Оглавление

Глава первая, в которой доктору приходится с чего-то начать

Из дневника доктора Уотсона

25 марта 1892

— А вот и неприятности. Заказывали? Получите! — Холмс сложил газету и посмотрел на меня. Слишком сердито для почтальона. — Я предупреждал, что добром ваш демарш не кончится.

С тех пор, как он уверился в том, что ему с его проницательностью удалось при всей моей уклончивости распознать во мне своего личного тайного биографа-хроникера, он рассудил, что такой талантливый, но все же пока еще подающий надежды молодой писатель, как я ни за что не разовьется в по-настоящему значительное явление без мудрой, но твердой направляющей руки такого одаренного литературного критика и наставника, как он. То ли все дело в настроении Холмса, переменчивом как погода, то ли он прослышал где-то, что кнут подают вместе с пряником, только теперь на мою долю выпадают и комплименты, и упреки, причем нередко одновременно. Щедрые похвалы непременно дополняются мелочными придирками, впрямь как наше лондонское солнце — капризным колючим дождиком. Его замечания, поправки и пожелания для будущих новелл касаются и сюжетов, и того как поданы его характер и ловкость в работе, но самое главное для этого человека всегда заключено в назначении произведения. Рассказ обязательно должен служить определенной цели. Если от первых новелл вроде «Скандала в Богемии» было довольно и того, что они познакомили публику с выдающимся сыщиком и его методом, то от остальных, прежде всего в интересах читателя, требовалось кое-что пооригинальнее. И всякий раз что-нибудь новенькое, потому что недоразумения, которые случались с нами, отличались завидным разнообразием, и чтобы их уладить (хотя бы на бумаге), нужно было обладать исключительным воображением.

И я всегда с ним соглашался. Однако, насчет «Пестрой ленты» наши взгляды разошлись. С самого начала я твердо держался мнения, что в публикации этого рассказа нет никакой необходимости, более того, инстинктивно чувствовал, что лучше бы эту давнюю и забытую всеми историю оставить там, где ее и забыли. Поэтому, хоть помимо нее я не написал и всего остального, «Пеструю ленту» я склонен считать более всего не имеющим отношение ко мне рассказом, то есть самым-самым не своим из всех, что мне не принадлежат,.. или принадлежат не мне, как угодно. Как уже известно читателю моего дневника, моему перу не принадлежит абсолютно всё, что создано в литературе. Не только Дойлом, но и другими, начиная еще со времен Гомера, и по сей день, потому что, даже если начать смотреть с этих самых времен, получится, что я не написал ничего кроме этого дневника, который, кстати, пока тоже никому на глаза не попадался, так что на сегодняшний день у меня вообще нет ни одного читателя, даже этого дневника, не говоря уже о каких-то рассказах. И все равно, при всем нескончаемом разнообразии многовекового наследия чужого усердия «Пестрая лента» настолько отдалена от моего сознания, настолько чужда мне, что, честное слово, уж лучше «Песнь о нибелунгах», уж лучше я напишу ее, если потребуется, что угодно, только не «Пеструю ленту»! Я бы не приложил к ней руку, даже если бы Дойл ее не написал. Даже вместо него не стал бы, как бы Холмсу этого ни хотелось. Потому что, несмотря на то, что, например, тот же «Союз рыжих» тоже не принадлежит моему перу, все же, если б мне пришло в голову его написать, это была бы недурная мысль, то есть я бы ничего не имел против этого. Просто взял бы и написал. И получилось бы точь-в-точь как в итоге и получилось, только не у меня. Но насчет «Пестрой ленты» — совсем другое дело. Ни за что! Ни в коем случае не следовало извлекать это покрытое пылью дело из темного чулана далекого прошлого. Тем более сейчас, когда оно, спустя столько времени, вдруг ожило таким странным образом. Тем не менее, факт остается фактом: две недели назад «Пестрая лента» увидела свет. Обычным путем — в февральском номере «Стрэнда», но наша реакция была необычной. Лишь внешне она казалась дружной, поскольку оба мы испытали неподдельное изумление. На самом деле причины такого чувства у каждого из нас были абсолютно разные, потому что Холмс не ожидал, да и не хотел такого рассказа, а я не ожидал никакого рассказа. Еще тогда уста раздосадованного Холмса определили поступок Дойла, как «мой демарш». Сейчас же, когда газеты напечатали реакцию противной во всех смыслах стороны, он в очередной раз напомнил мне, как я виноват в том, чего не совершал.

Перечитав написанное выше, я вдруг осознал, что порядком заморочил головы читателям. А все потому, что взялся описывать события в обратном порядке. Ужасно досадно, но выглядит все так, будто я собрался вести повествование задом наперед, на манер некоторых современных писателей. Есть, знаете ли, такие оригиналы. Начинают сразу с финала, так сказать, в качестве разминки, затем подсовывают читателю развязку, которая то ли развязывается, то ли завязывается в завязку, а потом уже, когда он прочувствует, как говорится, атмосферу произведения, доводят его до экстаза оглушительным вступлением, венчает которое интригующее во всех смыслах предисловие редактора.

Нет, такая мода не по мне. Просто события, послужившие началом (а заодно и концом, как мы когда-то думали), свершились весной восемьдесят восьмого года, то есть четыре года назад, а некоторые из них даже еще раньше, во времена, когда в моей жизни не было Холмса. Тогда я еще не вел дневник, поэтому у меня нет о них никаких записей. Мне еще придется изрядно покопаться в памяти, чтобы извлечь их и зафиксировать здесь. Этим я займусь, когда у меня высвободится время, то есть когда я внесу сюда продолжение, потому что оно тоже не записано, хотя случилось совсем недавно, а именно в конце прошлого года. Я не записал его, потому что не догадывался, что за ним последуют и продолжение продолжения, то есть выход этой чертовой «Пестрой ленты», и сегодняшнее окончание, которое тоже, пока я буду возиться со всем остальным, перестанет быть окончанием, так как за это время успеет произойти еще что-нибудь, и так без конца. Теперь, по счастью, все понемногу встает на свои места, то есть еще больше запутывается, но, по крайней мере, теперь я осознаю, как все это важно, и что необходимо заняться восстановлением хронологии, пусть и в таком диковинном порядке. Итак, я уже немного рассказал про сегодняшнее пока-что-окончание, не очень внятно, следует признать. Но я еще поправлюсь и расскажу об этом подробнее, потому что пока все равно будет непонятно. Сейчас же, я думаю, самое время рассказать о продолжении, которое случилось, как я уже сказал, в конце прошлого года, а именно в середине декабря, то есть с изрядной паузой (в несколько лет!) после начала, которое обязательно тоже здесь появится, дайте только время. Ладно, приступаю, а то я так никогда не начну.

Как я уже сказал, стоял декабрь. Не помню, какой был день недели, но могу сказать точно, что было утро ближе к полудню. В то время мы занимались пропавшим алмазом графини Моркар, точнее говоря, готовились к тому, чтобы он пропал, и ежедневные многочасовые упражнения с горошинами и отмычкой порядком измотали меня (история с вышеупомянутым алмазом описана в первой части цикла «Другой Холмс», в книге «Начало» — прим. ред.). Помимо своих учителей — Холмса и миссис Хадсон — мне ужасно хотелось увидеть еще чье-нибудь лицо, желательно не такое суровое. А уж против того, чтобы к нам пожаловала Элен, я тем более ничего не имел. Наша давняя знакомая, и какая! В общем, Элен Стоунер мы не только сразу же узнали и вспомнили, но и встретили по-особенному оживленно.

— Вот так встреча! — воскликнул Холмс, едва только она вошла и поприветствовала нас. –Здравствуйте! Если не ошибаюсь, мисс Стоунер? Или быть может…

— Миссис Армитедж, — с улыбкой опередила Элен его догадку.

— Ну как же, вы же собирались замуж, помню-помню. — Почесыванием затылка Холмсу всегда удавалось извлечь из недр своей памяти даже казалось бы напрочь позабытые факты.

— Рада видеть, что вы меня не забыли.

— Еще бы! –воскликнули мы оба, а Холмс еще и добавил невольно: — Разве такое забудешь. Хотя кажется, минула целая вечность.

— На самом деле всего четыре года, мистер Холмс, но вы правы. Я действительно выгляжу так, будто прошло лет сто, так что ваш комплимент вполне заслужен.

— Ну что вы! Я совсем не это имел в виду. — Холмс немного смутился и потому решил быстро перейти к делу. — Не спрашиваю, как поживаете. Если бы все было замечательно, вряд ли мы имели бы удовольствие видеть вас, не так ли?

— Да, мистер Холмс. Вы тогда очень помогли мне, за что я вам горячо признательна…

— А теперь вам снова требуется моя помощь?

— А теперь вы еще и знамениты, — Элен снова улыбнулась, будто подтрунивая над Холмсом, но тут же сникла, не справившись с ролью обаятельной особы. Источать очарование ее измотанный и встревоженный вид был не способен. — Конечно, вы угадали. Мне как никогда… впрочем, в прошлый раз я это уже говорила… значит, мне, как и тогда, то есть категорически нужна ваша помощь.

— Неужели снова вопрос жизни и смерти?

— Я бы сказала, вопрос качества жизни, — уточнила она с невеселой усмешкой.

— Значит, еще серьезнее, — заключил Холмс, переводя взгляд с ее лица куда-то в невидимую точку перед собой, как делал всегда, когда сосредотачивался. — Новое дело?

— Старое, но с новыми обстоятельствами.

— Даже так?! — изумление Холмса было таково, что попытку сосредоточиться пришлось отложить. На Элен он взглянул с откровенным недоверием. — Разве такое возможно? Дело закрыто, я же помню вердикт.

— Поверьте, мистер Холмс, я ошеломлена не меньше. Сначала я просто не могла в это поверить, поэтому рассчитывала обойтись без вас.

— И тем не менее вы здесь, — мрачно произнес Холмс. — Все так плохо?

— Еще не знаю, — заметив реакцию Холмса и не желая пугать его раньше времени, миссис Армитедж заговорила ободряюще. — Возможно, я кажусь вам хладнокровной и уверенной, но, если так, поверьте, это обманчивое впечатление. На самом деле меня легко сбить с толку. Особенно в последнее время.

— И кто же сбивает вас с толку в последнее время?

— Вы не поверите, но это мистер Ройлотт! — она даже засмеялась при этой фразе, но смех ее звучал жалко, как у человека, констатирующего свое отчаянное положение.

— Кто?!?! — Холмс слегка подпрыгнул. Да, не высоко, но он сделал это, не вставая и не отталкиваясь руками, то есть прямо из сидячего положения, из чего следовало, что эту фамилию он помнил достаточно хорошо.

— По счастью, не тот о ком вы подумали.

— А есть другой?

— Нашелся.

— Вот как? И кто же он?

— Двоюродный племянник.

— Но разве доктор Ройлотт не последний представитель рода?

— Я тоже была в этом уверена. Но неделю назад в наш дом в Рединге заявился некто мистер Файнд. Он назвался адвокатом и заявил, что представляет интересы Мартина Ройлотта, сына двоюродного брата моего покойного отчима. Того самого брата, который занял когда-то давным-давно деньги отчиму на обучение в университете. Впрочем, этот брат тоже давно умер, так что Мартин Ройлотт, если верить словам его адвоката, теперь уже взаправду последний носитель этой фамилии. Стоит ли говорить, мистер Холмс, как меня оглушила такая новость!

— Думаю, не стоит.

— Ни нам с Джулией, ни нашей матери никогда и в голову не пришло бы засомневаться в том, что наш отчим — единственный Ройлотт и что у него нет родственников, даже самых дальних.

— Насколько я понимаю, такая убежденность у вас создалась, благодаря ему?

— Я полагала, что он и сам не сомневался в этом.

— А теперь вы так не думаете?

— Я не знаю, рассказывал ли он матери о своем брате, и о том, что у того есть сын. Его брат, как и он, тоже жил где-то вдали от Англии. Нет ничего странного в том, что между ними были утрачены все связи. Возможно, до него дошли слухи о смерти брата. Возможно, он рассудил, что племянник тоже либо умер, либо никогда не вернется в Англию, так что ничего плохого не случится, если…

— Вы сейчас пытаетесь его выгораживать.

— Потому что сама очень зла на него. Чем бы это ни было с его стороны — небрежностью или умыслом, в любом случае, спустя столько лет, это обернулось большой проблемой. Дело в том, что он вступил в брак с нашей матерью еще в Калькутте больше тридцати лет назад. С тех пор точно неизвестно, удочерил ли он нас с Джулией официально.

— Раньше вы не интересовались этим вопросом?

— Нет, поскольку в этом не было нужды. Я не сомневалась, что мы с сестрой единственные наследники. А теперь и спросить некого.

— Но должны же остаться какие-то документы?

— Здесь, если что и было, то утеряно еще со времен нашего переезда из Лондона в Суррей. Придется посылать запрос в Индию. Если и там ничего не обнаружится, сказать определенно, чьи шансы лучше — приемной дочери или двоюродного родственника, сейчас никто не возьмется. Ситуация настолько запутанная, что наш поверенный, мистер Диффендер, сказал, что разбирательство может выйти долгим, и исход его совершенно не ясен. И вот тогда-то я вспомнила про вас.

— Напомните, пожалуйста, финансовую сторону дела.

— По завещанию нашей матери мы с Джулией после замужества должны были унаследовать по трети дохода от ее бумаг. После смерти отчима в нашу собственность переходила оставшаяся треть и — по линии Ройлоттов — их родовое имение Сток-Моран, тот самый дом с куском прилегающей земли, где вы…

— Да, я прекрасно помню это место. А доход вашей матери..?

— На тот момент он составлял семьсот пятьдесят фунтов в год.

— До замужества любой из вас с сестрой ваш отчим владел всем имуществом, включая деньги?

— Верно. Согласитесь, весьма выгодное завещание.

— Еще бы! Уже ради этого стоило повстречать вашу матушку. Лично я все больше склоняюсь к мысли, что ваш отчим, не зная толком ничего о судьбе своего брата и его семьи, решил скрыть от вашей матери сам факт его существования, чтобы склонить ее составить такое завещание. Но в итоге, насколько я помню, лично для вас все завершилось наилучшим образом?

— И я всегда находила это справедливым, — внезапный разворот к самооправданию поколебал и без того изрядно потрепанное душевное равновесие Элен, так что в тоне ее послышался вызов, но выражения наших лиц сулили самое теплое участие, и она продолжила уже спокойнее. — Но вы правы. Я получила не только положенную мне долю, я получила все. В том числе и Сток-Моран. Так уж вышло.

— Поскольку ваша сестра тоже скончалась, — заключил Холмс.

— Верно. За два года до отчима.

— Благодарю вас, теперь я все вспомнил. И с чем же к вам заявился мистер Файнд?

— Он сказал, что новоявленный мистер Ройлотт совсем недавно вернулся в Англию и уже здесь узнал о смерти своего двоюродного дяди. Он очень опечалился тем, что родовое поместье ушло в чужие руки.

— Он имел в виду ваши руки, или вы продали Сток-Моран?

— Мне пришлось это сделать. Дом был заложен и вдобавок ветшал на глазах. Чтобы закрыть долги и выручить хоть какие-то деньги, пока цена не упала окончательно, я выставила его на продажу. Кроме того, мой муж как раз тогда затеял собственное дело, и ему очень требовались средства. А сейчас мистер Мартин со своим адвокатом намерены оспорить и законность продажи, и то, как закрывались долги, то есть будут настаивать, чтобы часть из них покрывалась средствами из дохода, а не из той суммы, что удалось выручить за Сток-Моран.

— Прижимистые джентльмены, что и говорить.

— Но и это еще не все, — вздохнула Элен. — Они собираются предъявить права на долю отчима и даже на долю Джулии!

— Ватсон, не так давно вы меня спрашивали, может ли наглость вызывать восхищение, — повернулся ко мне Холмс. — Вот это как раз тот случай. Неужели завещание оставляет такую возможность?

— В тексте это прописано не достаточно отчетливо. Поскольку никто не предполагал появления еще каких-либо претендентов, подразумевалось само собой разумеющимся, что все достанется нам с Джулией, но это не оговорено соответствующими словами, и теперь все в руках юристов. Этот мистер Файнд держался со мной очень уверенно, можно сказать, нахально, и уверял, что, если мы не договоримся, ему достанет опыта и ловкости повернуть дело в пользу мистера Мартина. Я могу быть твердо уверена только насчет собственной доли, поскольку соблюла единственное необходимое условие ее приобретения — вышла замуж. Если суд оставит меня с третью от того, что я имею сейчас, да еще обяжет вернуть средства от продажи дома, это будет катастрофой, мистер Холмс! Я не преувеличиваю. Мой муж оказался не слишком успешным дельцом. Когда я увидела, в какой ужас его привели запросы мистера Файнда, то заставила признаться, каковы его достижения на поприще предпринимательства. Жалкие, скудные, ничтожные — он предложил мне на выбор любое из этих слов.

— И тем не менее, они предлагают мировую. Вы не задумывались, почему ваши оппоненты отправились не в суд, а к вам? Так ли уж они уверены в успехе, как пытаются убедить вас? Этому мистеру Мартину еще придется доказывать наличие крови Ройлоттов в своих… э-э-…кровеносных сосудах. А Калькутта, тем временем, глядишь, порадует вас хорошими новостями. И потом, ваш поверенный сумеет, я думаю, дать надежный отпор хитроумию мистера Файнда. Каковы, по его мнению, ваши шансы по части остальных двух долей дохода?

— Пятьдесят на пятьдесят.

— Совсем неплохо. А каковы условия мирового соглашения?

— Половина дохода и возврат в течение трех лет денег от продажи с пересмотром условий покрытия долгов.

— Попробуйте потянуть время. Нужно присмотреться, чтобы понять, чего стоят их возможности. Они хотят взять вас нахрапом, значит, вы должны взять их измором. Обещайте подумать, ссылайтесь на отсутствие средств, просите отсрочку, короче говоря, делайте все, что придет в голову, и наблюдайте их реакцию.

На каждое рекомендуемое действие Элен отзывалась мягким кивком, но этот жест согласия как-то плохо вязался с выражением ее лица. Оно оставалось озабоченным, а под конец реплики Холмса исказилось гримасой жесточайшего нетерпения. Это нетерпение придало ей ту же решимость, что так повлияла на нас четыре года назад. Она почти с отчаянием посмотрела на Холмса, как бы говоря: «Хватит! Пришло время ухватиться за последнюю соломинку, как бы эта соломинка ни возражала».

— Мистер Холмс, — заговорила она, так наглядно собравшись с духом, — возможно, мое предложение покажется вам неожиданным, но я подумала, что было бы здорово, если бы доктор Уотсон поддержал нас… меня, а мне сейчас, что и говорить, очень неуютно.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Ну как же! — Элен бросила на меня молящий взгляд, как когда-то, и этот взгляд, тоже как когда-то, пронял меня до глубины души. — Ваши блестящие рассказы просто чудеса творят! Напиши вы такой рассказ для меня, я бы чувствовала себя в полной безопасности, как за каменной стеной.

— Вы хотите, чтобы Ватсон… тьфу! — вмешался Холмс и тоже взглянул на меня, но уже с досадой, что поддался указке клиента. — Вы неправильно поняли, миссис Армитедж. Конечно же, Ватсон не имеет к этим рассказам в «Стрэнде» никакого отношения. Всем известно, что их пишет кто-то другой. Кто угодно, но только не доктор Уотсон. Но вот кто именно…

— Прошу прощения… я хотела сказать, если бы мистер Дойл, кто бы он ни был… я полагала, мистер Холмс, что вы знакомы с ним.

— Что вы! — замахал Холмс руками так, будто большей глупости ему слышать еще не доводилось. — Более незнакомого нам человека, чем этот Дойл не найти, даже если постараться. Конечно, если б мы знали его хоть немножко, хоть догадывались, кто это может быть, хоть какие-то предположения… тогда конечно в смысле поддержки вашей репутации рассказ Дойла безусловно пришелся бы кстати, — согласился Холмс с горячностью, которая обычно предшествует куда более весомым возражениям. — Но вы знаете, что его сочинения ни на йоту не отклоняются от истины. В этом их главное значение. Чтобы читатели имели возможность изучить мою работу без прикрас, так сказать. А в вашем случае история вышла несколько…

— Кривобокая, знаю. Но самую малость можно же изменить!

— Каким образом?

— Приукрасить, — пояснила Элен без тени смущения за «кривобокое» прошлое. — Кое-что поменять, добавить, ну, или… подзабыть. Совсем немного, мистер Холмс!

— Мы подумаем об этом, — попался на уловку Холмс, но вовремя спохватился: — То есть, я хочу сказать, что даже в случае положительного решения придется еще как-то отыскать этого Дойла, этого загадочного незнакомца, чтобы передать ему ваше пожелание. Над его поисками придется серьезно поразмыслить. Но первым делом, помните, что я вам сказал — обещайте, ссылайтесь, просите, наблюдайте…

Все это можно было бы выразить одной фразой» тяните кота за хвост», но с женщинами не полагается быть по-настоящему откровенным, тем более, что многие из них довольно крепко привязаны к своим котам, так что на этом мы тогда и расстались. Миссис Армитедж обещала прийти вновь или написать, если появятся новости, а главное, поблагодарила нас столь сердечно, будто Холмс уже не только отыскал Дойла, но и почти уговорил его заняться ее проблемой.

Глава вторая, в которой показано будущее жанра

Из дневника доктора Уотсона

Продолжение записи от 25 марта 1892

Мне это очень не понравилось, ибо я не сомневался, как именно в случае положительного решения будет отыскивать Дойла Холмс, и как быстро он передаст ему пожелание несчастной Элен. И что я напишу? Впервые, действительно сам лично напишу для «Стрэнда»? Конечно, я успел свыкнуться с ролью Дойла, только это вовсе не значит, что я хотя бы немножечко успел потренироваться писать детективные рассказы. Даже самую малость, хотя бы наброски. Скромные этюды про кровь, смерть и возмездие. Так, на полстраницы. Если кто-то так думает, то я его разочарую, так как не приступал к таким тренировкам даже мысленно. А тут целый рассказ. От одной этой мысли я пришел в трепет. Моя дрожь не укрылась от Холмса, но он принял ее за дрожь нетерпения рвущегося к письменному столу литератора. Надежда моя, что Холмс воспримет предложение Элен скептически, угасла.

— Вижу, Ватсон, ваша голова буквально лопается от идей, — констатировал он, с одобрением поглядывая на мое состояние.

— Что вы, Холмс! Я совершенно не готов, у меня в работе только лишь кое-какие наброски и этюды…

— Но это будет поважнее всего, к чему вы прежде… обращали свое перо, так, кажется, принято говорить?

Я не ответил, так как подумал, что поважнее всего лично для меня будет молча обратить свое перо куда-нибудь подальше от чернильницы. Но Холмс, приняв мои отговорки за обычное жеманничанье избалованного славой писателя, и не имея ничего против такой игры, охотно взялся за роль уговорщика.

— В самом деле, ваш опус пришелся бы весьма кстати. Если мне не изменяет память, это наше с вами первое дело. Так почему бы нам не откликнуться и…

— И приукрасить? — предположил я, подозревая, что «нам» не всегда означает множественное число.

— Помочь миссис Армитедж, я хотел сказать, — с мягкой укоризной взглянул на меня Холмс. — Как помогли уже когда-то.

— Но вы же сами сказали про достоверность. Что мои рассказы — это документальные репортажи.

— Конечно. Когда нам такое видение ничем не грозит, пусть так все и думают. Так это и работает. Мы помалкиваем, предоставляя публике право выбора. Это их дело. Хочется им верить, пусть верят. А им хочется, Ватсон, поверьте! Вся прелесть вашего творчества в том, что ему хочется доверять. Никто не любит полицию.

— А полиция не любит нас, Холмс, и с каждым рассказом все сильнее.

— Но, заметьте, до сих пор нам не предъявили ни одной претензии, поскольку мы никогда прямо не заявляли, тем более, под присягой о достоверности всех фактов, улик и прочих деталей, которые вы указываете. У нас всегда есть возможность отвертеться от них, как от сплетен. Мы можем выступить с опровержением — но не всего в целом, а чего-то незначительного, не устраивающего лично нас. Выкинуть камушек из ботинка, а не ботинок.

— Если мы хоть раз, хоть что-нибудь опровергнем, ботинком швырнут в нашу голову. Вместе с камушком.

— Бросьте, до этого не дойдет. Риск чисто гипотетический, а поскольку абсолютно безопасных ситуаций не бывает, надо решаться. Поверьте, за давностью лет никто не вспомнит, что там было на самом деле. Тем более, в полиции Суррея. Вспомните этих остолопов и отпустите фантазию смело. Творите себе на здоровье, или, как там у вас принято? Во весь дух!

— Хорошо, — согласился я, полагая, что это совет — так, на будущее. Когда-нибудь, когда меня посетит вдохновение, я… Но он не дал мне додумать, как это будет выглядеть. К моему ужасу он мигом расчистил стол, принес откуда-то стопку бумаги и все остальное для того, чтобы я мог творить. Что и говорить. Действительно, во весь дух, иначе говоря, прямо с места в карьер.

— И о чем будет рассказ? — спросил я довольно жалобно. Даже веселое юмористическое произведение (задумай Холмс таковое) можно считать печальным, если история его написания будет такой, какой она виделась мне.

— Разумеется, о событиях в Сток-Моране, о чем же еще!

— Помилуйте, Холмс, за эти годы я все начисто забыл!

Но Холмса уже было не остановить. По его инициативе мы потратили час или два на извлечение из памяти глубоко застрявших там событий четырехлетней давности, чтобы определиться, что пригодится, а что лучше бы, раз содрогнувшись, не вспоминать больше никогда. Когда после бесконечных содроганий выяснилось, что не вспоминать больше никогда придется почти все, и я начал было подумывать, не написать ли и в самом деле жуткий этюд на полстраницы, Холмс заявил, что так дело не пойдет, и что придется либо все перевернуть вверх тормашками, либо очень уж смело отпустить фантазию. Одно из двух, иначе никак. Я не уловил разницы между первым и вторым, но, дабы не огорчать Холмса, немедленно взялся за сочинение, то есть пересел за стол и обхватил голову руками. Очень скоро я осознал, что моя голова не нуждается в такой страховке. Она вовсе не лопалась от идей, если что и будоражило ее, так это одни лишь вопросы. Даже если я каким-то чудом сотворю нечто удобоваримое, как убедить «Стрэнд», что это никакая не подделка, а самый что ни на есть подлинный рассказ подлинного Артура Конан Дойла? Каким путем и в каком виде его опусы поступают в распоряжение редакции? Возможно, им известен его почерк, или он использует особую бумагу с вензелем своего имени. Возможно, он прикладывает к тексту некий комментарий, служащий чем-то вроде пароля. По тысяче причин, о большинстве из которых я даже не догадываюсь, мое мошенничество, независимо от качества материала, будет мгновенно разоблачено.

— Приступайте, — отвлек меня от раздумий мягкий, но настойчивый голос Холмса.

— К чему?

— Начинайте писать, Ватсон.

— Что писать?

— Что вы обычно пишите в начале.

— Ну… я…

— Господи! — рассмеялся Холмс и хлопнул себя по лбу. — Как я сразу не догадался!

Он влетел по лестнице к себе в комнату, и еще быстрее преодолел обратный спуск, хотя в руках у него был массивный предмет, который я узнал, лишь когда Холмс сбавил скорость.

«Ремингтон». Пишущая машинка, которую мы под видом улики изъяли, занимаясь одним загадочным убийством. Точнее, сначала одним, а потом уже несколькими. Поначалу все складывалось как нельзя лучше. Наш клиент платил исправно, и мы отрабатывали одну версию за другой. Кроме того, с наступлением каждой следующей смерти некоторые версии отпадали сами собой, и круг подозреваемых неумолимо сужался. Дело под нашим контролем шло к развязке. Когда мы уже приблизились к разгадке, случилась последняя шестая смерть, но ситуацию сильно усложнил тот факт, что жертвой пал наш заказчик. Его наследник, проявив удивительную непорядочность, отказался оплачивать дальнейшее расследование, напирая на то, что, как говорится, без спасенья нет вознагражденья, а если все умерли, значит, мы никого не спасли. «Где мы, и где морские перевозки! Как можно увязывать одно с другим?» — этот довод так и не убедил его, несмотря на все наши старания («Без спасенья нет вознагражденья» — принцип, на котором основано страхование Ллойдом морских перевозок — прим. ред.). Возможно, потому, что к тому времени он остался последним выжившим фигурантом и, скорее всего, и был убийцей большого числа людей. В качестве компенсации мы прихватили «Ремингтон» одной из жертв, и вот теперь, машинка, наконец, понадобилась.

— Начинайте печатать, Ватсон. Теперь у вас есть все для творчества. Вперед!

Творить на машинке, когда нет мыслей, еще труднее, чем писать пером при тех же проблемах. Пером можно задумчиво выводить какие-нибудь краказябры и каракули, зарисовывать кружки и клеточки, нарисовать человечка, потом еще одного, можно даже пляшущих человечков… или посадить кляксу, в конце концов, а на «Ремингтоне»…не станешь же задумчиво нажимать наугад кнопки или водить задумчиво кареткой туда-сюда… нет, это совсем не то.

— Что вас смущает, мой друг? — спросил вежливо Холмс, заметив, что я вожу кареткой туда-сюда.

— Писатели детективов никогда не пишут, когда перед их носом сидят вот так вот…

— Оставьте! — улыбнулся Холмс. — Что за глупости! Должен же я следить, чтобы ваша творческая фантазия не сбилась с верного направления.

— Прежде вы больше доверяли моей фантазии.

— На сей раз случай особенный.

— А я должен поймать вдохновение…

— Так ловите!

— …а без вдохновения… вы ничего в этом не понимаете, Холмс! Вы бы еще сачок мне принесли!

— Это вы не понимаете! — резко поднялся и зашагал по комнате Холмс. — Что с вами станет, если вы будете вот так рассиживаться и ждать непонятно чего! Время утекает.

— Куда? — поинтересовался я, рассчитывая поставить его в тупик, ибо, как мне кажется, никто так и не нашел ответа на этот вопрос.

— В карманы других. Более ловких и поворотливых, — Судя по тому, как он выкрутился, Холмс явно относился к их числу. — Вы даже не догадываетесь, что вам уже наступают на пятки! Да, да! — воскликнул он, заметив с каким изумлением я взглянул на него. — Это сейчас вы на вершине олимпа, потому что ремесло сочинителя детективов все еще экзотика. Вот увидите, как только это дело освоят другие, вам придет конец. Вас просто сметут.

— Ну, так это когда еще будет!

— Уже!

— Что «уже»?

— Я вам не говорил, но в последнее время меня донимают две девицы. То ли сестры, то ли племянницы, я еще не понял.

— Чем же они вас донимают?

— Предлагают мне роман.

— Вы собираетесь закрутить роман сразу с двумя девицами?! — пришел я в ужас.

— Вы не поняли. Лучше бы они и в самом деле крутили романы, но они их пишут! Здоровенные детективные романы, не то что вы со своими рассказиками. Пишут бойко в четыре руки.

— Например?

— Например «Две дюжины грязных ниггеров».

— Что?! — чуть не подскочил я.

— Это название романа, который они мне прислали.

— Я имел в виду словечко. Разве такое можно…

— Это из жаргона американцев, — пояснил Холмс. — Сначала они освободили своих рабов, а теперь от злости за свою глупость зовут их так. Нам оно не ведомо, но девицы, проведя каникулы в Новом Орлеане, нахватались тамошних ругательств и бравируют перенятой грубостью.

— Зачем?

— Полагают, что это та пряность, в коей нуждается всякий роман, дабы быть современным.

— Почему же две дюжины?

— Таково число жертв.

— Ого!

— И заметьте, каждую убивают новым способом, ни разу не повторяясь. Не то что вы, Ватсон. У вас что ни рассказ, смертей кот наплакал, словно ваш злодей — тугодум или стесняется.

— Что же, вам нужны реки крови?

— Не мне, Ватсон! Читателю!

— Но читатель вроде бы не жалуется.

— Потому что пока никто не открыл ему глаза на безграничные возможности жанра. Берите пример с моих девиц. У них ни один клочок свободного пространства не пропадает зря. Если это дом, то в каждой комнате по покойнику, а не вместившиеся вываливаются через окна на лужайку. Если яхта миллионера, то этот парусный катафалк едва держится на плаву, потому что трупами заполнен трюм, завалена палуба и завешены мачты. То же касается героев. Ни минуты безделья — вот их девиз. Если это судья Высокого Суда, то он не угомонится, пока не очистит от людей целый остров, а потом, не найдя больше никого живого там, в отчаянии укокошит себя, так руки чешутся совершить насилие. Если ему понадобится, он умрет, а потом оживет — то ли его не добили толком, то ли он передумал умирать или притворился, не важно. Главное, он занят делом. Его сообщник тоже не отстает. Если судья настолько его запутал, что остается только свалиться со скалы в море, он не будет дожидаться, когда рассветет, а встанет пораньше, доберется до скалы и исполнит задуманное. И это относится ко всем их героям. Если не получается одному перебить всех, тогда все набрасываются на одного. Где угодно, хоть в вагоне поезда, толпятся, выстраиваются в очередь и тычут, тычут в истерзанное тело чем попало, хоть вилкой. Они могут все! Говорить чужими голосами, принимать чужой облик, подделывать почерк и походку. Их возможности и энергия безграничны. На их фоне ваши сдержанные персонажи безнадежно устарели. Раскрепоститесь, наконец! Кровожадность и маниакальная изобретательность — вот залог успеха!

Поскольку я смотрел на Холмса все еще довольно закрепощенно, ему пришел на ум еще один пример:

— Вот вы додумались бы совершать убийства под детскую считалочку?

— Под считалочку? — удивился я. — Но я не помню ни одной считалочки…

— Не важно. Допустим, помните. Додумались бы?

— А что, обязательно убивать? — уточнил я. — Просто, если бы я помнил, и если б мне вдруг захотелось ее пропеть… она что, без крови не актуальна?

— Это по-вашему. А у них, пожалуйста!

— И что есть такая считалочка?

— Выходит, есть.

— У детей, впавших в кровожадность?

— У убийцы, впавшего в детство. Видите, как мы с вами отстали от жизни.

Мне пришлось признать, что, если так, то да, отставание имеется, но вслух я ничего не сказал.

— Пора наверстывать упущенное, — не отставал Холмс. — Как можно скорее.

Я заявил, что ни за что не возьмусь наверстывать, пока не увижу такую считалочку собственными глазами. Хотя бы в качестве источника вдохновения. На самом деле я надеялся, что Холмс шутит, но он принес довольно толстую рукопись, исчерканную каракулями, крупными, как в тетрадях первоклашек, что видимо и поспособствовало бумажному объему произведения. На обложке тем же корявым почерком были выведены имена «Агата» и «Кристина», разделенные запятой. Над перечеркнутым неприличным заголовком рукой Холмса был написан новый: «И всех накрыло». Холмс пояснил, что, поскольку с названием девиц повесть не опубликуют, он предложил им свое, вполне пристойное, а заодно порекомендовал наполовину укоротить хвост траурной процессии, уверяя, что десятка жертв будет вполне достаточно.

Нужное место отыскалось быстро, так как леденящая душу считалочка вдобавок ко всему была написана красными чернилами (а может, и кровью, я уже был готов поверить и в это). Текст считалочки был испещрен правками Холмса, и все они касались того самого грязного словечка, которое я лишний раз постесняюсь упоминать. Холмс подобрал ругательству удачную замену, благодаря чему свободные рабы превратились в очень загорелых людей. С учетом редактуры Холмса поэтическое произведение выглядело следующим образом:

Две дюжины британцев

с тропическим загаром

приехали на остров

он стал для них кошмаром.

Две дюжины наивных

те самые, с загаром

попались на приманку

билеты дались даром.

Бесплатный въезд, рекламный ход

глупцы на остров рвались

цена ж за выезд такова,

что все там и остались!

Один из тех несчастных…

С тропическим загаром,

Представьте, за обедом…

Не справился с омаром!

Еще один приезжий,

такой же загорелый,

Зачем-то взял топор,

хотя был неумелый,

Колоть дрова — искусство!

Не можешь — не берись!

Неловкое движенье,

и дух унесся ввысь!

Другой полез купаться.

Зачем дразнить акул?!

Давайте без подробностей!

Запишем — утонул!

Пчелиный яд считается

Полезным, но у нас

Отдельная история:

Укус пришелся в глаз!

У одной строфы вдруг без предупреждения поменялся размер. Он усложнился, как и мысль, которую авторы пытались донести

Потери продолжаются. В не лучшем настроении

Остатки популяции в зверинец собрались,

Медведь сидел не запертый (к тому же недокормленный).

Теперь у косолапого еды хоть завались!

Читать эту бесконечную череду вариантов умерщвления несчастного человеческого организма, большая часть из которых представляла собой растянутое с садистским наслаждением истязание плоти, мне как-то расхотелось. Действительно, Холмс прав, такой изобретательности позавидовал бы не только скромный писатель. Жертвы инквизиции должны быть благодарны Торквемаде, что его воображение оказалось столь убогим. Дабы узнать, чем же все-таки закончилось дело, я заглянул в конец. Там все происходило в том же духе.

Последний наш герой…

С тропическим загаром.

На пляже прикорнул.

И дуба дал с ударом!

— Ну, как вам? — Холмс смотрел на меня торжествующе. — Признайтесь, что это новое слово в литературе! И какое яркое!

Поскольку критику, даже осторожную, в качестве ответа такая реплика не подразумевала, я нехотя отозвался, что да, в этом есть нечто… некое веяние… что-то вроде свежего воздуха, во всяком случае в моем детстве таких считалочек определенно не было. А заодно поинтересовался, что означает последняя строка. Действительно, что это за дуб среди пляжного песка и кому он был передан героем, если герой этот, как следовало из стиха, был последним обитателем необитаемого острова?

— Ну, я так понимаю, имеется в виду солнечный удар.

На вопрос, причем тут дерево, Холмс объяснил, что девицы подсмотрели это выражение у одного толстого писателя.

— Что за толстый писатель? — спросил я, недоумевая, отчего это вдруг комплекция автора удостоилась особого упоминания. — Насколько мне известно, Холмс, в литературе вес приобретается не настолько прямым образом.

— Безусловно, вам виднее, Ватсон. Литература, как вы знаете, не мой конек, но, если я не путаю, он из русских. И, опять же, если я не путаю, довольно известный. Толстяк Лео. Возможно даже, вы о нем слышали, хоть краем уха.

— Еще бы, — хмыкнул я. — Во всем свете, должно быть, только вы, Холмс, не слышали о нем. Непонятно только, зачем вы перевели его фамилию на английский.

— Разве это фамилия? — отозвался с недоверием Холмс.

— Что же это, по-вашему?

— Я думал, псевдоним. Вернее, прозвище.

— С какой стати?

— Ну…, — впервые немного смутился Холмс, — я слышал, что у него были очень толстые книги. И поэтому его так прозвали.

— И что, ваши приятельницы их читали? — спросил я, решив не уточнять, не от них ли он услышал то, чем только что огорошил меня. Помимо желания, я начал проникаться к девицам не то уважением, не то сочувствием. — Тренировали волю?

— Они стали жертвами гуманности своего отца. Он считал варварством рукоприкладство и за всякую провинность наказывал их обязательным прочтением какого-нибудь весьма объемного произведения. Он выбирал самую увесистую книгу, и это всегда оказывалась книга о том, как Наполеон воевал с Россией. Вдвоем его дочери снимали ее с полки и дотаскивали до стола. Так со временем они приобщились к русской классике.

— То есть полюбили?

— То есть возненавидели.

— Ясно, — вздохнул я. — Так это, значит, русская классика привила им кровожадность? Непонятно только, зачем браться за такие сложные книги в нежном возрасте. Вы хоть знаете, Холмс, какие всеобъемлющие проблемы там затронуты?! Неудивительно, что ваши подопечные надорвались и это привело к нервному срыву и, как следствие, к агрессии.

— Естественно, Ватсон, как тут не надорвешься! Наконец-то до вас дошло. Ведь громадину эту каждый раз еще и следовало водрузить назад. Как назло, на самую верхнюю полку!

Заметив мое не слишком тщательно скрываемое недоверие и решив, что оно является последним препятствием тому, чтобы я наконец занялся делом, Холмс, дабы покончить с ним, покопался у себя в бумагах и выудил письмо, написанное, как я сразу угадал из того, что язык не решится назвать почерком, все той же куриной лапой. В душераздирающей манере, которой позавидовал бы даже Диккенс, девицы жаловались Холмсу на отцовские уроки воспитания и особенно на их последствия. О том, как к концу такого чтения они буквально валились с ног. И ни черта не помнили, что в этой чертовой книге написано — все силы уходили на то, чтобы доползти до постели и забыться беспробудным сном дня на три, не меньше. Только дуб этот несчастный и остался в памяти неокрепших подростков, а кроме дуба — ничего. Довольно увлекательно, хоть и пространно, они рассказывали Холмсу, как главный герой знаменитого романа про Наполеона и Россию (но не Наполеон, а другой герой, тоже главный) подружился с дубом и перенял его взгляды на жизнь, хотя поначалу не замечал его, но потом у него открылись глаза и он понял, какой он замечательный, то есть дуб, какой он мудрый и оттого молчаливый. И что дуб этот передал ему свое знание, тайное. А затем перед смертью герой пожелал поделиться этим знанием со своим другом, передать его, чтобы спокойно умереть, то есть «дать дуба», но в итоге передал своему другу любимую женщину.

— Какие такие взгляды можно перенять от дуба? — недоумевал я. — Даже если он согласится принять дружбу…

— Что вас удивляет, Ватсон? Я сам был свидетелем того, как вы разговариваете с камином, и тем не менее не стал…

— Возможно, я разговаривал сам с собою и в этот момент глядел в камин. В любом случае, это не означает, что я готовился получить какое-то знание от дыма или золы.

— Я предпочел не вникать, это ваше личное дело.

— Чего же они хотят от вас?

— Уверяют, что советов авторитетного криминалиста, но на самом деле — положительных рецензий.

— Лучше бы вы посоветовали им заняться чем-то путным, — буркнул я.

— Чем же?

— Да хоть археологией. Пусть роют что-нибудь, им это подойдет. Египет, Ближний Восток, где угодно.

— Пробовал, Ватсон. Но они очень обижаются и клянутся продолжать писать при любых обстоятельствах. Тем более, что из-за психического заболевания выезд из Британии для них довольно проблематичен.

— Так они душевнобольные? — оторопел я, испытывая впрочем и облегчение, как если бы все встало на свои места. — Сразу обе?!

— Из их письма не очень понятно, сколько их, кто кем кому приходится, и кто из них болен.

— То есть у них и жизнь такая же… изобретательная?

— Кстати, вы как психиатр, могли бы объяснить мне, что такое диссоциативная фуга.

— Это что-то из музыки?

— Это их диагноз. Я так понял, это что-то вроде размножения личности. Может статься, это вообще один человек.

Чтобы соскочить с неудобной для меня темы мой причастности к психиатрии, я предложил не отвлекаться, и Холмс с удовольствием ухватился за мое предложение.

— Признайтесь, ведь вам удалось хоть немного раскрепоститься! Перенять у Агаты с Кристиной их очаровательную непосредственность, наполниться буйством и творить — резать, кромсать, раскалывать, наконец?

— Возможно, кое-что можно было бы взять на вооружение, — промычал я. — При условии…

— Прекрасно. Очень хорошо, что вы все еще сидите за столом. Теперь, когда вы вооружены… Итак, с чего вы всегда начинаете?

— Ну…

— Конечно! — поздравил он меня с тем, как хорошо я знаком с собственным творчеством. — С появления клиента!

И вот тут у нас возник первый спор. Довольно принципиальный. Поскольку в моем понимании клиентом был Армитедж, то есть будущий муж Элен, который в то время являлся ее женихом, и поскольку настырный одеколон этого Армитеджа все еще не выветрился из моей памяти даже спустя столько лет, я предлагал так и поступить, то есть взять его и перенести в сюжет точно в таком качестве, только без одеколона. Холмс сокрушенно констатировал, что я так ничего и не понял из его разъяснений.

— Во-первых, никакой он не будущий муж, — возразил Холмс. — У того типа, что заявился к нам тогда и втравил нас в эту дурацкую историю, была другая фамилия. Точно не помню, какая. Но не Армитедж, хотя и эта фамилия мне почему-то кажется знакомой…

— Но Элен ведь за него собиралась выйти замуж, разве не так? — Я сказал «за него», потому что тоже не помнил, каким именем нам представился жених Элен четырехлетней давности. Настолько твердо не помнил, что готов был поверить, что он вполне мог назваться и Армитеджем, почему бы нет?

— Значит, передумала и вышла за другого, — констатировал Холмс уверенно. — И, честно говоря, я ее выбор одобряю. Вспомните эту размазню.

— Как можно одобрить выбор, если вы по вашему же мнению не видели этого нового Армитеджа?

— Почему нового?

— Ну, в смысле того типа, который стал ее мужем вместо того типа, который, как вы считаете,

так и остался в женихах.

— Я имею в виду выбор не выходить замуж за того типа, который пронял нас своими стенаниями. Выбор выйти за кого угодно, хоть за черта, только не за него. Так что, кем бы ни был этот Армитедж, я рад, что он не тот тип, от одного воспоминания о котором у меня тошнота подкатывает к горлу. И не только. Еще и злость, как вспомню, что у вас вышло с Павлом. Все это по его вине, как вы не понимаете?

— Да я-то понимаю, но пришел-то к нам тот, который то ли Армитедж, то ли нет, — продолжал настаивать я на своем, являясь приверженцем реализма. — Который жених, но не муж, если вы не ошиблись. Значит, он и есть клиент.

— Ватсон, какова, по-вашему, наша задача? — спросил Холмс вздохнув, хотя обычно не имел обыкновения вздыхать. Такое больше за мною водилось.

— Ну как же! Удовлетворить запросы миссис Армитедж. — При Холмсе я никогда не называл Элен по имени, собственно и при самой Элен я не называл ее иначе кроме как мисс Стоунер (поскольку в те времена она еще была мисс Стоунер). Ее имя я то ли приберег, то ли мог позволить себе лишь в разговорах с самим собой. Вероятно, это из той области, что принято называть интимной.

— Ваш рассказ должен вызвать эмоциональный отклик у обывателя, то есть он должен быть не столько детективом, сколько душещипательной историей о том, как мы вырвали из лап всесильного и коварного чудовища маленькое, но чистенькое и невинное, и конечно же беззащитное — иначе зачем мы здесь! — существо. Нужно, чтобы сердце читателя сжалось от жалости и содрогнулось от… содрогания, или как там у вас, чтобы волна общественного негодования смела ко всем чертям этого Мартина Ройлотта. Разве способен вызвать такие чувства тот тип, который не Армитедж, который наверняка благополучно здравствует, несмотря на свое вечное нытье…

— Она сказала, что он без пяти минут банкрот!

— Это она сказала про своего мужа, то есть Армитеджа! — взревел Холмс, негодуя, что задержка на ровном месте самым обидным образом тормозит рождение шедевра. — Что она может знать о том, кого отвергла четыре года назад? Так вот, даже с учетом того, что его отшвырнули, разве способен ее бывший жених вызвать у читателя желание защитить, обогреть, закрыть грудью и прочее?

Вспомнив жалобные мольбы того, вокруг которого разгорелись столь нешуточные страсти, его шмыганье носом и поникшие плечи, я подумал, что такая кандидатура на роль выброшенного на мороз младенца вполне даже годится, но вслух поинтересовался, кого в таком случае Холмс имеет в виду.

— Его несчастную бывшую невесту, конечно же! То есть супругу Армитеджа!

— Иными словами, нашу сегодняшнюю посетительницу? — уточнил я на всякий случай, хотя понял, что речь об Элен. Честное слово, уж лучше бы она отвергла всех, кого только можно, и осталась мисс Стоунер! Насколько было бы проще! Тем временем, Холмс продолжил развивать свой тезис о том, что только женщина вызовет нужную нам реакцию — однозначную поддержку, что бы в этом чертовом Сток-Моране ни произошло.

— Вы подадите характер и внешность миссис Армитедж, кладя с избытком на холст жирные мазки своих слащавых красок, как умеете. А потому решено: к нам пришла она, разумеется, под своей прежней фамилией.

Затем мы перешли к выбору злодея. Здесь я тоже поначалу не ожидал никаких сюрпризов. Конечно же Мартин! Вот он, заявился из таинственной неизвестности, возможно, мрачной и коварной, и изводит бедняжку Элен, пьет из нее кровь. Через трубочку по имени мистер Файнд. Это хотя бы правда! Но и тут Холмс удивил меня.

— Мартин тоже до некоторой степени выглядит жертвой. Скитался по свету, терял здоровье, еще выяснится, что на службе Ее Величества. Предъявит какие-нибудь медали, прямо в суде обнажит плечо и покажет боевой шрам. А тут его еще и обокрали. Увели из под носа родовое поместье. Не забывайте, он законный наследник Сток-Морана. Адвокат насочиняет про его мытарства и невзгоды, поди проверь! Не один вы мастер выдавливать слезы. Так что с Мартином нельзя напрямик. Лягнем его через дядюшку. Доктор куда лучше подойдет на такую роль. Склочный, мрачный, со странными привычками. Превратим его в исчадие ада. Вываляем в грязи так, что несчастный Мартин от одного стыда, что является его племянником, забудет о своих претензиях, прикусит язык и забьется в самый пыльный чулан, лишь бы не показываться честным людям на глаза. Да, он пострадал. Да, у него умыкнули родовое гнездо Ройлоттов, но чего ж он хотел с таким дядюшкой!

— Это кем же надо выставить дядюшку, чтобы племянник проклял час своего рождения! — растерялся я от такой задачи. — Если вы про людоедство, то я никогда не имел опыта…

— Ну что вы! — нашелся Холмс, восторженно подняв указательный палец. — Вспомните его змею. Эта мерзость нам отлично пригодится!

— Но ведь, строго говоря, он же не виноват в том, что змеи так выглядят!

— Вот что я вам скажу, Ватсон. Я молчал все эти годы, просто не хотел ворошить прошлое. Дело сделано, как говорится. Но сейчас, коль вы затронули вопрос виновности, я признаюсь вам. Что бы там ни говорилось в вердикте, и что бы ни думала миссис Армитедж о своем отчиме, я не сомневаюсь, что в ту ночь мы не дали совершиться страшному преступлению, просто несколько неожиданным способом. А ожиданный, то есть ожидаемый очень может быть, что и не помог бы.

— То есть вы полагаете, что этот свист был неспроста?

— Никто его природу так и не объяснил, не так ли? Миссис Армитедж говорила про опыты отчима, но какого черта он стал бы заниматься ими посреди ночи! Я и по сей день считаю, что мы предотвратили тогда ужасную беду, а вашу подопечную, ту несчастную девочку, этот изверг сгубил еще раньше, уж поверьте мне! Если бы не мы — вы, я и даже Павел в каком-то смысле, да, да! Именно так. Так что сейчас мы заняты чем-то вроде восстановления правды. Той, что могла бы произойти, случись событиям пойти несколько иначе. Тогда замысел злодея пресекся в самом начале и потому не то что никого не впечатлил, но вдобавок ввел всех в заблуждение. Всех кроме меня. Из соображений справедливости не только можно, но и нужно показать, сколько всего ужасного могло произойти, если б этому негодяю удалось развернуться в полную силу. В вашем сочинении он должен вовсю проявить свои ужасные возможности, чтобы и мы могли показать себя во всей красе.

Итак, повелитель змей! Было решено создать по-настоящему жуткий рассказ, чтобы все оторопели…

«Лишь бы не одурели, если мы перестараемся», — подумал я, но все же уселся за машинку.

От роли наставника, задающего общее направление, Холмс почти сразу перешел к активному соавторству, принявшись диктовать едва ли не все, что приходило ему в голову. Мы обсуждали, горячо спорили. Спорили даже чаще, чем обсуждали. В итоге получилось следующее.

Несколько лет назад к нам на Бейкер-стрит явилась дама под черной вуалью. Это была Элен Стоунер. Здесь Холмс, как и обещал, уступил мне место, чтобы я самостоятельно проработал «слезоточивый», как он выразился, эпизод, поскольку явно не испытывал желания посвящать этой теме не только свой описательный талант, но и хоть каплю внимания. В отличии от меня. Это отличие так бросалось в глаза, что он не удержался от ехидства:

— Коль уж вы, Ватсон, так одержимо взялись развивать в себе эту банальную патологию ценителя женских прелестей, надо дать вам выговориться, чтобы вы иссякли.

Однако Холмс очень скоро пожалел о своей уступке, так как я с вдохновением взялся за дело и настрочил несколько страниц, мучительно пытаясь ухватить словами разгадку труднообъяснимой привлекательности героини, где-то в чем-то даже противоречащей классическим канонам женской красоты.

— Ватсон, скажите мне, если вы сами же отмечаете, что красота ее труднообъяснима, какого черта вы затем так упрямо и безуспешно пытаетесь ее объяснить?! И вообще, что это за интригующая фраза: «Ее лицо являлось ярчайшим примером отрицания геометрического совершенства, полагающего безупречную расстановку всех элементов»? Вы чего добиваетесь? Предлагаете читателю восхититься тем, что глаза красавицы расположены ниже носа или слишком близко к нему? Я только что имел возможность освежить в памяти ее лицо, и что-то не заметил ничего подобного, как впрочем и отрицающего геометрию носа — вплоть до ее ухода он вел себя обыкновенно и располагался там, где положено.

— Но согласитесь, Холмс, что в привлекательности миссис Армитедж есть некая особенность, не совсем согласующаяся с требованиями пропорций, и оттого еще более прелестная и…

— Даже если так, заострять на этом внимание, значит показать, насколько это внимание нездоровое. Всякое утверждение подразумевает ответственность. Заявление о неправильности черт означает произведенные измерения. Вы измеряли ее лицо?

— Холмс!

— Неужели вы хотите все внимание читателя перетянуть с нас на нее? Чтобы он все то время, пока занят чтением, бесконечно возвращался мыслями и ломал голову, что ж у нее такое с внешностью, что королева всех наук вынуждена пожать плечами?

В итоге Холмс безжалостно порезал мой фрагмент, так что уцелело лишь скромное упоминание о том, что наша гостья была молода и не лишена приятных черт наружности. Дальше говорилось о том, что клиентка, не богатая, но питающая в то время надежды на предприимчивую жилку своего жениха, оказавшись в отчаянном положении, предлагала невероятно щедрые варианты расчета, но Холмс поставил жесткое условие, что возьмется за дело исключительно бесплатно, отчасти из благородства, и от другой части — потому, что вознаграждение нам все равно не понадобилось бы, так как дело почти наверняка должно было закончиться для нас плачевно.

— Почему это? — удивился я. — Все знают, что мы всегда с честью выходили из любых передряг.

— Опять вы за свое! — проворчал Холмс. — В трудную минуту поддержка нужна не только миссис Армитедж, но и нам с вами. Вера в наше всесилие снизит накал, злодейство Ройлотта скукожится, станет почти милым чудачеством, он перестанет вызывать страх и отвращение. Нет, мы столкнулись со слишком неравными силами, хоть нас и двое против одного. Читатель должен почувствовать эту безысходность, нашу невероятную даже иррациональную решимость пожертвовать собою ради женщины в безнадежной ситуации. Нужно дать понять, что это равносильно самоубийству. Сток-Моран неприступен, и всякий посмевший сунуться в этот чертог зла, сгинет неминуемо. И все-таки мы поступаем так, осознавая, что шансы не просто низки, что их нет, ноль шансов! Самопожертвование в чистом виде без отговорок о его бессмысленности. Это потрясет всех. Холмс — апологет разума, рациональный ум — идет на такое!

— Но он же… вы же… надеюсь, не один там будете? — спросил я, стараясь не показывать, как задела меня последняя фраза.

— Конечно, дружище! — успокоил меня он. — Мой верный и смекалистый помощник будет со мною рядом, точно так же, как и в реальности внося разнообразие и неожиданные повороты в сюжет своими проделками. На чем мы остановились?

Я напомнил ему, что он, Холмс пошел на верную смерть только из сострадания и в надежде, что резонанс, вызванный его гибелью, отпугнет безжалостного повелителя змей и вынудит покончить с его грязным ремеслом навсегда. То есть речь шла о спасении не одной, а двух душ — прекрасной дамы и раскаявшегося негодяя.

Чтобы у читателя не осталось сомнений, с кем он имеет дело, Холмс предложил посвятить некоторую часть вступления прошлому доктора Ройлотта, естественно, тоже вымышленному, и потому нашпигованному преступлениями даже в еще большей степени, потому что тогда он был молод и полон энергии. В качестве жертв в ход пошли все имеющиеся родственники как по линии Ройлоттов, так и значащиеся в роду Стоунеров. Досталось даже первому мужу матери Элен, генерал-майору артиллерии, сгинувшему не просто так, а в полном соответствии с замыслом нашего героя, в то время только пробующего силы в применении индийских змей в качестве отравляющего оружия.

Постепенно в процессе нашего творчества я начал осознавать, какой ловкий и умный ход сделал Холмс, рассказав мне о своих девицах. Их дюжина или даже больше стесняюсь сказать кого сотворила с нами чудо. Мы распоясались не на шутку. Я понял, что имел в виду Холмс под раскованностью, и был не против, поначалу из любопытства, хоть раз в жизни изведать это ощущение. А потом меня это захватило по-настоящему, и мне тоже захотелось дюжины покойников, переодеваний и оживаний, всей этой путаницы и чехарды с потайными лестницами, накладными носами и прочими фокусами, когда даже сыщик теряет голову и подозревает себя наравне с остальными.

Когда мы закончили с первой частью, то, проглядев ее, с некоторым даже удивлением обнаружили, какая она вышла динамичная и увлекательная. Мы явно перестарались, внеся с самого начала в повествование столько живости, но нам так это понравилось, что мы не стали ничего менять. Однако теперь для кульминации требовалось что-то особенное, и описание нашего проникновения решающей ночью в адское логово мы начали с эпизода, в котором оглушаем и связываем гепарда и павиана,

которые выполняли роль верных и чутких охранников. Я было возразил, что в Сток-Моране имелся только павиан и никаких гепардов поблизости не наблюдалось, но Холмс объяснил мне, что одной обезьяной никого по-настоящему не проймешь, нужен действительно страшный хищник.

— И вообще получается как-то слишком легко, — произнес он с явным неудовольствием. — Мы играючи разделываемся с проблемами, и где же весь этот обещанный смертельный риск? Пора уже нам понести какие-нибудь потери, Ватсон.

— Потеря ваших отмычек сгодится? — отреагировал я мгновенно, удивляясь собственному вдохновению.

— Спасибо, конечно, за то, что хотите выставить меня неуклюжим, но я про другие потери. Нам на данном этапе уже должен быть причинен некоторый физический ущерб. Повреждения, понимаете? И схватка с крупным животным подойдет очень кстати.

Это направление и мне показалось заманчивым, и я даже согласился, что ущерб должен относиться ко мне, держа в уме, что пострадать от гепарда вполне себе ничего, так эффектно, что в какой-то степени даже приятно. Но Холмс, не спросив моего согласия, науськал на меня павиана, и в итоге скорее отталкивающая, чем устрашающая обезьяна причинила мне те самые повреждения, которые требовались, и, что мне особенно не понравилось, передано это было фразой «покусала за мягкие места, чем обратила в бегство». Уступив моему протесту, Холмс произвел замену, и вышло, что я был жестоко ранен, но отказался покинуть Сток-Моран и бросить Холмса одного в самом опасном месте Суррея и всей южной Англии, вопреки его просьбам отправиться за медицинской помощью.

— Этот ваш жест, — с пафосом произнес Холмс, — то, что вы остались в строю, хотя по всем правилам ведения боевых действий должны были поступить в лазарет, это производит еще более сильное впечатление, чем моя победа над парочкой злобных зверей.

При упоминании о его победе я почувствовал укол ревности, особенно болезненный оттого, что в памяти еще сидела фраза про мое бегство с покусанными мягкими местами. Кроме того, на этой стадии сочинительства я начал ощущать нечто вроде ряби в мозгах. Общеизвестно, что на воде такой эффект создает ветер. Подобное же явление породил в моей голове слишком резвый поток всевозможных идей — одна другой фееричнее, и я предложил Холмсу немного передохнуть.

— Ни в коем случае! — категорически возразил он. И принялся также горячо объяснять, что, пока эффект литературного бесстыдства, приданный нам Агатой и Кристиной, еще витает в мозгах, пока мы готовы позволить себе все, что придет в голову, нельзя бросать! Иначе скепсис возьмет свое, и мы (особенно я!) опять примемся сомневаться во всем.

— Ладно, — уступил я, потому что подумал, что возможно, именно так Дойл и пишет. Поскольку рассказ в отличие от романа проживает короткую жизнь, логично допустить, что секрет особенной яркости и живости творений Дойла таится в одном единственном подходе, за который он успевает начать, развить и завершить задуманное. Этот краткий выплеск энергии — самое ценное и искреннее, как первое верное впечатление от увиденного. Следующие попытки, особенно с намерением улучшить, будут только извращать саму суть новеллы.

— Не кажется ли вам, Холмс, что пора бы уже нам приступить к дому? — спросил я.

— Например?

— Например, проникнуть в него?

— При условии, что внутри куда ужаснее, чем на лужайке, иначе накал, созданный нами вначале, сразу же спадет. — Холмс в задумчивости повертел смычком скрипки, которым еще несколько минут назад размахивал словно шпагой, когда рождалось описание его схватки с гепардом. — Чем бы таким наполнить жалкие три комнаты Сток-Морана, чтобы читателя била неослабевающая дрожь от каждой строчки?

— Ну как же! Там уже есть змея, — напомнил я. — Правда, одной гадины для повелителя змей маловато. «Повелитель змеи» как-то не звучит.

— Верно, Ватсон! — с одобрением отозвался Холмс и похлопал меня смычком по плечу. — Превратим комнату доктора в серпентарий!

— А что это?

— Нечто вроде оранжереи, только вместо горшков с цветами целые гроздья змей, беспорядочно развешенные повсюду.

— Вот это да! — поежился я. — Зачем же это сделано?

— Чтобы никто не вмешался и не спас мисс Стоунер от беды. Этакий живой щит из рептилий.

— И все ядовитые?

— Конечно! Хотя нет. Яд подразумевает схватку настолько быструю, что невозможно использовать прием нагнетания ужаса. Больше подойдет удав, усиливающий хватку постепенно, со смакованием. Выдавливающий глаза из глазниц, барабанные перепонки из ушей и даже волосы из черепа…

— Вы хотите, чтобы половина читателей получила разрыв сердца, так и не узнав, спасли ли мы мисс Стоунер от беды?! — простонал я.

— Громадный питон набрасывается и душит так, что жертвы не могут издать ни малейшего звука, — продолжал смаковать ужасные подробности Холмс в точности, как усиливающий хватку удав, то есть не обращая внимания на мои возмущенные восклицания.

— Понимаю, — догадался я. — Бесшумность?

— Да, Ватсон! Дьявольская находка Ройлотта! — Холмс улыбался так торжествующе и зловеще, будто дьявольская находка принадлежала ему, а не отчиму Элен. Собственно, так и было. — И вот мы в серпентарии.

— В оранжерее для змей?

— Да. И этот жуткий питон набрасывается на нас.

— Сразу на обоих?

— Нет. Сначала на вас. Но я бросаюсь вам на помощь.

— Почему не наоборот, Холмс? — немного уже обиделся я. — Павиан на меня, змея на меня… что же во мне такого антипатичного, что все живое испытывает ко мне такую неприязнь?

— Не в этом дело, Ватсон. Если нападению подвергнусь я, то вы броситесь мне на помощь…

— Разумеется!

— А значит, считай, все пропало, потому что вы же не знаете, как тут можно помочь. Кричать на змею бессмысленно.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Хоть угрожай, хоть взывай к совести, они ничего и слышать не хотят.

— То есть?

— То есть они глухие.

— Значит, глухонемые, — поправил я его, потому что, как известно, они и не говорят ничего.

— Пусть так.

— А вы знаете, что делать с глухонемыми змеями?

— Еще бы! Вот послушайте, какой остроумный способ спасения пришел мне в голову. Пока питон не успел обвить вас, я бросаюсь вперед него и плотно прижимаюсь к вам всем телом. Мы стоим нос к носу, и змея теперь уже вынуждена опоясывать своим смертельным кольцом нас обоих.

— То есть мы как один очень толстый человек?

— Да, весьма упитанный, и удаву требуется больше сил, чтобы сладить с таким сдвоенным телом. Он теперь обвивает большую поверхность при своих неизменных возможностях. Обвивает по окружности, и ее длина, как известно, зависит от диаметра, который я, присоединившись к вам, удвоил. Далее мы, упершись руками друг другу в грудь, начинаем взаимное отталкиванье. Я — от вас, вы — от меня. И мы разрываем сжимающее нас кольцо.

— А если удав не уступит?

— Тогда он растянется. Всякое тело, растягиваясь утоняется, ведь объем не может измениться. Удав, чтобы не стать совсем тоненьким и неубедительным ремешком, предпочтет размотаться и убраться.

Я представил себе такую картину и согласился, что этот эпизод можно очень захватывающе подать. Но Холмс не унимался, так как желал развить роль питона и продлить наше с ним сюжетное соприкосновение, выжимая побольше выгоды для наших героических образов.

— Понимаете, Ватсон, следует помнить, что мы забрались на чужую территорию. Как ни крути, дело подсудное, поэтому в наших интересах всячески изыскивать возможности выражения нашего благородства и гуманизма не только по отношению к женщине, но даже к непримиримому врагу. Чтобы не оставалось сомнений в том, что, не прокрадись мы туда, Ройлотту без нас пришлось бы тем более несладко.

— То есть? — слегка опешил я от такого довода.

— Да — мы пришли с целью сорвать его ужасные планы, да — в итоге он оказался мертв, но если бы не все эти напасти, ему бы еще больше не поздоровилось.

— Каким образом?

— Над этим мы еще подумаем. А пока мы вырвались из хватки гигантского гада. Что дальше? На шум борьбы прибегают слуги вместе с хозяином.

— Там не было слуг, Холмс.

— Зато там были цыгане! — быстро нашелся Холмс. — Лучше сообщников злодея не найти! Итак, на шум борьбы…

— Но вы же сказали, что питон убивает бесшумно!

— Питон — да! А сама борьба — другое дело. Вы, когда пытались отталкиваться от меня по моему методу…

— Значит, дело опять во мне? — поинтересовался я с плохо скрываемым неудовольствием. — Что я натворил на сей раз?! С оглушительным треском оторвал вам пуговицу с сюртука?

— Ладно, оставим это. Я же говорил, там полно других змей. Все они пришли в страшное возбуждение от нашей схватки.

— Подняли галдеж, как грачи? — догадался я. — Подбадривали своего и сбрасывали хвостами горшки нам на головы?

— Какие горшки?!

— Оранжерейные.

— Оставьте уже в покое…

— Простите, Холмс, я забыл, что это не совсем… Прошу вас, продолжайте.

— Слушайте дальше. Питон впервые не смог выполнить возложенную на него миссию. То ли будучи не в силах снести такое унижение, то ли от неутоленной злобы он бросился на Ройлотта, и я был вынужден снова устремиться на помощь.

— Питону? — предположил я, держа в уме наши принципиальные разногласия с доктором.

— Нет, вы снова не поняли. Наше человеколюбие никак не искоренить. Мы знаем, что доктор Ройлотт отъявленный мерзавец. Но мы желаем привлечь его к ответу по закону, и мы… вернее, я ничего не могу с собой поделать — в ситуации, когда чудовище подбирается к человеку, я устремляюсь спасать человека. Даже такого.

— Но ведь я теперь тоже знаю, как это делается, — с горечью произнес я.

— Правильно! Вы, Ватсон, тоже не отстаете. Мы вместе прижимаемся к Ройлотту. Змея понимает, что с еще более тучным человеком ей тем паче не совладать, и снова убирается восвояси. Мы спасли жизнь убийце, но ему неведомо чувство благодарности. Он оправился от испуга и кричит другим дрессированным гадам, то есть цыганам, чтобы те разделались с нами. В ответ, отбиваясь, мы начинаем швыряться в них горшками…

— Вы же сами сказали…

— Тьфу ты! Запутали вы меня своей оранжереей. Тогда по-другому…

В итоге вышло так, что сцена бойни в серпентарии явилась ослепительным венцом нашего творения, апофеозом леденящей душу готики и захватывающего авантюрно-приключенческого действа. Чего только в нее не уместилось! К каким только хитроумным уловкам мы ни прибегали, чтобы отбить яростную атаку подручных Ройлотта! Растянув питона за концы (мне достался хвост, а Холмс держал громадную гадину за уши, чтобы тот не достал его своими ужасными зубами), мы набрасывали его на наших противников, словно гигантское лассо или сеть, чем сбивали их с ног. Некоторое время, благодаря этому способу, мы держались, но вскоре наши недруги приспособились и начали перебрасываться с нами удавом словно теннисным мячиком. Оттого, что нас было гораздо меньше, это утомительное занятие сказалось на нашей бодрости. Силы стали нас покидать, и наши враги начали нас одолевать. С каждым следующим обменом ударами «наш» питон летел в их сторону все медленнее и бухался на пол где-то посреди меж нами и нашими врагами, тогда как «их» питон раз за разом повергал нас ниц. Даже просто оторвать гадину от пола и раскачать ее занимало все больше времени, что опять же давало врагам драгоценную передышку. В самый отчаянный момент, когда наша гибель казалась неизбежной, Холмс пронзительно выкрикнул какое-то странное слово, вернее даже звук, похожий на чих. Оказалось, что он подобно Маугли умел говорить на языке животных (признаться, мы не избежали влияния столь популярного в последнее время мистера Киплинга с его великолепной «Книгой джунглей»), и все чешуйчатые, позабыв о неприязни к нам, бросились нас спасать. Они прыгали на наших недругов, обвивали им ноги, щекотали их до истерического смеха, забираясь за шиворот, кусались, плевались и били их хвостами.

Наконец, в разгаре всеобщей свалки, когда все представители рода человеческого, что там находились, переплелись с пресмыкающимися в гигантский кусок слипшейся овсянки, дверь распахнулась, и на пороге возникла она…

— Холмс, — прошептал я завороженный, вцепившись пальцами в клавиши «Ремингтона», — Она… это Элен? То есть миссис Армитедж? То есть мисс Стоунер?

— Конечно! Должны же мы свалить на нее всю вину за происшедшее.

— А что она там забыла в оранжерее… в оранжерее для змей? Тоже решила нам помочь?

— Естественно. Мы — ей, а она соответственно — нам. Давайте прикинем. Значит, во-первых, в своей комнате она никак не могла уснуть.

— Бессонница?

— Возможно, не без этого. Но кроме того ей довольно сильно мешал тот шум, что мы с Ройлоттом подняли в его серпентарной комнате. Закройте глаза и вообразите себе эту картину, Ватсон!

Я закрыл и вообразил. То, что я разглядел в темноте (зажженный свет в сюжете не промелькнул ни разу), действительно впечатляло. Получается, Элен устала дожидаться, когда все эти цыгане перестанут вопить, и с усиливающимся раздражением отправилась навстречу беспорядочным крикам и грохоту, с которым гигантская рептилия всякий раз шлепалась на пол. Едва она возникла на пороге с чем-то внушительным в маленькой, но твердой руке, все замерли — даже гады, и уставились на нее. Занесенная для удара дубинка в цыганской лапе, разинутая наизнанку пасть со смертоносным жалом, вытянувшееся темной струной змеиное тело в броске — все застыло в том положении, в котором было застигнуто ее внезапным появлением, словно на фотографии, запечатлевшей несущуюся сцену. Ройлотт, избегавший участия в столкновении и руководивший цыганами со стороны, оказался прямо перед нею.

— И вот, Ватсон, — оторвал меня от этого завораживающего видения Холмс, — представьте себе, как в наступившей мертвой тишине звучит та самая ее фраза…

— Какая? — произнес я дрожа всем телом.

— Вот и подумайте, какая. В этом звенящем от напряжения месте очень важно не смазать финал, так что от этой фразы зависит едва ли не все. Это ее прелюдия к возмездию. Совсем краткий монолог, предваряющий расплату за многочисленные злодеяния. Эта фраза должна выстрелить как из ружья. Читатель вздрогнет и сожмется всем существом уже от этих бьющих наотмашь слов, а затем — Бац! Трах! Бух! Шлёп! — возмездие свершилось! Кара пала на голову убийцы! Давайте подумаем, что же такое она выкрикнет или, напротив, произнесет негромко, но четко с ледяным спокойствием.

— Это зависит от того, что представляет собой то самое внушительное в ее твердой руке.

— Допустим, подсвечник на шесть свечей.

— Ого!

— Устраивает?

— Еще бы!

— Ну и…?

— «Получай подсвечником!» — предложил я, держа в уме, что Элен, будучи натурой лаконичной, вряд ли станет в такой момент уточнять, что он на шесть свечей. Однако даже такой смягченный вариант не очень-то подходил ей. За все время нашего знакомства она никогда не произносила даже и близко чего-то подобного. Впрочем, справедливости ради следует признать, что серьезных поводов приложиться подсвечником к кому-нибудь в Сток-Моране при мне не возникало.

— А если это револьвер? — произвел замену Холмс. Мой вариант, по-видимому, навел его на мысль, что эффектных фраз насчет подсвечника в природе не существует. — Только учтите, эта фраза должна быть короткой, потому что нельзя же говорить длинно, иначе отберут оружие. И в то же время, она должна все объяснять. Это возмездие, не забудьте.

— Умри, подлый старикан!

— Мимо.

— Гореть тебе в аду, старый осел! — подкорректировал я.

— Какой же он осел? Он умный и хитрый, в этом-то и угроза, исходящая от него.

— Проваливай в преисподнюю, мерзкий старикашечка!

— Что вы так вцепились в его возраст? — удивился Холмс. — Доживите до его лет сначала.

— Тебе не причинить больше страданий ни одной несчастной душе на этом свете, как бы ты ни пытался, потому что…

— Затянуто. Ройлотту надоест, и он, не дослушав, отправится спать. Не забывайте, стояла глубокая ночь…

У нас уже тоже давно стояла глубокая ночь. Минуло уже много часов с тех пор, как Элен покинула нас, а мы все работали и работали. Я завелся не на шутку, раскраснелся, отшвырнул воротничок, выкрикивал фразы и вообще ни за что не хотел отставать в поиске идей и всего прочего. Если не сам рассказ, то уж процесс его сочинения мне точно нравился все больше и больше. В написанное же я заглядывать побаивался. Боялся, что мне так все понравится, что со мною что-нибудь случится. Или что я зашвырну совсем еще свежее произведение в камин, и Холмс не сумеет меня остановить.

Уже не только давно стемнело, но и приготовилось светать, и миссис Хадсон в немного примятом чепце и с оттиском подушки на щеке несколько раз заглядывала к нам справиться насчет наших предпочтений то ли к ужину, то ли к завтраку, а мы только отмахивались нетерпеливо, кричали, чтобы она закрыла дверь, и все писали и писали, и мне все нравилось и нравилось… В итоге, собравшись с духом и перечитав все целиком от начала и до конца, я пришел в ужас. Нет, такое отправлять нельзя. Ни в «Стрэнд», ни куда бы то ни было еще. Детей это перепугает до смерти, а взрослые от хохота закатятся куда-нибудь за мебель. Такое совмещение стилей недопустимо. Что-то надо делать, как-то остановить Холмса с его творческим порывом. В итоге он сам собой то ли выдохся, то ли иссяк, и мы взялись придумывать название. По мысли Холмса заголовок должен был намекать на возмездие, справедливую кару, постигшую злодея. Были перепробованы «Раздавленная гадина», «Вырванное жало скорпиона» и тому подобные вещи, но Холмсу более всего понравился «Страшный конец ужасного удава» (или наоборот ужасный у страшного, не помню).

— Чем же он страшный? Хвост как хвост, — недоумевал я, тем более, что совсем недавно сам же, пусть и в рассказе, держался за это место.

— Причем здесь хвост?! Конец — это итог! Судьба, если хотите. Ужасный удав, это не удав, хоть он и есть в рассказе. Это сам Ройлотт! Своим удушающим коварством он уподобился удаву, и его постиг такой вот конец.

Вот, собственно, я и рассказал про продолжение, потому что на этом тогда все и закончилось. Естественно, никуда я свой рассказ не послал, хотя мое мнение о нем постоянно менялось. Иногда в очень хорошем настроении мне даже удавалось внушить себе, что в смысле раскованности и изобретательности он очень даже ничего.

Глава третья. Только плохие новости

Из дневника доктора Уотсона

Окончание записи от 25 марта 1892

Время шло, от Элен не поступало никаких новостей, и все эти дни Холмс не уставал восхищаться тем, как она успешно тянет время, водит за нос Мартина Ройлотта, дурачит его адвоката, наблюдает их реакцию и вообще успешно, то есть без нашего вмешательства преодолевает трудности. Обычно мы совсем даже не прочь вмешаться в ход какого-нибудь достойно оплачиваемого дела, но в данной ситуации просто не было и мысли, чем бы мы могли помочь. Холмс лишь обещал твердо держаться тех наших показаний, что легли в основу вердикта о смерти доктора Гримсби Ройлотта четыре года назад. Еще он почти каждый день напоминал мне, чтобы я проверил по своим писательским каналам, не потеряли ли в редакции «Стрэнда» мой рассказ, больно уж долго он не появляется. Правда, в январе вышел «Голубой карбункул», но Холмсу не терпелось увидеть в печатном виде то, к чему он приложил столько стараний. Я все откладывал и откладывал такую проверку, ибо не имел представления, что такое писательские каналы, и как могли в редакции потерять то, чего не получали. Я уповал на то, что Холмс, наконец, забудет напоминать мне и отстанет, или что Дойл опубликует что-нибудь другое и внимание Холмса переключится.

Вместо того, чтобы донимать нездоровыми расспросами «Стрэнд», я придумал нечто совсем иное и неожиданное, даже для меня. Я решил съездить в Рединг и узнать, почему миссис Армитедж не подает о себе знать. На самом деле я испытал непреодолимое желание просто навестить Элен. Поговорить с нею, как когда-то. Успокоить ее, если она все еще переживает из-за этого Мартина. В общем, решил я, все равно мне нечем заняться. То, что Элен не только обещала писать, но и оставила нам собственный адрес, я счел благим предзнаменованием.

Дело было уже в январе. Дверь на звонок открыл кто-то вроде дворецкого. Унылый вид прислуги не обязан свидетельствовать об унынии всего дома. Такова особенность слуг, но на сей раз мое сердце почему-то сжалось.

— Могу я видеть миссис Армитедж? — произнес я с интонацией, какая присутствует во фразах вроде «Боже мой! Что случилось?»

Но я угадал. Случилось. Дворецкий, угрюмо взглянув на меня, довольно бесстрастно сообщил, что миссис Армитедж скончалась в первых числах этого года.

Даже не внезапность происшедшего парализовала меня. И не то обстоятельство, что красивым женщинам смерть как-то особенно не к лицу. Нет, сам факт, что это случилось именно с нею, а значит, в некотором роде касается и меня. Элен умерла! Я больше никогда не увижу ее! Пока я растерянно молчал, он добавил, что, если я хочу видеть овдовевшего мужа, то мистер Армитедж так убит горем, что не в состоянии никого принимать и поэтому уехал куда-то, где желает в полном одиночестве забыться и пережить свое несчастье.

— Так что же все-таки произошло? — допытывался я. Оказалось, сердечный приступ. Взвинченные страхом нервы свели Элен в могилу. Она так и не дождалась от меня помощи, а как надеялась! Пока я малодушно тянул с отправкой «Ужасного конца», кровопийца Файнд довел ее до такого состояния, что все закончилось приступом. Впрочем, что я мог сделать? «Стрэнд» разоблачил бы мою жалкую попытку и во всеуслышание объявил бы о появлении подражателей несравненного Конан Дойла. А если бы каким-то чудом редакция все-таки клюнула на мою неумелую поделку и опубликовала ее, кто поручится, что такой «шедевр» не подействовал бы на Элен точно так же убийственно? Все-таки, насколько я успел ее изучить, она обладала вкусом к тому, что теперь приходится называть настоящим искусством. Приходится, потому что искусства всякого разного теперь так много, что находится место и таким исполненным слишком непосредственной радости творениям, как"Ужасный конец чего-то там» и даже еще ужаснее.

После такой новости я чувствовал себя не в силах просто развернуться и уехать. Казалось, вопросами можно отменить неприемлемое, вернуть назад до момента, где все можно поправить и предотвратить ее уход из мира, где я остался. Или хотя бы убедиться, что произошло недоразумение, то есть кто-то действительно умер, но кто-то другой. Другая миссис Армитедж, какая-нибудь жена какого-нибудь брата мужа Элен.

— Нет, — не то чтобы равнодушно, но как-то сдержанно, почти с неприязнью отвечал мне слуга. По его словам другой миссис Армитедж здесь никогда не было, и мадам действительно звали Элен, так что ошибки быть не может.

Оглушенный несчастьем я поехал обратно в Лондон. Понемногу способность мыслить вернулась ко мне. Жаль, что так и не удалось повидать мужа Элен, чтобы установить точно, тот ли это тип, с которым мы имели когда-то дело, или нет. Я поймал себя на мысли, что опять невольно рассуждаю, прав ли был Холмс, уверяя меня, что Элен перенесла свой выбор на другого мужчину. Несколько раз я переспрашивал его, действительно ли он так уверен в этом. Может, тот тип и в самом деле назвался Армитеджем, неслучайно же Холмс сам признался, что ему эта фамилия откуда-то знакома. Может, как раз оттуда-то? Где бы еще он мог ее услышать? Но Холмс упорно мотал головой, мол, нет, это связано с чем-то другим, и делал это все более раздраженно, ибо после каждого моего такого вопроса, в котором читалось явное сомнение, он пытался вспомнить, с чем же это связано, но не мог.

Новость о смерти Элен он встретил куда более спокойно, нежели я, то есть исключительно как кончину миссис Армитедж, или мисс Стоунер, в общем, нашей бывшей клиентки, и предложил мне особенно не сокрушаться о том, что теперь уже не более чем часть прошлого, а позаботиться лучше о настоящем, то есть снова заняться литературой, а именно закатить уже «Стрэнду» первый пробный скандал с угрозой дальнейшего разбирательства, если мой рассказ не будет напечатан в ближайшем выпуске. Так что я принялся уже взаправду молиться то ли Всевышнему, то ли Дойлу, чтобы в итоге «Стрэнд"все же выдал хоть что-нибудь без моей помощи. Желательно совсем иное. То есть не имеющее ни малейшего отношения к этой поначалу грустной, затем страшной, а теперь уже и горькой истории.

И вот, как я уже говорил, пару недель назад (это я уже добрался до последнего продолжения, после которого будет окончание) мне показалось, что «Стрэнд» услышал мою мольбу. По крайней мере, заголовок нового рассказа наводил именно на такую мысль — что это и есть то самое совсем иное, потому что ни про какую пеструю ленту мы слыхом не слыхивали, а название состояло исключительно из нее. Но когда я принялся читать, то пришел в ужас. Дойл взял для сюжета ту самую историю четырехлетней давности! Нашу историю, к которой я все никак не могу приступить! Пока я все не могу, и не могу, он ее уже закончил и выдал! Правда, опять на свой лад.

Формально «Пестрая лента» отвечала тем же требованиям, что предъявил мне Холмс. Доктор Гримсби Ройлотт представал таким же чудовищем, как и в нашем «Ужасном конце», так что придраться было не к чему, но Холмса такой поворот не просто разочаровал. Он откровенно оскорбился тем, что его соавторство провалилось. Он так гордился своей руководящей ролью, а выяснилось, что я, лишь для виду согласившись с его лидерством, втайне начисто переписал рассказ, отверг все его идеи со связанным по рукам и ногам павианом, моими ранениями и, главное, исполинским удавом. Хорошо, хоть Ройлотта оставил. Конечно, что бы он ни говорил, в «Пестрой ленте» присутствовало немало явно лестных для него эпизодов, особенно его финальная схватка с живым орудием убийства. Получилось что-то вроде мушкетерского поединка, в котором благородный Холмс добровольно поставил себя в неравные с противником условия, ведь он фехтовал безобидной тростью, тогда как убийца — вертлявой шпагой с отравленным наконечником. Но в результате то ли провидения, то ли ловкости Холмса добро заставило зло покарать самого себя. И все равно Холмс ворчал, чертыхался и язвительно восклицал:

— Что еще за пестрая лента! Почему не клетчатые панталоны, Ватсон! В самом деле, почему бы жертве перед смертью не прокричать о ретузах или ночном колпаке! Просматривалась бы хоть какая-то логика. Возможно, в них доктор Ройлотт совершал свои жуткие деяния. Вам самому не стыдно за такую галиматью?

Не помню, что я отвечал на это, потому что мысли мои были заняты другим. Оказывается, для Дойла не составляют тайны даже те наши дела, о которых я стал забывать! Помимо Элен и Джулии, в тексте была упомянута еще одна женщина, а именно их тетушка. Та самая Гонория Уэстфэйл, к которой мы отвезли Элен сразу после той ужасной ночи. Неужели Дойл еще при жизни Элен вышел каким-то образом на Армитеджей и уговорил их поделиться кое-какими подробностями столь давней истории? Или ему удалось получить доступ к материалам следствия, проведенного полицией Летерхэда?

Иначе каким образом он узнал о том, что муж Элен являлся младшим сыном некого мистера Армитеджа из Крейнуотера, а также что его имя — Персиваль? Любопытно и то, что в рассказе отношения Армитеджа с Элен поданы так, будто в разгар интересующих нас событий именно он и был ее женихом, а не тот тип, которого она, по мнению Холмса, отвергла, или же что он и был тем типом, и вовсе Элен его не отвергла, а наоборот вышла за него замуж. В таком случае, вероятнее всего, что он с самого начала представился нам, как и полагается, Армитеджем, а Холмс спустя столько лет все перепутал. В связи с этим я не выдержал и принялся вновь изводить Холмса все теми же расспросами. Несмотря на то, что расспросы ничем не отличались от прежних, Холмс пришел в еще большее раздражение.

— Признайте, Холмс, что с самого начала мы имели дело ни с кем иным как с Армитеджем! — не отставал я, стараясь поменьше отвлекаться на его насупленный вид. — Понимаю, как вам это надоело, но я твердо решил восстановить все события в своем дневнике.

— Похвальное намерение.

— И мне необходимо определиться, кто заслал нас в Сток-Моран, кто приходил к нам с рассказом про все эти ужасы.

— Мы это уже тысячу раз обсудили.

— Но в «Пестрой ленте»…, — начал было я, намереваясь использовать Дойла на своей стороне, но тут же вспомнил, что именно для Холмса этот аргумент совершенно не подходит. — В общем так, Холмс, думайте, что хотите, но вы сами проговорились, что вам знакома его фамилия.

— У вас такой вид, Ватсон, будто вы собираетесь огорошить меня сногсшибательным открытием в духе ваших рассказов. Правда, в них вы отводите эту роль мне.

— Думаю, все объясняется просто. Вы знаете не только Армитеджа, но и его отца.

— Надеюсь, тоже Армитеджа? — продолжал он иронизировать.

— Думаю, вы крепко подзабыли о них, и теперь вам эта фамилия не дает покоя.

— Это вам она не дает покоя! — заметил он в ответ довольно взвинченным тоном. — Это вы никак не уйметесь, а я спокоен, как…

Не найдя подходящего сравнения (видимо, все, что приходило ему в голову, было недостаточно спокойным), он фыркнул, поджал ноги и принялся ожесточенно раскачиваться в кресле, отчего пол под ним нещадно заскрипел. Преодолевая шум, которым он явно желал отгородиться от меня, я продолжил, возвысив голос:

— Неспроста в начале рассказа миссис Армитедж, еще будучи мисс Стоунер, представила вам его как второго сына…

— Я помню прекрасно каждое место вашего опуса, хоть он того и не заслуживает.

— И вы не просили ее пояснить, что это за мистер Армитедж, то есть его отец, и зачем вам про него знать. Напротив, вы отреагировали спокойно, будто понимали, о ком речь. Видно, Армитедж потому к нам и заявился тогда, что знал о вашем знакомстве с его отцом.

— Вы меня восхищаете, Ватсон! Значит, это мне, оказывается, все понятно, а не вам, написавшему весь этот вздор?! Я, как вы выразились, не просил пояснить, ибо даже в вашем откровенно странном сочинении я знал, что вопросы следует задавать не произносящей бессмыслицу мисс Стоунер, а тому, кто сей вздор вложил ей в уста. Пояснить, о ком речь?

— Значит, вы не знакомы с его отцом? — продолжал я гнуть свое.

— Идите-ка лучше к своему дневнику и рассказывайте ему все что хотите.

Не добившись ничего от Холмса, я вновь взялся за тщательный анализ «Пестрой ленты». Анализ этот меня откровенно удручал. Я начал приходить к неутешительному выводу, что фактов, соответствующих реальности, в этом рассказе не больше, чем в нашем «Ужасном конце». Чего только стоило перемещение ключевых событий аж в восемьдесят третий год! То есть не на четыре, а на целых девять лет назад! Во времена, когда я не то что никого из них, включая Холмса, не знал, но и себя-то плохо помнил! Холмс в ответ на мое недоумение, зачем это сделано, только пожал плечами и признал, что и сам не поймет, зачем я это сделал, чем вновь напомнил мне, как важно не забывать, что я, по крайней мере, в его глазах продолжаю оставаться тем самым человеком, в чей адрес я готов с такой неосмотрительностью высказывать критические замечания. Вообще Холмс всякий раз только приветствует мою самокритичность, его лишь несколько удивляет моя манера высказываться о себе в третьем лице. Досадно, что я раз за разом попадаюсь в эту ловушку, вызванную моей неготовностью сродниться с Дойлом всем своим существом. Еще досаднее то, что одна досада порождает другую. Досадуя на Дойла, как сейчас, я забываюсь и сгоряча проговариваюсь, выдавая свои подлинные мысли и чувства. Вывод неутешителен. Мало прикидываться и поддакивать, когда Холмс обращает ко мне свой взор, все еще затуманенный, по счастью, первоначальным заблуждением. Необходимо принять Дойла за себя или наоборот, умудриться поверить в это, стать в некотором смысле сумасшедшим, одержимым навязчивой идеей. И что обидно, обстоятельства не вынуждают меня искренне считать себя Наполеоном или Питтом-младшим, а ведь такой приз был бы в определенном смысле достойным утешением для того, кто впал в безумие. Как говорится, хотя бы уж так. Но нет, мне предлагается свихнуться в сторону какого-то писателя, который пока что лишь набирает известность. А если он выдохнется, или вкусы публики поменяются и его признают бездарным? Временным счастливчиком, удачно попавшим в ритм моды? А я, значит, сольюсь с ним навсегда, уверую, что нет никакой личности под названием Джон Уотсон? И переживу вместе с ним горечь падения? Или не переживу? Приму чужое фиаско ближе к сердцу, чем хозяин такой судьбы, и оно, мое сердце, не выдержит?

Не удивительно, что я сопротивляюсь до последнего, не позволяю сущности Дойла проникнуть в меня. Удивительно лишь, что Холмс с его выдающимся умом при всех моих бесконечных ошибках до сих пор не разоблачил меня. Ошибки, как я уже сказал, порождаются эмоциями, но я не могу не злиться на этого треклятого Дойла! Особенно, когда вижу, что фантазии автора все душнее в тисках обыденности, все требовательнее рвется она на волю. От агрессии Ройлотта пострадала даже наша кочерга (Как же! Позволила бы миссис Хадсон подобное!). Удивляет только, как автор не отследил несчастного доктора на предмет его причастности к гибели супруги. Железнодорожная катастрофа при Крью никак не могла обойтись без его участия, ведь всем известно: просто так поезда с рельсов не сходят.

При всем моем скепсисе по поводу фактов, которыми оперировал автор, один из них не мог не привлечь моего особого внимания. Не знаю, с какой целью, но Дойл в память об Элен посвятил ей довольно загадочную фразу, из которой следовало, что после ее смерти рассказчик якобы освободился от обещания хранить тайну произошедшего в Сток-Моране. Кого он представлял читателю в роли обладателя этой тайны — себя или меня? Не секрет, что не так уж мало поклонников его творчества полагают, что под этим именем скрываюсь именно я. То есть эти поклонники его творчества считают себя поклонниками моего творчества. К их числу принадлежит и миссис Хадсон, далеко не глупая женщина. Дойл имел уже тысячу возможностей дать понять окружающим, что доктор Уотсон совершенно не причастен к его шалостям. Но видимо, он лишен тщеславия, или оно сосредоточилось на чем-то ином, нежели литературная слава. Гораздо большее удовольствие ему доставляет эта игра в неопределенность. Я бы счел отсутствие ревности с его стороны добрым знаком, свойством благородного характера, но одновременно с этим так же очевидно проявляется его абсолютное равнодушие к тому, как терзает меня эта двусмысленная откровенно постыдная ситуация, в которую он меня поставил, не спросив согласия. Вывод беспощаден своей откровенностью. Дойл не собирается ревновать и не готов сжалиться, потому что не к кому, и некого. Я абсолютный нуль для него, меня попросту нет, так что и незачем беспокоиться. Он вспоминает обо мне, лишь когда наступает его ход в его же игре, когда надо передвинуть пешку. Особенно выводит меня из себя этот избранный им издевательский стиль изложения от первого лица, когда всем известно, что так близко рядом с Холмсом может находиться только его друг доктор Уотсон, когда мне и самому порой неясно, он или я занят тем, чтобы посвятить публику в дела великого сыщика.

Как я уже сказал, я силился разгадать, к чему был эта фраза об обещании хранить молчание. Но, не имея ни малейшего представления о сути всей затеянной Дойлом мистификации, я тем более не имел шансов угадать то, что было лишь ее очередным этапом. Лично я такого обещания Элен не давал, но между нами, разумеется, это подразумевалось. Все мы — Холмс, я и Элен — были крайне заинтересованы в том, чтобы печать молчания скрепляла наши уста вечно. Может, Дойл посылал нам намек, что ему известно, что нас связывает некая тайна, возможно он даже знает, какая именно? Или это была не более чем дешевая бравада, выпад наугад с целью испугать нас? Я не мог поверить в то, что ему удалось не только увидеться с Элен, но и разговорить ее. Ведь в таком случае не родилась бы вся эта бесконечная дикость вместо правды. Немыслимо было представить, чтобы Элен решилась выставить отчима в таком виде, тем более, что для такого сюжета необходимо было обладать чудовищно раздутым воображением, гораздо большим, чем приписывалось Джулии с ее вечным свистом. И потом, даже если бы Элен вдруг, вопреки всем моим представлениям, все же решилась зачем-то нашпиговать голову Дойла этим скопищем вздора, зачем было брать с него слово хранить молчание? Обычно под таким условием рассказывают правду. Ложь сообщают с единственной целью. Чтобы она пошла поскорее дальше во все стороны, ибо назначение лжи то же, что и у ржавчины — вредить изо всех сил, въедаться и разрушать, а не отсиживаться запертой за сомкнутыми губами.

Так и не поняв в который уже раз ничего, я приметил в той же фразе деталь, из которой можно было сделать хоть какой-то (полезный ли?) вывод. Присутствовало указание на время, минувшее между прискорбным событием и написанием рассказа, а именно месяц, а поскольку, благодаря своей поездке в Рединг, я имел представление о дате смерти Элен, вычислить период, в течение которого рождалась «Пестрая лента», не составило труда. По сему выходило, что Дойл творил уже в феврале, и успел передать новеллу издателям буквально перед сдачей февральского номера в набор. То есть отчаянно спешил. Возможно, это многое объясняет, и «Пестрая лента» появилась именно сейчас неслучайно? Чтобы заткнуть за пояс наш «Ужасный конец»? Та же идея, та же подача, быть может, менее яркая и выразительная, чем у нас, но явно вышедшая с целью то ли опередить наш рассказ, то ли исправить заминку, вызванную моим смущением. Действительно, хотелось бы знать, Дойл отправил «Пеструю ленту» в «Стрэнд», думая, что я отправил туда же свой «Ужасный конец», или зная, что я его туда не отправил? И на этот вопрос я не находил ответа. Как и места себе от дурных предчувствий и от непонимания, что происходит. Это ожила старая история или зародилась новая? Что бы это ни было, мне почему-то было неприятно и как-то страшновато с этим связываться, так как напоминало прикосновение к отталкивающим предметам, которые при всей их живости трудно признать одушевленными. Меня терзало ужасное ощущение, будто в темном углу зашевелилось нечто жуткое. Нечто чрезвычайно напоминающее Пеструю Ленту. Безобидный с виду клубок размотался, вытянулся в нечто змеевидное и пополз через дырочку по спускающемуся шнурку ко мне, к моей теплой постели. Господи, как я теперь буду спать! Вдруг эта гадина приснится мне!

Я даже подумывал еще раз съездить в Рединг и отыскать Армитеджа, на случай, если он вернулся, чтобы взглянуть на него и справиться, все ли у него в порядке, а заодно, раз уж приехал, поинтересоваться здоровьем тетки Гонории.

Тем временем из Суррея начали поступать новости ничуть не менее странные. Нынешний хозяин Сток-Морана, некто Паппетс, тот самый, которому Элен продала имение, оказался горазд на неожиданные идеи. Первую попытку соорудить из приличного поместья нечто этакое он предпринял еще пару лет назад. В тот раз он решил устроить из гнезда Ройлоттов работный дом наподобие «Степни», для чего с приближением весны взялся свозить в Сток-Моран детей с непростой судьбой — из бедных семей, а также уличных воришек и хулиганов. Узнал я об этом совершенно случайно, так как втайне от Холмса время от времени наводил справки о Сток-Моране, подобно тому как через третьих лиц вызнают о делах давнего знакомого, которому стесняются показаться на глаза. Такой интерес может показаться странным, но после того, как Элен покинула те места, и наша связь прервалась, мне нужен был кто-нибудь, кто пережил вместе со мною те события, и при этом выжил, не исчез из виду и не был склонен насмехаться, как Холмс, над моей сентиментальной привычкой бесконечно перебирать в памяти прошлое. Как ты, читатель, уже понял, единственным, кто отвечал таким требованиям, оставался Сток-Моран. Он сделался для меня кем-то вроде единомышленника, можно сказать, настоящим собратом, чью молчаливую поддержку я ощущал даже на расстоянии. Безмолвный, как и прежде, покинутый теми, с кем он свыкся жить долгими годами, и безропотно принявший новую судьбу из рук неугомонного мистера Паппетса. А тому прямо-таки не сиделось на месте. Он задумал отремонтировать запустевшие и сильно обветшавшие центральную и левую части дома, дабы обновленный Сток-Моран смог вместить достаточное количество воспитанников. По его замыслу восстановлением поместья должны были заниматься те же самые сорванцы, которым предстояло в нем жить. А заодно и расчисткой парка от непроходимых зарослей кустарника. Работа продвигалась медленно, но ожидаемое весеннее потепление отставало даже от ее черепашьего темпа. В конце концов, долгожданная смена сезона привела лишь к тому, что через плохо залатанные дыры в крыше комнаты юных обитателей уже не заносило снегом, а заливало дождем. Отапливать дом, состоящий едва ли не целиком из провалившейся кровли и пустых оконных проемов, мистер Паппетс не видел смысла. Злые языки судачили, что условия жизни в Сток-Моране были таковы, что воспитанников следовало время от времени отпускать на побывку в ближайшие тюрьмы и прочие исправительные учреждения для поправки здоровья. В конце концов, едва только первые робкие побеги проглянули из почвы, пример растительности подхватила и человеческая зелень. Одиночные побеги юной поросли перемежались с массовым исходом. В итоге по-настоящему комфортную погоду мистер Паппетс встретил в полном одиночестве. Полу-запущенный парк все же успел приобрести немного от труда беглецов — хоть и не о таком оживлении мечтал мистер Паппетс: однообразная серая гамма нетронутого кустарника разбавилась торчащими кое-где из земли ярко окрашенными (чтобы не потерялись, так придумал мистер Паппетс) черенками лопат, тяпок и грабель. Отступничество молодежи, ее неспособность воспринять высокий смысл его начинаний, привело мистера Паппетса в такой ступор, что он побросал все как есть, включая тяпки, и вернулся туда, откуда прибыл (кажется, это был Лондон).

Предоставленный самому себе Сток-Моран подобно человеку, о котором позабыли друзья и родные, замкнулся наглухо в забвении и хандре и медленно опускался на самое дно жизни, хирея от болезней и беспросветности одиночества.

Все изменилось опять же весной, только уже нынешней. Стремительно, как и полагается в это чудесное и непостижимое время года. Всякое возрождение начинается с возрождения интереса. Благодаря «Пестрой ленте», и поднятой вокруг нее газетной шумихе, старина Сток-Моран оказался интересен едва ли не всей Англии. Целые потоки паломников от самоучек, мнящих себя детективами, до обычных зевак и любителей готических романов с романтическим подтекстом и таинственными смертями, хлынули подобно весенним ручьям в поместье Ройлоттов.

Там они разбились на группы или, будет правильнее сказать, секты, ибо в основе их интереса безусловно лежит нездоровая привязанность к тому или иному герою «Пестрой ленты». Секта юношей хрупкого вида и с нежно розовыми щеками предается горести по безвременно усопшей Джулии Стоунер и декламирует перед окном ее комнаты стихи лирико-упаднического содержания. Это своего рода серенады — посмертные или, наоборот, призывающие покойницу восстать от вечного сна и распахнуть вечно запертые ставни (интересно, если какой-нибудь шутник проделал бы такой фокус, что бы сделалось с теми самыми хрупкими юношами?) Торжество часов предзакатного вечера с юношами сектанты разделяют противоположного толка. Это поклонники доктора Ройлотта, вернее того его демонического и коварного образа, что запечатлен в рассказе, так что их по праву можно отнести к кем-то вроде сатанистов. Их в числе первых изгнали сначала из Сток-Морана, а затем и из Летерхэда причем с привлечением полиции, так как молодчики, начав с театрализованных выходок, затем перешли и вовсе к откровенному хулиганству. Так, они отыскали местного кузнеца и швырнули его в реку, для чего им пришлось волочь несчастного аж двенадцать миль до Кранбериджа, так как выяснилось, что кузнец в Летерхэде имеется, а вот собственной реки (куда якобы доктор Ройлотт, согласно сюжету Дойла, однажды сбросил беднягу аналогичной профессии) нет. Помимо упомянутых сектантов целые толпища зевак, главным образом из Лондона, принялись штурмовать Сток-Моран по всему периметру, но, главным образом, со стороны дороги из Летерхэда. Мистер Паппетс взялся спешно восстанавливать ограду, одновременно с этим просочившихся на территорию изгонял нанятый сторож с собакой, который, как я подозреваю, не отказался бы и от помощи гепарда мистера Дойла, настолько ему пришлось туго. Довольно многочисленная группа наглецов, уподобившись злополучному цыганскому табору из «Пестрой ленты», ухитрилась даже разбить за домом нечто вроде палаточного городка, благодаря чему прошлое и настоящее Сток-Морана оказались связаны еще одной удивительной, почти мистической параллелью. Газеты, чья неуемность наряду с фантазиями Дойла явилась одной из причин этого безобразия, теперь с таким же пылом и удовольствием описывали само безобразие.

Через некоторое время до мистера Паппетса дошло, что он тратит силы на изобретение самой дурацкой вещи на свете — защитного козырька от золотого дождя, проливающегося на приобретенный им «дом с историей». И теперь его работники, прежде гонявшиеся с палками за пришлым людом по всему поместью, заняты тем, что уже без палок сбивают тот же люд в тучные экскурсионные толпы. Ренессанс Сток-Морана состоялся, но какой! Отныне это музей страшных легенд, из тех, что читают детям на ночь, чтобы они не сомкнули глаз до утра, настоящая выставка ужаса и скорби, но главным образом, мрачный театр. Потому что мистер Паппетс нанял актеров на роли доктора Ройлотта, сестер Стоунер и нас с Холмсом, и вот уже вторую неделю это сборище паяцев за деньги развлекает всех желающих своим, так сказать, представлением, составленным из сцен на основе тех эпизодов «Пестрой ленты», что имеют отношение к Сток-Морану, и проходящим в реальных декорациях. То есть прямо там же, где когда-то разыгралась подлинная трагедия! О которой ни Паппетс, ни кто либо еще кроме нас не имеет ни малейшего понятия!

Представляю, какой это был бы удар для Элен. Впрочем, ее муж был возмущен таким кощунством не меньше, чем могла бы быть возмущена она, и некоторые газеты уже раздобыли его заявление местным властям с требованием прекратить вакханалию. Пока не ясно, чем все закончится, но говорят, что на данный момент протесты Армитеджа привели лишь к увеличению наплыва посетителей Сток-Морана, так что оборотистый мистер Паппетс уже поднял цену на билеты.

А теперь я перехожу к сегодняшнему событию, то есть к окончанию, которое, благодаря моей прыти, пока не успело превратиться в очередное продолжение. За несколько часов письма я управился почти со всем, что случилось, и, если дальнейшие события будут поступать не слишком быстро, успею вернуться на многие годы назад и расскажу про начало. А они, эти события, несомненно впереди.

Пока я прикидывал, выбирая удобное время для поездки в Рединг и пытаясь угадать последствия встречи с Армитеджем, если «Пестрая лента» понравилась ему еще меньше, чем Холмсу, наступил сегодняшний день. И он принес сенсационные газетные заголовки. Прочтя один из них, а заодно и текст под ним, Холмс тут же уведомил меня, что бедствие, якобы заказанное мною, прибыло в пункт назначения. С этой его фразы, если еще помнит читатель, я и начал свое повествование.

Очевидно, придя в ярость от рассказа Дойла (будь я племянником дяди, обласканного подобным образом с ног до головы, со мной тоже случился бы, по крайней мере, припадок) и посоветовавшись со своим драгоценным мистером Файндом, Мартин Ройлотт, вопреки прогнозам Холмса, вместо того, чтобы забиться в какую-нибудь запыленную щель, приступил к активным действиям. В статье сообщалось, что первые иски о защите чести имени Ройлоттов уже поданы к Артуру Конан Дойлу и к журналу «Стрэнд мэгазин», обвиняемым в создании и публикации заведомой лжи, порочащей древний саксонский род. С остальными сторона истца обещала определиться в ближайшее время. В числе этих остальных я теперь с ужасом ожидаю встретить наши имена. Чертов Дойл! Неужели вот она — расплата? Неужели ради этого все и затеяно? Эти чудные денечки славы, неужели они минули безвозвратно, и теперь нас ожидает проклятье и позор?!

Рассмотрение дела назначено на двадцать девятое марта, то есть уже в ближайший вторник. Несомненно, зал суда будет набит до отказа, но сей факт заботит меня в самую последнюю очередь. При всем любопытстве я, конечно, никуда не пойду. Не то что заявиться в Олд-Бэйли, даже просто пройтись по Бейкер-стрит кажется мне отныне чересчур смелым мероприятием. Как бы это ни казалось странным со стороны, я почему-то уверен, что стоит только мне высунуть нос за пределы нашей квартиры, как меня с криком «Наконец-то, ты высунул свой нос!» ухватят за шиворот и потащат разбираться к мистеру Файнду и его разобиженному клиенту. Нет уж. Лучше я дождусь воскресных газет. Надеюсь, из них я узнаю, что претензии Мартина не стоили и выеденного яйца, и что одного дня слушаний вполне хватило, чтобы покончить с ними раз и навсегда. Тогда я, в свою очередь, покончу со всей этой историей, если сумею в один присест дописать и окончание окончания, и начало. Возможно, это поможет мне забыть ее поскорее как странный и не самый приятный сон.

Глава четвертая, в которой за дело берутся юристы

Из дневника доктора Уотсона

30 марта 1892

Я угадал с газетами, но просчитался с их выводами. Содержание репортажей из зала суда таково, что с изложением начала в дневнике придется повременить, так как окончание окончания откладывается. Но обо всем по порядку. Первые скупые упоминания о заседании по делу Ройлотта появились в некоторых вечерних газетах уже вчера, то есть, как выразились сами же газетчики, буквально по неостывшим следам, что в нашем случае по-видимому означают еще сохранившие тепло человеческого присутствия скамьи зала суда. А сегодня каждое уважающее себя издание сочло своим долгом отдаться сенсационному процессу всеми своими полосами без остатка. Словесные портреты участников, подробные отчеты из зала суда, подобия юридического анализа сложившейся коллизии в исполнении всевозможных экспертов, прогнозы на будущее и букмекерские предложения на сей счет вытеснили остальные новости на задворки, приравняв их значимость к частным объявлениям, кроссвордам и домашним рецептам.

Мы решили, что довериться какому-то одному источнику будет неразумно, и скупили не меньше дюжины (теперь это слово вызывает у меня легкую дрожь) самых разных газет, добрая половина названий которых мне ни о чем не говорила. Все они, прежде чем описывать содержание первого дня слушаний, сочли необходимым уделить внимание участникам действа. Всеобщее разочарование прессы и публики вызвало отсутствие истца и ответчиков. Но если молодого Ройлотта и владельца «Стрэнд мэгазин» мистера Ньюнеса представляли адвокаты, то безразличие Артура Конан Дойла выразилось в самой бескомпромиссной, можно сказать, оскорбительной форме.

Наиболее противоречивые сведения касались Мартина Ройлотта. Газеты наперебой сообщали о нем совершенно взаимоисключающие подробности. Даже степень родства с покойным доктором Ройлоттом варьировалась от внебрачного сына, плода тайной связи доктора с какой-то виконтессой из Сардинии, до троюродного кузена двоюродной золовки бабушки свояченицы кого-то там, чьи следы уже не удалось отыскать ни во времени, ни в пространстве. Остается только представить себе разочарование тех исследователей, кто, взяв нужных запах от кузена, стойко следовал ему вплоть до самой свояченицы. Диапазон приписываемых Мартину занятий тоже на мой вкус был несколько великоват. Даже если бы этот заключительный Ройлотт прожил жизнь раза в три длиннее. Впрочем, при всем необычайном разнообразии версий, было в них нечто объединяющее. Все представленные жизнеописания были приключенческо-авантюрно-романтического толка. Одни выставляли Мартина мореплавателем, равно уважаемым как папуасской, так и эскимосской публикой, сумевшим осточертеть всем существующим морям и избороздить до посинения все океаны, благо их всего-то четыре. Другие утверждали, что он был бесстрашным повстанцем и участвовал в борьбе за независимость сразу нескольких африканских народов, успокаивая тут же оторопевшего читателя, что колониальное иго, подвергшееся его попыткам свержения, было сплошь французским. Женщинам, как спешили сообщить всезнающие газетчики, Мартин тоже успел уделить немало своей мужественной энергии. Чего он только с ними не делал! Похищал, спасал, похищал у похитителей, чтобы спасти, и много чего другого. При всей увлекательности чтения было непонятно, взят ли прессой такой раж исключительно по ее собственной инициативе, или это безумие умело подогревается мистером Файндом, чье имя промелькнуло в одной из статей в качестве лица, согласившегося дать интервью. И все же, как бы то ни было, при любом раскладе выходило, что жизнь у Мартина выдалась неспокойная. Возможно, поэтому однажды его потянуло, наконец, на умиротворенные луга Суррея. Там он рассчитывал обрести покой и безмятежность, и там же он пришел в еще большее возбуждение, узнав о незавидной судьбе последнего… нет, теперь уже предпоследнего Ройлотта и его дома. Добил беднягу, как я и подозревал, злосчастный рассказ. Описывая негодование своего клиента, мистер Файнд не пожалел красок. И не рассчитал, видимо, их запас. Как и слов, потому что ни тех и ни других у него нисколечко не нашлось, чтобы хоть вкратце поведать тем же газетчикам о предшествующих выходу «Пестрой ленты» переговорах с миссис Армитедж, проще говоря, о шантаже, которому он подверг несчастную Элен. Факт ее смерти подтвердился официально, всплыв в газетных описаниях процедуры предоставления информации суду перед началом разбирательства, и я нисколько не сомневаюсь в том, что именно циничный юрист своей бульдожьей хваткой довел ее, как принято говорить на его крючкотворном языке, до «состояния, несовместимого с жизнью».

Далее газеты переходили к остальным участникам слушаний, в числе которых центральное место в отсутствие Дойла было отведено судье Уилфреду Таккерсу.

С этого места будет разумнее предоставить слово одному из непосредственных свидетелей действа, репортеру «Темзенского рыболова», чей отчет показался мне наиболее полным и выразительным из всех, что я прочел [Сделать однозначный вывод по поводу существования такого издания не представляется возможным — Прим. ред. газеты «Финчли-ньюс»]. Его содержание настолько заинтересовало меня, что я счел необходимым привести его здесь практически полностью, за исключением вступительной части, так как по всей вероятности мне еще не раз придется пользоваться заключенной в нем информацией.

«Известие о назначении судьи Таккерса вызвало разные отклики. Скептики отмечают у него так называемый «удручающий дефицит сурового величия, являющегося непременным атрибутом его должности» и утверждают, что процесс изрядно потеряет в монументальности уже из-за одного только лика сэра Уилфреда, сгладить впечатление от которого неспособны даже вызывающие обычно благоговейный трепет у публики и присяжных аксессуары королевского судьи, поскольку все это торжественное нагромождение из мантии, буклей парика и судейской шапочки превращается в обыкновенную, пожалуй чересчур замысловатую кучу тряпья, когда из него проглядывает ширококостное рябое лицо, простодушный румянец и весело торчащий картофельный нос судьи Таккерса.

То же самое касается и его манер. Даже открыть заседание подобающе вершителю правосудия у него толком не выходит. На величественное шествие, при виде которого вмиг умолкает бурлящий зал, его шлепанье вразвалочку и близко не похоже, вдобавок, он бесконечно путается в мантии, не может отыскать в ее складках свои руки, наступает на стелющиеся полы и спотыкается. Во время затянувшихся прений или длительных свидетельских показаний у судьи, возможно незаметно для него самого, но только не для окружающих, проявляется привычка с нескрываемым наслаждением грызть карандаш, а также съезжать в поисках более удобной позы по прямой и жесткой спинке стула вниз. Ввиду того, что судейская рампа возвышается над залом, первым рядам при таком расположении его светлости видна лишь макушка парика с шапочкой, отчего газетчики, пытающиеся анализировать ход процесса и опасающиеся опираться в своих предположениях исключительно на шевеления макушки, начинают ломиться на забитую зрителями галерку.

Плюс ко всему, сэр Уилфред до такой степени погряз в своей привязанности к комнатным растениям, что это уже стало поводом для анекдотов. Один из них гласит, что однажды по рассеянности он явился на слушания с лейкой и совком для подкапывания почвы в руках. Нам уже случалось вести репортажи из центрального уголовного суда. Горшков с кактусами там действительно хватает, однако все же мы склонны полагать, что заявления о том, будто присутствие сэра Уилфреда в Олд-Бэйли напрямую связано с графиком полива его питомцев, и что именно это в первую очередь он учитывает, перенося очередные слушания на те или иные дни, не более чем вымысел. Как бы то ни было, именно такому судье доверили вести процесс, который может стать одним из самых знаменитых разбирательств в истории уходящего века!

Заседание он начал с того, что перечислил претензии мистера Ройлотта к автору рассказа «Пестрая лента» и к владельцу «Стрэнд мэгазин» и поинтересовался у адвоката истца, мистера Файнда, предпринималась ли их стороной попытка уладить дело непосредственно с мистером Дойлом и с мистером Ньюнесом до подачи иска. Адвокат ответил, что связаться с мистером Дойлом ему не удалось, а представители мистера Ньюнеса не сочли возможным пойти навстречу требованиям его клиента. Юрист Ньюнеса тут же подтвердил озвученную его визави позицию своего клиента, заявив, что все претензии следует адресовать автору, и что журнал не обязан проверять соответствие содержания материалов истине, поскольку это сугубо художественное произведение, и что главный редактор мистер Гринхоу-Смит заинтересован только в литературном качестве произведений мистера Дойла, а его наличие доказано популярностью среди читателей.

После этого взявший слово мистер Файнд пояснил, что он признает право журнала печатать художественную литературу по собственному усмотрению, однако причиной иска «Стрэнду» явился отказ предоставить сведения об авторе. На вопрос судьи действительно ли это так, адвокат мистера Ньюнеса ответил, что такими сведениями в редакции никто не располагает, поскольку мистер Дойл поставляет свои рассказы анонимно, передавая через посыльного рукопись и финансовые условия. В ответ посыльному вручается чек на предъявителя, и на этом отношения сторон исчерпываются до следующего раза. (Из всего отчета именно это место вызвало наибольшее удовлетворение Холмса. Он никогда не интересовался деталями моих контактов со «Стрэндом», и теперь, узнав, как строго соблюдается конспирация в этом вопросе, горячо похвалил меня — прим. доктора Уотсона).

Мистер Файнд не преминул подчеркнуть, что неспроста мистер Дойл предпочитает сохранять инкогнито, и что это лишь подтверждает преступный характер его деятельности, состоящей в очернении достойных людей. На замечание судьи о том, что ни отсутствие мистера Дойла в суде, ни его метод сношений с журналом не изобличают его ни в чем предосудительном, он возразил, что оба этих проявления скрытности автора являются следствием того, что он пишет.

— Милорд, безусловно, ваше миролюбие делает вам честь, даже если оно, ввиду вашей занятости, вызвано вполне оправданной недостаточной осведомленностью по поводу содержания столь незначительного во всех смыслах произведения, коим является рассказ под названием «Пестрая лента», — заявил мистер Файнд, ухитрившись вместить в одну фразу и упрек, и комплимент.

— Почему же? — возразил судья Таккерс с добродушной улыбкой. — Поскольку предметом разбирательства является упомянутый рассказ, я счел необходимым для себя лично изучить его текст насчет предъявленных претензий. Иначе я бы чувствовал себя не вправе находиться сегодня здесь в том положении, что мне отведено. Конечно, я не запомнил его в совершенстве, но источник у меня с собой, так что при необходимости можно свериться.

Пристыженный ответом сэра Уилфреда мистер Файнд несколько конфузливо принес свои заверения в том, что он ни в коем случае не имел в виду того, что сказал, а затем перешел к сути.

— В таком случае от вашего внимания, милорд, несомненно не укрылось то, что автор сам же в тексте упоминает официальный вердикт о смерти доктора Ройлотта, и сам же констатирует его несоответствие обстоятельствам, составившим сюжет его произведения, за исключением единственного — причины смерти, то есть отравления змеиным ядом.

— Не укрылось, — согласился сэр Уилфред в своей простой манере.

— Принципиальное различие вердикта и сюжета заключено в определении действий и мотивов покойного. Согласно официальному заключению доктор Ройлотт — жертва несчастного случая, произошедшего вследствие небрежности, так как по словам автора вердиктом установлено, что он получил смертельную дозу яда в то время, как, привожу дословно соответствующее место в рассказе, — мистер Файнд поднял раскрытый на нужной странице номер «Стрэнда» высоко над головой и тоном глубоко задетого за живое человека громко продекламировал по памяти: — «забавлялся с опасной любимицей». Из сюжета же следует, что покойный является убийцей, погибшим вследствие неосторожного обращения с орудием убийства. Причем это неосторожное обращение выказали одновременно и убийца, и потенциальная жертва, а вернее затаившийся охотник, подменивший жертву тайком, без предупреждения, и безответственно направивший это орудие на покушавшегося, чем очевидно превысил допустимый уровень самообороны. Но вернемся к доктору Ройлотту. Он выставлен убийцей рецидивистом, поскольку смерть Джулии Стоунер, сестры миссис Армитедж, тоже приписана делу его рук. И вердикт следствия по делу о смерти доктора Ройлотта, и медицинское заключение о смерти Джулии Стоунер поданы в сюжете как плоды небрежно проведенной работы, то есть это еще и надругательство над нашей полицией. Но самое печальное состоит в том, что теперь древний саксонский род Ройлоттов, гордость и слава Англии, выглядит оскверненным деяниями его последнего… прошу простить, предпоследнего представителя. Хотя на самом деле, конечно, осквернен он, осквернен автором этого ужасного пасквиля. На основании вышесказанного от лица моего клиента я настаиваю на том, что имеет место распространение ложных сведений, порочащих имя и честь как доктора Ройлотта, так и его предков и потомков, включая моего клиента, мистера Мартина Ройлотта. Автор попытался наложить гнусную и смердящую пороком печать целиком на племя Ройлоттов, представители которого традиционно являлись одними из самых достойных сынов своей родины.

— До сего момента вердикт упоминался вами исключительно в том виде, в каком он преподнесен в рассказе, — заметил его светлость. — Может, и в данном случае имеет место вымысел? Предприняла ли сторона истца какие-либо действия для выяснения подлинного содержания вердикта о смерти доктора Ройлотта?

— Да, милорд, такие действия мною предпринимались. Сразу же вскрылись многочисленные ошибки, неточности и просто абсолютные несоответствия действительности. К примеру, автор сместил повествование аж на пять лет в прошлое от реальной даты. Намеренно или случайно, но он создал трудности, поскольку поиск среди материалов за 1883 год нужного дела не выявил. Не исключено, что на это и делался расчет. Кроме того, в архиве полиции Летерхэда более-менее упорядоченно хранятся дела не ранее пятилетней давности. В остальном, уж извините за выражение, полный бедлам. А уж если говорить про 1883 год, то ситуация такова, что у меня просто нет приличных слов, чтобы описать это безобразие. Отсылка автора именно к этому году могла преследовать цель уже на раннем этапе отбить охоту копаться в покрытых пылью руинах, прошу снова меня простить.

— И каковы же результаты ваших изысканий?

— Мне удалось установить еще один факт. Квартира, в которой, согласно опусу мистера Дойла, мистер Холмс с доктором Уотсоном принимали мисс Стоунер, стала собственностью миссис Хадсон только в восемьдесят пятом году. До того момента эта женщина проживала даже не в Лондоне. Но в сочинении мистера Дойла совершенно однозначно представлена именно эта квартира, и, более того, чтобы исчезли последние сомнения, дважды упоминается имя хозяйки. Ошибка исключена. Куда проще перепутать год, чем запамятовать или исказить имя того, кому ты регулярно платишь аренду. Вывод однозначен — мистер Холмс не мог заниматься этим делом в данном месторасположении в восемьдесят третьем году. Мне пришлось вновь перенести свои поиски в Суррей. По счастью, в местной полиции нашлись лица, помнившие дело о смерти доктора Ройлотта, в том числе и инспектор Смит, который вел его. С его помощью удалось установить настоящий год, восемьдесят восьмой, а не восемьдесят третий. Он же производил расследование обстоятельств смерти Джулии Стоунер, которая, кстати, тоже наступила отнюдь не в то время, что указал ответчик. Инспектор Смит тоже испытывает неудовлетворение в связи с тем, каким эпитетом вознаграждены его старания в рассказе. Можете убедиться, они названы туповатыми и медлительными. — Мистер Файнд вновь с демонстративным возмущением потряс злополучным журналом над головой, как бы убеждая суд в том, что нисколько не преувеличивает. — В итоге нам удалось ознакомиться и с вердиктами, и с медицинскими заключениями по обоим делам. Они таковы, каковыми их подал автор. Это единственное совпадение с правдой, во всяком случае, что касается ключевых моментов.

— Ну что ж, — сэр Уилфред, произнеся эти вступительные слова, погрузился на некоторое время в молчание. Он еще не начал хрустеть своим знаменитым карандашом, но тот уже был погружен в судейский рот наполовину длины, и эти первые признаки проявления прославившей его привычки вкупе с задумчивым видом его светлости свидетельствовали о том, что он намеревается подвести предварительные итоги. — Иск к журналу «Стрэнд мэгазин» я вынужден отклонить на основании прав, коими обладает любое издание при публикации художественных, то есть заведомо основанных на вымысле произведений. Что же касается иска к автору рассказа «Пестрая лента», я могу лишь сожалеть о