1.2. Икар против Хроноса

После первых сессий сложилось впечатление, что предстоит длительный анализ с сомнительными перспективами. Большой удачей казалось простое нахождение компенсаторного ресурса без перехода в гиперкомпенсацию (компенсация, которая сама нуждается в компенсации).

Откуда такой пессимизм? При социофобии вытеснение не играет главной роли в динамике анализа. Просто Я испытывает перегрузку либидо, поэтому стандартная процедура изучения незнакомой реальности (обстановка, люди, коммуникативные задачи) обретает яркую эмоциональную окраску (σ-8).

Если что-то и вытеснено, то это сам опыт панических атак и сопряженное с ним чувство стыда. Как известно, серая масса реагирует на панику социофобов агрессивно: будь то прямая агрессия или агрессия в форме заботы. Что лишний раз подтверждает адаптивные истоки социофобии. Но и это вытеснение слабое и снимается в преддверии сна. Мозг начинает активно вспоминать, как хозяйка постеснялась заказать кофе. Или как у хозяина заплетались ноги, потому что позади шли две хихикающие девушки.

Ну а как вы хотели? Либидо возвращается от нагруженных посторонних объектов, потому что те потеряли актуальность. Зачем было нагружать все подряд объекты, если их мимолетность была очевидна? Затем, что избыток либидо легче раздать всем желающим и не желающим, чем пытаться усмирить. Усмирение, конечно, рано или поздно предстоит – для этого и существуют разные практики заботы о себе[15]. Необязательно психоанализ. Можно и вязанием заняться. Но у автора нет опыта вязания – только психоаналитическая практика (не считая хорроров, политических авантюр и управления хаосом).

К чему мы так подробно и нудно рассказываем о социофобии? К тому, что ничего из перечисленного в анализе Икара не наблюдалось. Избыток свободного либидо в Я и слабое вытеснение, вопреки обыкновению, не подталкивали клиента к ассоциированию или эмоциональному отыгрыванию.

Для обозначения эмоций клиент использовал не более трех разных категорий: стыд, обида, скука. Однако рассказы о самих панических атаках явно заставляли клиента переживать (голос дрожал, появлялись неконтролируемые модуляции). На прямые вопросы о своих ощущениях и тем более о своих мыслях (ассоциациях) на эту тему Икар отмалчивался.

Казалось, клиент сочетает две противоположности: социофобию и алекситимию (трудность в словесном выражении эмоций). В (σ-11) мы немного рассказали о противоборстве этих двух психических свойств, но тогда более подробные объяснения были неуместны. Сейчас нам понятно, что и алекситимия, и социофобия суть нити одного клубка, единого комплекса, намотанного на веретено психического времени. Это значит, что глупо метаться между двумя диагнозами, поднимая панику из-за перетекания одного в другой.

Но в тот момент мы не имели ни малейшего представления о комплексе Хроноса и о математической модели психопатий. Перед нами (вернее, за нами) был клиент, который исправно, но отрешенно перечислял различные эпизоды из детства. Не потому, что ему хотелось о них рассказывать, а потому что он «прочитал о важности детских травм».

Вы прекрасно знаете о стандартных психических защитах и сопротивлении. Психика субъекта мешает психоанализу, чтобы неприятное содержание оставалось под замком в бессознательном. Самое мощное сопротивление, вопреки расхожему мнению, проявляется не в молчании. Молчание лечит и помогает субъекту собрать волю в кулак для одного мощного удара по плотине психической цензуры. Хуже, когда клиент «из уважения к аналитику» что-то рассказывает, иногда изображая свободные ассоциации. Но ни одна нить его нарратива не тянется к клубку проблемного комплекса.

Говорить такой клиент мог долго и безрезультатно (как автор сейчас). Поэтому всегда стоит обращать внимание не на содержание нарратива, а на его структуру и лингвистические особенности.

Обнаружилось, что клиенту трудно определить, какие эпизоды из его рассказов случились раньше (или позже) других и сколько времени прошло между ними. Вытеснению подвергались не события, а их хронология.

Например, клиент мог сказать: «Когда я учился в третьем классе, произошло событие А» и далее «Когда я закончил седьмой класс, произошло событие Б». Казалось бы – события А и Б упорядочены, потому что связаны с номерами классов. Однако спросим клиента «Какое из событий: А или Б – произошло раньше?». Он ответит упорным молчанием.

«Раньше» – это сравнение двух событий, сравнение их положений в потоке времени. Если вернуться к абсолютному времени, то клиент с легкостью воспроизводит прежнюю привязку событий: «Событие А произошло, когда я учился в третьем классе, событие Б – после седьмого». Здесь события – это просто неподвижные верстовые столбы вдоль неподвижной дороги. Потока нет. Если не напоминать рассказчику, что условная дорога символизирует время, то все в порядке.

То есть психика по какой-то причине испытывает неудовольствие от осознания времени. Но полностью вытеснить хронологию означает потерять себя и свое прошлое. Приходится идти на компромисс, воспринимая темпоральные отношения как отношения иного рода. Например, пространственные или причинно-следственные. Или, как у Икара, привязывать их к карьере или учебе, то есть к неподвижным ступеням неподвижной иерархии.

Эффект сохранялся, когда клиент говорил и о ближайшем прошлом. Пример.

Кл. (Клиент): Утром я твердо решил, что пора менять обстановку. Позвонил знакомому архитектору. Двухэтажную пристройку снесут в мое отсутствие.

А. (Аналитик): Вы позвонили архитектору до сеанса или после?

Кл.: Утром.

Нет, аналитик не издевается, ему просто нужно оценить масштаб распада хронологии. Хотя после таких вопросов клиент имел полное право сам заподозрить аналитика в неумении слушать и логически мыслить. Зачем отвечать такому «специалисту» на элементарные вопросы? Однако проблемы с хронологией успели распространиться на умение выстраивать причинно-следственные связи.

Кл.: Сестра точно на меня обиделась.

А.: Откуда такая уверенность?

Кл.: Позавчера она проигнорировала мое сообщение в вотсапе. Прочитала, но не ответила. Она редко так делает.

А.: На что она могла обидеться?

Кл.: Я резко с ней разговаривал. На повышенных тонах.

А.: О чем?

Кл.: О ее отношении ко мне, к семейному делу. Что нельзя меня так игнорировать. Я же не просто так совета спрашиваю, а для дела.

А.: Как именно она вас игнорирует?

Кл.: Я же сказал, не отвечает на сообщения. Конечно, это происходит редко, но нельзя же…

А.: Стоп. Сколько раз она игнорировала ваши сообщения за последние три дня?

Кл.: Один раз.

А.: И сколько раз вы с ней об этом говорили?

Кл.: Один раз.

А.: Разговор шел на повышенных тонах?

Кл.: Да. Поэтому она и обиделась.

А.: И проигнорировала то самое сообщение?

Кл.: Да.

А.: И из-за этого вы ей позвонили, поговорили на повышенных тонах, она обиделась?

Кл.: Да.

А.: Так что произошло раньше?

Кл.: (молчит)

А.: Когда она проигнорировала сообщение?

Кл.: Позавчера.

А.: Когда вы с ней говорили на повышенных тонах?

Кл.: Вчера вечером. Я ехал от вас домой, позвонил ей и накричал.

А.: На вчерашнем сеансе вы не упомянули об этом разговоре. (То есть о разговоре, который произошел уже после сеанса).

Кл.: Не знаю. Наверное, не успел.

Последнюю фразу клиента можно уже толковать двояко. Не успел, потому что разговор де-факто еще не состоялся. Не успел, потому что были другие темы для обсуждения. Но уже понятно, что отношение к событиям носит странный оттенок темпоральной неразличимости. Клиент помнит, когда какое событие произошло. Но не может перейти от этого знания к пониманию очередности.

В отличие от большинства «коллег», мы категорически против психоанализа субъектов с психиатрическими диагнозами. Каждый должен мотыжить свой участок. Если есть подозрения на органические расстройства и прочие радости, требующие врачебного вмешательства, то именно врач и должен вмешиваться. Логично, не правда ли? Хотя находятся разные самонадеянные индивиды, всерьез верящие во всемогущество психоанализа. Мы, в силу своей грандиозной скромности, решили не рисковать и посоветоваться со знакомым психиатром.

Знакомый, возможно, не был светилом с мировым именем. Но, что гораздо важнее, на фоне своих коллег он в наименьшей степени подвергся профессиональной трансформации. Случай Икара его заинтересовал. Специалист отталкивался от того, что особые отношения со временем не мешают жизни клиента. Социализация, карьера, семья, творчество – в общем, полная адаптация и сохранность. Панические атаки? По меркам психиатрии это пустяк. Из-за ссадин на коленках не госпитализируют в травматологию, а учат увереннее стоять на роликах.

В конце концов, было предположено, что неприятие потока времени – это побочный продукт психоанализа. То есть это мы сами виноваты, а вне кабинета психика клиента в целом ориентируется во времени. Но что значит «в целом»? Значит, что «почти ориентируется». Но именно почти. Какая-то ее малая область все-таки бунтует против Хроноса. И именно к этому мятежному гарнизону клиент сам нашел тайную тропу, открыв новую главу развития психоанализа.

Было решено продолжить сеансы и просто наблюдать. Знакомый психиатр оказался прав. Никакой клиники – только сопротивление, только артефакты психоанализа.

На очередном сеансе у клиента закончились истории. Вытесненное, подойдя достаточно близко к поверхности сознания, дало о себе знать. Сопротивление Икара было и без того достаточно сильным, чтобы пресекать любые разговоры о времени. Теперь оно усилилось настолько, что погрузило клиента в молчание. Однако не бывает «сопротивления вообще», если только клиент не настроен против психоанализа как такового. Но и в этом случае сопротивляется что-то глубоко вытесненное, вроде бы неназываемое, но совершенно конкретное. Чему же сопротивлялся клиент? Вы уже знаете ответ: времени. Но почему?

Тогда мы не были готовы к подобной догадке. Это было слишком смело, необычно и странно. Всегда существует риск не обнаружить настоящую причину, а навязать клиенту нашу собственную интерпретацию проблемы. Внушаемый субъект может искренне согласиться с выдуманным решением, его симптом исчезнет, но наше понимание человеческой психики от этого не обогатится. Поэтому мы и не торопились с рабочей гипотезой: осознание хода времени доставляет клиенту неудовольствие. Вытесняются не конкретные мысли, а время как таковое. С другой стороны, почему бы и нет? Раздражают же бывших прокуроров фильмы про балерин!

Четверть сеанса прошло в молчании. Наконец, клиенту был задан вопрос о самых ранних воспоминаниях. Стандартный и, как правило, эффективный ход в подобных ситуациях. Клиент охотно рассказал о занятиях в музыкальной школе. Его отправляли туда только потому, что школа находилась через дорогу от дома. Клиент и раньше вспоминал о занятиях музыкой, которые не вызывали у него ни протеста, ни интереса.

Заметим, что в рассказах клиента фигурировали воспоминания и более раннего периода (примерно четырехлетний возраст). Но, во-первых, объективно «более раннее» не обязано совпадать с субъективным переживанием хронологии. Во-вторых, подобный отклик характерен для многих людей, в том числе вне кабинета. Мы используем чужой вопрос как повод, чтобы сказать о чем-то актуальном и важном для нас. Вместо «самого раннего» или «самого свежего» воспоминания мы делимся самым волнующим, актуальным и важным для нашего бессознательного.

Когда вам задают вопрос «с чего началось ваше программирование на С++», вы вряд ли вспомните Hello world или сортировку массива, хотя это был ваш первый код. Вместо этого на ум придет простенькая игра-стрелялка, написанная за пару месяцев мучений.

Любимый прием тех, кто проигрывает в дискуссии и пытается доказать несостоятельность собеседника: «Ты какую последнюю книгу прочитал?». Скорее всего в ответ прозвучит название не последней прочитанной, а посвященной тематике спора (и не факт, что прочитанной). Про то, что нельзя спрашивать о любимых фильмах, мы уже говорили (σ-4).

В общем, существует целый ряд вопросов, которые мозг воспринимает как предлог для ответа на свои собственные мысли. И это прекрасно.

Бессознательное клиента было обращено к походам в музыкальную школу, но не к самим занятиям. Просьба вспомнить как можно больше деталей вызвала у клиента некоторое оживление. Его речь ускорилась, отдельные события не были уже столь хаотически разбросаны во времени. Под конец сеанса клиент привел подробное описание внешности нескольких ребят, певших вместе с ним в хоре.

Две следующие сессии клиент озвучивал исключительно воспоминания о походах в музыкальную школу. Судя по голосу, структуре нарратива и общему состоянию, эти рассказы доставляли клиенту явное удовольствие. Сохранялся повышенный темп речи. Один раз клиент даже использовал слово «затем», однако этого было недостаточно для каких-либо выводов (это мог быть не темпоральный союз, а вводное слово).

Наконец, сопротивление еще больше усилилось – мы были на верном пути!

Кл.: Можно я сменю тему? Мне вспомнился один случай из студенческой жизни. Про музыкалку скучно все время рассказывать.

А.: Можно. Только один вопрос – что вы чувствовали, когда про музыкалку рассказывали?

Кл.: Радостно было.

Ан.: Почему? Скучно же рассказывать.

Кл.: Рассказывать скучно. А ходить туда было радостно.

Ан.: Вы вроде говорили, что занятия…

Кл.: (перебивает) Да, однообразные, но и ненапряжные. На (занятиях по) фортепиано мы за один урок успевали разобрать несколько простых этюдов. По клавишам попадать я научился быстро, но были проблемы с ритмом. Тогда И.Л. (имя преподавателя) разрешила пользоваться метрономом и самому выбирать темп.

После этого клиент, как и собирался, рассказал об эпизоде из студенческой жизни. Речь вскоре вернулась к обычному темпу, нарратив потерял целостность. Последние пятнадцать минут сеанса клиент преимущественно молчал, изредка вспоминая фамилии вузовских профессоров, когда и что они преподавали, какими качествами обладали. Под конец в этом перечислении стали мелькать имена педагогов из музыкальной школы. Бессознательное Икара показывало свое намерение говорить именно об этом периоде жизни. И теперь нам было примерно известно, как выглядел заветный ларец из прошлого. Более того, ларец можно было легко достать.

1.3. Теребим метроном

На следующем сеансе клиента ждал сюрприз – метроном на столике около кушетки. Не прошло и пяти минут, как аналитик услышал за спиной характерные щелчки. Клиент стал пересказывать события прошедших выходных. Вскоре его речь замедлилась, он стал делать небольшие паузы. Обычно в подобных случаях он перескакивал на пересказ другого эпизода. Однако вместо этого Икар поменял темп метронома и… продолжил рассказ, как ни в чем ни бывало! Так повторялось до конца сессии: клиент сохранил удивительную стройность и целостность нарратива. И для этого ему нужно было всего лишь периодически (примерно раз в пять минут) менять темп метронома.

Чисто фройдистская интерпретация очевидна. Подвигать ползунок по стержню – чем не замещение навязчивой мастурбационной активности? В пользу легкой навязчивости говорит и выполнение одного из критериев Ясперса[16]: попытка отказаться от выполнения навязчивого действия ведет к нарастанию тревоги. Повышенная тревожность заставляла клиента перескакивать с темы на темы (в кабинете) и заземлять аффект через панические атаки (вне кабинета). С другой стороны, сам факт нарративных «перескоков» говорит против навязчивости. Субъект, склонный к навязчивостям, повторял бы один-два сюжетных блока по несколько раз.

Как вы прекрасно знаете, навязчивый ритуал является замещением мастурбационной активности[17]. Если это не вскрывается в анализе, то субъект рано или поздно разоблачает сам себя. Он будет бороться с навязчивыми действиям с помощью других навязчивых действий, постепенно изобретая все новые ритуалы. Каждое следующее звено этой ритуальной цепочки будет все больше походить на классическую мастурбацию – психика банально устанет вытеснять «запретный» процесс. Но клиент не пытался как-то противостоять своей склонности «теребить метроном». Напротив, он прямо поблагодарил аналитика за щелкающий агрегат.

Почему мы заострили внимание на этом нюансе? Потому что слишком часто слова «мастурбация» и «навязчивость» ставятся рядом. Это не по-фройдистски, так как у мастурбационной активности (и ее заместителей) есть важная психосексуальная функция. Факт, что мастурбация полезна для снятия стресса уже не вызывает удивления или отторжения (мракобесов и мнение большинства не учитываем, мы же центристы). Но это лишь следствие более фундаментального процесса – регрессии.

Зрелая сексуальная конфигурация, равно как и высокий социальный статус – штуки крайне энергетически затратные, они требуют от нас самоконтроля и умения отказывать себе в преждевременной или неэффективной разрядке. Будь то перевозбуждение на этапе предварительных ласк (в сексуальной сфере) или желание закатать в асфальт недобросовестного подрядчика (в социальной сфере). Или возвращение к отождествлению сексуальности и агрессии. Что для того же подрядчика было бы чревато анальной карой.

Проблема слишком быстрой или слишком долгой разрядки давно стала одной из самых обсуждаемых проблем. Эта тема превратилась в культурный феномен – вокруг преждевременного (реже – заторможенного) семяизвержения строятся шутки, конфликты, характеры персонажей.

Контроль над ситуацией, над собой, над своими влечениями, необходимость ждать и, особенно, оттягивать разрядку ради другого человека – все это требует психического напряжения. Поэтому мастурбация была и будет одним из спутников самых счастливых супружеских пар (особенно взаимная или совместная). Так партнеры лучше узнают друг друга и синхронизируются. В общем, если вы находитесь в состоянии стресса, сходите сбросьте напряжение и возвращайтесь к чтению…

Сходили? Молодцы.

Также благодаря регрессии субъект может побыть настоящим эгоистом, расслабиться, оптимизировать нейронные связи, подрыгать руками и ногами, исполнить все свои желания с помощью мысли… Вы правильно вспомнили про сновидения – они тоже проявление регрессии.

Предельным случаем регрессии является нарциссизм (правильнее – нарцизм) – чувство тотального всемогущества, когда человек творит реальность с помощью мысли. Когда нет задержки между желанием и его исполнением. Если же удовлетворение потребностей происходит мгновенно, то психика просто не узнает о существовании времени! Иными словами, регрессия и психическое время исключают друг друга. А вы думали, мы просто так вас теорией грузим (и мастурбировать заставляем)?

Теперь для вас совершенно очевидна психоаналитическая близость упомянутых явлений: регрессии, мастурбации, нарциссизма, отсутствия времени. Клиенту не хватало всего вышеперечисленного. Он погряз в самоконтроле. Притом это был не контроль Сверх-Я, которое требует невозможного и идеального. Это был обычный «тактический» контроль над реальностью и самостью, за который отвечает Я. Клиентское Я слишком усилилось, там образовался избыток свободного либидо, поэтому возникла социофобия.

Забавно, что Фройд видел главной целью психоанализа именно усиление Я клиента[18]. Он был прав – в ту эпоху человеку с детства стимулировали рост Сверх-Я. В наше время воспитание делает упор на Я. Получается, цель психоанализа можно обобщить: развитие личного психического иммунитета к избыточному влиянию общества.

Почему же мы не сообщили клиенту об этой великой цели и о наших мелких соображениях касательно регрессии и всего остального? Потому что не надо лезть к людям со своими интерпретациями. Прямая интерпретация – это провокация, агрессия, усмирение пограничных личностей, встряска, перезагрузка всего аналитического процесса.

Если все идет по плану, то вы можете просто обнулить успех своей погоней за триумфом или за ролью главного разоблачителя. Зачем? Сидите, молчите. Желательно в тряпочку. Не получается – попробуйте молчать в тряпочку, пропитанную хлороформом.

Клиент все про себя знает, просто ему нужно время, чтобы все это осознать и высказать. Мы лишь можем предложить источник времени: например, метроном. Если он не может это высказать в вашем присутствии – тем хуже для вас как для специалиста.

Метроном позволил Икару частично регрессировать, поэтому его нарратив обрел беглость и свободу. Теперь нужно было соблюдать молчание и осторожность. Вытесненное обрушилось лавиной, камни аффектов и ассоциаций набирали скорость. Клиенту было не до аналитика – он выговаривался, открывая давно забытые стороны своей личности. Спустя десяток сеансов самоанализа (аналитик присутствовал в качестве декорации), клиент вернулся к теме панических атак. Выяснилось, что они уже две недели его совершенно не беспокоят.

Клиентам, которые не прерывают анализ сразу же после решения основных проблем, надо ставить памятники! Одно дело, когда человек докапывается до патогенного вытесненного, симптом исчезает (вместе с клиентом). Это всего лишь монетка в копилку практических результатов. А уж мы потом сидим и теории выдумываем. Другое дело, когда сам клиент, уже распутав патогенный клубок, бережно прослеживает траекторию каждой ниточки и делится результатами с аналитиком. Это как сравнивать переживших клиническую смерть с профессиональными танатонавтами[19].

Кл.: Я понял, почему мне не нравятся люди. Когда людей много, они превращаются в поток. Поток течет … У потока есть напор, скорость, разные числа в общем. Мне не нравится, что у потока людей свои внутренние законы, которых я не понимаю. Я вынужден подчиняться законам, которых не знаю! Идти с чужой скоростью, смотреть в одну сторону, уворачиваться. Я не хочу плыть по течению, по их течению, потому что оно слишком монотонно.

А.: Время течет монотонно.

Кл.: Это меня и пугает.

А.: Монотонность? Не пугайтесь, в масштабах вселенной время течет с ускорением.

Кл.: Все равно неприятно.

А.: Значит, пугает не монотонность?

Кл.: Значит… Меня вымораживает то, что время течет, никого не спрашивая.

Сильное признание. Многим оно покажется очевидным, если бы не терапевтический эффект. Мысль о времени была не просто неприятной, она была травмирующей! Настолько, что психика ее активно вытесняла в бессознательное, расплачиваясь паническими атаками, искаженным восприятием и парой мелких неврозов. Когда же сознание захотело вместить течение времени, сошла на нет и симптоматика. Вот это действительно важно.

Получается, отношение со стихией времени – самостоятельный и полноценный источник психических конфликтов. Раньше считалось, что конфликтовать можно только с ценными объектами (родителями, наставниками, возлюбленными). Фройд назвал Эдиповым комплексом все амбивалентные (противоречивые) влечения к родительским фигурам. По Фройду, Эдип является ядром всех неврозов[20]. Хотя «всех» – это громко сказано, на тот момент в психоанализе выделяли невроз навязчивости, фобию и истерию. Все. Психастению, хоть и относили к неврозам, анализировать не хотели. Теперь оказывается, что конфликтовать можно не с объектами, а с самим временем. Не с реальностью, а с темпоральностью.

Так что же? Не нарисовался ли на горизонте контур нового комплекса, который объединяет все наши конфликты не с объектами, а со временем как таковым? Нарисовался. Правда, пока неясно, какие конкретно проблемы вырастают на почве этого комплекса. И вообще подобные открытия нуждаются в долгом и нудном обосновании… Но мы же договорились – времени мало! И это не научный труд, а чтиво для пляжа или поезда (ну хорошо, и для сортира тоже, но геморрой будет на вашей совести).

Поэтому не мучаем читателя и даем новому комплексу кличку – комплекс Хроноса. И если Эдип был ядром всех неврозов, то Хронос будет ядром всех психозов. Возможно. У нас еще девять глав впереди, чтобы доказать или опровергнуть эту гипотезу. А пока что посмотрим, как Икар научился управлять временем, подчинив своего Хроноса.

Итак, клиента пугает течение времени. Точнее – устойчивое течение. Что требуется? Возможность нарушать устойчивость, изменять скорость течения по своему усмотрению. Сначала в кабинете, с помощью метронома. Потом в любой ситуации без настоящего метронома, используя воображение. Клиент научился детально визуализировать (представлять) метроном. Настолько точно и ясно, что мог как бы слышать щелчки. Так человек как бы слышит звук мобильного, когда ждет звонка; или мелодию шлягера после многократного прослушивания. Когда начиналась паническая атака, мужчина просто передвигал воображаемый грузик, изменяя темп щелчков. Этот нехитрый приеем он распространил на все сложные коммуникативные ситуации: деловые переговоры, семейные разборки, взаимодействие с чиновниками.

В своих рассказах клиент сместился от прошлого к актуальным отношениям и проблемам в семье. Речь постепенно обогатилась свободными ассоциациями. Практически к каждому рассказу присоединялась конструкция вида «это напоминает мне события стольки-то-летней давности». То есть в структуре нарратива появились темпоральные параллели, в которых клиент все увереннее ориентировался.

В конце концов клиент объявил, что достигнутые результаты его полностью устраивают и дальше он намерен работать над собой самостоятельно. Эта решимость резко контрастировала с его первоначальной уверенностью в собственной «тотальной беспомощности». Повторимся, что первые серьезные результаты были достигнуты гораздо раньше окончания анализа. Возможно, клиенту нужно было привыкнуть к новому осознанному материалу, используя кабинет аналитика как своеобразную барокамеру.

Можно было детально расспросить клиента об ощущениях, которые вызывали щелчки метронома. Но, во-первых, мы уже получили ответ: важны не щелчки, не какой-то один ритм, а возможность смены ритма. Во-вторых, высока была вероятность, что эффективность метронома обусловлена личной историей клиента. Отчасти, это было так. Скорее всего, мы так бы и оставили этот случай без теоретической обработки, если бы все зависело только от нас и от нашей глобальной лени. Но, к счастью, психоанализ пишем не мы, а клиенты. И второй изобретатель божественных протезов не замедлил появиться…

Антракт
Карьерная короста

Ипполит Матвеевич не любил своей тещи. Клавдия Ивановна была глупа, и ее преклонный возраст не позволял надеяться на то, что она когда-нибудь поумнеет.

Ильф и Петров. Двенадцать стульев

Олег Иваныч не любил свою квартиру. Там постоянно происходила какая-то муть. Особенно он не любил там спать. Ночью мог запросто закипеть электрический чайник. Эта новомодная скотина свистела громче своих советских предков, хотя никакого свистка у нахала не было. Чем бы ему свистеть? Но он кипел, свистел и надрывался.

Олег Иваныч не любил свой чайник. А кому понравится вставать посреди ночи и выключать свистуна из розетки? Никому, если учесть, что чайник часто находился не на кухне, а в коридоре, в туалете, в глубинах старого шкафа. И свистел там, демонстрируя полную независимость от электричества. Розетки? Какая формальность! Их придумали бюрократы, чтобы экономить электричество.

Олег Иваныч не любил бюрократов, хотя сам был тем еще бюрократом. И соседи его все поголовно были теми еще бюрократами. А без соседей ему пришлось бы совсем туго! Особенно когда среди ночи, разбуженный свистом чайника, Олег Иваныч осознавал, что никакого чайника у него нет. И приходилось будить соседей, занимать у них чайник, включать в розетку, ждать закипания и только потом отключать. Тогда был шанс дожить до утра без приключений.

Олег Иваныч не любил приключения. Но приключения, как назло, подстерегали старого бюрократа на каждом шагу. Каждый шаг отдавался эхом в пустом подъезде, смешивая цвета почтовых ящиков и меняя местами квартиры. Каждый шаг в пустом дворе заставлял соседей следить за прогулкой Олега Иваныча и светить ему в спину лазерной указкой. Каждый шаг за угол дома привлекал внимание странных людей в машинах, чьи номера обязательно складывались в дату смерти какого-нибудь дальнего родственника. Каждый шаг в сторону районной аптеки – и Олег Иваныч забывал свой адрес.

Олег Иваныч не любил районную аптеку. Местный фармацевт постоянно подшучивал над простоватыми покупателями. Например, мог запросто не принять у покупателя рецепт. И заявить, что никакой это не рецепт, а туз пик! И всю очередь подговорить, чтобы они тоже заявили, будто у покупателя не рецепт, а туз пик. Но Олег Иваныч не велся на эту шутку. Он твердо помнил, что не садился играть в карты уже два года. С тех пор, как проиграл своему чайнику последние ключи от чулана.

Олег Иваныч не любил свой чулан. Нет, сам чулан не виноват. Вполне приличная, тихая, темная каморка. Была. Пока два года там не завелся какой-то крикливый доктор. Вернее, самозванец. С чего бы уважаемому доктору занимать чужой чулан? Он громко ругался, обзывал Олега Иваныча психом, грозился вызвать бригаду. Потом стал выдумывать всякие хитрости, чтобы выбраться наружу. Олег Иваныч и рад был бы выпустить этого громкого гостя. И не просто выпустить, а выгнать из квартиры! И с лестницы спустить, если понадобится (хотя Олег Иваныч был очень тихим и интеллигентным бюрократом!). Но открыть чулан не представлялось возможным. Ключ был у чайника (на правах законного выигрыша в карты), и агрегат ни в какую не хотел расставаться с трофеем. Впрочем, и это не понадобилось. Гость со временем освоил правила приличия – хозяин квартиры подавал хороший пример! – и затих.

Олег Иваныч не любил гостей. Их манеры, их привычка принюхиваться и чихать, их странные вопросы, их косые взгляды, их шепот за спиной, их планы убить хозяина квартиры – все лишний раз напоминало Олегу Иванычу о том, что мир окончательно сошел с ума. К этому выводу неминуемо приходит каждый уважающий себя старый бюрократ. Поначалу-то кажется, что все наоборот. Что это ты слегка помешался, а мир нормален. По молодости все неопытные бумагомаратели так думают, но потом они остепеняются, покрываются благородной смесью пыли, чернил и песка. И все становится на свои места. Единственное, что мешает скромному счастью мудреца, так это квартира, чайник, другие бюрократы, приключения, аптека, чулан и гости.

Олег Иваныч решительно не любил все, что мешало его скромному счастью!

Единственное, что Олег Иваныч любил, так это свою работу. Когда он в очередной раз забывал адрес своей квартиры, ноги сами несли его в скромную контору на пересечении двух скучных улиц. Там в календарике у Олега Иваныча был записан и адрес, и расписание аптеки, и имена соседей, и номера особенно подозрительных машин. И нарисован маршрут вечерних прогулок нового участкового врача. На всякий случай.

Олег Иваныч любил ночевать в своем кабинете и работать с документами. Коллеги, не понимая ранимой натуры старого бюрократа, брезгливо называли его кабинет сторожкой, а Главный Документ – журналом посещений. Но это все слова. На деле все коллеги платили Олегу Иванычу дань уважения, записывая в Главный Документ свои фамилии и даты посещений. Какой же Главный Документ без фамилий и дат? И нужно ли что-то Главному Документу для счастья, кроме дат и фамилий?

Олег Иваныч любил даты. Одну дату он запомнил на всю жизнь. В ту ночь он остепенился, превратился из безымянного молодого бумагомарателя в маститого старого бюрократа. Тогда он вышел прогуляться по пустому зданию, для солидности подсвечивая себе дорогу фонариком.

Зайдя за поворот на втором этаже, Олег Иваныч увидел, как две шестирукие старухи, кряхтя и охая, вытаскивают из директорского кабинета несгораемый шкаф, компьютер, офисный стол и самого директора. Олег Иваныч, будучи тактичным и интеллигентным мужчиной, тут же удалился в свой кабинет и подпер дверь тяжелым столом.

Всю ночь к нему кто-то ломился, чтобы поздравить с профессиональным становлением. А как тут не поздравить? Наконец-то Олег Иваныч перестал сомневаться в том, кто именно сошел с ума. Конечно, это мир. Весь мир сошел с ума. И директор, не вышедший на работу в ответственный день. И коллеги, половина из которых уволилась, а половина пропала без вести в течение последних двух лет. И полицейские, в то утро измучившие всех своими вопросами. И соседи, и фармацевт, и главврач, и гость в чулане, и чайник, и квартира. Особенно квартира.

Конечно, мир сошел с ума. А кто же еще? Олег Иваныч, что ли?!

Глава 2
Беспричинно-следственные связи

Два и два равно четырем.

Два π и два π равно полному π.

Никита Джигурда

2.1. Ганьба противоположностей

Следующий случай из практики – противоположность предыдущего. Противоположность не полная, не формальная и не смысловая, а совершенно иного рода. Диалектическая. Как известно, в диалектической логике[21] противоположности – это не просто статичные полюса и не результат формального отрицания. Нет. Парные противоположности тесно переплетаются, взаимно превращаются, пребывают в единстве и борьбе, движутся навстречу друг другу. Если вовремя не вооружиться диалектической логикой, можно здорово вляпаться и пропустить целый ряд новых закономерностей.

Для устоявшихся научных парадигм достаточно формальной логики. Диалектику не загонишь в рамки математических теорем или алгоритмов обработки данных, хотя такие попытки уже активно предпринимаются[22]. Кот Шредингера уже сто лет как ни жив, ни мертв. Поэтому современным проблемам мироздания в формальных рамках тесно. Что уж говорить о психоанализе! Психоанализ – это субъективная наука о субъективном, то есть не наука совсем, а интеллектуальное развлечение, игра в бисер с неотрицательной суммой[23].

Поэтому мы снимаем с себя ограничения формальной логики и пользуемся логикой диалектической. В чем нас ограничивали? Во-первых, закон исключенного третьего: либо А, либо не А, третьего не дано. Во-вторых, закон двух отрицаний: не не А равно А.

Итак, благодаря диалектике мы не обязаны рассматривать противоположные тезисы как взаимоисключающие. Пример? Предыдущая глава. Клиент демонстрировал одновременно и панические атаки, и повышенный самоконтроль. Противоположные друг другу черты. Однако в психике противоположности спокойно сосуществуют, проникают друг в друга (прилюдно). В бессознательном закон «либо А, либо не А» меняется на закон «и А, и не А».

Само отрицание («не») меняется на процедуру диалектического снятия. Снятие содержит в себе не только отрицание, но и противоположность отрицания – удержание. Как же без единства противоположностей в диалектике? Никак. Поэтому так и говорят: снятие – это отрицание с удержанием. Поясним на простом примере[24].

Вы когда новую рукопись пишете, вы же старую не рвете? Нет. Рукопись уже издана в форме книги. Вы эту книгу читаете и за голову хватаетесь: какой же автор (то есть вы) был дурак! Формальное отрицание – это отозвать книгу из продажи, сжечь весь тираж, всех читателей, всего автора. Диалектическое снятие – это написать новую книгу, более умную, хорошую, правильную. В ней можно сослаться на старую рукопись, в том числе опровергая. Фройд так делал, за что его незаслуженно критикуют те господа, которые сами патологически не умеют признавать ошибок.

Новая книга в чем-то обязательно будет отрицанием старой. Хотя бы в плане текста. Иначе это просто две одинаковые книги. Но даже второе издание с качественной обложкой будет отрицанием первого самиздата. Удерживается, как минимум, личность автора, его стиль мышления, генеральная сюжетная линия, теоретический фундамент…

Чувствуете, как сразу процесс вытеснения заиграл новыми красками? Психическая цензура отрицает существование запретных влечений, но удерживает их в инкубаторе бессознательного, открывая им доступ к материалу для образования комплексов.

Теперь окончательно стираем границу между А и не А! В диалектие любое качество, достигая некоторого (количественного) предела обращается в свою противоположность. Очень быстро крутящийся диск кажется нам неподвижным. Замерзающий человек субъективно ощущает тепло. После оглушительного взрыва контуженный слышит звенящую тишину. Слишком слащавые комплименты звучат как издевки и оскорбления.

Заезженный мем о переходе количества в качество (точнее: количественных изменений в изменения качественные) даже упоминать не нужно. Тем более, он вполне себе укладывается в привычную математику. Элементарный пример: при бифуркации малое количественное изменение управляющего параметра качественно меняет структуру положений равновесия управляемой системы (рис. 2.1). Ну хорошо, хорошо, это мы выпендриваемся.

Конечно, куда элементарней кипение воды в чайнике. Там все просто. Никаких бифуркаций. К воде подводят тепло, кинетическая энергия молекул увеличивается. Динамическое равновесие двух процессов: испарения и конденсации – смещается в сторону первого. Так как вода не дистиллированная, в ее толще плавают всякие микроскопические примеси. На них начинается зарождение пузырьков водяного пара, которые правда еще слабые, схлопываются, не достигая поверхности. Так бы и остыла вода, не закипев, даже если ее довели до температуры кипения. Но мы не останавливаемся, подводим энергию дальше. Температура остается постоянной. так как энергия идет на дальнейший разгон молекул и преодоление сил молекулярного притяжения. В результате все больше молекул имеют энергию, сильно превышающую ее среднее значение. Пузырьки водяного пара живут дольше, имеют больше шансов встретиться и слиться в один пузырь побольше. А чем больше пузырь, тем меньше потенциальная энергия сил натяжения, поэтому большой пузырь с большей вероятностью достигнет поверхности, не схлопнувшись…

Рис. 2.1. Наиболее наглядная иллюстрация нормального распределения.

Н-да. Очень простой пример. Отвлеченные аналогии, хоть и помогают нащупать нужное направление исследований, все же могут увести далеко в дебри. Поэтому в психоанализе мы крайне неохотно лезем в область нейропсихологии и биохимии. Да, хороший нейрофизиолог может в двух словах объяснить химическую суть депрессии или смоделировать патогенез шизофрении. У такого подхода есть свои плюсы и минусы.

Часто мы готовы безропотно уступить поляну настоящим ученым и врачам (σ-1, σ-2). Но не в этот раз. К тому же, чтобы передать в public domain что-нибудь ненужное, нужно сначала изобрести что-нибудь ненужное[25]. Не похоже, что такая тонкая материя, как время, интересует нейропсихологов. Случается, что временем занимаются физики-теоретики. Но понять во вменяемом состоянии их формулы…

Психическая темпоральность – это во многом неизведанная территория для психоаналитиков, туда тянутся следы проблем, которые волнуют преимущественно (или исключительно) нас. Поэтому приходится разгадывать тайну времени в терминах психоанализа, жонглируя либидо под куполом бессознательного.

Сейчас мы рассмотрим любопытный случай из практики, а вы подумайте – что полезного из него могли бы извлечь нейропсихологи, физики и другие уважаемые люди. Если их вообще заинтересует то шаманство, которое до сих пор происходит в психоаналитических кабинетах, невзирая на двадцать первый век. Хотя какой, zum Teufel, двадцать первый? Если только не считать начало нового тысячелетия ретроспективной эклектикой тысячелетия предыдущего.

Кто сказал «мракобесие»? Нет, мы не об оскорбленных верующих! Как можно?! Мы о том, что какой-то психоаналитик до сих пор разделяет, развивает, пропагандирует, применяет идеи Фройда и диалектику Гегеля.

2.2. W значит Вундт

Предыдущий клиент испытывал неудовольствие от неконтролируемого хода времени. Косвенно это порождало социофобию. Возможность управлять темпом метронома стала ресурсом для адаптации, переходным объектом[26]. Сейчас вы увидите зеркальную стратегию бессознательного взаимодействия с ходом времени.

Клиента обозначим первой буквой его имени W (нет, не Воланд). История повторяется. Когда-то другой W, Вильгельм Вундт (Wundt), основатель экспериментальной психологии, использовал метроном для обкатки нового метода – интроспекции[27]. Испытуемые должны были слушать щелчки метронома (одиночные или сгруппированные) и подробно сообщать о своих ощущениях. Таким простейшим манером Вундт постепенно выстроил удивительно точную модель сознательной части психического аппарата.

Наш W был далек от психологии. Средних лет, женат, двое детей, кандидат технических наук, работает не по специальности (поэтому обеспечен). После защиты кандидатской степени поступил в военное училище, по семейным обстоятельствам не смог продолжить обучение и отказался от карьеры военного.

В девяностых организовал бизнес в своем городе. Обустроил, отстоял в стычках с «братвой», раскрутил и внезапно продал. Стало скучно. То же повторилось еще несколько раз. Никаких объективных причин начинать с нуля не было – порывы носили иррациональный характер, сверхприбылей не приносили и удивляли самого бизнесмена.

Это вскрылось потом. Первичным же запросом была частая беспричинная смена настроений. Вспышки гнева, которые трудно контролировать. Избирательная непереносимость чужой речи. Последнее обстоятельство сильно мешало клиенту слушать доклады некоторых подрядчиков и вести деловые переговоры. У многих есть такие знакомые, чьи монологи невозможно долго выносить. Но когда круг раздражающих вас ораторов быстро расширяется, то это уже повод насторожиться.

Сеансы длились по 50 минут. Клиент выбрал кресло, а не кушетку, но смотрел преимущественно куда-то в сторону. Сессии нерегулярные, от раза в две недели до трех раз в неделю, в зависимости от деловой активности клиента.

В отличие от Икара, W активно пользовался сравнительными темпоральными категориями («раньше, позже…»). Привязка событий прошлого к годам жизни тоже не вызывала у W проблем. Правда, клиент рассказывал в основном о ближайших событиях и своем текущем состоянии.

Речь мужчины отличалась строгой структурой, логической связностью и целостностью изложения. Хорошо? Отнюдь. Нарратив страдает от излишнего порядка. Нетрудно было заметить, что W наводит порядок внутри нарратива именно тогда, когда рассказ касается особо деликатных вопросов или острых конфликтных ситуаций. Эта форма психической защиты – интеллектуализация – хорошо известна в современном психоанализе.

У W интеллектуализация выражалась в повышенной тяге к хронологическому стилю. Он даже причинно-следственные конструкции заменял на темпоральные. Например, вместо фразы «жена обиделась на меня, потому что я забыл о нашей годовщине», клиент говорил «жена обиделась на меня после того, как я забыл о нашей годовщине». Или вместо «я разозлился, потому что N не мог три раза назвать точную цифру» – «я разозлился, после N трижды не смог назвать точную цифру». Здесь нет опечатки, это такая специфическая конструкция, маленькая оговорка по Фройду. Разберем ее чуть подробнее.

Предлог после здесь используется в роли подчинительного союза, со всеми вытекающими грамматическими нестыковками. Клиент часто прибегал к этому способу соединять причину и следствие. Вы можете справедливо заметить, что это просто способ сэкономить время: вместо «после того, как» говорить просто – «после». Но ведь мы именно о времени говорим! И если желание его сэкономить столь сильно, что психика перекраивает лингвистическую ткань, то мы просто обязаны докопаться до бессознательных причин (или просто докопаться).

Как избыточная хронологичность влияет на целостность нарратива? С одной стороны, это большой вклад в иерархичность и связность. Все события упорядочены, маркированы определенным периодом в жизни; временны́е интервалы выверены и доступны сознанию. С другой стороны, степень речевой свободы снижается.

Строгий хронологический порядок позволяет психике провернуть еще один фокус, который называется изоляцией аффекта. Событие как бы оборачивается в плотную ткань времени и тем самым изолируется от сопровождающего аффекта.

Поясним. Злость на другого человека – это сперва аффект и лишь во вторую очередь событие. Аффект подобен молнии, вспышке, взрыву. Его трудно осознать и отрефлексировать сразу. Для этого требуется какое-то время, хорошая привычка смотреть на себя со стороны и опыт практики заботы о себе.

Событие (то есть фактическую причину) мы часто можем осознать сразу, непосредственно в момент, когда оно произошло. Из опыта рефлексии и переосмысления событий рождаются лучшие образчики эпистолярного жанра, мемуаров и просто маленьких рассказов. Подобная малая проза (чаще всего это именно проза) имеет силу не текста, а контекста. Множество художественных деталей в ней спрятаны или не упоминаются вовсе, они предполагаются чем-то очевидным и общеизвестным, доступным читателю в силу общего с автором места и времени жизни. Читатель и писатель реагируют на одни и те же явления одним и тем же образом, даже если эти явления вообще никак не упоминаются. Что это значит? То, что автор владеет искусством немой речи.

Теперь противоположный пример. Какой-нибудь низкопробный роман, где писатель решил окунуть нас по самые уши в обалденно богатый внутренний мир своих картонных персонажей. На первой же странице главная героиня и злится, и грустит, и возбуждается, и тоскует. Почему, зачем – не сказано ни на второй, ни на пятой, ни на последней. Возможно, писатель просто пытается с помощью графомании унять собственное биполярное аффективное расстройство[28].

Получается, что события и эмоции входят в нарратив несимметричным образом. Субъект рассказывает о событии – и мы в принципе можем догадаться, какие эмоции это событие вызывает у рассказчика. Неважно как: по мимике, интонации, расширенным зрачкам собеседника. Или благодаря собственной эмпатии, социальному интеллекту, опыту общения с этим субъектом. Или на основании неких общечеловеческих соображений, на основании контекста.

Обратное неверно. Субъект может полчаса расписывать оттенки своего гнева, негодования, экзистенциального краха и постепенного смиренного принятия… А это он просто пальцем об угол тумбочки ударился. Событие ускользает, меркнет на фоне яркой вспышки аффекта. Нужно подождать, пока пыль осядет, пространство перестанет дрожать от эмоциональных вибраций.

А если мы хотим надежно скрыть то событие, которое вызвало у нас сильный аффект? Например, объявить аффект самостоятельным событием. Вас спрашивают: почему вы злитесь? Какое событие вызвало у вас гнев? А вы деланно удивляетесь. Какое событие? Не было никакого особого события. Гнев? Нет-нет, это не аффект. Это просто гнев. Эмоция без события, следствие без причины.

Но превратить эмоцию в обычное событие очень трудно. Эмоции – это биохимия, там временны́е масштабы на несколько порядков меньше, чем в макромире. Все происходит быстро, почти мгновенно. Только в результате психического развития мы учимся контролировать свои эмоции, и либидо принимает более плавные, более зрелые формы (главы 4–6).

Психика идет на хитрость, разносит событие и аффект во времени. Чтобы разница в их длительности была не так заметна. Для этого нужно вставить между причиной и следствием всякие указатели времени, а причинно-следственные убрать. Вместо «потому что» сказать «после».

В отличие от обычного вытеснения, сам аффект не отрицается. Субъект охотно констатирует факт эмоции. Но в том-то и дело, что происходит подмена переживания констатацией факта! Ну разозлился, ну успокоился, мало ли. И причина тоже вроде бы известна и даже названа. Но между причиной и следствием – темпоральная изоляция. Поэтому обилие в речи хронологических связок указывает на сопротивление. Чем чаще клиент не к месту употребляет временные союзы и частицы, тем сопротивление острее.

Простая и гениальная психическая защита, которая позволяет рассказывать о травмирующих событиях, изолируясь от сопутствующих переживаний. То есть ничего не надо вытеснять, отрицать, приукрашивать. Субъект рассказывает все, как есть, даже перечисляет когда-то испытанные эмоции, но последние надежно изолированы от событий. И причина, и следствие известны, но связь между ними не осознается, не переживается в полной мере.

Сама по себе изоляция аффекта является более-менее известной психической защитой. Но до сих пор не удавалось поймать за хвост столь необычную и яркую реализацию этой защиты в потоке речи. Субъект мыслит речью, сознание – это в первую очередь слова. Поэтому лингвистическое оформление психического процесса – ценный материал. Благодаря находке мы теперь яснее понимаем саму механику (или кинетику) защитного процесса. Хочешь ослабить причинно-следственную связь между двумя событиями – разведи их подальше на оси времени. Почему? Потому что оба события находятся в сознании. А наше сознание привыкло (в процессе обучения и воспитания), что вероятность причинно-следственной связи двух событий тем меньше, чем больше времени прошло между ними.

2.3. Щелчки под носом

Начало анализа W примерно совпало с последними сеансами Икара. Поэтому метроном так и стоял на столике. Другие клиенты особого интереса к агрегату не проявляли. Но W без лишних раздумий передвинул столик к своему креслу и несколько раз за сессию включал метроном. Он устанавливал произвольный ритм, запускал метроном и через несколько щелчков выключал. Могло показаться, что W использует метроном, чтобы успокоиться и собраться с мыслями.

Однако вскоре мы заметили, что короткая последовательность щелчков вызывает у W перепад настроения и хорошо скрываемую вспышку агрессии. Речь приобретает характерную чеканку, имена определенных людей произносятся с нажимом. Взгляд, обычно направленный в сторону, сменяется кратким прямым зрительным контактом: клиент как бы проверяет наличие аналитика и готовность последнего выдержать взгляд.

Вы прекрасно знаете, что для каждого клиента мы словно выстраиваем психоаналитическую теорию и технику заново. Не с нуля, не с чистого листа, а именно заново, попутно прислушиваясь к себе. Что там с контрпереносом, нарциссизмом, бессознательным манипулированием, профессиональной паранойей? Поэтому немедленная попытка повторить успех Икара исключалась. Если клиент так реагировал на короткую последовательность щелчков, как повлияла бы на него еще и смена ритма?

Но одна возможность для эксперимента все же была. Передвинуть грузик перед началом сеанса. Тем самым мы смогли проверить, насколько для клиента важен конкретный ритм. Оказалось, что совершенно не важен. Перепад настроения, быстро подавляемая вспышка гнева, элементы немой речи – картина была одна и та же для разных частот. Сам клиент если и перемещал грузик, то не глядя, в некоторое случайное положение.

По поводу случайности. Этим словом нельзя бросаться. Поэтому поясним. Перед началом сеанса и по его завершении мы записывали положения грузика. На метрономах есть такая шкала с цифрами, специально для музыкантов, показывает число ударов в минуту. Очень удобно. Так вот, положения грузика после его перемещения клиентом хорошо укладывались в нормальное распределение. Среднее значение примерно совпадало с серединой метрономной шкалы (120 ударов в минуту).

Вы можете спросить: почему нормальное распределение более случайно, чем равномерное (рис 2.1)? С физической точки зрения именно гауссова кривая описывает большинство случайных процессов. Чем дальше от «колокола», тем больше подозрений, что эксперимент поставлен в слишком идеальных условиях.

Равномерное распределение на гауссиану слабо похоже. И неудивительно – оно достигается, когда кто-то заранее позаботился об уравнивании случайных исходов между собой. Например, изготовил симметричный кубик (выпадение каждой грани равновероятно) или подрубил генератор случайных чисел. В общем, равномерное распределение – это нечто математическое, нормальное – нечто физическое.

Так что, если бы W перемещал грузик равномерно по шкале метронома, это могло вызвать дополнительные вопросы. Возможно, клиент бессознательно «сканирует» свою психику, проверяя ее отклик на разные частоты.

Нормальное же распределение имеет простую физическую интерпретацию – нам удобнее поставить груз в середину. Мозг действительно стремится к симметрии, потому что симметричные конфигурации – это почти всегда минимум потенциальной энергии. Но мы помним (σ-2), что наша нейронная сеть наполнена шумами. Так что поддерживать строгую симметрию мозгу тоже напряжно. Как следствие, возникают случайные отклонения от среднего. Вероятность малых отклонений выше, вероятность больших отклонений ниже, но не нулевая. Настроение боевое, захотелось не сесть, а резко плюхнуться в кресло, выкинув подушку-валик для шеи. И грузик от больших щедрот передвинуть сразу на край шкалы. Бывает такое? Бывает. Но редко. Но бывает.

Итак, перепад настроения и вспышка гнева от частоты щелчков не зависели. А как обстояли дела с количеством щелчков? В среднем за одну итерацию (то есть за один заход) клиент позволял метроному совершить в среднем шесть щелчков. Если точнее, то 6 ± 1. Не пугайтесь. Эта запись означает лишь, что две трети результатов попали между 5 и 7. За пределы отрезка от 4 до 8 не вышел почти никто.

На третьем-четвертом щелчке W демонстрировал подавленную реакцию гнева: соответствующая мимика, подергивание головы, гипертонус плечевых и шейных мышц, сжатые кулаки. В первый раз это удалось заметить, когда метроном щелкал достаточно медленно (50 ударов в минуту). Внимательные наблюдения позволили зафиксировать тот же эффект и при более быстрых щелчках.

На последнем щелчке W удавалось овладеть собой, после чего он поспешно выключал метроном. Меньше минуты он отдыхал, полностью откинув голову и постепенно расслабляя мышцы плечевого пояса.

Все это очень сильно напоминает опыты Вильгельма Вундта. Он включал метроном и прямо спрашивал у испытуемых, что те ощущают при прослушивании щелчков. Ученого интересовало, при каких условиях субъект воспринимает группу щелчков как единое целое и насколько трудно удерживать такие группы в памяти. Для этого испытуемого просили просто слушать, но не считать щелчки. Метроном отщелкивал несколько раз, делалась небольшая пауза, отщелкивание повторялось столько же раз, снова пауза… Затем испытуемый должен был вспомнить, сколько щелчков было в одной группе. Этот показатель Вундт назвал объемом памяти.

Здесь хотелось бы почтить светлую память Валерия Викторовича Петухова. В своих лекциях по общей психологии он часто напоминал слушателям, что средний объем внимания – семь элементов (плюс-минус два). И добавлял: это то количество элементов, по которому можно распознать целое. Если элементов больше, то их ряд не воспринимается как целое, сливается с другими элементами.

Для нашего клиента этим целым являлся подавленный акт гнева. Серия щелчков заставляла психику проходить один оборот цикла смены состояний. Но мы, как и Вундт, будем подходить к вопросам сознания диалектически. Там, где была проявлена целостность, должна была быть и дискретность. Не просто возможность разделения на части. Тут-то все очевидно – щелчки и так разделяются объективными паузами. А эффект, который появляется в результате разделения. Если запустить метроном (не делая искусственных пауз) и попросить субъекта мысленно сгруппировать щелчки, то это потребует определенного внимания. Чем больше группа, тем труднее.

Познавательно, не правдо ли? Но на этом мы прощаемся с Вильгельмом Вундтом. Его щелчки – это ряд однородных, равнозначных стимулов, за которыми нет дополнительного скрытого содержания. Они вызывают у всех примерно одинаковую реакцию, которая обусловлена универсальными свойствами сознания. Для нашего W щелчки были неравнозначны. Богатая эмоциональная реакция указывала, что в игру вступало бессознательное. А Вундт все-таки занимался сознанием.

Какая же личная история скрывалась за бессознательной реакцией на щелчки? Может, течение времени доставляло ему неудовольствие, как и Икару? Скорее наоборот. Мы помним, что клиент использовал время как средство психической защиты, чтобы оттащить аффект от эмоционально значимых событий. Агрессия – это аффект в чистом виде, который у W проявлялся очень отчетливо. Вытеснения или отрицания тоже не было. Какое уж тут вытеснение, если человек может спокойно рассуждать о своей злости, об оттенках гнева и о возможных последствиях несовладания с собой? Психика клиента быстро отслеживала возможный прорыв агрессии, – и клиент оперативно выключал метроном.

Получается, щелчки метронома позволяли клиенту подавлять агрессию. Подавлять, но не управлять. Здесь можно вспомнить, что люди со склонностью к неврозу навязчивости любят все контролировать и прерывать. В частности, это касается прерывания полового акта, задержки разрядки, продолжение ради продолжения, хотя процесс уже не доставляет никому удовольствия. Эти же субъекты отличаются агрессивностью, иногда садистическими наклонностями, постоянно находятся в напряжении.

От внутренней агрессии психика вынуждена постоянно защищаться. Включение метронома вместе с изоляцией составляют неплохую пару психических защит. Когда защита применяется клиентом во время сеанса, то это уже не защита, а сопротивление. Психика сопротивляется обострению внутреннего конфликта. На всякий случай.

Но погодите. Как щелчки помогают защищаться от агрессии, если они ее сами и вызывают? Вот вам и диалектика. Противоположности пребывают в единстве и борьбе. Мы даем противоположностям дополнительную площадку для единства (метроном). Это ведет к обострению борьбы между ними. Противоречия нарастают. А затем разум субъекта внезапно поднимается над собой и ловко разрешает все противоречия. Так и происходит психическое развитие. Акт разрешения разумом внутренних противоречией называется рефлексией[29].

Как же нам подтолкнуть клиента к рефлексии, как разрешить метрономное противоречие? Да как обычно. Устроить маленькую провокацию.

2.4. Спрячь бабушкины часы

Современная мода на полное потакание клиенту несостоятельна и уродлива, ибо является прямым продолжением леволиберальной антикультуры. Это – попытка растлить психоаналитическую методологию, которая есть плоть от плоти великого Австро-Венгерского авторитарного модерна.

Первая попытка начать Эпоху Просвещения, предпринятая французскими аристократами, провалилась. Ибо аристократы, философы, юристы, маркизы де Сады и прочие представители элиты недооценили разрушительного эффекта неуправляемой свободы. Социальное днище, пропитавшись революционными идеями, решило взять реванш за… За что? За свое убожество, за свою бесталанность, за духовную и социальную нищету, за объективную ненужность.

Думаете, это про прошлое? В США контркультурное большинство, сидящее на пособиях, массово проголосовало даже не за кандидата от демократов. А за исламистов и китайцев, щедро спонсирующих избирательную кампанию обманутой жены. Это про будущее. Свобода не рождается внизу, как разрушительная стихия. Это изысканное усложнение всей общественной структуры, которое проектируется номинальной элитой, конструируется элитой фактической, а отстаивается средним классом (нарождающимся сословием). Низы не имеют никакого морального и исторического права на свободу, даже если все общество внезапно становится свободней. Свою свободу толпа всегда использует для уничтожения носителей прогресса.

Именно так поступили с наследием Фройда марксисты и феминистки. Они изуродовали, испоганили, извратили все его идеи. Под маркой «неофрейдизма» миру скормили леволиберализм и культурный марксизм, просто заменив экономические термины на психологические (как сделал Фромм) или антропологические (как сделал Хабермас).

Конечно, многие «специалисты» рассуждают более приземленно. К ним пришел человек, готовый платить за беседу и аренду метронома. Что еще нужно? Но прикрываться они будут, разумеется, некими абстрактными теориями, которые сами же и понаписали.

Просто возьмите любой труд Фройда по психологии бессознательного. Выпишите в столбик ключевые термины, которые использует Фройд: представление, вытеснение, топический подход, либидо, удовольствие… Потом возьмите любую книженцию современных «аналитиков». В электронном виде. И простым нажатием ctrl+F перейдите в режим поиска. Нашли что-нибудь от Фройда? Нет. А если и нашли, то в крайне изуродованном виде. Фантик похож, но вместо конфетки то, из чего конфетки делать не стоит. Даже терминологию не пощадили, что уж говорить об идеях и методических нюансах?

Так вот. Психоанализ пропитан духом не абы какой свободы, а свободы авторитарной, методологически выверенной. Австрийская империя, затем Австро-Венгрия, а с недавних пор[30] Австрия и Венгрия по отдельности – эталон авторитарной свободы, при которой только и возможен триумф науки, искусства, экономики и духа. Аналитики, которые имеют за плечами клиническое или (как автор) техническое образование, это понимают. Но современный сбившийся с пути мир забит гуманитариями, которые готовы в любую щель прятаться от понимания собственной бесполезности.

Психоанализ – это не посиделки и не ожидание у моря погоды. Это, среди прочего, каузальная психотерапия, то есть направленная на поиск причин (causalis). Опять причины! Таковыми в психоанализе считаются неразрешенные психические конфликты между противоречивыми влечениями. Комплексы.

Сопротивление клиента – это очень полезное препятствие, потому что указывает на кратчайший путь к обострению и разрешению противоречий. Полезное, но все же – препятствие. Психоаналитик должен тщательно изучать феномен, структуру и динамику сопротивления, не ослабляя хватку, не позволяя клиенту «соскочить», извлекая максимум информации. Выдержит ли субъект? Если психически здоров, то выдержит обязательно, еще и спасибо скажет. С клиническими психотиками никаких гарантий нет (поэтому мы их отсеиваем на подступах).

Сопротивление – это еще и некая дань уважения, которую субъект платит своей цензуре, прежде чем преодолеть ее запрет. Психика капризничает для галочки или чтобы распалить саму себя перед решающей капитуляцией. Чем эмоциональнее субъект отрицает вытесненное содержание, тем ближе это содержание к осознанию. Говоря «нет», бессознательное соглашается. Ох, как этот пассаж не понравится феминисткам, они обязательно увидят здесь скрытый удар по их кастрационному «этикету».

Только сопротивляясь, психика клиента открывает последние козыри. Сопротивление – основной источник знания о субъекте, мощный аналитический ресурс. Но сопротивление должно быть не только проанализировано, но и преодолено. Проанализировать значит осознать, понять причину, выразить в свободной речи, преодолеть и подчинить себе. Себе – это кому? Не аналитику, конечно же, а клиенту. То есть анализировать, осознавать и все остальное должен клиент. А кто же еще? Олег Иваныч, что ли?

Итак, надо было аккуратно подтолкнуть клиента к рефлексии, к обсуждению эмоций, вызванных щелчками метронома. Столкнуть W и время лбами.

Решение простое (из скромности не добавляем, что гениальное). Поставив метроном на столик, мы добились нового эффекта. Значит, теперь надо этот метроном убрать. Что и было сделано перед очередным сеансом – агрегат отправился в шкафчик. Минут пять W молчал, пытаясь собраться с мыслями. Начал говорить, сбился с мысли, замолчал. Смутное беспокойство нарастало. Наконец, он перестал смотреть в сторону (как обычно делал) и принялся взглядом обыскивать кабинет.

Кл.: Тут стояли часы для гипноза.

А.: Метроном?

Кл.: Да. Можно его вернуть на место?

А.: Зачем?

Кл.: Помогает собраться.

А.: Почему часы для гипноза?

Кл.: Загадка. Стоит в кабинете, тикает, но время не показывает. Разгадка. Часы для гипноза. Вы же их специально сюда поставили, чтобы я спокойнее был. Это гипноз. Я не прав?

А.: Почти. Вы сами себя гипнотизировали. Это немного по-другому работает. Сейчас. Прислушайтесь к ощущениям. Готовы?

(метроном извлечен из шкафчика, выставлен медленный темп – 50 ударов в минуту)

1. Выполняется ровно один щелчок метронома.

А.: Что чувствуете?

Кл.: Бодрость. Собранность.

(Далее W рассуждает о своих ощущениях и, следуя по цепочке ассоциаций, добирается до воспоминания-первоисточника; для компактности промежуточные звенья нарратива пропущены.)

Кл.: Когда я учился, младшим курсам не давали общежития. Жил я у дальних родственников… А с утра были лабораторные работы. Их нельзя было пропускать. У нас вообще ничего нельзя было пропускать, но всякую электротехнику – особенно. Приходилось вставать рано, добираться до вуза по темноте и холоду. Я придумал себе испытание – просыпаться за секунду до звона будильника. Получилось. Будильник был старый и перед самым звоном он негромко щелкал. Мне удавалось слышать щелчок сквозь сон. Я просыпался бодрый, довольный собой и на этой волне быстро собирался и ехал в институт. Потом я стал просыпаться на полчаса раньше и путь до института проделывал пешком. Ух, хорошо было! Свежий ветер в лицо, улицы еще полупустые, в голове полный порядок.

А.: Согласен, приятное состояние. Когда вы в последний раз его испытывали?

Кл.: (долго вспоминает) В 1994 году был переезд, и я выбросил будильник. Все.

А.: Что же мешает испытывать состояние бодрости без будильника? Без щелчка?

2. Еще один щелчок метронома. Ровно один.

Кл.: Я тоже часто об этом думал. Почему больше ничего в голове не щелкает? Ни идей, ни вдохновения. Будильник не виноват. Мне просто грустно. Уехал из любимого города, выбрал не ту семью. Грустно, что не нашел в себе силы сразу послать благоверную куда подальше.

А.: Итак, вы чувствуете грусть?

Кл.: (крайне неуверенно) Да…

А.: Это точно грусть?

3. Еще один щелчок метронома.

Кл.: Нет! Это точно не грусть! Мне обидно. Глобально обидно. Я ей столько всего позволял. Терпел ее родственников. И сколько раз планировал порвать. Уйти и не назваться.

4. Щелчок метронома.

А.: Что мешало?

Кл.: (гневно, почти срываясь на крик) Бизнес! Я делал бизнес! Один бизнес, второй, третий! Не до личной жизни было. Да и какая личная жизнь с этой образиной?! Отожралась так, что в дверь не пролезает.

5. Щелчок.

А.: Поэтому вы каждый раз разрушали старый бизнес?

Кл.: (гораздо спокойнее) Ну, я бы так не ставил вопрос. Под таким углом. Не знаю. Просто надоедало. Задалбывало. Просто.

А.: С нуля строить проще, чем перестраивать?

Кл.: Не скажите. Хотя новая семья мне бы давно не помешала.

А.: Что нужно, чтобы строить с нуля?

Кл.: Бизнес или семью?

А.: Бизнес.

Кл.: Решимость.

А.: А семью?

Кл.: Еще решимость. И чтобы за**ало все.

А.: И куда делась решимость?

6. Последний щелчок.

Кл.: (сдувает с ладони воображаемый порошок). Пффффф, ветром сдуло. Усталость, пустота. Щелчка не хватает.

А.: Еще раз – зачем Вам щелчок?

Кл.: Чтобы собраться.

А.: Каким образом?

Кл.: Собраться. Собрать себя. Военные сборы. Собрать все силы. Подтянуть резервы. Мобилизоваться.

(Клиент знает о пользе свободного ассоциирования и при случае пользуется им.)

А.: Для чего?

Кл.: Для разрыва, конечно же. Там нужно все одним ударом кончать. Иначе запудрят мозги. Когда я собираюсь поставить точку, жена начинает свой доклад про то, как много она для меня сделала. А я теряюсь. У меня только одно большое ощущение гадливости. Ну достала она меня. Ну накопилось. Что конкретно, не могу вспомнить. Потом вспоминаю, конечно, но не дома.

А.: На работе, во время чьего-нибудь доклада?

Кл.: Да…

А.: И монолог супруги вы назвали докладом.

Кл.: Сам назвал? Так и сказал «доклад»?

(Классическая реакция на прорыв вытесненного, запоздалая попытка отрицания авторства, такие речевые мелочи очень ценны.)

А.: Сами. Еще вы говорили, что агрессию у вас вызывают не все докладчики, а только некоторые. Сходство с манерами супруги есть?

Кл.: (судя по мимике, проговаривает про себя фразы других людей) Какое-то есть. Не могу понять, какое. Ну говорят они вроде гладко, не подкопаешься. Но бесят. Жду, что вот прям сейчас найду подводный камень или разводилово. Или увижу путь к успеху.

А.: Чтобы внутри что-то щелкнуло?

Кл.: Во!

А.: А оно не щелкает?

Кл. Не-а.

А.: У нас остается не так много времени. Предлагаю следующее. Я сейчас запущу часы для гипноза. Закройте глаза. Вдыхайте на каждый третий щелчок. Дыхание ровное. Вы проделали долгий путь к своему бессознательному. Теперь бессознательное открыто вам. Вы свободно и уверенно погружаетесь в воспоминания. Вы вспомните все основные претензии к супруге и ее родственникам. Воспоминания сами выстроятся в нужные слова и фразы. Выскажете Вы их не здесь, а дома. И ваша воля будет крепче любых попыток запутать или сбить Вас с темы.

2.5. Полет разборов

Знакомые с техниками гипноза прекрасно представляют, каким тоном с какой ритмикой были даны указания. Фройд, как известно, был не самым хорошим гипнотизером, поэтому немного вредничал на сей счет и запрещал использовать трансовые техники в психоанализе. Шандор Ференци наоборот не имел ничего против гипноза.

Кому верить? Здесь работает правило «послушай современных аналитиков и сделай наоборот». А они, протаскивая леволиберальные идеи под ширмой науки и психологии, активно возражают против любого «авторитарного» подхода. В некоторых штатах США вообще законом запрещено применять гипнотерапию для работы с эгодистонными сексуальными предпочтениями. Эгодистония – это жутко неприятное состояние субъекта, когда он страдает от собственных привычек, особенностей, ориентации… И нет ничего зазорного, если человек хочет по-быстрому разобраться в себе и кое-что починить. Например, активный гомосексуализм, который (по Ференци) часто оказывается обыкновенным неврозом навязчивости[31].

А что? Многие успешные, немного авторитарные мужчины средних лет с помощью навязчивых движений снимают стресс. Кто-то четки перебирает, кто-то метрономом щелкает, а кто-то вот креативных менеджеров за филейную часть хватает. Ну нервный тик у человека такой, что ж поделаешь? Правда, ради этого открывать в учреждении отдельный «креативный отдел»… Нет, нам чужих денег не жалко. Просто невроз пройдет, а отдел останется. И что потом с мальчиками-менеджерами делать? Только раздарить ровесникам, у которых невроз навязчивости на фоне кризиса среднего возраста еще не прошел. Вот эта ситуация психоаналитически очень быстро исправляется. В США же за саму попытку решения можно сесть, ибо толерантность.

Так, слушатели (и читатели) оживились. Хорошо. Возвращаемся к сути. Гипноз иногда очень полезен. Например, вы сильно ограничены по срокам. Или надо красиво оформить инсайт (озарение) клиента – для этого нужна мягкая форма гипнотической интервенции, ни в коем случае не транс. Нашу интервенцию осуществляет не аналитик, а бездушно щелкающий метроном. Наши руки чисты.

Оставшиеся несколько минут метроном был постоянно включен. Частота – 50 щелчков в минуту. У клиента не было возможности выключить метроном, но он и не выказывал такого желания. W не сразу закрыл глаза, смотрел (как обычно) в сторону, но более напряженно. Чтобы спокойно вслушиваться в щелчки, прикладывал видимые психические усилия.

Первые 20 щелчков клиент явно испытывал дискомфорт. Напряженные мимика и взгляд, сжатые кулаки, поднятые плечи. Постепенно успокоился и расслабился. После 60–70 щелчков закрыл глаза, стал глубоко и ровно дышать. Примерно через 10 минут (500 щелчков) клиент уснул в кресле.

На выключение метронома не среагировал. Чтобы разбудить клиента и сохранить нужный настрой, был сделан одиночный щелчок метронома. Такой же короткий одиночный щелчок издавал когда-то будильник W, что ассоциировалось у него с повышенным эмоциональным фоном при пробуждении. Клиент проснулся, открыл глаза. Взгляд ясный, открытый, быстро сфокусировался.

Кл.: (встает) Теперь точно знаю, что и как буду говорить.

А.: Бодрость и собранность? (Так сам клиент описывал свое состояние после первого щелчка – классическое возвращение речи.)

Кл.: Так точно.

Клиент надевает головной убор и тут же поправляет, как перед военным смотром. Непроизвольно подносит правую ладонь к виску, как будто отдавая честь. Чеканным шагом движется к выходу. В этой моторной регрессии было отыграно вытесненное желание W сделать карьеру военного. Еще один отзвук прошлых амбиций – ассоциативная реплика клиента «Собраться. Собрать себя. Военные сборы. Собрать все силы».

Откуда именно такая интерпретация? Во-первых, сам клиент об этом вскользь упоминал на некоторых сеансах. Во-вторых, на следующей же встрече он более подробно рассказал о своих упущенных возможностях. Знакомства, ум, квалификация инженера, хорошее образование и физические данные позволили бы W сделать успешную карьеру военного. Но родственники жены (во главе с последней) активно запротестовали. Одни не желали отпускать «свой» источник дохода в дальние края. Другие не желали вместе с этим источником по дальним краям ездить. Третьи запугивали рисками для жизни и свободы. Окончательно добила мужчину позиция его собственной родни, которая мастерски умела хранить молчание в самые критические моменты.

Именно эти «семейные обстоятельства» и заставили W прервать получение военного образования. Они же не позволили перспективному инженеру свалить за границу и заниматься вторым любимым делом. А там, глядишь, и первым (американская оборонка никогда не брезговала брать приезжих высококлассных спецов). Пришлось придумывать третье дело – сидеть в родном городе, строить бизнесы один за другим и вести настоящие боевые действия с братками (хоть какая-то отдушина).

Еще два сеанса прошли в классическом ключе свободных ассоциаций и разматывания длинных цепочек воспоминаний и обид. Вопреки некоторым ожиданиям, клиент не торопился смещать фокус нарратива в семейную область. Он занимался методичной вербализацией тех эмоций, которые у него вызывали партнеры по бизнесу, субподрядчики, бюрократы разных уровней и (до кучи) бывшие однокурсники.

W больше не обрывал цепочки свободных ассоциаций с помощью темпоральных конструкций и метронома. Он доводил каждый эпизод до конца, завершая парой крепких словцов в адрес действующих лиц.

А.: Осталось пять минут до конца сеанса. Есть что-нибудь, что вы хотели рассказать, но не успели?

Кл.: Нет. Я рассказываю, что хочу, но никуда не спешу. Завтра про одного е***тяя расскажу, вместе с ним (название объекта) строили. Таких е***тяев я еще не видел.

А.: Вы заранее знаете, про кого будете рассказывать?

Кл.: Да.

А.: Специально продумываете?

Кл.: Нет, все само в голову лезет. Лезло и раньше. Сейчас лезет в порядке очереди, без суеты.

А.: Метроном?

Кл.: Да.

А.: Но говорили вы тогда не о бизнесе.

Кл.: Я помню! Вы не думайте, я не бегаю от семейных проблем. Просто не готов пока некоторые вещи озвучивать.

А.: Это естественно. Вы уже победили, поэтому можете позволить себе расставлять точки над Ё в любом порядке.

Кл.: Победил. Но до Дня Победы еще дожить надо. И своих не перебить.

На следующем сеансе смысл последней фразы W прояснился. В его рассказах все больше людей из делового окружения получали нелицеприятные ярлыки. Параллельно клиент обрывал многочисленные деловые и неформальные контакты, давно его тяготившие.

Кл.: Я хочу понять… Я их всех ненавидел раньше? Так?

А. (молчит)

Кл.: Наверное, так. Но не всех. Сейчас тоже не всех. Но очень многих. За**али просто до пятьдесят третьего позвонка. Чем? (Смотрит на метроном.)

А. (молчит)

Кл.: Да понятно чем. Болтовня, обещания, треск сплошной. Жизни нет, сплошной радиошум. С кем на связь ни выйду, приходится помехи слушать. Вот я начал глушить вражеские глушилки. Агрессивно глушу. Многим достается на орехи. Зато работать стали лучше. Вообще это нормально – в одном человеке столько злобы?

А.: Агрессию нельзя все время подавлять, иначе наступает взрыв.

Кл.: Взрыв. Взрывная волна. Ну это все меняет! Нечего бегать по линии фронта, когда вокруг снаряды взрываются. Сами виноваты.

А.: Почему снаряды вдруг стали взрываться?

Кл.: Не знаю… Взрыв на складе боеприпасов.

А.: Что склад делает на линии фронта?

Кл.: Тогда это артиллерия пристреливается! Ну точно. Это ведь я сам начал разбор полетов. Не какой-то там склад случайно взорвался, а я сам подвез к артиллерии боеприпасы. Иначе склад действительно взорвался бы.

А.: Действительно, нет выбора: воевать или нет. Есть выбор, где будут взрываться снаряды. На линии фронта или у вас в голове, то есть на складе.

Кл.: А Вы знаете, как пристреливаются? Устанавливают репер на местности и ***ат по линии, пока вилку не получат. Вилка знаете что такое? Ну, неважно. Короче, я выбрал себе репер. Бодрость, собранность. И чтобы никто на мозги не капал. И теперь стреляю по местности, чтобы линию разрывов получить. Два дела делаю. И разгон даю тем, кто давно напрашивался. И к точечным ударам по стратегически важным целям готовлюсь.

А.: Вы сами ответили на свой вопрос. Будем продолжать пристрелку?

Кл.: Конечно! Сегодня стреляем по (фамилии партнеров по первому бизнес-проекту и эмоциональный монолог о человеческой расхлябанности)…

Пристрелка длилась еще несколько сеансов. Затем клиент задумался: может, он обидел кого-то зря. Но оказалось, что почти все попавшие под раздачу регулярно создавали проблемы для бизнеса и спокойствия W. То есть выбор целей для агрессии (σ-9) был детерминирован и логичен.

Но неужели у нас так мало людей могут и хотят нормально работать? Во-первых, да, очень мало. Во-вторых, все успешные люди проходят этот этап развития, когда их окружение массово и почти синхронно косячит. Еще один кризис, который необходимо преодолеть каждому, чтобы продолжить развитие. Так что вопрос не праздный. Нас всех это касается.

W так и не преодолел этот кризисный рубеж. Он все время начинал бизнес с нуля, но сохранял старые связи. К ним добавлялись новые связи, которые были ничуть не лучше. Соответственно росло и число накосячивших.

Кл.: На самом деле, не удивляюсь я их косякам. Я сам откладываю серьезный разбор полетов до последнего. Причину Вы уже знаете.

А.: Главное, что теперь вы тоже знаете причину. Озвучьте ее.

Кл.: Вместо списка конкретных претензий в голове – шум, усталость, внутренняя борьба. Не хватало щелчка.

А.: Сейчас вы уже не используете метроном?

Кл.: Мне достаточно мысленно щелкнуть. И – бодрость, собранность.

А.: Хорошо. Что планируете делать дальше?

Кл.: Конкретные меры. Я уволю еще многих людей. В том числе из своей семьи и жизни.

А.: Вот и хорошо. Тогда рекомендую начать массовое увольнение с меня. Если будет потребность, приходите. Но сейчас вам не нужны ни аналитик, ни метроном. Исходная проблема с перепадами настроения и вспышками гнева решена, не так ли?

Кл.: А, это… Я и забыл. Гнева нет, есть злость.

А.: В чем разница?

Кл.: Гнев мешал. Злость помогает решать вопросы и расчищать плацдарм. Гнев был вспышками. Зол я в последние дни постоянно. Это приятная злость. Даже не злость… Бодрость. Собранность.

А.: Мысленный щелчок?

Кл.: Так точно.

А.: Что и требовалось доказать. Вы управляете своей психикой лучше многих. А значит, Вы уже победили. Поздравляю вас с тотальной победой.

Кл.: (уже стоя на пороге в верхней одежде и головном уборе) А вы уверены, что победа будет именно тотальной?

А.: Конечно. Тотальная война обещает тотальную победу. Главное, пленных не брать.

Кл.: (отдавая честь) Есть пленных не брать!