ни хера они пока еще прорвались, и до смертинки, как и прежде, три пердинки.
«Несмотря на любые обратные доказательства, вся вселенная состоит только из двух основных субстанций: магии и дерьма»
— Врешь! Из свинца деньги не чеканят.
— Знамо дело, — сказал Макарыч. — Однако есть у наших местных почв одно свойство. Мне о нем Иван Протопопов говорил: закопай, мол, в нашу землю золото, а оно в свинец обратится. Я, конечно, не поверил, да и золотишка никогда не имел, чтоб опыт поставить.
— Философские, значит, почвы? — сказал я не без иронии. — Только действуют наоборот.
— Они самые, — подтвердил дядюшка. — Почвы тощие, вот и располагают к философии. Мудрствовать, правда, не любим, зато нутром постигаем…
— Отходит, — прошептал Сенька.
Макарыч приподнял стакан, с которым не расстался и в смертный час.
— Пить.
Сенька схватил со стола баллон с самогоном и наполнил посудину до краев. Дядюшка поднес чарку к губам и прошептал:
— За новую жизнь.
Меня аж мороз по коже продрал. Как ни горько мне было тот миг, как ни любил я дядьку, а все же невольно восхитился: вот она, отеческая школа, наш природный стиль… Вот как умирает русский любомудр, уходя в мир иной с чашей хмельного в руке.
Макарыч осушил стакан медленно, смакуя каждый глоток — может, последний в жизни, — и хватил стаканом об пол.
— Все! И больше ни капли.
В советское время я свой внутренний голос и пальцем тронуть не мог, потому что он стучал на меня в КГБ. Знаю это совершенно точно.
— Один умный человек сказал: власть не дают, власть берут.
— Эх, люди, — вздохнул Магардон. — Века за веками проходят, а вам все чечевичную похлебку дай, едва жрать захотите. Да ты вокруг оглянись!
Матвей понял совет буквально и обозрел двор. Малоприглядно. Бурьян, хлам повсюду, ворота хлева настежь распахнуты, калитка на одной петле висит.
— Вот именно, — сказал Матвей. — Беспорядок. Батрак приберет.
У Магардона на такую тупость слов не нашлось. Захрюкал, а потом соизволил перевести на русский:
— Пошире, пошире гляди!
— Не получится — улица-то узкая. На хрена зря зенки таращить? Мильон раз видел.
На этом демонстрация закончилась. Матвей выразительно посмотрел на ветеринара и повторил вопрос, в который упаковал постановку множества практических и теоретических проблем, решаемых только в долгой задушевной застольной беседе под хорошую закуску:
— Ну?
— Случай необычный, — сказал отец Василий. — Тебе для начала надо провериться у психиатра, узнать, чем ты страдаешь — то ли подлинной одержимостью, то ли психической болезнью.
— Так не обо мне речь! — возопил Матвей. — Это в кабане бесы сидят.
— А кто с ними беседы ведет?
— Ну я, — вынужден был признать Матвей.
— Следовательно… — отец Василий многозначительно не закончил.
Матвей понял. Не возразил. Против логики не попрешь.
Вован спустился с крыльца и неторопливо двинулся на зов, трезвый до неприличия. Даже издали видно, что черепушка у него не забита захрясшим цементом, и руки не дрожат, и сердце не колотится, и сушняка во всем организме нет. Друг называется!