тот, кто владеет зубом, волосом, ногтем — владеет телом человека; тот, кто владеет любовью другого — владеет его сердцем; тот, кто владеет доверием другого — владеет его разумом; тот же, кто сам способен поставить себя на место другого, — владеет всем им, и всеми его демонами, и всеми энергиями, и всеми узорами судьбы; он сам — его часть.
2 Ұнайды
Пророков сменяют типографщики. Время разжигать огни самостоятельно, а не красть их у богов.
1 Ұнайды
позволить себе шагать по ней без оглядки, ведь тот, кто оборачивается, обречен на вечные сомнения, а вечные сомнения суть то же, что вечные страдания».
1 Ұнайды
Я смотрю в одну точку — перед глазами оживают воспоминания и причудливые образы, так любимые поэтами и архитекторами: русалки и гаргульи, говорящие петухи и кривляющиеся духи, — и думаю. Думаю, прежде всего, о любви. Как так вышло, что из-за нее, спасительной, целебной — все врачи мира уповают на нее, когда ничего более не может помочь, — на мою голову свалилось так много проблем разом?! Я помню отца, сидевшего холодными вечерами с книгой в руках, довольно гладящего себя по большому животу, главной гордости, нажитой, как он говорил, с опытом, и проговаривавшего особенно понравившиеся цитаты вслух. Его мало заботили открытия ученых и философов, не любил он, в отличие от матушки, и причудливых сказок, читал, как настоящий банкир, только о сути и прелести денег. С каждой книгой он общался как с живым человеком — то смеялся, то всплакивал, то хмурился; какие эмоции можно отыскать среди цифр? И такими вечерами отец говорил мне, обложившемуся книгами иного рода: «Зачем тебе все это, сынок? Не будь так твердолоб! Немцы, все до единого, кого я встречал, говорят der geist8, я же говорю — der liebe9! Без нее ничего не получится. Все заржавеет. Остановится. Прежде всего — ты сам». Он повторял это и в другие минуты, но особенно часто — такими беззаботными вечерами или, наоборот, суетными утрами, когда в спешке собирался — камзол сидел впритык, но отца это только радовало, новый покупать не хотел, слишком любил этот, роскошный и пестрый, как, со слов матушки, у райской птицы, — и, запыхавшийся, все же позволял матушке, уже вдоволь посмеявшейся, помочь. А меня всегда поражало, как он, человек денег, человек цепкого ума, человек, в конце концов, переживший чуму, свято верил этой странной формуле der liebe; может, в ней спрятано некое алхимическое иносказание и отцовские деньги на деле просто проекция вселенской мудрости?
1 Ұнайды
Надо посидеть, подумать — ведь, кажется, наши жизни подобны механическому и выверенному движению планет; мы видим их примерную траекторию, да только не можем просчитать ее отклонений, не можем заранее узнать, что бы ни твердили звездочеты и королевские советники, о грядущих катастрофах: влюбленностях, болезнях, разочарованиях в себе.
Подумать мне не дают: старый Исфахнян тянет за руку, на улицу.
— Ты умеешь задавать вопросы, но совсем иного толка, — назидательно, как и обычно, говорит он, пока я щурюсь от солнца. Никогда оно еще не было так омерзительно, никогда не предвещало скорого конца! — Ты знаешь, как спросить: каков шанс, что эфир действительно существует, или же — точно ли Ньютон, выжигая себе глаза, был прав и солнечный свет на самом деле так многоцветен? Но ты совсем не готов спросить: где мне найти мудреца или шарлатана, о котором писали в газетах? Не можешь ты задать и другой вопрос: слышали ли вы что-то про эликсир?
— И что же вы предлагаете мне делать?
В ответ ярче его медных пуговиц блестит улыбка.
— Порой ты глуп, как моя старуха-жена. Как что? Спрашивать!
1 Ұнайды
Ну что же, Валентино, ты опять отвергаешь все, кроме того, во что уверовал
1 Ұнайды
ргаешь все, кроме того, во что уверовал, а это путь поэта, но не путь ученого. Кажется, первым ты не хотел быть ни за что на свете. — Он возвращает мне газету, разглаживает козлиную бородку. Стучит пальцами по деревянному столу. Стынет чай. — Глупо отрицать движение планетарных сфер, пусть мы и можем спорить о том, как они движутся. Так же глупо отрицать и то, что эликсир философов, магистерий, назови его как хочешь, могли придумать и извлечь втайне. Тут даже нет повода для спора! Но я с радостью поспорю о том, прибыл ли он к нам в город с таинственным восточным мудрецом или нет. — Старый Исфахнян выдыхается, отпивает чая. Как и всегда, громко, с наслаждением. — Но, так понимаю, ты хочешь, чтобы это оказалось правдой. И что толку в споре?
1 Ұнайды
Город полнится слухами — питательными для поэтов и мечтателей, желающих повторить духовное путешествие Данте, отбиться от львов, волчиц и пантер нашего времени, и губительными для нас, ученых, отсекающих, как пораженную гангреной конечность, всякую недомолвку, всякое обещание волшебного избавления, всякую веру в необоснованное, логически не выверенное чудо. Но я цепляюсь за эти слухи, как за веревку, брошенную в соленые воды лагуны, ведь меня тянет на дно, и где-то там, в чертогах богов античного моря, усеянного сверкающими перстнями дожей1, звучит смех ее отца, разделивший мою жизнь на до и после
1 Ұнайды
Говорят, что Господь сотворил человека по образу новомодных карманных часов: с такой же ювелирной отладкой деталей, с таким же хрупким механизмом, ломающимся внезапно, и с таким же строгим подчинением причинно-следственным связям: тикает механизм — движутся стрелки; происходят вещи — вершится судьба.
Если так, то мой механизм точно сломался. Или изначально был неисправным.
1 Ұнайды
Разве грешно мечтать научиться творить? Занять место бога в мире искусства, как делают десятки других, но как не можешь, несмотря на все жертвы, ты
1 Ұнайды