде нужны.

— Уж это точно, — подтвердил Пасынок, — здесь у нас не курорт…

Видимо, заслышав перед входом голоса, и прежде всего, голос своего отца, из палатки вышла Дарьюшка. Увидев Пасынка, она смутилась, отвела от него взгляд и обратилась к отцу:

— Ты устал, папа?

— Да с чего устать-то, — ответил отец. — Я и раньше-то день деньской в кузне сколько молотом не намахивал и устали не знал. А тут — эко… Дровишки поколол. Не-е-ет, дочура, мне еще уставать время не пришло.

Алексей размышлял, как ему решить две задачи: главную — это повидать Ирину; и другую — поглядеть на находящегося здесь беглого красноармейца, о котором только что упоминалось у шалаша. Выждав паузу в разговоре дочери с отцом, он спросил Дарьюшку:

— Извините, а Ирина, медсестра, сильно занята? Мне бы хотелось с ней переговорить.

— С Ириной? Минуточку. Я ее сейчас кликну.

— А можно, я сам загляну в палатку?

— Отчего же. Зайдите. Вы там никого не побеспокоите, — улыбнулась Дарьюшка.

И Алексей, подняв край марли, проник в палатку.

— Вы ранены? Куда? Чем? Когда? — раздалась череда вопросов тут же, как только он появился в палатке. Голос с легкой хрипотцой принадлежал Анфисе Никифоровне.

— Да нет, я не ранен, — от неожиданности еле нашелся что ответить Алексей.

Анфиса Никифоровна пристально оглядывала вошедшего, сидя на чурбаке за низеньким столиком неподалеку от входа. С появлением в палатке мужчины она отвлеклась от дела, которым занималась. Пузырек с лекарством замер в ее руке над стеклянной мензуркой, наполовину наполненной водой. Она готовила для кого-то из раненых раствор.

— Это, видимо, ко мне, Анфиса Никифоровна, — раздался голос Ирины из дальнего угла палатки. — Я сейчас, Алексей Федорович.

Ирина кормила с ложки пожилого раненого партизана. На какое-то мгновение Алексею обстановка в лазарете навеяла воспоминания о госпитале в Нижнеруднинске. Вспомнились знакомые, незабываемые лица его соседа по койке, беспокойного Ивана Старцева, медсестры Аси, главврача Бориса Соломоновича, Вилли Кауфманна, из-за которого он и очутился здесь, за линией фронта, в Стругаже, капитана Грачика… Вспомнилось многое.

Освободившись, Ирина наконец-то вышла к Алексею.

— Вот, проходили мимо… — начал он, — и подумал, а дай зайду. Попроведаю. Поинтересуюсь, как у тебя да что.

— Спасибо. У меня все хорошо. Без работы, как видишь, не сидим. А как ты?

— Да тоже неплохо. Привыкаю к партизанской жизни.

Алексей говорил с медсестрой, а сам краем глаза оглядывал помещение. Хоть оно и казалось тесноватым, однако здесь было пять низких лежачих мест, три из которых были заняты ранеными. Обратив внимание на молодого лобастого паренька, лежащего первым от входа, Алексей не упустил из вида, что рядом с ним, наклоненная к изголовью, находилась кривая, сучковатая палка. «Ага, — подумал Алексей, — это у него, стало быть, вместо костыля. Значит, это тот самый парень и есть, который значится в отлучке у беглецов».

— Я смотрю, хорошо тут у вас, — улыбнулся Ирине Алексей. — Случилась бы со мной оказия какая, не дай бог, конечно, я бы тут с удовольствием полежал. И подолгу тут лечат?

Анфиса Никифоровна, помешивая снадобье в мензурке, обернулась, пожелав, видимо, что-то ответить, но ее опередила Ирина.

— Это зависит от характера ранения. Бывает, недельку-другую тут некоторые проводят. Так ведь, Анфиса Никифоровна?

— Так и бывает, — охотно подтвердила та.

— Ирина, — тихо сказал Алексей, — а не можем ли мы с тобой переговорить об одном вопросе где-нибудь недалеко?

— Можем, — согласилась Ирина, — если выйдем отсюда.

— Ну тогда чего же мы стоим?

Они выбрались на свежий воздух, где все еще о чем-то разговаривали Дарьюшка с отцом и Пасынок. Алексей и Ирина остановились чуть поодаль.

— Знаешь, что меня интересует? — начал Алексей, когда они остановились.

— Конечно, не знаю, — улыбнулась Ирина. — Расскажи.

— У вас там, — Алексей кивнул на санитарную палатку, — на первой от входа постели лежит молодой паренек…

— Ты это про Сережу говоришь?

— Наверно, это Сергей, — согласился Алексей. — У него что-то с ногой. И мне интересно, насколько серьезное у него ранение.

— Да нет у него никакого ранения, — заявила Ирина. — Так, с его слов, вывих левой стопы. Он его получил во время побега от немцев. У него нет ни опухоли, ни пореза, ни царапины. Но доставили его сюда, как рассказывает Анфиса Никифоровна, на носилках. Сам он ни стоять, ни тем более ходить не мог.

— А что у него с головой? — продолжал допытываться Алексей. — У него, гляжу, и голова перебинтована.

— А с головой, на самом деле, много странного, — призналась Ирина. — Три раны в разных местах, но раны не от пуль, не от ударов по голове… Все они абсолютно одинаковые. На них, между прочим, и швы наложены. И такими нитками… У нас таких в обиходе нет. Я на одном шве коротюсенький остаток видела.

— Вот как? Действительно, все это, на самом деле, странно… И любопытно. И как он чувствует себя сейчас?

— Лежит. Поднимается редко, только по нужде. Передвигается с большим трудом, опираясь на свою палку.

— Н-да, — раздумчиво произнес Алексей. — И последний вопрос… Обеспечен ли ваш лазарет какой-либо охраной?

— Охраной? — переспросила Ирина. — А зачем? Что у нас такого, чтобы ставить охрану? А впрочем… Я не знаю. Во всяком случае, днем наш лазарет никем не охраняется. Это точно.

Их разговор нарушили возбужденные восклицания, донесшиеся от Дарьюшки с отцом. Они что-то оживленно обсуждали. Пасынок, глянув в сторону Алексея и уловив его взгляд, кивнул — мол, подойди.

— Вот, — объяснил он, — Петр Севастьянович домой засобирался. По жене да внучке, видите ли, соскучился. У него возникло опасение, что их там могут обидеть…

— Да, — подтвердил Петр Севастьянович. — Эта тварь, этот подонок… Федька Зарубин… Я тут как-то подумал, он ведь может… Вот я и хочу… Ну, хоть на денек, хоть на часок-другой дома побывать. Своими глазами поглядеть и убедиться, что там все нормально. А то сердце не на месте.

— Папа, папочка, — заговорила Дарьюшка, — тебе очень опасно появляться в Озерном, поверь. Федька, если только узнает, что ты дома, он со своими молодчиками схватит тебя и уж не простит за то, что ты ударил его. Он очень злопамятный, ты же знаешь.

— Так я не обязательно днем домой пойду, — настаивал Петр Севастьянович. — Можно ведь и ночью наведаться. Если что, то у тетки Луши пережду.

— Ага, у тетки Луши, — воскликнула Дарьюшка. — А ты не знаешь разве, кого староста Пупырь к ним подселил?

— Видеть, конечно, довелось каких-то людей. Но кто они — не знаю. Я ведь ненадолго заходил.

— А вот я знаю. Своими глазами видела.

— Ну, и кого? — проявил любопытство Петр Севастьянович.

— Двух изменников, предателей, они пришли служить немцам из-за линии фронта.

— Да ну!

— Вот тебе и «да ну». Я не только их противные рожи запомнила, но и узнала, как их зовут.

— Это интересно. Ну и как? — спросил Пасынок.

— Одного точно помню — Рябов. Сергей Рябов. А другого… Кажется, Кусков.

— Рябов? И Кусков? — оживилась Ирина. — Алексей, ты слышишь, — Рябов и Кусков. Так это же они! Они здесь — Жаблин и Гриднев!

— Похоже, — согласился Алексей. — Вполне возможно. Но как они добрались сюда? Вот вопрос…

— Все, я срочно хочу идти в Озерное, — решительно заявила Ирина. — Мне во что бы то ни стало надо увидеть этих гадов ползучих. Петр Севастьянович, скажите, а когда вы собираетесь идти домой?

— Откровенно говоря, — отозвался отец Дарьюшки, — чем раньше, тем лучше. Да хоть сейчас.

— Все, все, все! Собираемся, — нетерпеливо воскликнула Ирина. — Сегодня же, сейчас же отправляемся. Ну, это надо же! Они — здесь. Нет, ироды проклятые, от судьбы вам не уйти. Получите вы от меня по заслугам…

— Нет, сейчас вы, конечно, никуда не пойдете, — урезонил их Пасынок. — И тем более, одни.

— Это почему? — удивленно вскинула на него глаза Ирина.

— Потому.

— Ну почему?

Ирина уже начинала злиться от непонятного ей запрета.

— Вот так, с бухты-барахты никто серьезные дела не делает, — загорячился Пасынок. — Прежде чем отправляться на опасное дело, следует все тщательно обдумать, обсудить, подготовиться. А не так — схватился и пошел.

— Ну и давайте обдумаем, обсудим прямо сейчас, — предложила она. — Что нам мешает?

— Можно было бы и сейчас, — развел руками Пасынок, — но не здесь же. Место для серьезных разговоров шибко неподходящее.

В это время возле появился Тимофей Егорович. Он нес наполовину наполненные водой ведра в обеих руках. Чувствовалось, что это для него был нелегкий груз. На лбу старика выступила испарина.

— Охо-хонюшки, гли-ко чо народу-то, — воскликнул Тимофей Егорович, подходя к собравшимся подле лазарета и ставя на землю ведра. Из одного ведра выплеснулась малая толика воды.

— А я иду и смекаю себе, нешта меня Петра Севастьяныч заждалси. Уж и огоньку разжег поди. А оне вотося где. Байки бают.

— Прости меня Христа ради, Тимофей Егорыч, — спохватился Петр Севастьянович. — Ишь вот какая незадача приключилась. Боюсь даже, что скоро тебя вообще на некоторое время одного оставлю. Вот, отпуск прошу у начальства за свой счет денька на два.

Шутливый тон Петра Севастьяновича развеселил и Тимофея Егоровича.

— Дак на пару с тобой могет и меня отправют, а? — глазки старика весело прищурились. — Ух, и гульнули ба.

— Хорошо бы погулять, кабы не дела окаянные, — опечалился Петр Севастьянович.

— Ничаго. Будет ишо и на нашей улочке праздник, Петра Севастьяныч. Вот придет оно, наше времячко, и обязательно гульнем. Да ишо как гульнем. Верна ить?

— А знаешь, Михаил, — заговорил Алексей, когда они с Пасынком отошли от лазарета, — я кажется выяснил, кто тут является немецким лазутчиком.

Пасынок аж споткнулся.

— Откуда, как это ты смог выяснить?

— И знаешь кто этот подлец? — продолжал Алексей.

— Кто?

— А тот, что лежит сейчас в лазарете. Обезноженный.

— Это правда? Ты это точно выяснил?

— Просто других вариантов нет. И быть не может. Только на нем все сходится.

— И все-таки, где доказательства, что именно он, Иванов Сергей, немецкий агент?

— У него нет никакого ранения ноги. Она у него абсолютно здорова. А случившийся некогда вывих он успешно симулирует. Об этом мне только что Ирина рассказала. А она медсестра с опытом, знающая. Ее не проведешь.

— Да-а-а, — протянул озадаченно Пасынок. — Ну, коли так, то тянуть нельзя. Прямо сейчас и брать его надо.

— А может, стоит проследить за ним, — предложил Алексей. — Или выманить его из лазарета куда-нибудь, чтобы обыскать постель. Ведь он где-то прячет и ракетницу, и сигнальные ракеты. Или дождаться его вылазки, когда ему понадобится подать немцам еще один сигнал. А он должен, по-моему, это сделать не откладывая.

— Да, если б мы нашли у него эти причиндалы, то, ты прав, все сомнения точно бы отпали. Я с тобой согласен — давай за ним внимательно понаблюдаем.

40

В кабинете коменданта Стругажа оберста Гюнтера Штольца, превращенном в штаб на период проведения боевой операции по ликвидации партизанской банды, атмосфера была накалена до предела. Разъяренный неудачей операции бригадефюрер Ганс Кугель ходил взад-вперед и метал громы и молнии.

— Как, почему, куда могли подеваться партизаны? — восклицал он, останавливаясь то перед одним офицером, то перед другим.

Перед бригадефюрером стояли навытяжку сам комендант Гюнтер Штольц, его помощник майор Юрген Рейнбольд, гауптман Вальтер Крафт, а также бургомистр Телепнев. Старост и прочую мелочь сюда не допустили. Кугель хотел бы видеть среди прочих и доктора Вернера, но до того почему-то никто не мог дозвониться. Верно, он был осведомлен о результате операции и счел для себя удобным просто отмолчаться. Не лезть на рожон. Хотя вся эта катавасия завертелась не без его участия.

— И главное, — восклицал Кугель, — нет никаких следов. Как сквозь землю провалились. Но такого же не может быть!

Ганс Кугель был невысокого роста. А потому носил фуражку с высокой тульей почти не снимая. А в сапоги под пятки подкладывал завернутые в тряпицы картонки. Но все эти ухищрения росту ему прибавляли немного. Его бабий, иногда скатывающийся на визг, голос соответствовал росту.

— Может, нам запросить самолет да сверху поискать пропавших партизан? — встав перед Штольцем и заглядывая тому в глаза снизу вверх, спросил Кугель.

— Так мы и раньше осматривали лес с самолета, но безрезультатно… — осмелился доложить Штольц.

— То-то и оно! — воскликнул Кугель. — Все их постройки замаскированы, их с самолета практически выявить невозможно. А значит…

Вопрос бригадефюрера повис в воздухе.

— А это значит, — Кугель поднял указательный палец вверх, — что самолет — пустая трата времени. — И где этот сигнальщик, которого нам Вернер сосватал? Что, у него сигнальные ракеты кончились или ракетницу потерял? Есть ли с ним еще какая-то связь или он там без толку ошивается?

Стоявшие перед Кугелем наглухо молчали.

— Ракеты у него есть, — высказался Штольц. — Надо просто ждать…

— Ждать!? — взвился Кугель. — Чего ждать? Сколько ждать? Весь гарнизон мы расселим здесь, в Стругаже и будем ждать? Вы думаете, что говорите, комендант?

Штольц стоял, словно набрав в рот воды. После начальственной отповеди он зарекся вообще что-либо говорить по любому поводу.

— А более умных предложений у вас нет? — допытывался Кугель у замерших подчиненных.

Бригадефюрер обошел стол и бухнулся в комендантское кресло.

— Всё. Все свободны, — скомандовал он. Он хотел рявкнуть на них — «Вон отсюда!», но воздержался. Помещение и без того быстро очистилось от присутствовавших.

Ни бригадефюрер Кугель, давший команду своей воинской группировке сворачиваться и возвращаться в Красноведенск, ни комендант Гюнтер Штольц, всецело доверившийся доктору Вернеру и приложивший немало усилий, чтобы внедрить его «недоделка» в партизанский отряд, ни сам доктор Вернер, уже расписавший в своих талмудах успешно проведенную операцию над подопытным военнопленным из группы «А» за номером 02968, — никто из них так и не дождется желанного сигнала из партизанского отряда.

Алексей оказался прав. Когда Сергей Иванов выберется из лазарета для запуска сигнальной ракеты, долго ждать не пришлось. Он решился поздним вечером того же дня, когда Ирина и Петр Севастьянович собирались пойти в Озерное. За лазаретом уже было установлено плотное и неусыпное наблюдение. Даже сам Пасынок, наконец-то взбодренный возможностью решить мучившую его проблему, не мог удержаться, чтобы не поучаствовать в задержании немецкого агента. Медсестра Ирина, дежурившая в этот вечер в лазарете, проинструктированная Пасынком благополучно «задремала» над столиком, где днем готовила раствор Анфиса Никифоровна. Двух раненых, находившихся рядом с Ивановым, инструктировать не пришлось. Одному, самому беспокойному, Ирина вколола успокоительное, и он с храпом уснул, другой и так на сон не жаловался — как говорится, спал на ходу. Одним словом, для Иванова были созданы такие благоприятные условия, что не воспользоваться было, право, грешно.

Он быстро и ловко выскользнул из лазарета и направился скорым шагом в глубь леса. Он, верно, намеревался найти близ лагеря удобное место, чтобы запустить сигнальную ракету. Но исполнить свой враждебный замысел ему не пришлось. На него навалились сразу несколько человек, шедшие неслышно за ним по пятам в тот момент, когда он уже заряжал ракетницу.

Когда Пасынок в присутствии командира отряда Лукашова Емельяна Фомича допрашивал немецкого лазутчика, оказалось, что тот совершенно ничего не помнил из своего прошлого: ни где он и когда родился, ни кто его мать и отец, ни где он учился, ни где прошло его детство, ни кто его друзья и были ли они у него. О своем прошлом он был в полном неведении. Но вот злости, злорадства, необузданного гнева на партизан и их командиров у Сергея Иванова было в избытке. Он, можно сказать, рвал и метал, скрежеща в бессилии зубами, сыпал налево и направо угрозами и проклятиями. Это был совершенно неуправляемый и невменяемый человек.

Однако, он хорошо и обстоятельно помнил все события, произошедшие с ним и при его участии здесь, в партизанском отряде. Он язвительно обсказывал подробности убийства трех немцев, которых он действительно заподозрил, как правильно предполагал в свое время Пасынок, в предательстве. И об убийстве Жахона он поведал с жестоким хладнокровием.

Поскольку ничего толкового от Сергея Иванова добиться больше было невозможно, Лукашов пришел к выводу, что с этим немецким агентом достаточно возиться. И дал приказ Иванова расстрелять. Что и было вскорости исполнено.

Так погиб от рук своих соотечественников надежный и некогда преданный советской власти боец Красной Армии Андрей Никонов.

41

Вечерело. В лесу было настолько тихо, что отчетливо было слышно, как зудят комары, шуршат под ногами палая, иссохшая трава и прошлогодние листья. Цепочка партизан, растянувшаяся на добрый десяток метров, направлялась к Озерному. Впереди шел Петр Севастьянович, за ним проворно двигалась Дарьюшка. Следом поспевал Пасынок. За Алексеем, вплотную с ним, шагала Ирина. Далее цепочка продолжалась еще пятью партизанами. К Озерному пришли затемно.

Жаблин с Гридневым ввалились в избу поздним вечером и, не снимая сапог, протопали в комнату. Они уже так освоились в Озерном, в этой избушке, что чувствовали себя полноправными хозяевами. Делали что хотели и как хотели, не считаясь с хозяевами дома. Вели себя нагло и бесцеремонно. Собаку Юрсика Жаблин пристрелил, чтоб с ней не канителиться. То она лаяла на них не умолкая, то кидалась, хоть и была на цепи.

— Да надоела ты, зараза, — обозлился на нее Жаблин. И, вытащив из кобуры пистолет, грохнул бедного пса.

— Эй, старик, — позвал Антипа Демьяновича Жаблин, развалясь на постели и вытянув ноги. — А ну-к, гони сюда. Да поживей.

Антип Демьянович молча подошел и встал перед Жаблиным.

— Ну, чего ты заторчал истуканом? Не знаешь, чего от тебя требуется? Давай, давай, пошевеливайся. А то гляди, живо твою сеструху оприходуем, невзирая на возраст.

Антип Демьянович склонился над постелью и, ухватившись за взъем сапога, потянул его на себя. Сапог с трудом снялся с ноги Жаблина. Тот подставил старику другую ногу.

— Гриня, а у тебя что, самообслуживание? — продолжая смеяться, спросил у Гриднева Жаблин.

Гриднев действительно разулся сам и поставил сапоги у входа в комнату. Здесь он был на вторых ролях. И то, что позволял себе Жаблин, Гриднев себе позволить не смел. На кровати в комнате, например, расположился по-хозяйски Жаблин, а Гридневу ничего не оставалось, кроме как чухаться на полу, подстелив всякое тряпье. Другой кровати не было.

— Старуха, — громко кликнул Жаблин, — испить принеси. В горле пересохло.

На кухне послышалось бряканье посуды, бульканье воды в кадке… И вот с ковшиком в руке к Жаблину подошла Лукерья Прохоровна. Он взял ковшик, отхлебнул глоток, остальное выплеснул на пол к порогу комнаты.

— Че вода-то тухлая? Некогда было свежей принести, что ли? — возмутился Жаблин.

— Как это несвежая, — воспротивилась напраслине Лукерья Прохоровна. — Утрешняя вода. Антип Демьянович поутру по воду ходил.

— Утрешняя… — передразнил Жаблин. — Значит, у вас колодец гнилой, коли свежая вода воняет. Смотрите у меня. Чтоб завтра была чистая, свежая вода. Что, у вас на всю деревню один колодец, что ли? Утрешняя… — повторил насмешливо Жаблин.

Вдруг в кухне послышался осторожный стук в окошко.

— Кого это там черти несут в такое время? — чертыхнулся Жаблин.

— Дак неведомо, — откликнулась Лукерья Прохоровна. — Темно в окошке-то, не разобрать. Пойду нето, погляжу, кто там по окнам торкает.

Она надела на ноги галоши, откинула крючок на двери и вышла наружу.

Антипу Демьяновичу показалось, что за окном он увидел лицо Петра Севастьяновича. «Эко, как некстати надумал он к нам в гости, — с сожалением подумал Антип Демьянович. — Ну, да ладно. Лукерья Прохоровна ему все объяснит».

Лукерья Прохоровна не возвращалась со двора минут пять.

— Где она запропала? — занервничал Жаблин. — С кем она там лясы точит?

Он даже вознамерился встать с постели. Но тут послышался голос Лукерьи Прохоровны:

— Гость к нам, Антип Демьянович. Встречай. Усаживай за стол, а я сготовлю чего.

В дверях действительно появился Петр Севастьянович. Он с широко распростертыми руками направился к растерявшемуся Антипу Демьяновичу.

— Ну, здравствуй, дорогой Антип Демьянович. Вот, принимай гостя. Давненько мы с тобой не виделись…

— Что это тут за хрен с горы объявился? — вышел из комнаты на кухню Жаблин. — Сегодня, кстати, у нас для гостей неприемный день. А ну-ка, дядя, заворачивай оглобли, да поживее. А то, неровен час, тебе костыли пообломаем.

— Кто это у тебя, Антип Демьянович? — с деланным удивлением обратился Петр Севастьянович к старику. Он отметил для себя, что оружия у полицая не было. Тот уж был размундирен по-домашнему.

— Кто, кто? — зло передразнил Жаблин пришедшего «гостя». — Дед Пихто, да бабушка Никто. Больно любопытный, я смотрю, ты, мужичок. А не из лесу ли твой гостенек навернулся? — повернулся к Антипу Демьяновичу Жаблин. — Не партизан ли он, случаем?

И тут, слегка отстранив Лукерью Прохоровну, заслонявшую дверной проем, в дом вошел Алексей с наставленным на Жаблина пистолетом.

— Из лесу мы, ты точно угадал. Партизаны. Пришли карать изменников и предателей нашей Родины, — сказал он твердо и строго.

Жаблина пробрала нервная дрожь. Он, конечно же, сразу узнал младшего сержанта, сопровождавшего штрафников вместе с лейтенантом Одареевым от Нижнеруднинска до Русьвы и конвоировавшего затем всю их компанию, то есть его — Жаблина, Гриднева и Шкабару, от Русьвы до Травниково.

Жаблин подавленно взирал то на Алексея, то на ствол пистолета, наведенный ему в лоб. Он лихорадочно прикидывал, что в комнате затаился его друган Гриня — Николай Гриднев, который сейчас вот выскочит из комнаты, да и перестреляет этих ненавистных партизан.

Но Гриня этого сделать не решился. Он залез под кровать, на которой облюбовал себе спальное место Жаблин, и притих, надеясь, что его там не обнаружат.

— Ну, чего стоим? — спросил Алексей у Жаблина. — Давай-ка, без вещей на выход.

Жаблин, еле поняв, что от него требуется, на ослабевших разом ногах двинулся к двери. И каково же было его удивление, когда за дверью он увидел среди нескольких партизан Ирину. Ноги его так подкосились, что он ухватился за косяк.

— Ну, а второй где? Особого приглашения ждет? — громко спросил Алексей. Но из комнаты не раздалось ни звука.

— Если ты задумал с нами в прятки поиграть, Гриднев, — произнес Алексей, — то считай, что ты уже проиграл.

Он переступил порог комнаты и без труда определил, где притаился Гриднев. Наклонившись и заглянув под кровать, он сказал:

— Все, Гриднев, игры кончились. Вылазь.

— Вот и нагостились мы у вас, Антип Демьянович, — улыбнувшись, произнес Петр Севастьянович. — А вот квартирантов ваших забираем с собой. Они вам больше никогда не помешают.

— Да хоть бы чайку испили, — пригласила Лукерья Прохоровна. — А то как-то не по-людски ровно. Наведались, а за столом-то и не сиживали.

— Ничего, теть Луша, еще будет время. Посидим. Попьем чайку. Ну, до свиданьица!

И партизаны один за другим покинули гостеприимный дом.

Выйдя за калитку Петр Севастьянович сказал Пасынку и Алексею:

— Ну вот, одно дело сделали. Теперь мы с дочкой сходим, мать попроведаем.

— Нет, Петр Севастьянович, одни вы не пойдете. Мало ли что, — возразил Пасынок.

— Да ничего с нами не случится. Мы же у себя дома.

— Нет. Во-первых, я с вами пойду. А во-вторых, еще пара человек не помешает.

Договорившись, где все должны встретиться, группа разделилась.

Немцев в Озерном и так-то было не лишку. А после провальной операции по разгрому партизан их заметно поубавилось. Пасынок с Петром Севастьяновичем, Дарьюшкой и двумя партизанами относительно спокойно добрались до дома, где должна была сейчас находиться жена Петра Севастьяновича Елизавета Павловна. В окошках дома мерцал свет от керосиновой лампы. Через открытые окна из дома доносились голоса. Видимо, несколько немецких солдат вечеряли за столом.

— Не иначе, мать с Настенькой в сарайке ночевать угомонились, — шепнул Петр Севастьянович. — Вы пока постойте здесь, а я доберусь до сарайки, разузнаю, что да как.

Он вернулся минут через десять. Взволнованно поведал:

— Нет там наших никого. Странно.

— А может мама дома? — неуверенно произнесла Дарьюшка. — Эти оглоеды, может, заставили ее ухаживать за ними?

— Чего гадать, — с огорчением сказал Петр Севастьянович. — Я сейчас в окошко погляжу.

— Ой, папа, только осторожно. Не дай бог, тебя обнаружат, — тихо воскликнула Дарьюшка.

— Ничего, дочка. Я одним глазком.

Петр Севастьянович вернулся быстро. С нескрываемой тревогой он сообщил:

— Так их и в доме нет. Может, у соседей поспрошать?

— Давай, я к Марьиным постучусь, — предложила Дарьюшка.

— Нет, доча. Я сам до них дойду. Они тоже, видать по всему, в сараюшке почивают. Ждите здесь, — наказал Петр Севастьянович и растворился в темноте.

Ожидание затянулось. Наконец заслышались осторожные шаги.

— Ну что, доча, — дрожащим голосом произнес Петр Севастьянович, — нет ведь нашей Лизаветы Павловны…

— Как нет?.. — оторопело переспросила Дарьюшка. — Где же она?

— Убили ее…

— Как убили? Кто? За что? А Настенька? С Настенькой что? — возбужденно воскликнула Дарьюшка.

— Настенька у соседей. Спит сейчас. За нее просили не беспокоиться. А вот за мамку нашу надо с Федьки Зарубина спрашивать. Я ведь сердцем чувствовал, что неладно дома-то. Ээ-э-х, доча… — тяжело вздохнул Петр Севастьянович.

— Так это он… Маму… — и Дарьюшка, не таясь, громко разрыдалась.

Пасынок прижал голову Дарьюшки к груди и, поглаживая ее по волосам, начал нашептывать:

— Успокойся, не плачь, милая. Мы сейчас же разберемся с этим палачом. Мы его наизнанку вывернем. Он будет знать, он на всю жизнь запомнит… Хотя никакой жизни у него нет. Мы ему ее укоротим. Поверь. Успокойся. Только не плачь.

— Ну что, Петр Севастьянович, веди нас к Зарубину, — распорядился Пасынок, как только чуть успокоилась Дарьюшка.

Федьки Зарубина дома не оказалось. Пасынок, прикинувшись его давнишним дружком, спросил у Федькиной жены Тамарки, где он сейчас может быть и когда придет. С ее слов, Федька сейчас пребывает у старосты Пупыря Фрола Акимыча. Он, Федька, почитай, всякий раз со старостой на пару вечера коротает. Привадил его к себе Фрол Акимыч. Друг с другом сблизились — водой не разольешь.

— Только ты осторожен будь, — напутствовала Пасынка Тамара. — Там у старосты две собаки, два волкодава страшных…

Видно, Пасынок произвел на Тамарку хорошее впечатление, да и на вид парень недурен оказался, и трезвый как стеклышко, потому и приветила она его, и поговорила с ним по-человечески.

Коротко посовещавшись, Петр Севастьянович и Пасынок решили наведаться к старосте домой. Вечером и ночью никаких немецких патрулей в селе не наблюдалось, передвигаться можно было относительно свободно, соблюдая, однако, необходимые меры предосторожности.

На приличном расстоянии от дома старосты партизаны остановились. К дому собрался двинуться опять же Пасынок. Он на всякий случай спросил у Петра Севастьяновича:

— А кто в Стругаже командует полицаями?

Отец Дарьюшки ответил:

— Бургомистр. Телепнев его фамилия. Захар Савельич. А тебе на что?

— Да на всякий случай, — улыбнулся Пасынок.

И вот партизаны услышали поднявшийся собачий гвалт.

Староста Фрол Акимович Пупырь и полицай, его подчиненный, или, по-военному, его адъютант Федька Зарубин сидели за невысокой оградкой перед домом под раскидистой ветлой. На дощатом столике, закинутом светлой скатерткой, вразброс стояли и выпивка и закуска. Они оба были уже навеселе. Возле ног лежали два здоровенных пса, которым нет-нет да и перепадало что-нибудь со стола. Разговор у них кружился вокруг да около последних событий в Стругаже и Озерном.

— Растелепы, — хаял Федька немецкое начальство, — нагнали солдатни, техники всякой и опа… Хрен в дышло — ни хрена не вышло. Ускользнули от них партизаны. А жаль. Надо было бы всю эту падлу партизанскую прищучить как следует. Чтоб нам спокойнее жилось.

— Да уж, оченно жаль, Федя. Екая промашка вышла, — пьяненьким голоском соглашался Фрол Акимыч. — Ну, ак, поди не последней раз-от немчура за партизанами погонялки строила? Ничо, дождемси следушшего разу. Дождемси. Немцы — оне народ-от въедливой. Уж чо запридумают, то уж не отстанут.

— Да ну их нахер, немцев этих, — воскликнул Федька. — Хх-х-хоро-ш-шший ты мужик, Фрол Акимыч, тт-та-к-ой прямо… Мировой. А давай за нас дернем, за тебя. Да с тобой… Да за тобой я хоть куда, да за тебя я хоть… К черту на рога. Клянусь.

Федька хотел было подняться, чтобы стоя поднять рюмаху самогонки за своего начальника, за благодетеля… Но попытка не удалась. Он неловко качнулся, пролив самогон и, поставив пустую рюмку на край стола, полез целоваться со старостой.

— Ээ-э-хх и хх-хо-рро-ший ты мужик, Фрол Акимыч. Дай я тебя расцелую.

— Да ладно-ть, Федя. Будя. Ишо не лизалися с тобой, — отстранился староста от расчувствовашегося полицая. — Будя, говорю. Ты лучше мне вот об чем скажи, Федя, пошто ты Лизавету Паловну, супружницу Петра Севастьяныча, убил? Нешто она тебе где дорогу поперек перешла?

Федька на глазах протрезвел. Он наклонился прямо к лицу Фрол Акимыча и жестко выговорил:

— А я обиды никому не спущу. Ни-и-икому и ни-и-икогда. Ты меня знаешь, Фрол Акимыч. А попадись мне сейчас сам Петр Севастьянович или эта сучка, его дочка Дашка… Обоих бы скрутил в бараний рог. Вот так…

И Федька крутанул перед носом у старосты два кулака один над другим.

Разговор вдруг прервал лай устремившихся к оградке собак. За оградкой угадывалась тень подошедшего человека.

— Цыц, черти! На место! — прикрикнул Фрол Акимыч, подымаясь с лавки

и выбираясь из-за стола.

— Чего надо-ть? — спросил он гостя.

— Мне сказали, что здешний староста тут живет, — услышал Фрол Акимыч мужской голос. Он все всматривался в лицо подошедшего, но пока так и не разобрал, кто стоит перед ним.

— Ну, я староста, — признался Фрол Акимыч, — и что? Кака така нужда у тебя ко мне?

— Да вот незадача приключилась. Машина забуксовала. А помочь толкнуть ее некому. А машину ждут в Стругаже… — жаловался Пасынок.

— Где застряла? — недовольно спросил староста.

— Да тут недалеко. Вон там, — махнул рукой в неопределенном направлении Пасынок. — Только чуть с дороги съехал, и бац — попал.

— Что за машина?

— Да легковушка. Захар Савельич попросил какую-то тетку сюда доставить, я ее и доставил. Да вот застрял некстати, мать-перемать… — заправски сплюнул в сторону Пасынок. — Так поможешь или нет? А то остается идти и по домам стучать, чтобы кто помог.

Фрол Акимыч намеревался еще попытать незадачливого шофера вопросами, но после его радикального требования у старосты эта охота пропала.

— Федька! — крикнул он. — Подь сюды.

— Чего стряслось, Фрол Акимыч?

Подошедший Федька спрашивал у старосты, а сам всматривался за оградку.

— Иди вот. Выходит, твоя помочь нужна.

— Так чо надо-то от меня?

— Чо да чо? — обозлился староста. — Поди с человеком. Он тебе путем все и обскажет. И чокать не надо-ть будет.

— Вот ведь, — озлобленно произнес Федька, — и посидеть ладом не дадут. Дак чо, схожу с ним… Обратно-то приходить или как? Домой сразу направляться?

— Да как хошь. Я все одно спать пока не ляжу.

— Ну, лады. Тогда я пошел.

Федька Зарубин дико обомлел, когда вдруг оказался в окружении партизан и увидев тут и Петра Севастьяновича, и его дочь Дашу. Он потерял дар речи.

— Ну что, ты один за все ответ нести будешь или еще кого с собой прихватить желаешь? Старосту, например? — спросил Пасынок.

— Я-я-а… М-мм-м.. Нн-н-н… — что-то хотел сказать Федька, но не смог.

— Ишь, замычал, гнус поганый, — с пренебрежением произнес Петр Севастьянович. Со слезами на глазах и с ненавистью глядела на Зарубина Дарьюшка.

— Значит так, — требовательно и строго заговорил Пасынок, — сейчас идем к старосте…

Зарубин живо закивал головой в знак согласия.

— Ты ему скажешь, например, что нужна лопата.

Зарубин все кивал головой.

— А когда он принесет ее, то ты настоятельно позовешь его с собой помочь подтолкнуть машину.

Зарубин был согласен исполнить все, как ему сказано.

— И учти, Зарубин, — предупредил Пасынок, — если ты начнешь мямлить или что-то задумаешь вытворить свое — тут же вас кончим обоих. А тебя первого. Понял?

— Дд-д-да.

На опушке леса недалеко от домика Лукерьи Прохоровны встретились обе группы партизан. К Алексею с Ириной и трем партизанам, охранявшим повязанных по рукам Жаблина и Гриднева, наконец-то подошел Пасынок со своей командой, а с ними полицай Федька Зарубин и староста Пупырь Фрол Акимыч.

— Хороша добыча, — удовлетворенно произнес Пасынок. — А ты, Петр Севастьянович, противился брать нас с собой. И что бы вы без нас делали?

Петр Севастьянович, угнетенный известием, что его жена Елизавета Павловна погибла, сейчас больше отмалчивался, повергнутый в свои печальные думы. Дарьюшка держала отца за руку, разделяя его настроение.

— Сейчас уже заполночь, — рассуждал Пасынок, — а путь обратно неближний. Здесь нам задерживаться резону нет. Мы все дела тут закончили… Верно, Петр Севастьянович? Нет у нас здесь больше дел?

— Нет, — коротко отозвался из темноты Петр Севастьянович.

— Тогда выдвигаемся, — распорядился Пасынок. — Эй, у кого там керосинка? Давай зажигай лампу и вставай впереди. А остальные — следом.

По темному лесу пробирались часа полтора, а может, и два. Известные хлопоты доставляли захваченные с собой пленные. Их приходилось подталкивать прикладами в спину, чтобы пошевеливались, не дремали дорогой. Все шли молча. Слышно было лишь иногда, как бормотал староста Пупырь.

— Господи Исусе… Прости мя грешного… Нетути на моех руках крове человеческай… Невиновной я перед тобой… Примай душу мою на покой в свое обители… Токо ты единай справедливай судия… Токо тебе вверяю я все свое сокровенная думы и чаяния… Молю тебя… Денно и нощно…

Никто старосту не одергивал, никто не оговаривал. Ирина, шедшая за Алексеем или, если позволяло пространство, рядом с ним, прислушивалась к бормотанию старосты и тоже мысленно молила и благодарила бога, что наконец-то оба ее обидчика получат по заслугам.

Скоро развиднелось. Группа выбралась на просторную поляну, и Пасынок дал команду остановиться.

— Ну вот, местечко подходящее, — сказал он, оглядывая местность вокруг. — Здесь и будем все приводить к должному порядку. Подойди сюда, — приказал он Федьке Зарубину.

Когда тот подошел, Пасынок вынул из чехла на поясе нож и, развернув полицая, чиркнул по веревке. Руки у Зарубина оказались свободными.

— Подать сюда лопату, — распорядился командир.

Один из партизан, что нес с собой лопату Фрола Акимыча, приблизился к Пасынку и протянул ее.

— Ну, что, Зарубин, начинай, — подал полицаю лопату Пасынок. И показал, измерив несколькими шагами участок земли:

— Отсюда и досюда. Копай.

— Зза-а-чем? — не понял Зарубин.

— Картошку садить будем. Все, разговоры окончены, — строго произнес Пасынок.

На остальных пленников, стоявших отдельной группой, слова Пасынка возымели возбуждающее действие. Жаблин пустился двигать плечами, вертеться на месте, пытаясь освободиться от веревок, стянувших накрепко его руки. Староста Фрол Акимович, единственный не повязанный по рукам, начал креститься и нашептывать молитвы. Гриднева охватила нервная дрожь.

— Ну-ну, давай веселей, Зарубин. Нам ждать некогда. Начинай, — Пасынок достал пистолет и наставил его на полицая.

Этот жест оказался для Зарубина действенным. Продлить хоть несколько минут жизни… А там… Кто знает..

И Зарубин начал копать в указанном месте яму.

После сменил полицая и приступил к знакомому труду Жаблин. Снятой с него веревкой вновь на всякий случай связали руки Зарубину.

Лопата, неблагодарный труд землекопа живо и явственно напомнили ему безрадостные эпизоды службы у старшего лейтенанта Страськова. В памяти всплыли картины рытья «окопчиков», жестокая казнь Вадима Шелепова, захоронение убитого Страськовым старшины Кобзева… «Неужели и я здесь лягу… И буду лежать в этом окопчике? — засвербило в голове у Жаблина. — Неужели меня не будет на этом свете? Я не буду ходить по земле, не буду видеть ни неба, ни солнца, ни деревьев, ничего… Этого же не может быть! Я же рожден, чтобы жить, дышать, радоваться, получать удовольствие… Я, я… Жаблин! И меня не будет!?». От неотвратимо надвигающегося ужаса у Жаблина учащенно забилось сердце. И в руках, и в ногах появилась такая неодолимая слабость, что Жаблин бросил лопату и медленно опустился на край выкопанной ямы.

— Нет, я не могу… Я не хочу умирать… — умоляюще шептал он. — Я больше не буду… Я никогда….

— Ну-ка ты, тварь, чего расселся? Вставай, работай, копай, — услышал он над собой раздраженный голос Ирины. По Жаблину как будто пробежал электрический ток. Он вздрогнул. Оглянулся, пытаясь понять, откуда раздались эти слова, откуда прозвучал этот знакомый голос. И вот его взгляд встретился с горящими ненавистью глазами Ирины. Чувство полной безнадежности, понимание неотвратимости приближения гибели именно сейчас, здесь, помноженные на злость и бессилие что-либо изменить вызвали в нем неожиданный прилив сил. Жаблин вдруг поднялся, будучи почти по пояс в выкопанном в земле углублении, взял лопату и, ловко подскочив, махом выбрался оттуда.

— Аа-а-а, сука! — замахнулся он на Ирину лопатой, которую держал двумя руками. — Достала! Убью падлу. Прикончу гадину…

Жаблин вопил, наступая на Ирину. Он потерял всякий контроль над своими чувствами и действиями. Он уже не испытывал ни чувства страха, ни чувства жалости к самому себе, ни стремления сохранить свою жизнь любой ценой… Сейчас им целиком и полностью владела лишь слепая ярость. Он безрассудно спешил в никуда…

В руке Ирины показался пистолет. Раздался выстрел.

Жаблин на мгновение замер с поднятой над головой лопатой. Он как бы осмысливал, что с ним вдруг произошло. Понял, почему он не может двигаться дальше. И как бы внутренне согласившись с происшедшим, выронил из рук лопату, опустился перед Ириной на колени и завалился набок.

Ирина наконец-то избавилась от постоянного, тяготившего ее чувства — теперь была выполнена клятва перед самыми близкими, родными людьми найти и обезвредить их убийцу. Вот он. Лежит у ее ног. Убитый ее рукой.

Алексей же вспомнил разведывательный рейд в Бобровку с бойцами сержанта Ждановского. Там случилось примерно то же — казнь предателей и изменников Родины. Видно, время такое, которое делит народ на своих и чужих. И скоро ли оно изменится?

Гриднев, глядя на труп Жаблина, вдруг пожалел, что когда-то судьба свела его с этим, как оказалось, никчемным человеком, который сбил его с праведного пути и подчинил себе. И вот он, Гриднев, по милости этого подлеца, мерзавца и матерого убийцы оказался здесь, на краю пока еще недокопанной ямы, где ждет его бесславный конец. Хоть и миновала каким-то чудом его виселица, но неминуемой гибели ему оказывается все равно

не избежать. И это все по вине этого вот Жаблина. «Да будь ты проклят, — посылал Гриднев последние пожелания своему покойному дружку и подельнику, — за то, что ты сделал с другими невиновными людьми, за то, что ты втравил меня в свои злодейские дела». Слезы навернулись и застелили его глаза. Но это были не слезы жалости по убитому Жаблину. Гриднев оплакивал свою загубленную жизнь.

Полицай Федька Зарубин, упав наземь, бился в истерике. Казнь Жаблина подействовала на него до крайности угнетающе. Он всеми фибрами души почувствовал неотвратимое приближение такого же конца. А умирать ему… Сейчас… Здесь… Ой как не хотелось.

Староста Пупырь Фрол Акимович крестился и приговаривал:

— Господи милостивый, прими душу невинно убиенного раба твово… Рябова…

Он не знал или забыл имя убитого, помнил только фамилию его.

Ирина, непроизвольно прислушавшись к молитве старосты, воскликнула:

— Как — невинно убиенного? Да ты о чем это говоришь, мужик. Это же бандит, грабитель, убийца! На его руках кровь стольких людей… И какой же это Рябов. Это Жаблин, Жаблин… Будь он трижды проклят!

— Дак я… При мне-то он ведь и ничего был парень-от, — начал оправдываться Фрол Акимыч. — Он, право дело, никого и пальцем никоды…

Уже засветло раздалось почти подряд два выстрела. Один был короткий, револьверный, хлопнувший и тут же стихший, другой ружейный, разнесшийся гулким эхом по утреннему притихшему лесу. В яме лежали Жаблин, Гриднев и Федька Зарубин.

Если Жаблина Ирина застрелила сама, испытав при этом благостное для нее чувство, то Дарьюшка отказалась брать в руки оружие, чтобы, мстя за мать, стрелять в Зарубина. Это сделал ее отец, Петр Севастьянович.

Пасынок, посоветовавшись с Алексеем, подошел к старосте и приказал:

— Бери лопату и закапывай. Сравняй с землей. И запомни: когда немцы побегут отсюда, они никого из предателей и изменников с собой не возьмут. Вы все останетесь здесь. И народ всех вас не забудет, найдет каждого из вас и строго спросит за вашу шкурную жизнь, за ваши подлые дела. Имей это в виду. А немцы побегут. И очень скоро. В этом можешь не сомневаться.

Когда показались знакомые места, Алексей вдруг потянул Пасынка за рукав, мол, погоди, давай приотстанем.

— Знаешь, мы ведь прибыли сюда, чтобы выполнить два задания нашего командования, — поведал он Пасынку.

— Какие же эти задания?

— Первое, разведать, что это за немецкое таинственное медицинское учреждение образовано в Стругаже — там никого не лечат, туда доставляют военнопленных, а оттуда никого из них никуда не вывозят и не отправляют. А второе, — арестовать или уничтожить командование вашего отряда. В частности, его командира Лукашова Емельяна Фомича и его помощника, или сподвижника, или его правую руку — как угодно — Отца Филарета.

— А что за причины? В чем они провинились? — изумился Пасынок.

Алексей подробно рассказал, что знал о «подвигах» этих людей во время гражданской войны.

— Знаешь, Алексей, — выслушав его, заговорил Пасынок. — По первому вашему заданию у меня к тебе вопросов нет. И чтобы выполнить его, я чем смогу — помогу. Но, что касаемо второго… Ты у нас совсем недавно. Судить о ком-либо из нас, а тем более о нашем командовании, тебе пока еще рано или вообще нельзя. А я здесь несколько месяцев. И досконально знаю всех и каждого. Я голову могу дать на отсечение за надежность, за верность нашему партизанскому делу любого моего товарища, а так же и за командира. Лукашов создал этот отряд. И я был из первых его бойцов. Становление отряда происходило на моих глазах. И я ни в чем Емельяна Фомича упрекнуть не могу и не хочу. Он командир, каких не найти. Я говорю тебе твердо, что сделаю все, чтобы вы не выполнили этого вашего задания.

— Все мы люди военные, — бросил Алексей. — Присягу и воинский Устав мы должны выполнять безупречно.

42

Редкий случай приключился у Вернера в эти дни. Обычно неунывающий, жизнерадостный, он глядел на все живыми глазами. С трепетным чувством относился к исполнению своей миссии, ниспосланной, как он считал, ему свыше, строил планы, вынашишивал уникальные, по его мнению, гипотезы и шел на смелые, рискованные (конечно, для других людей) эксперименты. А в эти дни случилось с Отто Вернером небывалое — он впал в депрессию. Запершись в кабинете, куда не имела входа даже Марта, он, устроившись в кресле за известным столиком, сидел, упершись взглядом в свой мерцающий шар, в свою планету, как он назвал ее Серпухину — Крампус. И пил виски. Под столиком стояло уже две пустых бутылки.

Вернер переживал осечку с подопытным №02968. Он сам вызвался оказать услугу по разгрому банды партизан. Заварилась такая каша, столько оказалось задействовано народу, техники, а в результате… Пшик. От его агента, в надежности которого он был убежден как никто другой, больше не было ни слуху, ни духу. И как теперь после этого глядеть людям в глаза? Хотя… Плевал бы он на всех окружающих его людей. Но все равно неприятно. Прежде всего перед самим собой.

Вернер не откликался все эти дни ни на какие звонки. «Все, меня нет ни для кого», — с хладнокровным равнодушием объявил он сам себе. Но вот сегодня во второй половине дня или ему полегчало, или до чертиков надоело торчать здесь в одиночестве, или захотелось просто вернуться в прежнее работоспособное состояние… Но на очередной телефонный звонок он решил ответить.

— Да, — сказал он в поднятую трубку.

— Доктор Вернер, извините. Это вас беспокоит Гюнтер Штольц.

— Слушаю вас, господин Штольц.

— Я, право, не знаю как вам и сказать…

— Да говорите же, господин Штольц, как есть. Я вас слушаю.

— Тут дамочка появилась… — мялся Штольц. — Утверждает, что она фрау Кауфманн. По документам она действительно Эльза Кауфманн. Дело в том, что она хотела бы встретиться с вами, доктор Вернер.

Вернер озадачился. Что за дамочки такие ищут с ним встречи? Какая-то Эльза Кауфманн… Кауфманн, Кауфманн…

— Повторите, господин Штольц, фамилию этой женщины. Я не ослышался — это Кауфманн? Точно?

— Да, доктор Вернер, совершенно точно — Кауфманн. Эльза Кауфманн, — подтвердил Штольц.

— Передайте ей, что сегодня я ее, к сожалению, принять не смогу, а вот завтра буду рад встретиться с ней. Во сколько ей будет удобно? — поинтересовался Вернер. — Она далеко от вас?

— Во сколько вы сможете принять ее? — задал Штольц встречный вопрос. -Она сможет быть у вас в любое время.

— Хорошо. Я жду ее в первой половине дня. Скажем… В 11.30, — ответил Вернер.

— Договорились, доктор Вернер. В 11.30 фрау Эльза Кауфманн будет у вас. Ее доставит майор Рейнбольд, если не возражаете.

— Замечательно, господин Штольц. Благодарю вас. До свидания.

— До свидания, доктор Вернер.

Тот же самый «Мерседес-Бенц 770», что прежде привозил сюда, в лабораторию, коменданта Штольца и майора Рейнбольда, и сегодня подкатил к ее воротам. Ворота медленно, тяжело распахнулись, и автомобиль вкатился во двор. В 11.30 Вернер уже был на крыльце и поджидал гостью.

Правая задняя дверца распахнулась, и из нее выбрался майор Рейнбольд. К левой задней поспешил с крыльца Вернер. Открыв ее, он подал руку сидящей там гостье, Эльзе Кауфманн. Она, мягко, застенчиво улыбнувшись доктору, грациозно покинула автомобиль. Майор Рейнбольд, подойдя к Вернеру, поприветствовал его и спросил:

— Доктор Вернер, скажите, пожалуйста, когда мне приехать за этой очаровательной дамой? Я бы чувствовал себя не совсем ловко, оставшись третьим в ваших апартаментах.

— О, вы столь деликатны, майор. Не ожидал. Честно сказать, я и не знаю, сколько времени займет у нас беседа с фрау Кауфманн. Может, милая дама прояснит нам этот вопрос?

Эльза Кауфманн неопределенно пожала плечами.

— А давайте, господин майор, часика этак через два, — предложил наконец Вернер. — Как, фрау Кауфманн, нам хватит этого времени, чтобы побеседовать, так сказать, тет-а-тет?

— Пожалуй, — застенчиво ответила она.

В кабинете, куда привел женщину Вернер, им было приготовлено необходимое для встречи. На столике стояли два высоких и емких фужера, бутылка французкого красного вина «Шато Монтроз», бутылка итальянского «Пино нуар», ваза с фруктами, ваза со сладостями и роскошный букет из алых роз, помещенный в просторную стеклянную вазу.

— Прошу вас, — указал Вернер на одно из двух кресел, стоявших у столика.

— Благодарю вас, доктор Вернер. Признаться, я поражена. Такой стол, великолепнейший букет… Где вы, если не секрет, достали цветы в этих мрачных местах? Мне кажется, что здесь, кроме лопухов, ничего не растет. Или я ошибаюсь?

— Вы правы, фрау…

— Эльза, — подсказала фрау Кауфманн.

— Эльза, — повторил Вернер. — Здесь таких цветов нет. Но мне розы иногда доставляют из Италии. И некоторые вина, кстати, тоже.

— Это так чудесно. Невероятно. Вы, право, волшебник, доктор Вернер.

— Не скрою, — признался Вернер, — приятно слышать лестные слова от женщины в свой адрес. Но, мне кажется, пора поговорить на более актуальные темы. За бокалом вина, разумеется.

— Я с вами полностью согласна, — гостья одарила Вернера очаровательной улыбкой. — Вилли все обещал познакомить меня с вами, и вот, волею случая, наше знакомство состоялось, жаль только без него.

Выяснилось, что фрау Кауфманн приехала сюда, чтобы разузнать, где ее муж Вилли. Из последних писем, якобы, она определенно знала, что он поехал в Россию, именно под Красноведенск, в Стругаж. И что здесь, в Стугаже у него была встреча с другом детства Отто Вернером. А далее все. Полная неизвестность. Ни одного письма. Такого с ним никогда не бывало, чтобы он не давал о себе знать столь длительное время.

— Вот, кстати, одно из его последних писем, — щелкнула замочком ридикюльчика из дорогой кожи фрау Кауфманн. Оттуда она вынула вдвое сложенный конверт, разогнула его и подала Вернеру.

Тот хотел было взять его в руки, но тут же раздумал.

— Знаете, это личная переписка. Читать чужие письма… Я вам верю, фрау Кауфманн. Да, Вилли был у меня. Но когда это было?.. Да где-то около месяца назад. Мы с ним, помнится, вот здесь же, как и с вами, посидели. У нас было много всяких воспоминаний. Также поговорили и о служебных делах. И у него, и у меня было немало чего интересного рассказать друг другу. В общем, встреча была теплой. И мы с ним очень доброжелательно распрощались. За ним был прислан легковой автомобиль. В нем, помню, кроме шофера сидел какой-то молоденький капитан. И он с ними уехал. Вот, собственно, и все.

— Все это как-то странно. Здесь, вдали от фронта, — и пропасть… Бесследно. Это чудовищно, — задумчиво произнесла Эльза Кауфманн.

— Да, — вдруг вспомнил Вернер, — как-то до меня донеслись слухи, что машину, на которой ехал Вилли, нашли полностью раскуроченной. Видимо, ее взорвали гранатой. А в ней обнаружили убитыми и шофера и того молодого капитана. Но следов Вилли не нашли.

— Куда же он мог деться? — вырвалось у женщины.

— Это значит, что Вилли остался жив, — сделал заключение Вернер. — Но в таком случае не исключено, что его могли взять в плен. Здесь ведь у нас кого только нет: и партизаны безобразят, и из-за линии фронта диверсанты случаются…

— Господи, лишь бы он остался жив, — воскликнула Эльза Кауфманн и истово перекрестилась. — Я бы все отдала за то, чтобы узнать главное — жив он или нет. Малютки так соскучились по папочке, ах…

Она печально вздохнула, приложив к глазам невесть откуда взявшийся платочек.

— У нас ведь две девочки…

— Я знаю, — качнул головой Вернер, — Вилли рассказывал.

— Он их так любит…

— Вы, Эльза, хотите узнать, жив ваш муж или нет? — задумчиво проговорил Вернер.

— О да, это было бы для меня такое!.. Это значило бы, что я не зря сюда добиралась… — воскликнула Эльза Кауфманн.

— Знаете, Эльза, я попробую вам в этом помочь. Но вот получится или нет, за это я не ручаюсь, — улыбнулся Вернер. — Однако, я думаю, попытаться следует.

— О боже! Как я была бы счастлива… Как это можно сделать, где, когда? — взволнованно заговорила она.

— К счастью, это недалеко. И если вы готовы, тогда идемте.

Вернер и Эльза Кауфманн прошли мимо удивленно вскинувшей брови Марты и покинули приемную. За ними молчаливо последовали поднявшиеся со своих стульев Карл и Густав. За дверями приемной на лестнице они увидели спускающегося вниз седовласого, согбенного мужчину.

— О, Ифан Алексантроффич, — воскликнул Вернер, — фам натоел ситеть тома? Пошел кулять?

— Да, господин Вернер. Хотел подышать свежим воздухом. Надоело, знаете ли, сидеть в духоте и полумраке.

— Покуляй, покуляй, Ифан Алексантроффич. Сфеший востух — польшой польза. А ко мне ошень хороший щелофек приехала. Снакомся. Это Эльса Кауффман.

Серпухин сдержанно поклонился:

— Серпухин, Иван Александрович. Заключенный.

— Што фы такой кофоришь, Ифан Алексантроффич. Фы сотрутник моя лапораторий. Эта плохой шутка, што фы скасал.

— Кажется, этот человек мне представился? Кто он? И почему он говорит, как мне показалось, по-русски? — спросила Вернера гостья.

— Да, он хотел бы с вами познакомиться, фрау Кауфманн. Он представился. Это русский доктор Серпухин Иван Александрович.

— Вот как? Очень мило. Я никогда не имела дел с русскими людьми.

Эльза протянула Серпухину руку и назвалась:

— Эльза Кауфманн.

Во дворе лаборатории поддувал легкий ветерок. Весело и беззаботно шумными стайками шныряли воробьи. Полуденное солнце щедро лило на землю потоки теплых, ласковых лучей. Был замечательный летний день, вызывавший из подвалов, из комнат, из кабинетов всех на улицу насладиться прелестями природы.

Эльза Кауфманн и доктор Вернер проходили мимо зверинца. За ними, как обычно, следовали телохранители. Двери зверинца были заперты. За ними было тихо. Но это помещение источало такой запах…

— Фу, что это такое? Откуда это? — Эльза сморщила личико и прикрыла платочком нос.

— Извините, здесь, кажется, пробило канализацию. Я сейчас же, как вернемся, позвоню в соответствующую службу, чтобы срочно все исправили.

Они подошли к небольшому одноэтажному домишке. Совсем недавно Вернер и Серпухин посещали здесь тибетского монаха Соднома. Как ни странно, дверь в дом, как и в прошлый раз, была приоткрыта. Но теперь из-за двери не доносилось ни звука. Вернер хотел уж было постучаться, но вдруг изнутри послышалось знакомое:

— Не стойте перед домом. Заходите.

Вернер пропустил даму вперед.

— Здравствуйте, госпожа Эльза Кауфманн, — сложив перед собой кисти рук ладошками друг к другу и низко поклонившись, поприветствовал Содном женщину. — Здравствуйте, доктор Вернер.

— Откуда вы знаете мое имя? — удивилась Эльза. — Вам доктор Вернер что-то говорил обо мне?

— Я ничего не знал о вас, ни от кого ничего не слышал о вас до последнего времени. А тут вот подумал, и у меня в голове сложилось и ваше имя, и то, что вы скоро придете сюда.

— Но как это возможно? — воскликнула в изумлении Эльза. — Вот так, взять, подумать… И в голове появятся невероятные вещи. Я ума не приложу.

— У нас к тебе, Содном, — приступил к главному вопросу Вернер, — необычная просьба. У этой женщины не так давно исчез муж при загадочных обстоятельствах. И она хотела бы знать — жив он или нет. Сможешь ли ты помочь ей в этом?

— Я сразу признаюсь, — заговорил Содном, — это для меня дело нелегкое. Я бы хотел побольше узнать об этом человеке.

Эльза Кауфман посерьезнела, даже как-то напряглась. Она собиралась с мыслями, будто не совсем готова к экзамену.

— Ну что, — начала она, — зовут его Вилли. Фамилия его — Кауфманн. Воинское звание — подполковник медицинской службы. Женат… На мне, — Эльза смущенно улыбнулась. — У нас двое детей. Две девочки…

— Достаточно, — прервал ее рассказ Содном, просверлив Эльзу проницательным взглядом. — И я прошу вас, постойте какое-то время тихо.

— Хорошо, Содном, — согласно произнес Вернер. — Мы не издадим ни звука.

Содном зашептал то ли молитву, то ли заклинание на своем не знакомом никому языке и вскоре умолк. Он так же, как и прежде, вперил взгляд в потолок, запрокинув голову назад. Что-то еще понашептывал, затем посидел перед бронзовым Буддой и, наконец, встал со своего коврика.

— Ну, что? — нетерпеливо спросила Эльза. — Что-то прояснилось по поводу Вилли?

— В недалеком прошлом он был жив и здоров. А вот сейчас не знаю, что вам и сказать.

— Но все-таки, господин Содном, он может быть жив? — не отступала Эльза.

— Я могу только повторить, — устало произнес Содном, — мне трудно, я не знаю, что вам сказать.

Эльза всхлипнула, и монах произнес вдруг фразу:

— Сен амал эценг, Аллах такал этер.[60]

Услышав это, фрау Кауфманн окаменела.

А Содном продолжал говорить и дальше на этом же языке. Он сказал ей в лицо, что она ищет не своего мужа и сама прекрасно знает, что он, этот Вилли Кауфманн, погиб. Что она не Эльза Кауфманн, а совсем другой человек. И вводит всех в заблуждение. Что у ней совершенно другие цели появления здесь, а не поиски мужа…

— О чем он говорит? — обратился Вернер к Эльзе. — Ты его понимаешь? Что это за язык?

— Это одно из европейских наречий, — отозвался Содном. — Да, она его знает, потому что жила в тех местах некоторое время.

— И что же ты рассказал ей? — настойчиво поинтересовался Вернер.

— Поскольку я, чувствую, не удовлетворил ее своим ответом относительно ее мужа, то я продемонстрировал ей иные свои способности. В частности, знание различных, даже редких языков и наречий.

И Содном вновь обратил внимание на женщину. На том же языке он ей сказал:

— Ты можешь не беспокоиться, Яна. Я не передаю никакую частную информацию посторонним людям. Я — зеркало. Я только отражаю действительность, как она есть. И не использую ее для создания неразумных конфликтных ситуаций. Если я сейчас бы поделился этой информацией с доктором Вернером, то возникла бы острейшая конфликтная ситуация. Он бы потребовал объяснений от тебя и непременно предпринял бы меры к твоему задержанию. А у тебя возникло бы враждебное чувство ко мне, так как получилось бы, что я тебя предал. Кстати, в твоем ридикюльчике есть маленькая вещица, которая стреляет… Нет, я просто зеркало. И ничего более. И ничего более, — повторил он несколько раз.

Уравновешенность и спокойствие долго возвращались к Яне. Да, под именем Эльзы Кауфманн скрывался совсем другой человек. Им была Яна Шиманова, советская разведчица, направленная в Стругаж с определенными целями.

Вернувшись в кабинет, Эльза была чрезвычайно взволнована и восхищена встречей с тибетским монахом.

— Это такой человек! Такой человек! — восклицала она. — У него такие удивительные, просто невероятные способности…

— Это сверхчеловек, — подтвердил Вернер, наливая в фужеры вино. — Его мозг имеет уникальную способность проникать в инфосферу и черпать там любую информацию. Он, или к сожалению, или к своему счастью, не знает как поступить, как распорядиться своею способностью приобщаться к бесценному богатству, просто купаться в океане информации, недоступной каждому из нас. Как ясновидящие, пророки, предсказатели — Нострадамус, Распутин, Ванга, Эдгар Кейси, Вольф Мессинг… Кстати, вы третий человек, с которым я говорю на эту тему. Первым был ваш муж, госпожа Эльза, вторым — тот самый старик, русский доктор Серпухин, с которым вы имели возможность сегодня познакомиться, и вот вы, наконец.

— Я даже никогда и не задумывалась над этим, — призналась Эльза. — А если, действительно, подумать, то нельзя с вами не согласиться. Что-то такое есть, существует вокруг нас, чего мы пока не видим, не чувствуем, не ощущаем…

— О, вы, Эльза, я вижу, человек любознательный и, в хорошем смысле, хваткий, — не удержался от комплимента Вернер. — С вами приятно вести беседу. А чтобы она имела успешное продолжение, я предлагаю поднять наши бокалы…

— У вас чудесное вино, доктор Вернер, у вас удивительные люди, у вас здесь все так замечательно, я столько открыла для себя… С удовольствием выпью за вас, за ваши успехи, за ваше здоровье, чтобы вам всегда и во всем сопутствовала удача.

— Блистательный, красноречивый тост! Спасибо, уважаемая госпожа Эльза. За сказанное вами нельзя не выпить.

Они, коснувшись бокалами, отпили по глотку.

— Мне интересно, — поставив бокал на столик, заговорил Вернер, — на каком языке или наречии с вами начал вдруг разговаривать Содном.

— Знаете, доктор Вернер, для меня это загадка, откуда Содном знает этот редкий, практически нигде не встречающийся цимбрский язык.

— Какой? — не понял Вернер.

— Цимбрский. Это в Италии. Мы один раз бывали всей семьей, то есть, с Вилли и с детьми, в итальянской деревеньке Маццесельва. Там все говорят на этом языке. А потом я почти каждый год возила туда детишек одна. Там так чудесно! Такой воздух, такие люди… Совершенно другой мир. И даже язык, какого не встретишь больше нигде.

Яна не стала посвящать Вернера в то, что монах говорил по-карачаевски, а она выучила этот язык в Советском Союзе.

— О, я же вам говорил, Эльза, что это не просто человек. Это сверхчеловек. Он обладает невероятными способностями. Невероятными… У него поистине редкий склад ума. Мозги у него, я совершенно уверен, абсолютно такие же, как у каждого из нас, но вот работают по-другому. Мне любопытно было бы заглянуть в них однажды…

— И что, это возможно? Вот так, взять… И заглянуть? В чьи-то мозги?

— Знаете, говорят, — спохватился Вернер, — мечтать не вредно. А я, знаете, Эльза, люблю помечтать. Не обращайте внимания на мои причуды и привычки. Кстати, о мозгах, коль скоро о них уж мы заговорили, каждый из нас в той или иной мере связан с этой так называемой инфосферой. Если, например, я или вы, Эльза, стоим на пороге какого-либо открытия, или нам кажется, мы предчувствуем, что у нас вот-вот родится гениальная идея, то это значит, мой или ваш мозг, Эльза, открыт для получения ожидаемой информации. Это не мы ее придумали, дошли до открытия своим умом, вовсе нет. Наш мозг долго — может, даже всю нашу жизнь — настраивался на соответствующую волну, на соответствующий диапазон… И вот случилось. Мое, предположим, открытие или ваша гениальная идея состоялись. Это значит, что-то пришло в наши головы извне.

— Извините, доктор Вернер, но по-вашему выходит, что мы тупые, что-ли? — округлила удивленные глазки Эльза.

— Мы не тупые, — деликатно возразил Вернер, — мы зависимые. Это, по-моему, совершенно разные вещи. И, кроме того, скажу больше, в нашем мире нет ничего случайного. Все разложено, все до мелочей рассчитано на многие, многие годы, на века, на тысячелетия вперед. Потому и находятся пророки. предсказатели и ясновидцы разных мастей, они умудряются заглянуть в эти расчеты, увидеть будущее, которое станет реальностью.

— Но кем же, кем там, в этой инфосфере, все разложено?

— Эх, кабы знать, — засмеялся Вернер. — Но, значит, есть такая всемогущая структура, сила или личность. Я не могу себе даже близко представить какой-либо образ этой всемогущей личности. А хотелось бы… И, что примечательно, все мы у этой неведомой всесильной личности — всего лишь игрушки. Мы возимся, воюем, строим цивилизацию, вынашиваем грандиозные планы… Но все эти планы-то — не наши. Они нам передаются оттуда, — Вернер поднял указательный палец вверх. — И все знания, все изобретения, от колеса и до электричества или телефона, ниспосланы человеку, то есть нам, свыше… Я развлекаю вас разговорами, но забываю напомнить, что в бокалах у нас разлито вино совсем не для того, чтобы мы им любовались. Его можно и нужно пить.

— А я, если вы заметили, пью и наслаждаюсь его божественным вкусом, — не замедлила откликнуться Эльза.

У Вернера сейчас было приподнятое настроение. Кажется, он мог говорить и говорить. Щедро делиться своими мыслями, идеями, концепциями, гипотезами, открытиями, умозаключениями… Всем, что у него зрело в последнее время в голове и гнездилось в душе. Все это сейчас рвалось наружу. В лице Эльзы Кауфманн он нашел сегодня внимательного и благодарного собеседника и слушателя.

— То, что я вам говорю, может показаться парадоксальным, невероятным, а порою и полной бессмыслицей, тем более, что ничего из мною сказанного ничем нельзя ни проверить, ни подтвердить, ни доказать. Вот, например, можно ли как-то доказать или опровергнуть такой мой взгляд на будущее человечества: мы, то есть все человечество, с такой же скоростью приближаемся к своему концу, к полному краху нашей цивилизации, с какой развивается технический прогресс. Достигнув его пика, мы как цивилизация исчезнем. Однажды. Загубим сами себя. Игра с нами у неведомого, всемогущего властелина будет окончена. И все начнется снова, с нуля. Все, что сейчас живет, существует на земле, рано или поздно умирает. Ничего нет вечного под луной. А проверка на крепость нашей цивилизации будет усиливаться год от года. Будут нас, то есть человечество, все чаще и чаще терзать повсеместно природные катаклизмы: извержения, землетрясения, наводнения, пожары, тайфуны, ураганы, цунами, засухи, всевозможные лавины и оползни…

— Вы такие страшные вещи рассказываете, что хочется только одного — напиться, как говорят, в стельку, лечь с закрытыми глазами и никогда больше не вставать, — Эльза изобразила на лице вымученную улыбку.

— Извините, что нагнал на вас таких страстей.

— Ну, а если серьезно, — произнесла она, — ведь все, что вы говорите, вполне похоже на правду. И что нам делать в таком случае? Как мы, говоря вашими словами, можем победить в этой игре?

— Пока мы с вами, Эльза, обсуждаем виртуальные проблемы. Но чем черт не шутит. Если нам реально грозят те опасности, о которых я вам только что поведал, то бороться с ними следует лишь, по-моему, одним путем: надо мозговой атакой прорываться в инфосферу. Это первое. Второе, узнать, с какой силой мы имеем дело, от кого или от чего мы всецело зависим… И это должно нам как-то развязать руки. Если эта сила непреодолима, то что ж, ничего не поделаешь. Придется до поры жить и действовать по установленным ею правилам игры. А если… Но тут я боюсь что-либо предугадать, — на лице Вернера появилась виноватая улыбка.

— Мозговая атака… — повторила чуть ли не по слогам Эльза. — А где ж нам таких мозгов набраться?

— Вы можете мне не поверить, — лицо Вернера осветилось, — но я как раз сейчас и работаю над этой проблемой.

Вернер направился в сторону своего шара, слегка качнув головой Эльзе, мол, следуйте за мной. Она поняла этот жест и поднялась тоже.

— Вот, — подойдя к «планете Крампус», произнес Вернер, — над этим я и работаю.

— И что это такое? — спросила Эльза. — Это что, человеческий мозг? Такой большой?

— Да, это макет человеческого мозга в увеличенном виде.

— Я впервые вижу такое… Знаете, доктор Вернер, мне этот макет скорее напоминает глобус, — призналась Эльза.

— И я тоже считаю, — согласился Вернер, — что это глобус. Я создаю себе наглядное пособие, на которое наношу свои открытия, придумываю им названия помимо, конечно, общеизвестных. Открываю, так сказать, белые пятна на своей планете. Я здесь своего рода Магеллан. Первооткрыватель. Вот здесь у меня, — Вернер указал пальцем на место на поверхности шара, — море Памяти. А здесь, — он передвинул палец на другое место, — залив Сознания. А вот тут — пик Мудрости… То есть, исследуя это место, можно определить достаточно точно, насколько человек обременен знаниями. Ну и так далее.

Вернер, все еще поглаживая поверхность шара, добавил:

— Я, конечно, это вам, Эльза, все упрощенно показал и объяснил, и, может быть, не показал глубины исследуемой мною проблемы… Но поверьте, я много чего действительно открыл для себя на этом поприще и кое-чего добился. Я умею, например, управлять разумом и сознанием одного или нескольких человек. Недалеко то время, когда я смогу это делать с сотнями, а то и с тысячами людей. И вот тогда можно будет подготовить и произвести прорыв в инфосферу. Но мне требуется время… Знаете, когда-то человек изобрел летательный аппарат и поднялся над землей, в атмосферу. И полетел. И обозрел ее с высоты. Так вот, это… — Вернер легко похлопал по поверхности шара. — Это мой будущий летательный аппарат, который я направлю в инфосферу…

— Я не знаю, что ожидает человечество в ближайшее время, но сегодня вы точно сдвинули мои мозги набекрень, — задорно произнесла Эльза. — Честно, я напрочь поражена и подавлена всем увиденным и услышанным здесь. Я не допускаю и тени сомнения в значимости ваших намерений. Я уверена, вы непременно добьетесь поставленных целей. Во всяком случае, я горячо желаю вам этого.

Вернер раскрыл было рот, чтобы что-то ответить милой собеседнице, но она его опередила.

— Ой, мы с вами так замечательно беседуем, доктор Вернер, — посмотрела на часы Эльза. — А ведь пара часов уже подходят к концу. Боюсь, что любезный майор Рейнбольд уже ожидает у ворот.

— И верно, — с сожалением согласился Вернер. — Как быстро и неумолимо бежит время. И как порой его нам не хватает. Ну что ж, зато оно не отменяет наших грядущих встреч…

— Я получила столько впечатлений от общения с вами, — воскликнула Эльза, — что готова вернуться сюда. Вы такой чудесный человек. У меня нет слов… И кроме того, у меня, знаете ли, вдруг возникло желание сделать с вас рисунок. Вы такой выразительный, извините, типаж… У вас характерное, запоминающееся лицо… Одним словом, если вы можете уделить мне еще хотя бы полчаса, то я была бы вам бесконечно благодарна.

— Ну что вы, милая Эльза. Я буду только рад продолжить беседу.

— Судя по вашему настроению, по блеску ваших глаз, встреча с доктором Вернером прошла успешно? — поинтересовался майор Рейнбольд у Эльзы, когда «Мерседес» тронулся от ворот лаборатории.

— Да, вы не представляете, насколько было интересно с ним общаться. Он просто переполнен грандиозными планами. Он, я скажу вам, феноменален…

— Показывал ли он вам свой театр? Водил в свой зверинец? — насмешливо спрашивал Эльзу майор.

— Театр? Зверинец? — подняла брови женщина.

— Что, вы не видели Эберта, этого дивного пса? — допытывался Рейнбольд.

— Я, кроме русского старика да тибетского монаха, ничего, по большому счету, и не видела, — призналась Эльза.

— Жаль. Но вы немного потеряли. Я вам кое-что покажу такое… Надеюсь, что ничего подобного даже у самого доктора Вернера не сыщется, — самодовольно заявил Рейнбольд.

— Вы меня интригуете, — усмехнулась Эльза. — И когда же, господин майор, где и чем вы хотите меня удивить?

— Да вот, еще минут десять и будем на месте. А там… Только вам следует быть осторожной, — предупредил майор.

— Да? Ну что же, постараюсь.

Эльза откинула голову на спинку сиденья. За окном мелькали ничем не примечательные пейзажи, окрашенные военным временем.

— Ну вот мы и на месте, — объявил Рейнбольд. Машина, скрипнув тормозами, встала. За закрытыми окнами автомобиля слышался какой-то шум. Рейнбольд галантно распахнул дверцу со стороны, где сидела Эльза Кауфманн.

— Аа-у! Ва-а-у!.. — резали слух то ли вскрики, то ли восклицания возбужденного мужчины.

— Это мой Нильс на сторожевом посту, — хитро улыбнувшись, заметил Рейнбольд. — Я вас с ним познакомлю. Слышите, как он лает? Значит, возле дома чужие. Он не любит, когда посторонние его беспокоят. Начинает нервничать. А вообще-то умный у меня пес. Сторожевую службу несет исправно.

Перейдя на другую сторону дороги, Рейнбольд и его гостья оказались у калитки. Тут уже стоял немецкий офицер и с любопытством что-то разглядывал за изгородью, откуда и доносились странные звуки. Майор Рейнбольд попросил извинения, что он будет некоторое время занят и предложил офицеру обождать. Тот безоговорочно согласился и отошел в сторону.

— Цыц, Нильс, это свои, — прикрикнул майор на странное существо, издававшее вой. Посаженным на цепь, что была одним концом прикреплена к широкому ошейнику, а другим прибита за просторной собачьей будкой к прочной перекладине, оказался мужчина в грязной и изрядно изношенной советской военной форме. На гимнастерке были сохранены погоны старшего лейтенанта. Мужчина был давным-давно не брит и не стрижен. На лице из-под торчащих в разные стороны нечесаных косм трудно, даже невозможно было разглядеть какие-либо черты. Лишь по фигуре можно было твердо понять, что это человек.

Нильс немного успокоился и убрался на карачках в свою будку. Оттуда выглядывала лишь его бородатая, косматая голова. Он с любопытством наблюдал за хозяином и пришедшей с ним женщиной.

— Нильс, ко мне! — приказал мужчине Рейнбольд. Мужчина живо выбрался из будки и так же на карачках приблизился к майору. Рейнбольд рукой залез к нему в шевелюру и потрепал за загривок. Потом высвободил руку, которую Нильс ловко поймал и лизнул языком.

— Хх-хор-рро-оший пес, — похвалил Рейнбольд. — А то Вернер своим Эбертом хвалился, — самодовольно поглядел на Эльзу майор. — А что Эберт? Да против моего пса грязная, вонючая, голозадая тварь. Просто дерьмо мужского рода. А у меня вон какая псина. Выдрессированная. И вони никакой. За ним тут есть кому ухаживать. Прогулки утром и вечером. Кормежка два раза в день…

— Но разве это собака? — удивленно воскликнула Эльза. — Ведь видно же, что это человек… Мужчина.

— У Вернера, между прочим, весь зверинец состоит из людей. А у него там и собака, и кошка, и кролики, и волки, и бараны… А вонища, извините, такая… — сказал майор.

— Ну разве так можно? — осуждающе произнесла Эльза. — Как-никак, это же человек.

— Я бы с вами, фрау Кауфманн, на эту тему подискутировал, но, к сожалению, вынужден на некоторое время удалиться. Ко мне, сами видели, человек пришел. И ожидает меня. А вы с Нильсом поиграйте. Я надеюсь, вы с ним поладите. Но и осторожность, однако, не помешает.

И уже уходя, он погрозил Нильсу указательным пальцем, — мол, веди себя подобающим образом. Эльза осталась один на один с выглядывающим из будки мужчиной.

— Как такое случилось, что вас посадили на цепь? — спросила она у него. Но он молчал. Яна поняла, что, возможно, мужчина не понимает по-немецки. Она тогда то же самое спросила по-русски.

Но вместо ответа мужчина вдруг обратился к ней с вопросом:

— Как ты оказалась здесь, Яна?

— Господи, — обомлев от неожиданности, воскликнула Яна. — Так это ты!?

Она признала Страськова. И, не удержавшись, зашлась истеричным смехом.

— Нашла тебя твоя судьба, тварь, — еле выдавила она сквозь смех. — Ну надо же! Страськов, гнус, подлец… На цепи.

И уняв приступ смеха, посерьезнев, продолжила:

— Вот кого ничуть не жаль в такой ситуации, так это тебя, Страськов. Так тебе и надо, подонок. Сиди на цепи и облизывай грязь с поганых рук. Ты лучшего не заслуживаешь.

— А ты не радуйся, не смейся, не злорадствуй прежде времени, — зло заговорил Страськов. — И чтоб ты знала — я твоего Вадима, Шелепова твоего, в тот же вечер живьем закопал. Все, нет его. Сдох твой хахаль. А вот теперь посмейся. Ну что, не смешно? Вот то-то.

— И ты это сделал? Ты… Убил Вадима? — через подступивший ком в горле произнесла Яна.

— Да. Легко. Сразу же, после того, как ты одна, без меня, уехала по своим делам. Теперь я понял, по каким делам ты отправилась тогда. Ты шпионка! Вот почему ты здесь.

— Ты… Убил одного Вадима. Но другого Шелепова тебе не достать… Никогда. Понял, тварь… Никогда.

— Какого другого? — спросил удивленно Страськов. — Сколько же их у тебя?

— А всех не убьешь. Ты вообще больше никого не убьешь. Все. С этой цепи тебе сорваться не удастся. И знай, змееныш, что у тебя есть сын, но он никогда о тебе ничего не услышит и не узнает. Ты его недостоин.

— У тебя… Мой сын? — давясь воздухом от нахлынувшего возбуждения произнес Страськов. — Пп-почему я не знал?

— Так вот знай, гад ползучий. Ты сдохнешь здесь, удавишься на этой цепи, когда тебе надоест на ней болтаться. Если, конечно, тебя раньше твой хозяин не прикончит.

— А ты, ты… Тебя… — Страськов, давясь от злости, пытался придумать что-то обидное и злое, но не мог подыскать соответствующих выражений. — Да я сейчас же скажу, что ты русская шпионка, и тебя повесят прежде, чем я здесь удавлюсь. Он даже выбрался из будки и приблизился к ней, чтобы увидеть, какое впечатление произведут его угрозы.

— А вот это ты вряд ли сумеешь сделать, паскудник, — решительно заявила Яна. Она щелкнула замочком ридикюльчика, раскрыла его и достала оттуда пистолет Walter PPK. — Ты за свои подлости, за свою шкурную жизнь заслужил не только собачью цепь на шею, но и пулю в лоб.

Страськов смотрел широко раскрытыми глазами на нацеленное ему в лоб дуло. И вызывающе бросил:

— Ты меня, Яна, никогда не убьешь. Ты слышишь? — никогда!

— Собаке — собачья смерть, — прозвучали последние для него слова.

Грянул выстрел. Страськов, беззвучно крича пока еще живыми, полными смертельного ужаса глазами, едва держался на карачках. Но вот руки его подогнулись, и он ткнулся лицом в землю. Потом какая-то сила повернула его резко набок, и он замер.

— Что случилось? — подбежал на шум выстрела майор Рейнбольд.

— Я и раньше знала, что все цепные псы коварные и злые. И этот ваш, как его…

— Нильс, — подсказал Рейнбольд.

— Да, Нильс… Он исключением не оказался. Так на меня наскочил…

— Так вы вооружены? — удивленно произнес майор. — Вы опасная женщина.

— Я приехала в Россию, где идет война. И где опасность подстерегает на каждом шагу. И по доброму совету друзей я предприняла меры предосторожности. Да, у меня есть пистолет. И его наличие вселяет в меня уверенность, что я нахожусь в некоторой безопасности. То есть в критический момент я смогу за себя постоять. Вот сейчас такой момент и образовался.

— Ну, в конце концов, что случилось, то случилось, — смирившись с потерей пса, произнес Рейнбольд. — Жаль, конечно, потраченного на эту животину времени. Как-никак, я его дрессировал, воспитывал. Ну да приобретенный опыт не пропадет. Как-нибудь заведу себе другую собаку. Жаль, конечно, что все произошло так нескладно. Что ж, фрау Кауфманн, теперь вы можете идти к машине. Она доставит вас до места.

43

Лето перевалило за половину. Наступил август. Жарких дней становилось заметно меньше. Лес остывал. Утра стали росными, туманными. В партизанском отряде жизнь настраивалась. Люди попривыкли к новой обстановке. После обнаружения и ликвидации немецкого лазутчика дышалось легко и свободно. Все участники побега из немецкого плена наконец-то влились в боевой партизанский коллектив, оставив в памяти дни переживаний, подозрений и беспокойства за свою дальнейшую судьбу. Сейчас даже лицо Ежова нет-нет, да и тронет робкая, едва приметная улыбка. А у Ильдара Хайрулина она, кажется, и не сходит с лица. Возвращались и шумные, веселые застолья, где одним из «запевал», занозистым шутником и балагуром был и остается Белоус, а «козлом отпущения» является все тот же необидчивый и все терпящий Васыль Макуха.

С появлением в отряде сапера-взрывника Перезолова, стрелка-снайпера Аникушина оживилась и диверсионная работа. Кстати, пару дней назад под Селезневкой партизанами был подорван охраняемый немцами железнодорожный мост через речку Буранчу. А когда перед ним скопилось четыре вражеских эшелона, то и за ними прогремел мощный взрыв. Таким образом, всем эшелонам обратный путь был отрезан. И они явились неплохими мишенями для партизанских стрелков. Эшелоны оказались груженными не только оружием, продовольствием и обмундированием. В одном вагоне, оказалось, везли и военнопленных. Отряд пополнился еще человек на шестьдесят. Да, жизнь в отряде налаживалась.

В командирской землянке собрался партизанский актив. На нескольких чурбаках и на лавке, протянувшейся вдоль бревенчатой стены, сидели Шабанов, Павлюченко, Пасынок, отец Филарет и Алексей. За дощатым столом позевывал, прикрывая рот рукой, Лукашов Емельян Фомич. В самом углу дежурил радист Байгозин.

— Ну вот, — отняв руку ото рта, произнес уставшим голосом Лукашов, — созрел наш отряд для серьезной борьбы с немцами. И людей прибавилось, и оружия в достатке. И командование армии уже ждет от нас конкретных действий. Так что, как в песне поется, «запрягайте хлопцы коней»…

— Да хватит нам от немцев бегать, — воскликнул Шабанов, — пора им показать, почем фунт лиха. Пусть они почешутся.

— Да будут дни их кратки, — чуть слышно пробормотал отец Филарет, — да будет потомство их на погибель, и да изгладится имя их в следующем роде, и да истребит Он память их на земле…

— Павлюченко, — обратился Лукашов к своему заместителю, — доложи соображения о боевых планах на ближайшие дни.

— Мы покумекали, — начал Павлюченко, взглянув на Лукашова и как бы согласовывая с ним свои слова, — и решили: наших сил для освобождения Красноведенска от немцев пока маловато, а вот разгромить их в Стругаже, пожалуй, сможем. И, наконец, похозяйничать в этом таинственном заведении время пришло…

— Добро, — оценил Пасынок стратегию и тактику нападения партизанских подразделений на Стругаж. — Стало быть, в эту ночь спать меньше придется…

— Да, — подтвердил Лукашов. — Ночью продвигаемся скорым маршем до Стругажа, а на рассвете в бой. К полудню мы поставленную задачу должны выполнить. Чтобы все были в полной боевой готовности, сейчас же, не откладывая, всем партизанам следует устроить отдых.

Лукашов зевнул.

— Отдыхать всем без исключения, кроме, разумеется, охраны. И я прилягу. Что-то подустал малость. Все. Совещание окончено.

44

Эльза, как и обещала, с утра следующего дня вновь появилась у доктора Вернера. В кабинете ничего не изменилось, кроме того, что на столике уже не стояло вазы со цветами.

— Знаете, — ворковала Эльза, — я от вчерашнего посещения вашего… Ваших… Вашей лаборатории… Нахожусь до сих пор под таким впечатлением, какого не приходилось испытывать, скажу честно, никогда.

— Я рад, что внес некоторое разнообразие в суровую действительность, с которой вы столкнулись здесь, в России. И готов продолжать делать это и дальше по мере моих скромных возможностей, — любезно ответил доктор Вернер.

— Я еще вчера обратила внимание, что у вас очень характерное, выразительное лицо, и мне не терпится взяться за карандаш и начать рисовать, — Эльза раскрыла альбом на странице с чистым листом.

Вернер заглянул в него:

— Я смотрю, у вас альбом уже частично заполнен рисунками. Не позволите ли мне полюбоваться хотя бы некоторыми из них.

— Отчего же, пожалуйста, доктор Вернер, — протянула альбом Эльза, — я с интересом выслушаю ваше мнение о моих работах.

— Однако, — изумился Вернер, — я бы не подумал. У вас такая опытная рука, фрау Эльза…

Он перелистывал лист за листом, рассматривая каждый пристальным, внимательным взглядом.

— Я, конечно, не знаю этих людей на рисунках, кроме одного… — улыбнулся Вернер. — Коменданта Гюнтера Штольца. Он, мне кажется, удался вам более всего. Здесь и внешнее сходство, и важные черты его характера. Скажу главное — солдафон получился отменный.

— Могу сделать вывод, что вы мою работу одобряете, доктор Вернер.

— Что значит — «одобряю», — возвращая альбом, сказал Вернер. — Одобряю — не то слово. Я поистине восхищен вашими способностями, фрау Эльза. И смело вверяюсь вашей талантливой руке, если вы не раздумали меня изобразить.

— Я только ради этого и здесь, — уже прицеливаясь взглядом к лицу доктора, заметила фрау Эльза. Карандаш, оказавшийся в ее руке, был готов нанести первые штрихи.

— Погодите, фрау Эльза, — остановил художницу Вернер. — Я бы предложил все-таки и за новую нашу с вами встречу, и за ваш предстоящий творческий процесс поднять бокалы. Уверяю вас, это вино ничуть не хуже вчерашнего… Прошу вас.

— А не повредит ли это моей работе? — кокетливо улыбнулась Эльза). — А то вот выпью сейчас, а потом вы не узнаете себя на рисунке. Что тогда?

— Глоток доброго вина ничуть не повлияет на качество вашей работы.

— Ну, смотрите, — предупредила Эльза, поднимая бокал, — если что, пеняйте на себя.

Она засмеялась.

— И у меня к вам еще маленький вопрос, фрау Эльза… Как много времени займет этот сеанс рисования?

— Да я думаю, немного, — ответила Эльза. — А вы куда-то спешите?

— У меня через полтора часа назначена операция…

— Не беспокойтесь, времени предостаточно.

— Ну и замечательно, — успокоился Вернер.

В процессе рисования Вернер заговорил, стараясь, однако, не менять позы:

— Когда я смотрел ваши рисунки, фрау Эльза, то обнаружил, что они выполнены в разной манере. Одни уж очень реалистичны, а некоторые, насколько я понимаю, отличаются вольностью исполнения. Похоже, что рисунки или делались разными людьми, или были обусловлены какими-то своими задачами. Но какими — для меня это непостижимо.

— О, господин доктор, — подняла удивленные глаза Эльза, — вы, оказывается, так наблюдательны. Я бы не подумала. Вы вполне могли бы стать художественным критиком или искусствоведом. Да, мои работы разнятся. Одни я рисую, отвечая на вопрос «что», а другие я выполняю, отвечая на вопрос «как». Потому первые получаются, как вы сказали, реалистичными, а вторые носят несколько формальный характер. Знаете, от чего это зависит?

— От чего же?

— От внешности натурщика. Да, от внешности человека, которого я изображаю. Вот представьте себе, перед вами сидит человек с привлекательными чертами лица, рисовать которые одно удовольствие. И получается рисунок реалистичный, где линии и штрихи видны лишь на втором плане. Они просматриваются постольку, поскольку я смогла ими воспользоваться для изображения формы того или иного элемента лица или фигуры человека. Я понятно объясняю? — поинтересовалась она, бросая на доктора быстрые, цепкие взгляды.

— Пока да. Мне кажется, я вас понимаю, — неуверенно признался Вернер.

— Но вот передо мной другой человек, — продолжила она, — или с израненными, или просто, пусть не с ужасными, а с некрасивыми чертами лица. Но в этом человеке есть нечто такое, что у меня вызывает желание его нарисовать. И вот тут-то я и ставлю перед собой задачу рисовать не «что», а «как». И в этом случае у меня на первый план выходят штрихи, пятна, линии, которые создают свою гармонию, свой графический, если хотите — музыкальный строй, а сами черты лица порой только лишь угадываются. Они в таких рисунках остаются на дальних планах.

— Это целая философия, — покачал головой Вернер. — И волшебство. Картина, которая сложилась у вас в голове, должна же еще почувствоваться вашими руками, как бы перейти в них… Я, признаться, поражен.

— Я об этом вам рассказала, — продолжая неустанно двигать карандашом, заметила Эльза, — чтобы вы ответили, что это — работа моего мозга или же какой-то импульс, направленный на меня кем-то или чем-то сверху, из инфосферы или еще бог знает откуда.

— Ну вот, приехали, — рассмеялся Вернер. — Ловко вы меня подцепили, фрау Эльза. Вам в изобретательности не откажешь. Если серьезно, то я повторюсь — в нашей жизни ничего случайного нет. Все кажущиеся случайности не случайны. У каждого из нас своя жизнь, своя судьба. И несомненно, я в этом убежден, хотя, может быть, и неправ, каждым из нас кто-то или что-то руководит. Во всяком случае, мы не живем сами по себе. Все мы на нашей Земле подконтрольны пока, повторюсь, неведомой силе, энергии или структуре.

— А я, как мне кажется, — кинув задорный взгляд на доктора, беззаботно проворковала Эльза, — живу сама по себе. И не чувствую над собой никакого контроля. И рисую, как мне вздумается, как считаю нужным. Кстати, вот, поглядите, доктор Вернер, что получилось, — Эльза отложила наконец карандаш на край столика и подала раскрытый альбом доктору.

— Вы превзошли все мои ожидания, — восхищенно произнес Вернер. — У вас получился поистине чудесный рисунок. У меня нет слов.

Он потянулся к бутылке, разлил по бокалам вино, и, подняв свой, провозгласил:

— Исключительно за ваш талант, фрау Эльза. Прошу вас, ваш успех непременно надо отметить.

— Я где-то слышала, кажется, русские так говорят: сделал дело — гуляй смело, — улыбнулась Эльза.

Они коснулись бокалами и сделали по глотку.

— Знаете, доктор Вернер, если вам действительно понравился мой рисунок, то я с удовольствием подарю его вам. Хотя, признаюсь, я делаю такие подарки крайне редко. Можно сказать — в исключительных случаях.

— О, я буду вам бесконечно признателен, дорогая фрау Эльза, — рассыпался в благодарностях Вернер. — Я таких бесценных подарков еще не имел чести принимать. Это для меня такой памятный знак о нашей с вами встрече, который я сохраню на всю свою жизнь.

Фрау Эльза высвободила из альбома лист с рисунком и передала его доктору.

— Но у меня к вам маленькая просьба…

— Я слушаю вас, фрау Эльза.

— Вчера мне запомнился тот пожилой мужчина, которого мы встретили при выходе из этого здания. Он еще спускался вниз по лестнице, помните…

— А, это русский старик, — воскликнул Вернер.

— Да, наверно это был русский… — быстро подтвердила фрау Эльза.

— И что вы хотели бы от него? — поинтересовался Вернер.

— А я хотела бы его порисовать. У него такое характерное лицо, такие выразительные черты, такая фактура…

— Ну что ж, если у вас действительно есть время, то увидеться с этим русским стариком — нет ничего проще. Пригласить его сюда?

— Зачем же мы будем вас стеснять, — улыбнулась фрау Эльза, — мне бы хватило места, я надеюсь, и там, где он проводит время.

— Что ж, пусть будет по-вашему, — согласился Вернер. — Тогда я вас к нему провожу. Главное, чтобы он оказался на месте. Старик любит погулять.

Когда они оказались перед дверью комнатушки Серпухина, фрау Эльза приостановилась и тихо попросила доктора Вернера:

— Я бы хотела, чтобы вы сказали ему: пусть он о чем-нибудь говорит со мной, пока я его рисую. Неважно о чем, но чтобы он не молчал. Я, конечно, не знаю русского языка, но и играть в молчанку я бы не желала. Любой живой разговор меня успокаивает и мотивирует к работе.

— Хорошо, фрау Эльза. Я его попрошу об этом.

— И, доктор Вернер, — с теплотой в голосе произнесла Эльза, — я надеюсь, что мы с вами сегодня еще увидимся.

— Если вы дождетесь меня после операции, то я буду только рад продолжить нашу замечательную встречу.

— Непременно дождусь, — заверила Эльза. — Я бы не хотела покинуть вас, не попрощавшись.

Когда Серпухин и фрау Эльза Кауфманн были представлены друг другу доктором Вернером, и тот, передав Ивану Александровичу просьбу художницы вести с ней общение, покинул комнатушку, Яна, развернув альбом, написала на листе: «Я русская. Но говорить по-русски здесь мне нельзя. Я вам буду писать. А вы мне письменно отвечайте». И подала Серпухину листок.

Тот прочитал, поглядел внимательно на Яну и в знак согласия кивнул головой. Но оговорился:

— Вы мне доверяете, практически не зная ничего обо мне.

— Ну, во-первых, кое-что мне поведал о вас сам доктор Вернер, а во-вторых, по вашим глазам видно, насколько вы довольны и счастливы от жизни в этих условиях. Так что не будем терять времени на пустые разговоры, приступим к делу.

Сеанс рисования начался.

Иван Александрович рассказывал вслух о своем детстве, о своих родителях, о своих друзьях, о своих интересах, о своей работе… И, получая от Яны письменные вопросы, писал ответы. Таким образом Яне удалось узнать, что вотчина доктора Вернера круглосуточно охраняется. Самое ценное у Вернера — это его личные записи, касающиеся уникальных операций, посредством которых ему удавалось достичь невероятных результатов. Большая часть этих документов им вывезена отсюда в Германию, в Баварию, а оттуда переправлена в австрийские Альпы, где запрятана в тайнике. У Вернера здесь есть карта горного района, где расположен тайник. Но, насколько ему известно, место тайника Вернером умышленно обозначено ошибочно. Причиной тому подозрение доктора, что кто-то ведет за ним наблюдение. Хотя выяснить кто — не удалось. А есть ли другая карта с точным обозначением местонахождения тайника — в этом вопросе ясности нет.

Сеанс рисования подходил к завершению. Рисунок уже в общих чертах просматривался. Серпухин Иван Александрович был узнаваем. Яне оставалось нанести последние штрихи, как вдруг…

— Что это? — воскликнула она, услыхав даже через стенку (в комнатушке не было окна) крики людей и хлопки, похожие на выстрелы.

— Такого здесь никогда не было, — произнес Иван Александрович.

Яна, схватив лежащий близ ридикюль и зажав под мышкой альбом, обеспокоенно сказала Серпухину:

— Значит, произошло что-то непредсказуемое. Нам с вами, по-моему, надо срочно спуститься вниз.

И, ухватив свободной рукой руку Ивана Александровича, потянула его за собой из комнатушки.

45

Партизаны, сделавшие налет на Стругаж, столкнулись с непредусмотренными трудностями. Едва одна из групп ворвалась в комендатуру, а другая начала громить управу, как в Стругаж по дороге из Красноведенска начали въезжать немцы. Стрекотали мотоциклы, шуршали колесами по гравию легковые автомобили, урчали грузовики, тарахтели транспортеры… И вся эта армада длинным, нескончаемым, казалось, потоком неслась через Стругаж куда-то дальше, в сторону Селезневки, к неведомым целям. Стругаж потонул в пыли.

В окутанном густым слоем пыли, помятом автомобиле «Ford» проехал бригадефюрер Ганс Кугель. Он сидел на переднем пассажирском сиденье без фуражки и, похоже, без мундира, что-то кричал водителю, махал рукой, указывая ему направление, и вращал широко раскрытыми глазами то ли от испуга, то ли от непонимания, что происходило вокруг.

Солдаты и офицеры в грузовиках тоже выглядели разношерстно: кто в нижних рубахах, кто в надетых не по уставу гимнастерках и мундирах, распахнутых и не подпоясанных ремнями, кто с надетыми на голову касками, кто вообще без головных уборов. И все это скопище немецкой солдатни кричало, шумело и ревело так, что весь Стругаж вздрогнул спросонок и замер в замешательстве, гадая, что бы все это значило.

На одной из улочек образовалась пробка. Ее создала телега, невесть откуда взявшаяся среди немецкой техники. На телеге мостилось человек семь полицаев. Лошадь, тянувшая ее, видимо, от шума, пыли и выхлопов вдруг вздыбилась и, не подчиняясь ни хлеставшей ее вице, ни поводьям, развернула телегу поперек дороги. Полицаи с матерками и руганью ссыпались на обочину.

Шедший следом бронетранспортер грубо и бесцеремонно столкнул телегу с дороги, чуть не подмяв гусеницами перепугавшуюся лошадь. Никто из проезжавших мимо немцев не удосужился предоставить местечко полицаям. Они жалкой кучкой сторонились машин, увозящих то, что некогда было грозной силой, в которую они однажды поверили и которая, превратившись вдруг в ничтожную, побитую массу, сейчас бежит в растерянности и страхе быть окончательно раздавленной и уничтоженной другой силой, действительно грозной, беспощадной и непобедимой.

Немцы бежали из Красноведенска. Их теснили, гнали прочь советские войска, прорвавшие вражеские оборонительные рубежи мощным танковым и артиллерийским ударом в районе Русьвы.

Перестреляв наружную охрану и ворвавшись в здание комендатуры, партизаны разбежались по комнатам, выискивая и обезоруживая охранников и сотрудников. Алексей впереди других с автоматом наперевес, толкнув дверь ногой, оказался в приемной. На него удивленным взглядом не веря своим глазам уставился адъютант коменданта обер-лейтенант Генрих Штоббе.

— Геха?! Ты!? — с нескрываемым удивлением воскликнул Алексей, узнав друга детства.

— Леха, Чубарый! — вскрикнул обер-лейтенант.

— Не ожидал, что ты можешь оказаться у фашистов, да еще и при чине, — с болью произнес Алексей. — И жаль, что поговорить у нас с тобой времени нет. Может, потом найдется. А пока считай, что ты пленный. Уж не обессудь. Руки! Быстро! — потребовал Алексей у Штоббе и наставил в грудь обер-лейтенанта автомат. Генрих поднял руки вверх.

— Руки вперед, — уточнил команду Алексей, вынул из кармана шнур и им перетянул руки немца. — Сиди пока здесь, Геха. И не дергайся.

Из кабинета вывели связанного оберста Штольца и усадили рядом с обер-лейтенантом. Комендант казался высокомерным и невозмутимым. Но беспрекословно подчинялся командам.

В это время в помещение вошли командир партизанского отряда Лукашов, его заместитель Павлюченко, следовавший за ними отец Филарет, группа девушек — Дарьюшка, Ирина Игнатьева, Соня Матусевич, — и замыкал группу вошедших пожилой партизан Тимофей Егорович.

— Вот, значит, немецкое начальство… — указав Лукашову и Павлюченко на связанных по рукам Штольца и Штоббе, доложил Алексей.

— Ну что ж, славно, — произнес Лукашов. — Позднее познакомимся с ними поближе. Но нас больше интересует начальство того самого тайного учреждения, куда направился Пасынок. А вот тут мы, пожалуй, и подождем результатов его поисков. Ну, а наши девчата, пожалуй, разобьют здесь временный медпункт. Местечко для этого, я гляжу, подходящее. Раненых-то нет пока?

— Пока нет, — ответил Алексей.

— Ну и славно, ну и слава богу, — вздохнул Лукашов. И вошел в раскрытую дверь кабинета. За ним устремились Павлюченко и отец Филарет.

— Ты, — скомандовал Алексей одному из партизан, указав на Штольца и Штоббе, — останься с ними. И глаз с них не спускай. А мы сейчас…

И он, слегка кивнув Ирине в знак приветствия, выскочил вместе с группой партизан на крыльцо.

46

Отступавшие из Красноведенска гитлеровцы старались не втягиваться в затяжные бои. Они спешили миновать Стругаж, где помимо уже настигающей их опасности вдруг обнаружилась и другая — местное партизанское ополчение. Бежали налегке. Подбитая немецкая техника создавала глухие заторы на некоторых улицах Стругажа. Немцы отстреливались нечасто — предпочитали сдаться в плен. От Красноведенска к Стругажу неуклонно приближались прорвавшие вражескую оборону советские танки.

В операционной Вернера под резким освещением отчетливо была видна голова лежащего на столе военнопленного. Руки и ноги его под накинутой серой простыней были прочно притянуты ремнями к боковым металлическим скобам стола, и их очертания терялись в полумраке за пределами яркого светового пятна. Справа, у изголовья на высоком столике были разложены зловеще мерцавшие инструменты — коловорот с набором различных сверл и фрез, кусачки, щипцы, ножницы, зажимы, шпатели, канюли, скальпели…

Сабина, подготовив очередную жертву к операции, сидела в углу на стуле и ждала Вернера. Она, как обычно, должна была ассистировать ему. Вернер вошел и, как обычно, не глядя на медсестру, спросил:

— Все готово. Можно приступать?

— Да, доктор Вернер. Все готово, — ответила Сабина, поднимаясь со стула.

— Хорошо, — произнес Вернер. И пошел к раковине мыть руки. Только он повернул вентиль крана, как на пороге операционной появилась Марта с плоской, похожей на портфель, сумкой в руках.

— Доктор Вернер, — громко заявила она, — вам надо немедленно покинуть лабораторию.

— Это еще почему? — раздраженно спросил он ворвавшуюся без разрешения секретаршу.

— Русские вот-вот будут здесь. Наши большой колонной отступают из Красноведенска. Надо спешить, доктор Вернер.

Вернер, забыв закрыть кран, сорвал с крючка полотенце и вытер руки.

— Как не ко времени вся эта катавасия, — буркнул он. И первым направился было из операционной.

Но тут за дверью послышался топот множества ног. Бежали люди. И слышались крики. Вернер понимал их смысл. Искали его.

— Где этот костолом? — кричал кто-то. — Мы его все равно отыщем. Никуда он от нас не денется.

— Погасите свет, — приказал Вернер Сабине. — И выключите воду.

Когда лампа погасла, он громким шепотом прошипел:

— И всем молчать. Чтобы ни звука. Пленному заткните рот, чтоб не закричал.

За дверью послышалась возня.

— Это Карл и Густав дают отпор, — больше для самого себя прошептал Вернер. Но возня прекратилась быстро.

— Тащите их из подвала наверх, — распорядился кто-то. — Там разберемся, что это за птицы. Может, один из них Вернер и есть. Но вряд ли, парни дубоватые на вид. Давайте искать дальше.

И вот дверь отворилась. Из коридора на пол в операционной пролилась бледная, короткая полоса света. И тут же померкла, заслоненная фигурой в проеме двери.

— Есть тут кто? — послышалась русская речь. В операционной стояла тишина. Стоящий на пороге, видимо, вытащил коробок спичек и начал шаркать по нему. Но спички не загорались. Посветить так и не удалось.

— Похоже, нет тут никого, — заключил все тот же голос. — Давайте вперед, дальше. Никуда он уйти не мог. И не уйдет. Найдем паскуду.

Топот начал удаляться вправо от двери. И скоро совсем утих.

— Оказывается, они уже здесь, — констатировал Вернер. — Да, действительно, надо отсюда уходить. И побыстрее. Но как?

И тут его вдруг осенило.

— А ну-ка, Сабина, помоги развязать руки пленному.

Они вдвоем в полумраке освободили руки пленного от ремней, и Вернер, откинув простыню и схватив за подол его гимнастерку, потянул ее к изголовью. Стащив ее, он быстро снял свой халат и пиджак, не раздумывая бросил их на пол и натянул на себя грязную, замызганную одежонку пленного. После он попросил Сабину перевязать ему голову бинтом так, чтобы большая часть лица была скрыта. Лежащий на операционном столе пленный затая дыхание ждал, когда доктор со своими женщинами покинет кабинет. Он только и молился, чтобы они напоследок не вспомнили о нем. Руки он, пока переодевался доктор, попытался спрятать под простыню. К счастью, медики слишком спешили. Им было не до пленного.

Когда они выходили из операционной, Вернер обратил внимание, что на плечах гимнастерки сохранились мятые погоны с лычками, расположенными буквой «Т». Вернер припомнил, что для последней операции он попросил Сабину подготовить пленного из группы «В» №014. Это был, согласно картотеке, некто Бусыгин, старшина. Кроме того, на гимнастерке с правой стороны красовался орден Красной звезды, а слева была прикреплена медаль «За отвагу». Где, как он, этот старшина, сумел сохранить знаки отличия и боевые награды, Вернер не стал задумываться.

Доктор, а за ним Сабина и Марта, вышли из операционной и, оглядевшись, двинулись туда, где только что затихли звуки шагов проникших сюда чужаков. Сабина шла совершенно спокойно, целиком и полностью полагаясь на благоразумие своего начальника, а Марта следовала за ним, с трудом скрывая нервозность и нетерпение. У нее для этого имелись свои причины. Когда они, миновав запасный выход, оказались во дворе, Вернер, вопреки ожиданию Марты, повел женщин не к выходу с территории лаборатории, а куда-то в другую сторону. Сабина, поскольку ей доводилось не раз сопровождать доктора Вернера по знакомому маршруту, без труда догадалась о его намерении. Вернер вел женщин к домику Соднома.

Пока на их пути не встретилось ни одного постороннего. Да и сотрудников лаборатории тоже не было. Где-то позади, в отдалении, слышались приглушенные голоса, но это, видимо, налетчики осматривали зверинец, который, несомненно, вызвал у них немало эмоций. Или же они проникли в бараки, спереди похожие на длинную высокую ограду, туда, где томились пленные красноармейцы.

Скоро они оказались перед домиком монаха. Содном сидел перед крыльцом своего жилища на коврике и, похоже, медитировал. Он будто и не приметил гостей. Прижав как обычно ладони друг к другу, тихо приговаривал одному ему слышимые и понятные слова.

Вернер молча стоял перед монахом, не зная, как тому подать знак, что времени совершенно нет. А вот разговор неотложный имеется.

Наконец Содном как бы отер руками лицо, произнес что-то тихое и непонятное и, не поворачивая головы в сторону визитеров, произнес:

— Я знал, доктор Вернер, что ты непременно сегодня навестишь меня. Я ждал тебя. И вот дождался.

И замолчал. Вернер расценил это как разрешение монаха начать разговор. Раскрыл было рот, как вдруг Содном поднял руку, явно повелевая молчать.

— Я знаю, что ты хочешь мне сказать, доктор Вернер. Поэтому нет необходимости тратить время на произнесение ненужных слов. Я знаю все, что сегодня произойдет здесь и с тобой, и с этими женщинами.

Содном соизволил повернуть голову в сторону Вернера. И чуть слышно продолжил:

— Подошло время, доктор Вернер, нам с тобою расстаться. Так угодно далай-ламе, он призывает меня к себе. Хорошо, что ты сейчас пришел ко мне. Я говорю тебе «прощай». Больше нам с тобой никогда не представится случая увидеться в этом мире.

Вернер окаменел. «Как, куда он может уйти, укрыться, исчезнуть отсюда, этот монах?» — терзали его вопросы. Он вновь раскрыл рот, чтобы заговорить с монахом, но тот вновь поднял руку.

— Я прошу тишины, доктор Вернер. У меня еще не закончен разговор с далай-ламой. И еще раз говорю тебе — прощай. Это мое последнее слово.

Содном вновь сложил кисти рук ладошками друг к другу, закрыл глаза и запрокинул голову.

«Ну куда он может деться, этот чертов монах? Неужели сквозь землю провалится? Да никуда он от меня не денется, — усмехнувшись, подумал Вернер. — Все, смотрю еще пять минут эту комедию, и заставлю его идти со мной».

В следующее мгновение Вернер да и стоявшие рядом с ним женщины увидели, как монах, не меняя позы, вдруг приподнялся… Или что-то непонятное и невидимое приподняло его над ковриком сантиметров на тридцать, а Содном будто и не почувствовал этого. Вокруг монаха начал сгущаться туман. И вот Содном пропал из вида, растворился в нахлынувших клубах тумана.

Вернер наблюдал за происходящим с двойственным чувством. С одной стороны, он не верил во всякие такие фокусы, а с другой — на его глазах происходит черт-те что. И ведь пока что действительно пропал из вида этот мужик. «А дальше-то что?» — спросил сам себя Вернер. А дальше… А дальше, когда, спустя, может быть, минуту, развеялся туман, ни на коврике, ни над ковриком не было никого. Содном растаял, как мираж. А и был ли он здесь на самом деле?

Вернер круто развернулся и быстрым шагом направился прочь отсюда. Женщины еле поспевали за ним.

Дверь «зверинца» была распахнута настежь, возле нее притулился к бревенчатой стенке его «пес» Эберт. Он сидел с поникшей головой, ни на кого не кидался, не издавал ни звука, цепь с его с ошейника была снята.

Вокруг уже не было так тихо и спокойно, как на пути к Содному. В «зверинце» мелькали движущиеся в полумраке фигуры. Скорее всего… Да, точно — это были партизаны. Но что они делали там, внутри? Вернер замедлил шаг, окинул взглядом внутреннее пространство «зверинца», насколько это позволила раскрытая дверь… Четверо партизан перетаскивали с места на место ящики. Вернер сразу узнал их. Это были ящики со взрывчаткой. «Так это что же? Территория разминирована? — пронеслась мысль в его голове. — Неужели все зря? А может, они обнаружили только одну закладку взрывчатки, а другие пока не найдены. Надо спешно идти к коробу и замкнуть рубильник. Но как же документы? Нет, прежде, конечно же, надо пробраться в кабинет и забрать из сейфа документы». Мысли Вернера путались. Он нервничал. Он торопился сделать и то, и другое. А кроме того, ему еще надо было без осложнений и проблем покинуть это, уже ставшее крайне небезопасным, место.

— Вы куда сейчас намерены пойти? — почувствовав, что доктор Вернер не спешит выйти со двора наружу, а упрямо держит направление ко входу в лабораторию, спросила Марта.

— Мне надо во чтобы то ни стало попасть в свой кабинет, — ответил секретарше Вернер. — У меня там документы кой-какие и один ключик от заветной дверцы.

Да, один ключ от короба с рубильником для подрыва взрывчатки был у него в сейфе вместе с документами, но другой всегда был при себе в связке ключей от самых важных дверей лаборатории, куда он мог попасть один и в любое время.

— В вашем кабинете никаких документов нет, — заявила вдруг Марта Вернеру.

— Как это нет? Куда ж они могли деться? — озадачился Вернер.

— Все ваши документы из сейфа лежат у меня вот здесь, — Марта приподняла сумку, которая все это время была при ней.

— Странно, — произнес Вернер. — Каким образом мои документы оказались у тебя, Марта?

— Что ж тут странного, — улыбнулась Марта. — С недавних пор и у меня появился ключик от вашего сейфа.

— Так ты что же, русская шпионка?

— О, нет, — возразила Марта. — К русским я никакого отношения не имею. Я — подданная Великобритании. И работаю на британскую разведку. К сожалению, я с опозданием получила ключи от вашего сейфа. Ну ничего. У меня есть карта, где хранится вся остальная ваша документация, так что дело поправимое. Не так ли, доктор Вернер?

— Ну, Марта, однако… — выдохнул Вернер. — От тебя я никак этого не ожидал.

— Мы слишком много болтаем, — отрезала Марта, — надо поторопиться покинуть это гнилое место, пока нас не прищучили. Ваш камуфляж не слишком надежен, доктор Вернер. Ниже гимнастерки слишком приметны ваши штаны и туфли. И я не прошу, а теперь приказываю вам, доктор Вернер, беспрекословно мне подчиняться. Или, — она сделала короткую паузу, — я вынуждена буду применить крайние меры.

Она приподняла край юбки выше колена, и Вернер разглядел сунутый за широкую резинку для чулок пистолет.

— Ну что ж, слушаю и повинуюсь, — горько усмехнувшись, произнес Вернер.

— Вот так-то лучше, — мило улыбнулась Марта. — Нам действительно надо спешить. За воротами ждет автомобиль, за рулем которого небезызвестный вам майор Рейнбольд. Могу сказать вам по секрету, — довольная улыбка не покидала ее личико, — он тоже член нашей компании. Юрген… Да чего уж тут таиться, Юрген Рейнбольд — это только здесь у него такое имя. А на самом деле, чтоб вы знали, это Джон Браун. Такой же как и я — подданный Ее Величества.

Сабину Марта в расчет не брала. Да и что она сейчас могла сделать, эта Сабина. А та была поражена признаниями Марты больше, чем недавним чудом с монахом Содномом. При ней не было никакого оружия, чтобы защитить доктора, и не к кому обратиться, чтобы прекратить произвол, чинимый этой молодой пигалицей.

— Ну, что ж, хорошо, — отметила покладистость доктора Марта. — Я ничуть не сомневалась в вашем благоразумии. Пойдемте к выходу.

47

Партизаны проникли и во двор, и в саму лабораторию. Внешняя и внутренняя ее охрана не выдержала их натиска и попряталась, не вступая в перестрелку. Группа, в которой находились и Иван Кондратьев, и лейтенант Гречихин, во главе с Пасынком ринулась в здание. На пороге приемной Пасынок и Кондратьев столкнулись с молодой женщиной, держащей в руке ридикюль и какую-то папку под мышкой. Рядом с ней стоял старик.

— Ой, наконец-то свои, родные лица, — воскликнула Яна.

— Свои? — удивленно спросил Пасынок. — А вы кто будете? И что тут делаете?

— Почти то же, что и вы, — ответила Яна. — Ищу доктора Вернера. Мы с ним совсем недавно виделись на этом самом месте, но ненадолго расстались. Разошлись каждый по своим делам. Но я очень бы желала встретиться с ним вновь, чтобы уже не расставаться.

— Так кто же вы? — настойчиво повторил Пасынок.

— Ну что ж, — спокойно сказала Яна, — я вам скажу. Я — советская разведчица, Яна Шиманова. Прислана сюда командованием фронта, чтобы узнать, что это за заведение, покрытое тайной, и чтобы захватить или уничтожить его руководителя — доктора Вернера. И завладеть его документацией.

— Вот как, — заметил Пасынок, — стало быть, нам с вами по пути. Это облегчает нашу задачу. Хорошо, что вы виделись с ним и знаете в лицо. А что это за папка у вас? Не документы ли, о которых вы только что говорили?

— Это мой альбом для рисования, — улыбнувшись, ответила Яна.

— Так вы художница! — воскликнул Пасынок. — Интересное дело. Хотел бы я взглянуть на ваши рисунки, но времени нет.

— Мы стоим у самого кабинета Вернера, — произнесла Яна. — Предлагаю с его осмотра и начать поиски доктора. А может, он и там, и мы напрасно гадаем, где его найти.

Яна, осмотревшись в пустом кабинете, увидела на столике, рядом с початой бутылкой, свой рисунок.

— А вот и наш доктор, — сказала она. — Я его тут рисовала где-то около часа назад.

— Проясняется внешний облик загадочной личности руководителя лаборатории, — проговорил Пасынок, рассматривая рисунок. — А вы неплохо рисуете, Яна. Кстати, меня Михаилом зовут. А моего товарища — Иваном, — указал он на стоящего рядом Кондратьева.

— Ба! — воскликнула Яна. — А документов-то, глядите, нет.

Сейф, стоящий в углу, у окна, был открыт и совершенно пуст.

— Ну неужели он был готов к вторжению в свое логово? — воскликнул Пасынок. — Мы ж его не предупреждали, что явимся сюда сегодня. Вот подлец. Надо же, сбежал. Или спрятался куда с документами.

— Будем искать, — вставил свое жесткое слово Иван Кондратьев. — А в окно гляньте-ка! Немцы лавиной валят!

Через растворенные партизанами ворота был виден поток транспорта, уносящий разношерстную массу немецких солдат.

— Странно, — произнес Пасынок, — им вообще никакого дела нет до этой конторы. Чешут себе куда-то без оглядки. И что бы это значило?

— Надо полагать, припекло их крепко, — предположил Кондратьев.

— Ну и хрен на них, — высказался Пасынок. — Нам надо свое дело делать. Давай-ка, Иван, ты со своими по подвалам полазай. Погляди там внимательно, что да как. А я по верхам пройдусь. Авось, да где-нибудь мы с ним и столкнемся.

— А мы? — задала вопрос Яна. — Что нам делать прикажете?

— Ну, приказать, положим, мы вам не можем. А вот предложить… Можете поучаствовать в поисках доктора. Делайте свой выбор, Яна — или со мной, или с Иваном.

— Выбор невелик, — улыбка проскользнула по лицу разведчицы. — Мы с вами, Михаил. Да, Иван Александрович? У меня предчувствие, что именно мы его отыщем.

— Кстати, а что это за человек с тобой, Яна? — поинтересовался Пасынок. — Ты нам его так и не представила.

Чтобы не утруждать художницу ответом, Иван Александрович сам начал расказывать свою историю.

— Ну, в общем, понятно, — оборвал его Пасынок, — вы наш мужик. Как-нибудь на досуге мы послушаем вас с интересом. А сейчас вперед.

И все покинули кабинет Вернера.

Георгий Шабанов с группой партизан, в которой находились Перезолов и Аникушин, рассредоточились по территории лаборатории. Все, по предложению опытного сапера-взрывника Николая Перезолова, были проинструктированы заместителем командира отряда Павлюченко о том, чтобы никто и нигде не трогал незнакомые, случайные предметы. Чутье опытного сапера подсказывало, что здесь сюрпризы не исключены. И действительно, в смрадном, загаженном помещении, где находились военнопленные в весьма странном виде и в невменяемом состоянии, обнаружилась пара ящиков со взрывчатым веществом. На них совершенно случайно наткнулись партизаны, высвобождавшие из клети голого мужчину свирепого нрава и донельзя истощенного. За этой клетью один из партизан и увидел ящики, от которых куда-то в пол уходили тонкие проводки.

Николай, осмотревший находку, без труда определил ее назначение. На разминирование ящиков у него времени много не ушло. Этот факт заставил партизан еще более внимательно обследовать все углы и закоулки обнаруживающихся на пути помещений и прилегающей к зданию территории. Нашлись и другие подобные ящики там, где томились пленные. «Стало быть, — подумалось Николаю, — эти несчастные люди были обречены на уничтожение».

Из низких боксов барачного типа люди с неописуемой радостью выходили на волю. Одного из двух цепных псов, стороживших вход в барак, партизанам пришлось пристрелить. Слишком злой и неуправляемой оказалась овчарка. Другая, поджав хвост, спряталась в будке.

Вскоре Шабанов встретился с Пасынком и Кондратьевым, завершившими безуспешные поиски исчезнувшего Вернера в стенах лаборатории. Рядом с ними стояли Яна с Иваном Александровичем. Яна за руку держала девочку с заплаканными глазами, она прижимала к себе котенка. Как потом выяснилось, плакала она из-за своего дедушки, который умер, а отчего — неясно. Иван Александрович гладил девочку по голове и тихо приговаривал:

— А ты не плачь. Не плачь. Успокойся. Все будет хорошо. Все будет хорошо…

— Вот ведь зараза, — восклицал Пасынок, — и куда он, этот головорез, мог подеваться? Ну как сквозь землю провалился… Ничего, ничего, — то ли успокаивал, то ли взбадривал он себя, — от нас ему уйти не удастся. Отыщем. Из-под земли достанем.

Поодаль санитарка в белом халате и еще одна молодая женщина провели, держа под руки, военнопленного с перебинтованной головой. Вскоре они скрылись из виду, затерявшись среди снующих по территории военнопленных и партизан.

Вернер, насколько ему позволяли актерские способности, под видом раненного военнопленного, по указанию Марты продвигался к распахнутым настежь воротам главного входа во двор лаборатории. Женщины подыгрывали ему, держа немощного «бедолагу» под руки. Вернер уже приготовил ключ от короба, чтобы замкнуть рубильником цепь и подорвать лабораторию. Несмотря на то, что некоторые закладки взрывчатки и обнаружены партизанами, он был, тем не менее, уверен, что все им пока обнаружить не удалось. «Так пусть хоть что-то взлетит на воздух», — думал он.

И вот он — короб. Вернер, высвободившись из поддерживающих его рук, живо вставил ключ в скважину замка. Потребовалось мгновение, чтобы повернуть ключ и отворить створку прочного металлического короба. Рубильник — вот он.

Прогремел один единственный взрыв. Это сработала закладка в его кабинете. Она была заложена там под подставку для большого цветка — фикуса, под которым однажды сидел в ожидании доктора Серпухин Иван Александрович. Взрыв оказался настолько силен, что легко вынес наружу боковую стену, проломил потолки, разбросал на многие метры от здания обломки кирпича, древесины и штукатурки и образовал большую, с ломанными краями, дыру вплоть до самой крыши. Эта дыра зияла кратером маленького вулкана. Место взрыва заволокло густым непроницаемым облаком мелкой крошки, грязи и пыли.

К счастью, в это время здесь никого не было. Потому никто не пострадал. Но из эпицентра сквозь пылевую завесу через образовавшуюся дыру взрывной волной в воздух был вытолкнут шар — вернеровская «планета Крампус». А может, его на крыльях подняли верх загубленные души множества жертв «повелителя мира». Неведомо как уцелевший, шар, взметнувшись вверх, засверкал на солнце стеклянной оболочкой. Каким чудом он сейчас находился в полете, что его держало — и даже не держало, а вздымало все выше и выше, — понять было невозможно. И какое время он продержится в воздухе — этого не мог угадать никто.

Вернер стоял недвижно, вперив взгляд вверх, наблюдая за последним полетом своего детища. О чем он думал в эти мгновения, что у него творилось в душе, нам неведомо.

— Доктор Вернер, — напомнила о своем присутствии Марта, — нам никак нельзя задерживаться. Идемте скорее отсюда.

К поиску Вернера подключился и пленный старшина Бусыгин, несостоявшийся последний «пациент» доктора. Он освобожденными от пут руками, когда опустела операционная, высвободил ноги и, поднявшись с операционного стола, двинулся было следом за немцами. Но, увы, они успели скрыться в неизвестном направлении. Бусыгин, тем не менее, не оставлял намерения во чтобы то ни стало найти доктора и рассчитаться с ним. Тем более что вокруг, как оказалось, было столько своих.

За несколько мгновений до взрыва кто-то обнаружил еще одну дверь, запертую снаружи на накидную щеколду. Из нее гурьбой высыпались пленные, те самые, что маршировали однажды на плацу под командованием фельдфебеля Крашке. Они, в кованных немецких сапогах и эсэсовском обмундировании, набрасывались с озверевшими лицами на любого, на ком была хоть какая-то деталь красноармейской военной формы. Партизаны не сразу смогли сообразить, что делать с этой жестокой, безумной толпой.

Вернер все не мог оторваться от парящего в воздухе шара. И не заметил, как рядом с ним вдруг оказался лейтенант Егоров Григорий Иванович, ныне носящий имя Ганс Фауст. Некогда этот пленный перенес операцию доктора Вернера, вследствие чего превратился в лютого врага советской власти и Красной Армии. Он не так давно, на радость высоким гостям — коменданту Штольцу и майору Рейнбольду — произвел показательное жесточайшее убийство двух своих соотечественников.

Ганс Фауст начал наливаться кровью, рассматривая гимнастерку доктора и причиндалы на ней: погоны, орден, медаль… Когда Вернер перевел взгляд на стоящего напротив него Ганса Фауста, он похолодел от ужаса. Язык перестал его слушаться. Да и что он мог сказать или приказать этому невменяемому болвану. На того управа — только приказание непосредственного командира, коим являлся фельдфебель Крашке. А человек в советской военной форме… Нет. Он ему не указ. Кем бы он ни был. Это для него теперь заклятый враг, которого требовалось только уничтожить. И ничего более.

Женщины не пытались что-либо предпринять, надеясь, что напряжение между двумя мужчинами как-то само собой спадет, ослабнет, сойдет на нет. Но напряжение не ослабло. Подошедший пленный впал в ярость, и остановить, сдержать его не могла уже никакая сила. Он бросился на Вернера, схватил его мертвой хваткой за горло, повалил наземь, начал душить. Доктор лишь вяло шевелил ногами. В голове мелькали обрывки мыслей, возникающих вдруг и тут же пропадающих куда-то бесследно. «Вот… Содном… Знал же наверняка, что со мной произойдет… Подлец… Сам-то исчез… Ну надо же… Кх… кх-хр… Сам себя я… Кх, выходит, своими же усилиями… Своими руками… Кх, кх, неужели все?! Хр-р… Хр… А как же гора? Вершина?.. Кх-х… Спасите же! Кх-х… Хр-р-р…».

Лицо Вернера сначала густо покраснело, а после начало синеть от непреодолимого напряжения. Когда стало ясно, что он погибает у них на глазах, женщины истошно закричали. На эти крики отозвалось несколько партизан. Четыре человека принялись буквально отдирать напавшего от доктора Вернера. Однако спасти доктора им не удалось. Язык его вывалился наружу. Глаз остекленело уставился куда-то вверх из-под края марлевой повязки, как будто оглядывал только ему видимую сияющую вершину, до которой он так и не добрался. А может, он видел полет своей планеты, поднявшейся в инфосферу и устремившейся в прошлое или в будущее… А может… Может, он просто равнодушно взирал на оставленный им мир.

К этому времени шар куда-то исчез. Вероятно, рухнул с высоты и разлетелся мелкими стеклянными осколками.

Возле лежащего недвижно доктора оказался старшина Бусыгин в нательной рубахе. Он наклонился над распластанным на земле телом и вскричал:

— Вот ведь гад, вот мерзавец какой! Стянул с меня гимнастерку. Ну и что, спасла она тебя?.. Спасла?

Руки его уже отвинчивали от гимнастерки орден, отстегивали медаль и совали их в карманы галифе.

— Много ты народу погубил, ирод проклятый, — продолжал приговаривать старшина. — Вот и тебе конец пришел. Будь ты трижды проклят, нелюдь бесчеловечная.

Ганса Фауста, рвавшегося из рук партизан, с трудом куда-то увели. Сабина и Марта стояли в растерянности. Сабина оказалась вдруг никому не нужной, лишней в этом тревожном мире. Идти, спешить ей было некуда. Она погрузилась в печальные мысли.

Секретарша Марта была раздосадована. Задача по захвату и доставке доктора Вернера живым и невредимым в резидентуру Великобритании была почти решена. Джон Браун, резидент британской сети в Красноведенске и здесь, в Стругаже, он же майор Юрген Рейнбольд, поджидал ее вместе с доктором Вернером на машине в укромном местечке за воротами лаборатории. Но вот… Непредвиденный случай. И все рухнуло. Остались, правда, какие-то бумаги. Но что в них? А как найти основную массу документов, вывезенных Вернером в Баварию и запрятанных где-то в Альпах?

— Странно, — вдруг раздался рядом тихий, с хрипотцой, старческий голос Серпухина. — Похоже, это он.

— Вы хотите сказать, что это Вернер? — спросил Пасынок.

— Очень вероятно, — отвечал Иван Александрович, — Обувь точно его.

— Н-нда, — протянул Пасынок. — Жаль! Не дождался нас, подлец. Оч-ч-чень жаль. Кто ж его так?.. А, впрочем, какая теперь разница.

— А вот документы из сейфа, которыми вы интересуетесь, — сказал Серпухин вполголоса Яне, — наверняка в сумке у этой юной дамочки. Она же секретарша Вернера.

Яна так же тихо обратилась к Пасынку:

— Этих девушек следует немедленно арестовать. У той, молоденькой, по всему видать, важные документы в сумке.

48

Марте не понравилось, как старик рассматривал и ее саму, и сумку с документами. А когда он чего-то зашептал этой так называемой Эльзе Кауфманн, она подумала: во-первых, эта Эльза Кауфманн только прикидывалась немкой, иначе откуда бы она понимала, что ей нашептал русский старик; во-вторых, ей сейчас грозит опасность быть схваченной этими безобразными партизанами. Но и бежать опасно… Даже если ее не догонят партизаны, то настигнет пущенная вдогонку пуля. А они обязательно выстрелят, это факт. «А что если сейчас самой открыть огонь… — обожгла Марту шальная мысль. — Нет, нет. Это, конечно же, безумие». Пистолет у нее под подолом предназначался только для устрашения доктора Вернера, если он окажется несговорчив и заупрямится. Сейчас явно был не тот случай, чтобы размахивать пистолетом. Марта приняла иное решение. Она додумалась навредить партизанам по-другому. Как бы не догадываясь о намерениях партизан, непринужденно, между прочим, она расстегнула сумку, вынула оттуда папку, быстро, не развязывая, вырвала из картонных обложек тесемки, раскрыла ее над головой… Исписанные Вернером листы, подхваченные ветром, начали разлетаться по сторонам. Листов в папке было немного. Десяток или полтора. Не более.

— Ах, тварь ты подлая, — вскипел Пасынок. — А ну-ка, ребята, забирай их, и потом разберемся, кто эти людишки и чего они заслуживают.

Как только партизаны окружили женщин и проявили намерение связать им руки, Сабина оживленно, торопясь и сбиваясь, сквозь слезы начала объяснять, что она здесь ни при чем. А вот-де спутница ее — английская шпионка. И она вооружена. Сабина знаками показала, что у ней на ноге под платьем запрятано оружие. Пистолет у Марты был обнаружен и немедленно изъят.

— Ах ты мразь, гадина, сука ты немецкая… — вскричала на Сабину Марта. — Да тебя надо было еще раньше кончить. Я бы давно это сделала, если бы не доктор…

Сабина в ответ заявила (поняла ее только Яна, знающая немецкий язык):

— А там, за воротами ее ждет такой же шпион — майор Рейнбольд. Они вместе сговорились выкрасть и увезти доктора Вернера к себе, туда, в Англию. Но теперь доктор Вернер убит…

Пока Сабина кипела обидой на свою спутницу, Яна решила еще что-нибудь у нее выведать.

— Интересно, а зачем им понадобился Вернер? — полюбопытствовала Яна.

— Потому что он много знал такого… И умел… Но им больше нужны его документы, это я знаю точно…

— Помолчи, тварь. Чего ты несешь? Какие такие документы и где они? — взвинтилась Марта.

— А карту-то ты не выбросила? — воскликнула в ответ Сабина. — А-аа, то-то. Уж я то знаю, куда вы собрались с этой картой. В Альпы, вот куда. Там документы Вернера искать.

Когда Пасынок изъял из сумки Марты карту, Иван Александрович попросил ее посмотреть и заговорил:

— Ну, с этой достопримечательностью можно долго документы в горах искать и не найти. Может, где-то и есть карта с правильным указанием места, где документы Вернера хранятся, но только не эта.

Иван Александрович усмехнулся.

Догадавшись по мимике, о чем говорил русский старик, Марта отчаянно закричала:

— Не может быть! Он не мог сам себя обмануть. Он не мог… Я же знаю. Я все видела…

Яна перевела Ивану Александровичу выкрики секретарши.

— Он не себя обманывал, он таких, как ты, обманул, — произнес Серпухин.

Яна, что-то сообразив, повернулась к Пасынку:

— Мы много времени тратим на разборки с этими бабами. Мне нужен человек, знающий немецкий язык. И срочно. Есть здесь у вас такой?

Пасынок ненадолго задумался. И вспомнив, ответил:

— Есть. Но его поискать надо. Он в другом месте сейчас воюет. В комендатуре, кажется. Там порядок наводит.

— Так я вас попрошу, проводите меня к нему, — попросила его Яна.

— Ну что ж, если вам очень надо, — пожал плечами Пасынок. И обратился к стоящему рядом Кондратьеву:

— Иди с ней. Поищи Боровых. А я тут разбираться останусь.

— Есть, — ответил Иван Кондратьев. И, кивнув Яне, мол, пошли, двинулся к воротам.

49

Алексей с немалой группой партизан, где мелькали лица Белоуса, Хайруллина, Сыроедина, Макухи, вышел из комендатуры и присоединился к партизанам под командованием сержанта Степана Подкорытина. Тот расправлялся с немецким воинством, отступавшим через Стругаж. Сдавшихся в плен уже насчитывалось десятки, а немцы катились и катились без конца. Но не со всеми было складно и гладко. Случались и горячие стычки с теми, кто хоть как-то был вооружен. Приходилось вступать с ними в схватку, и доводилось нести потери. Шальной пулей был сражен партизан Назаров, тяжело ранен Коля Лопаткин, безрассудно подставившийся под вражеский выстрел…

Наконец немецкая колонна, изрядно потрепанная и поредевшая, откатилась за пределы городка. Пыль, поднятая ей, еще до конца не улеглась. Алексей уже вознамерился перейти на другую сторону освободившейся проезжей части, чтобы добраться до таинственной лаборатории, где, по имеющимся у него сведениям, действовал Михаил Пасынок с партизанами. Но его отвлек грозный рокот приближающейся из-за поворота техники. Он замер у обочины. Что за шум такой? Рядом с ним присмирели и партизаны. «Неужели немецкие танки? — тревожился Алексей. — У нас на них силенок не хватит».

Из-за углового дома вдалеке появился танк, позади густая пелена пыли. Глухой, отдаленный рокот превратился вдруг в отчетливое, звонкое, надсадное клокотание мотора тяжелой машины.

— Ешки-маташки, — радостно воскликнул кто-то из партизан, — так это же наши! Наши!

И человек пять, размахивая винтовками и автоматами, кинулись бежать навстречу грузно рокочущему танку. А оттуда, из-за поворота появлялись другие, идущие друг за другом. Рокот их моторов увеличивался многократно, и, казалось, а может, так и было, что окна в домишках дребезжали от этого невообразимого шума.

Алексею пришлось отступить от дороги, чтобы не оказаться в опасной близости от проходящей мимо техники. А танки уже обдавали его клубами пыли и выхлопными газами. Стоящие рядом партизаны кричали:

— Ур-р-рра! Бей, дави немецкую гадину!

А до танкистов, высунувшихся по пояс из люков, доносились и другие крики:

— Привет, орлы! Давно бы так! Давай, ребята-а-а!…

Ветер старался, но не успевал разгонять пыль и гарь. Грязно-серый туман лениво теснился с дороги. Перед Алексеем гремел и скрежетал гусеницами уже четвертый танк. И вдруг там, на нем, на его броне, среди других лиц мелькнуло… Да нет, вот оно отчетливо обозначилось, знакомое лицо… «Да это же… Капитан Нестеренко! Мать честная! — всколыхнулась радость у Алексея. — Вот так да! Ну, надо же!». И он, стараясь перекрыть шум, закричал:

— Товарищ капита-а-ан! Товарищ капита-а-а-а-ан… Нестере-е-енко!

Но, как оказалось, докричаться было невозможно. И Алексей махнул в сердцах рукой:

— Эх! Обидно, черт.

За танками катились грузовики то с веселыми, отзывчивыми, готовыми побалагурить солдатами в кузовах, то тянущие за собой артиллерийские орудия. То и дело слышались озорные, шутливые, но радостные, доброжелательные переклички партизан с солдатами. Настало долгожданное время, когда набравшиеся сил и, наконец, прорвавшиеся части Красной Армии опрокинули и преследовали ненавистного врага. Зарево грядущей победы неумолимо возгоралось, и загасить его было уже невозможно.

Вдруг с дороги на обочину выехал, заставив расступиться сгрудившихся партизан, легковой автомобиль ГАЗ-61. Не выбираясь наружу, темноволосый майор спросил:

— Мне бы товарища Боровых. Есть у вас такой?

— Боровых, Боровых… — задумался один из партизан. — Чего-то я такого не припоминаю. А как его по имени?

— По имени-то этот Боровых… Алексей. Он должен был объявиться у вас в отряде не так давно. С другими военными специалистами…

— А-аа, — откликнулся другой партизан, — Есть у нас такой. Знаю. Да он тут токо что с нами рядом был. Далеко и уйтить никуда не мог. Его просто пошукать надоть. Алексе-е-ей! Боровы-ы-ых!…

— Ну, здравствуй, Алексей Боровых, — протянул руку нашедшемуся наконец младшему сержанту майор Красин. — Вот, прибыл, как говорится, с оказией всех вас повидать да справиться о вашем житье-бытье в условиях партизанской жизни. Да, к тому ж, и привет передать от подполковника Смолякова Георгия Семеновича. Хоть мы и получаем регулярно донесения через вашего радиста Байгозина, но живое слово, непосредственная встреча, что ни говори, ничего этого не заменит.

— Уж это точно, товарищ майор, — охотно подтвердил Алексей. — Рад встрече с вами. А вы надолго к нам сюда, или так… проездом?

— Как обстоятельства сложатся, — уклончиво ответил майор. — Может, и ненадолго. Особенно-то разгуливаться времени нет. Ну, да посмотрим. Кстати сказать, нас ведь немало прибыло.. Со мной еще эвон какое воинство.

И он показал на полуторку, также съехавшую на обочину, только значительно раньше. В кузове сидело до двух десятков бойцов.

— Солидное сопровождение, — оценил Алексей. — Это что же, нам в помощь?

— Это всем нам помощь, — хитро улыбнулся майор, — для соблюдения советского законодательства и поддержания порядка.

«Что-то замысловато, — подумалось Алексею, — к чему бы это такие витиеватые кружева?». Но просить уточнения не стал. Если прямого разговора не получается, значит, или пока рано что-либо говорить, или ему не доверяют.

— Просто не верится, — между тем говорил майор Красин, — что тебя я нашел, можно сказать, без труда. Ты мне вкратце, в двух словах доложи, как дела у посланных с тобой бойцов. Про Страськова мы в курсе, что он пропал у вас по дороге. Что с ним — это пока неизвестно. А как остальные?

— С остальными все в полном порядке, товарищ майор, — перешел на сухой, официальный тон Алексей. — Все как один находятся при исполнении боевых обязанностей.

— Это хорошо, — одобрительно отозвался Красин. Он взял Алексея под руку и повел его в сторону от прислушивающихся к их разговору партизан.

— А вот ты мне скажи, — доверительным тоном продолжил майор, — как обстоит дело с главным поручением Георгия Семеновича относительно…

— Лукашова? — догадавшись, о ком идет речь, продолжил мысль Красина Алексей.

— Так точно, — подтвердил майор.

— Обстоятельства складывались таким образом, — доложил Алексей, — что предпринимать какие либо действия в отношении Лукашова и Филаретова, то есть отца Филарета, было или бессмысленно, или преждевременно, или даже опасно.

«Вот как?» — хотел было воскликнуть майор, но промолчал.

— Во-первых, если бы мы вознамерились их арестовать, то вопрос содержания под стражей до неведомых времен был бы нерешаем. В той обстановке, в которой пребывал отряд, такого места было бы найти невозможно. Во-вторых, если бы мы ликвидировали руководство отряда, то, несомненно, это привело бы весь отряд к критической ситуации, вплоть до его уничтожения фашистами. Только боевой опыт и мудрое руководство отрядом, которое осуществлял Лукашов, позволили отряду избежать печальной участи и, более того, усилить боеспособность. И, наконец, в-третьих, даже если бы мы предприняли меры к ликвидации руководства отряда, то, несомненно, из-за имеющегося огромного авторитета Лукашова у партизан нас бы приняли просто за вражеских лазутчиков и диверсантов. Поэтому…

— Я понял вас, младший сержант, — вмешался майор. — Поручение не выполнено.

— Так точно, — отчеканил Алексей.

— Да, кстати, — спросил майор, — а могу ли я как-то повидать этого командира отряда? Вы так колоритно представили его: мудрый, авторитетный…

Алексея встревожила невинная просьба майора Красина. И даже возникла мысль — а не ради ли Лукашова и отца Филарета прибыла сюда столь внушительная команда во главе с этим майором?

— Да он тут, недалеко… В комендатуре, — не стал таиться Алексей.

— Ну и замечательно! — воскликнул майор. — А как мне туда попасть?

И тут, нарушив их, уже заканчивающуюся, по всей видимости, беседу, появилась вдруг Яна в сопровождении партизана с военной выправкой.

— Вот, — указал тот на младшего сержанта, — это тот самый Алексей, который вам нужен.

И отошел в сторону, посчитав, что его миссия на этом закончена.

— Здравствуйте, товарищи… — успела произнести она, но вглядевшись в собеседников, не удержалась и воскликнула:

— Товарищ майор! Товарищ Красин! Здравия желаю!

— О, и вы здесь, товарищ Яна! — ответно воскликнул майор. — Здравия желаю. Признаться, встретить здесь вас в мои планы не входило, но я очень рад этой встрече. Тем более что мы с Георгием Семеновичем нередко о вас вспоминали и переживали за вас. Но надеялись, зная, какая вы мужественная и смышленая женщина, что у вас все хорошо. И вот видите, наши надежды оказались не напрасными.

— Я бы с вами с удовольствием поговорила дольше и о многом бы вам рассказала, но мне необходима помощь вот этого человека, — Яна указала на Алексея. — Если очень коротко, то сейчас у меня встал вопрос о возвращении в Германию. Необходимо организовать поиски документов доктора Вернера. К сожалению, сам Вернер только что убит. Однако одну охотницу за этими документами уже задержали, и никто не знает, сколько их еще имеется. Надо это выяснить.

— Ну что ж, — произнес майор Красин. — Ваше решение одобряю. Задерживать вас не имею права. Младший сержант Боровых в вашем полном распоряжении. Пусть только укажет, где находится упомянутая им комендатура.

— Так я вам сейчас сопровождение организую, — откликнулся Алексей. — Емельянов… Павел! Ко мне, скорей. Дело есть.

Яна и сопровождающий ее в отнятом у одного из пленных офицеров и накинутом на плечи немецком мундире без погон и прочих знаков различия Алексей подходили к припаркованному неподалеку от главного входа в лабораторию автомобилю. Это был черный, угловатый, неуклюжий «Мерседес». В нем должен был, со слов Марты, дожидаться ее с доктором Вернером и документами майор Юрген Рейнбольд, он же, как оказывается, еще и Джон Браун.

Они, как было предусмотрено Яной, подходили к нему спереди. Майор Рейнбольд, сидевший в автомобиле в гражданском костюме, увидел знакомую ему фрау Эльзу Кауфманн и, правда, не скрывая нервозности, высунулся из окна машины и поприветствовал ее.

— Посмотрите, что творится, господин майор. Это же какой-то ужас! — без обиняков, не обращая внимания на произнесенное приветствие, завосклицала крайне возбужденная фрау Кауфманн. — Я не знаю, что сейчас делать. А вот гауптман Миллер, — она взглядом указала на стоявшего рядом Алексея, — выразил готовность помочь мне и предложил завладеть, как оказалось, вашим автомобилем, чтобы уехать отсюда.

Алексей мрачно посмотрел на Рейнбольда, поправил болтающийся спереди автомат и произнес:

— А чего долго объясняться. Надо дело делать. Время не ждет.

В это время по знаку Ивана Кондратьева из ворот выпустили Марту, которая, приняв игру за чистую монету, устремилась к «Мерседесу». За ней пустилась в погоню малочисленная группа партизан с оружием в руках. Они громко кричали ей вслед:

— Стой! Куда! Стрелять будем.

И выстрелили для острастки пару раз.

Пробежав треть пути, Марта закричала майору:

— Заводи! Я сейчас…

Рейнбольд, глянув в зеркало заднего вида, оценил ситуацию как бесперспективную: Марта бежала одна, без Вернера и без документов. Добежать до машины ей явно не удастся… И майор буркнул Яне:

— Садитесь поживей. Все, поехали.

Алексей и Яна уселись в автомобиль, «Мерседес» резко набрал скорость. Рейнбольд повел его не на большую грунтовую дорогу, где только что двигались остатки немецкой колонны, а повернул влево на узкую проселочную, которая тянулась на окраину Стругажа и терялась в мелколесье.

 Не могу! Я больше не могу! Сделайте хоть что-нибудь. Дайте обезболивающее. Поставьте укол. Убейте меня. Ради бога, прекратите мои мучения.

 Спасибо.

 Мне надо в туалет. Очень.

 Тебе наша помощь потребуется? Или сумеешь все сделать самостоятельно?

 Спасибо. Надеюсь, что справлюсь с этим.

 Где я? Что со мной?

 Я в плену?

 Вы в русском госпитале.

 Славно.

 Я извиняюсь, может, я вам мешаю, но, поверьте, кроме как с вами, мне не с кем поговорить.

 Скажите, что сейчас: день или ночь?

 Почти четыре утра.

 Еще раз извините. Вам в это время нужно спать. А я вот… с вами.

 Назовите ваше имя. Меня зовут Вилли. Вилли Кауфман.

 Мое имя Алексей. Алексей Боровых. Мне двадцать два года.

 Вы такой молодой, Алекс. Ничего, что я вас так назвал? Я бы очень хотел увидеть вас, ваше лицо. Но, увы, я даже представить вас не могу. Только вот голос…

 В моей физиономии нет ничего примечательного. Да и в фигуре тоже. Хорошо, что не урод.

 Вы, оказывается, веселый человек, Алекс. Это хорошее качество. Оно очень помогает в жизни. Но я, к сожалению, не такой. Мне оно, увы, не поможет. А мы тут никому не мешаем?

 Но мы же тихо.

 Знаете, мне так захотелось подышать свежим утренним воздухом.

 Я понимаю. У нас на самом деле душновато.

 А нет ли тут где-нибудь укромного местечка с окошком? Мы можем там постоять у окна и поговорить, никому не мешая. Это было бы так замечательно.

 Ну почему же нет. Есть такое местечко.

 Да! Вы знаете, я готов бы следовать за вами, но… Я так беспомощен.

 Ну что ж. Придется попросить вашего друга, вашего ангела-хранителя вам помочь, сопроводить вас, как в прошлый раз. Вот согласится ли он? Я ему помощник плохой.

 А если хорошо попросить об этом?

 Попробую уговорить.

 Не получается, Вилли, подышать свежим воздухом. Ангел-хранитель готов сопровождать вас не дальше туалета.

 Спасибо, Алекс.

 О Боже! Почему ты так жестоко наказал меня? Ты забросил меня на чужбину. Ты разлучил меня с семьей. Ты отнял у меня зрение. Ты сделал так, чтобы я покинул этот мир. За что все это мне, господи?

 Как вас зовут? Ваше имя?

 Вы меня понимаете? Вам ясно, о чем я спрашиваю?

 Встать!

 Налево!

 Направо!

 Иван Тупой.

 Сесть!

 Кто ты? Куда идешь? Документы.

 Да это же придурок-полицейский.

 Гришка безрукий?

 Да, да.

 Ну и пусть идет на все четыре стороны. Пошли дальше.

 Национал — социалистическая демократическая рабочая партия

 Развяжи ему руки.

 В ваших интересах говорить правду и только правду.

 Что тут делают эти русские?

 Они ждут господина коменданта. Не знаю только, по какому вопросу.

 Ну так спроси.

 Что он сказал?

 Ничего путного.

 Так гони их в шею.

 Как дела, Антип? Рыбка есть?

 Можно посмотреть? Где она у тебя?

 Что-то мелкая попадается тебе последнее время. Тут никак на двоих не хватит. Ну да ладно. Ты себе еще наловишь. Времени до вечера еще много.

 Спасибо, Антип. Ты добрый рыбак. До свидания.

 О, а где мой велосипед?

 Пожалуйста, не стойте на пороге. Заходите.

 О нет. Я никого не убивал.

 Поверьте мне. Я никого не убивал.

 Если сам начнешь работать, то и бог тебе поможет (пословица на карачаевском языке).

Эпилог

Судьбы людей, особенно в переломные годы, например, как в пору минувшей войны, очень напоминают своими подъемами, взлетами или падениями горный архипелаг, где можно рассмотреть и возвышенности, и холмы, и горы, и скалы, и утесы, и горные хребты… А вместе с тем и впадины, и разломы, и теснины, и обрывы, и пропасти… Кто-то не жалеет своей жизни, совершает героический поступок, возвышая свое имя в этом архипелаге судеб, и оно гордой вершиной вечно напоминает о беспримерном подвиге этого героя. А горный разлом или пропасть… Они могут говорить только об одном — каким позорным поступком запятнал свое имя человек.

Архипелаг человеческих судеб… Каждая возвышенность, каждая вершина, каждый обрыв, каждая пропасть имеют там свое имя.

Предсказания Соднома сбылись полностью. В этом смог убедиться лишь Серпухин Иван Александрович, присутствовавший вместе с доктором Вернером у тибетского монаха. Не далее как через месяц, уже будучи у себя дома, в Москве, он услышал об проведенной успешно Сталинградской операции, где были окружены и взяты в плен более 300 тысяч немецких солдат и офицеров.

Да, Иван Александрович отчасти поверил утверждению доктора Вернера, что существует-таки некая инфосфера, иначе кто и как бы мог предугадать эти приближающиеся события.

Кстати, давние верные друзья — и Борис Соломонович Марголин, переживший неприятные дни своего ареста в Нижнеруднинске и Земцов Петр Афанасьевич да и многие другие, — узнав о благополучном возвращении Ивана Александровича домой, то и дело звонили ему, справлялись о его здоровье и поздравляли с возвращением.

Красноведенским военным трибуналом были приговорены к высшей мере наказания, к расстрелу командир Стругажского партизанского отряда Лукашов Емельян Фомич, а вместе с ним и Филаретов Парамон Евграфович — отец Филарет, за бандитизм и контрреволюционную деятельность в годы Гражданской войны, — для них срока давности не существовало.

Была приговорена к расстрелу и казнена Сабина Сесслер, как активная соучастница бесчеловечных, мученических операций, проводимых над советскими военнопленными доктором Вернером.

Была приговорена к десяти годам лишения свободы Марта Колвиц (документов, подтверждающих ее британское гражданство, обнаружить не удалось). Она являлась гражданским наемным лицом при докторе Вернере и отвечала только за документооборот. Участия в противоправных, жестоких и бесчеловечных операциях не принимала.

Были также наказаны и многие другие сотрудники лаборатории, признанные пособниками доктора Вернеру.

Был приговорен к высшей мере наказания за измену Родине и расстрелян Генрих Штоббе. Судом было доподлинно установлено, что Г. Штоббе ранее являлся гражданином СССР.

С бойцами партизанского отряда велись длительные разбирательства, личность каждого устанавливали органы НКВД.

Дарья Петровна Шевцова (Дарьюшка) на многие годы утратила былую веселость, легкость и беспечность в семейной жизни. Перед мужем, вернувшимся домой инвалидом, она испытывала постоянное чувство неловкости и стыда за совершенную измену. Она не находила ни сил, ни возможности признаться ему в этом и повиниться перед ним. Однажды зимой 1952 года Дарьюшка морозным днем, уложив стираное белье в решетку, повезла его на санках на ближайшее озеро прополоскать в проруби. Там ей случилось поскользнуться и угодить в прорубь. Чудом близ оказался рыбак, который помог ей выбраться. Но она, тем не менее, сильно застудилась и слегла. Подняться Дарьюшка так и не смогла. Перед самой кончиной она призналась мужу о случившемся прелюбодеянии, просила простить ее. Она была твердо убеждена, что это ее Бог наказал за измену любимому мужу.

Пасынок Михаил Михайлович, смотря кинофильм или читая книгу про войну, иногда вспоминал о Дарьюшке и близости с ней связи не более как о мимолетном военном романтическом приключении. У него и в дальнейшем случались романтические истории с другими женщинами, что, кстати говоря, не помешало Михаилу Михайловичу обзавестись семьей. Когда он в возрасте 67 лет уходил из жизни, его окружало многочисленное семейство: три сына, две дочери и семеро внучат.

Судьбы освобожденных военнопленных стругажской секретной лаборатории сложились по разному. В большинстве своем освобожденные, не избежавшие операции, продолжали воевать с врагом в действующих частях Красной Армии. Перенесшие изуверские операции на головном мозге частично или полностью потеряли человеческий облик и после освобождения были размещены в медицинском спецучреждении под руководством известного психиатра Чижова Сергея Николаевича. Реабилитация больных, агрессивно настроенных против элементов советской символики и русского языка проводилась по специальной программе, разработанной С. Н. Чижовым. Суть ее, если коротко, заключалась в замещении усвоенной пострадавшими немецкой терминологии на русскую. То есть, поначалу с ними осуществлялось общение на так называемой немецко-русской платформе. Им сообщалось немецкое слово в неразрывном сопровождении с русским: essen — кушать; trinken — пить; schlafen — спать и т. д. По мере привыкания к такому образу общения первая часть (немецкая) со временем отпадала, и оставалась только русская. Пострадавший переходил на общение посредством только русского языка. К счастью, базовых немецких слов в обороте у пострадавших, как оказалось, было не так уж и много. Не более трех десятков. Таким образом, для уменьшения градуса агрессивности пострадавших или даже сведения его к нулю требовалась планомерная, длительная, кропотливая работа. Общее число таких пациентов составляло 36 человек. Из них 27 человек было освобождено из стен лаборатории; 9 человек обнаружены среди немецких военнослужащих, взятых в плен. В это же число вошел и Иван Сухоруков, некогда сидевший, прикованный цепью в подвале дивизионного отдела НКВД, которым руководил Смоляков Георгий Семенович. Кстати сказать, отец Ивана, Емельян Макарович, ездил в год по два раза в это спецучреждение навещать сына. На третий год в один из дней свидания с ним у Емельяна Макаровича не выдержало сердце. И он скончался прямо у ног своего сына. Если после длительной, планомерной работы и видны были успехи — уменьшилась агрессивность несчастных, и они вернулись к общению на родном языке, — то, как оказалось, для восстановления их памяти никакие программы были непригодны. Иван Сухоруков до последних дней Емельяна Макаровича так и не признал в нем родного отца.

Куда исчезла планета Вернера Крампус — неизвестно никому. Следов ее крушения, осколков нигде обнаружено не было. Нельзя не доверять свидетельствам множества очевидцев из числа партизан и военнопленных, что блестящий шар взлетал вверх после мощного взрыва. Но вот куда он подевался дальше? Может, он долетел до инфосферы и крутится там на одной из орбит. Да нет, это, конечно же, исключено. Это просто фантастика какая-то. Хотя много чего невероятного происходит в нашей жизни.

Ирина Игнатьева, уже будучи в Нижнеруднинске, не надеялась на встречу, но все-таки ждала Алексея Боровых. Не было между ними никакой договоренности на этот счет. Да и расстались они как-то неожиданно в тот суматошный стругажский день. Она была принята на работу в милицию и, вместе с этим, на первый курс юридического факультета областного университета. Через полтора года она обратила внимание на молодого застенчивого лейтенанта, который на смотре художественной самодеятельности со сцены читал знакомое ей стихотворение Сергея Есенина. Это выступление шевельнуло в ее душе незабываемые воспоминания, а вместе с тем, и приковало ее пристальное внимание к этому человеку. Еще через полгода они расписались. Ирина обрела свое счастье, и покой поселился в ее душе навсегда.

О советских разведчиках Яне Шимановой и младшем сержанте Алексее Боровых из-за границы сведений не поступало. Возможно, о них что-то и стало бы известно, но в следующей книге, если автор решился бы ее написать.

Вот, разве что, несколько строчек, якобы написанных Алексеем в самом конце войны и обнаруженных в его тетради, которая досталась совершенно случайно майору Нестеренко во время боев за Берлин от гражданина, назвавшегося ему Алексеем Боровых. Гражданская одежда так преобразила младшего сержанта, что невозможно было признать в нем бывшего случайного знакомого по пути в Русьву.