Оглавление

Дисклеймер

Все персонажи и события романа являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, являются случайными.

Мнения, взгляды и высказывания персонажей не отражают позицию автора и используются исключительно в художественных целях.

В произведении содержатся художественные сцены и диалоги, в которых могут упоминаться алкогольные напитки, табачные изделия и иные формы поведения, характерные для изображаемой социальной среды и времени.

Упоминания указанных элементов не направлены на формирование положительного отношения к их употреблению, не являются рекламой и не носят пропагандистского характера.

Произведение предназначено для читателей старше 18 лет.

Предисловие

Эта книга не пытается объяснить, как правильно жить. Она просто фиксирует момент, в котором многие из нас застряли. Если ты узнаешь здесь себя — значит, всё написано честно.

Встреча спустя годы

Бар назывался уже по-новому, модно: «Лофт 17».

Раньше он был просто «У Ромы».

И мы тогда не знали слова «лофт», зато знали, как выносить отсюда стулья, музыку и девчонок. В разной последовательности.

Я припарковался, выключил фары и пару секунд сидел, глядя в лобовое.

В стекле отражался мужчина тридцати с хвостиком, с лёгкими мешками под глазами и теми же зелёными глазами, что в девятнадцать, только вместо наглости в них поселилось какое-то устойчивое «ну ты и дурак, конечно, Даня».

Я вздохнул, затянул ручник и вышел.

Запах внутри не изменился.

Смесь кофе, дешёвого алкоголя, пролитого пива и чьей-то вечной безнадёги.

Изменились только люди: вместо местных пацанов и девчонок — бородатые айтишники, девочки в оверсайз-джемперах и парочки, которые приходят «обсудить тревожность».

Я скинул капюшон, повёл глазами по залу.

И увидел его.

Егор сидел за столиком у стены, спиной к залу, как обычно.

Привычка — контролировать вход, выход и потенциальные точки эвакуации.

Раньше это помогало нам драться и сбегать, теперь, наверное, помогает ему на работе, кем бы он ни был.

Он постарел.

Не развалился, нет.

Скорее, как-то уплотнился.

Плечи всё те же, как шкафчик в школьной раздевалке, только добавились первые седые волоски в бороде.

Лицо загорелое, на щеках легкие морщины от постоянного прищура — человек привык щуриться на солнце и на жизнь.

Я подошёл медленно, словно проверяя, он ли это вообще, наш Пёс.

Хотя узнать его можно было по одной детали: возле него стоял стакан воды и чашка чёрного кофе.

— Ты чё, в запой ушёл? — спросил я, став рядом. — Целых два напитка, и оба без алкоголя.

Егор поднял голову.

Увидел меня.

И его лицо сначала чуть дрогнуло — будто он увидел призрак.

А потом расплылось в той самой ухмылке, из-за которой в школе ему регулярно хотелось дать в нос, но почему-то обнимали.

— Чердак, блин, ты живой, — сказал он, вставая.

Мы обнялись.

Не так, как раньше — с хлопками по спине и обязательным «Ну чё, псина, ты чё тут?».

Сейчас было больше тишины.

Больше понимания, сколько всего между нами и теми мальчишками из посёлка.

— Ты похудел, — сказал Егор, отходя на шаг и окидывая меня взглядом. — Или жизнь тебя подсдула?

— Это не я похудел, — ответил я. — Это твои глаза привыкли к твоему животу. На контрасте все остальное кажется худым.

Он фыркнул.

Живот у него, кстати, был только намёком.

Скорее, плотный пресс, спрятанный под худи.

Я отметил шрам на его правой кисти — раньше его не было.

— Где Святой? — спросил я, скинув куртку на спинку стула.

— Как всегда, — протянул Егор. — Точит совесть где-нибудь по дороге. Написал: «Опаздываю на десять минут», значит, будет через тридцать.

— За это время ты обычно успевал либо подраться, либо влюбиться, — заметил я.

— Сейчас-то? — Егор усмехнулся. — Сейчас максимум успеваю ответить на два сообщения и вспомнить, что забыл купить хлеб.

Мы сели.

На минуту повисла тишина, такая странная и плотная.

Не потому, что нечего сказать, а потому что сказать хотелось слишком много.

— Ну, рассказывай, — наконец сказал он. — Как ты там поживаешь? Жив или просто существуешь?

— Работаю, — сказал я. — Иногда кажется, что меня наняли быть взрослым.

— И как, справляешься?

— Тут вообще планка невысокая. Достаточно платить по кредиту и не орать в общественных местах.

Егор хмыкнул.

— Кредит есть?

— А ты думал, я вырос из того Данилки, который денег не видел?

— Я думал, ты станешь либо полным фрилансером, либо сектантом, — серьёзно сказал он. — Чтобы ходил в льняной хламиде, рассказывал всем про «энергию рода» и пил тёплую воду по утрам.

— Я пил тёплую воду по утрам, — признался я.

— И?

— Понял, что проблема не в температуре воды.

Мы оба засмеялись.

Смех вернул в зал кусочек тех времён, когда нам было по двадцать, и мы думали, что самое страшное — это завалить сессию и не успеть на последнюю маршрутку.

— Ладно, — Егор потёр ладонями лицо. — У меня жена спросила, не страшно ли мне ехать встречаться с «теми двумя психами».

— И что ты ей ответил?

— Что страшно, но хуже, если я не поеду. — Он посмотрел на меня. — Ты же понимаешь, мы уже не те.

— Я это понял, когда посмотрел на меню и сначала искал «американо», а не «сто грамм», — сказал я.

Он кивнул.

В его взгляде мелькнуло что-то похожее на усталость.

— Как она? — спросил я.

— Кто?

— Жена.

Егор чуть заметно дернулся, как будто не ожидал, что я помню о её существовании.

— Нормально, — сказал он. — Мы с ней как два соседа по общаге: вместе платим за свет и иногда говорим о погоде.

— Романтично.

— Это я ещё сокращаю. — Он усмехнулся. — Зато ребёнок растёт в тепле и без криков.

Мы оба замолчали.

Я подумал о том, сколько наших ровесников живут примерно так: вместе, но не рядом.

Похожи на мебель в одной комнате.

— Ты, кстати, кого-нибудь сейчас… — он кивнул неопределённо,

— Ничего масштабного, — пожал я плечами. — Пара попыток построить что-то «здоровое и осознанное». Закончилось тем, что она считала меня эмоционально недоступным, а я её — подпиской на все марафоны «как стать собой за 7 дней».

— Ну, главное, вы честно поговорили, — отрезал Егор. — Ты, как всегда, с психикой, а она — с мотивацией. Отличный обмен.

Я хотел что-то ответить, но в этот момент за нашими спинами кто-то тихо сказал:

— Вы, как обычно, начали без меня.

Этот голос я узнал бы из тысячи.

Мы обернулись одновременно.

Илья стоял у стола, опершись о спинку стула, с тем же взглядом человека, который видел все ваши глупости, запомнил, но не осудил.

Он почти не изменился.

Тот же худой, чуть угловатый, в старой куртке без лишних деталей.

Только волосы чуть поредели на висках, а в глазах стало больше того самого спокойствия, которое умеет пугать больше любого крика.

— Святой, — сказал Егор и поднялся. — Ты выглядишь, как человек, который знает, где лежит правда. И всё равно сюда пришёл.

Илья обнял сначала его, потом меня.

Его объятия всегда были тихими, без хлопков и мужских «ну чё, здорово», но почему-то после них становилось легче.

— Чердак, — он посмотрел на меня. — Ты всё ещё делаешь вид, что у тебя есть план?

— Я стал скромнее, — сказал я. — Теперь я честно признаю, что у меня только список дел.

— Уже прогресс, — заметил он.

Мы сели втроём.

Официантка принесла меню.

— Что будете?

Я автоматически потянулся к разделу кофе, Егор — к разделу «горячее», Илья — просто отодвинул меню в сторону.

— Нам чайник чая, — сказал он. — И по воде каждому.

Официантка удивилась, но записала.

— Мы что, в тридцать с небольшим уже как деды? — не выдержал я.

— Если мы сейчас начнём с бухла, — спокойно ответил Илья, — разговор скатится в «помнишь, как мы тогда». А мне интересно не только «тогда».

— Слышал? — Егор ткнул меня локтем. — Вон, у человека цели.

Илья улыбнулся:

— У меня не цели. У меня список вопросов.

— К нам? — спросил я.

— В том числе.

Наступила странная тишина.

Та, в которой уже чувствуешь, что простой «болтовни» не будет.

— Ладно, — я стукнул пальцами по столу. — Давайте по стандарту. Имейте в виду, я не готов к групповому сеансу психоанализа.

— Ничего, — сказал Илья. — Ты никогда не готов, это не мешало нам втроём ломать тебе защиту.

— Сначала ты расскажешь, как до такого докатился, — Егор кивнул на меня. — Потом я.

— А в конце, как всегда, Святой скажет одну фразу и поставит точку, — сказал я.

Илья усмехнулся:

— Я сегодня без точек. Сегодня у меня только многоточия.

Разговор не начинался легко.

Как будто каждый из нас шёл по тонкому льду, проверяя, выдержит ли он честность.

— Давай так, — начал Илья. — Чтобы не превращать встречу в «ну как ты, да нормально». Каждый говорит не «чем занимается», а «чем недоволен».

— Это что за формат? — нахмурился Егор.

— Человеческий, — ответил Святой.

Он посмотрел сначала на меня.

Я почувствовал легкое раздражение — не на него, на себя. За то, что мне действительно было что сказать на тему «чем я недоволен».

— Я недоволен тем, — начал я, медленно подбирая слова, — что живу как будто по чужому сценарию. Работа, график, отчёты, планёрки. Все нормально, стабильно. Но иногда ловлю себя на том, что вспоминаю, как мы сидели на берегу после очередной драки и думали, что у нас будет «другая жизнь».

Егор фыркнул:

— Ты и тогда любил драматизировать.

— А ты — всё упрощать, — парировал я. — Я ещё недоволен своим страхом.

— Каким?

Я вдохнул, хотя мы были всего лишь в баре и никто мне не угрожал.

— Страхом, что если я всё брошу и начну жить «как хочу», то окажется, что я…

— Не знаешь, как хочешь? — тихо подсказал Илья.

Я кивнул.

Несколько секунд никто не говорил.

Егор смотрел куда-то мимо, в сторону окна, словно там был ответ, как жить.

— Моё время, да? — сказал он и поёрзал на стуле.

— Ты сам предложил, — напомнил Илья.

— Ладно. — Егор почесал затылок. — Я недоволен тем, что делаю всё правильно. Работа норм, деньги есть, жена не орёт, ребёнок здоров, машина заводится. А я иногда стою на балконе ночью и думаю:

«А где тот долбоёб, который бегал по посёлку в кедах и верил, что мир можно если не перевернуть, то хотя бы встряхнуть?»

— Вон он, — сказал я. — Только в худи и с ипотекой.

— У меня нет ипотеки, — буркнул Егор. — Я же не идиот.

— Тогда тебе вообще нельзя жаловаться, — сказал Илья.

Егор усмехнулся.

Но в глазах у него мелькнул тот же оттенок пустоты, который я видел в зеркале.

— И ещё я недоволен тем, — продолжил он, — что не умею говорить. Кроме как матом и шутками. Жене, ребёнку, родителям… вам.

Мы с Ильёй переглянулись.

— Не поверишь, — сказал я, — но даже ты сейчас говоришь.

— Это вы меня подтянули, — отрезал он. — Я же не приду на мужскую встречу и не скажу: «Ребята, давайте обсудим мои чувства».

— Почему? — спросил Илья.

— Потому что я Егор, блин, а не Злата, которая ведёт блог о самопринятии.

Мы засмеялись.

Смеялись по-настоящему, с облегчением.

— Ладно, — Илья выдохнул. — Моя очередь.

Он немного помолчал.

Потом посмотрел на нас так, как смотрел раньше, когда собирался сказать неприятную правду.

— Я недоволен тем, что слишком много молчал.

— Ты? — почти одновременно сказали мы с Егором.

— Да. — Он кивнул. — Всё детство, всю юность, половину взрослой жизни. Вы дрались, влюблялись, орали, спорили, ломали, строили.

А я…

Я в основном подбирал осколки.

Я почувствовал, как в груди что-то дрогнуло.

Пёс тоже посерьёзнел.

— Ты был нашим якорем, — сказал я. — Без тебя мы бы давно…

— Утонули бы, — договорил Егор.

— Да, — спокойно сказал Илья. — А теперь я хочу перестать быть только якорем. Я хочу быть кораблём.

Мы помолчали.

— Ты это к чему всё ведёшь? — первым не выдержал Егор.

Илья посмотрел на него спокойно, откинулся на спинку стула.

— К тому, что мы здесь не просто вспоминать. Вернее, не только.

Официантка принесла чайник, три стакана, воду.

Мы молча наблюдали, как она разливает кипяток, как струя воды попадает в прозрачные стаканы.

Почему-то этот простой процесс казался сейчас почти торжественным.

Когда она ушла, Илья взял стакан, подержал в ладонях.

— Нам позвонили не просто так, — сказал он.

— Кому «нам»? — спросил я.

— Мне. — Он посмотрел сначала на меня, потом на Егора. — Про него… про человека, который нас троих в своё время вытащил из полной жопы.

Я почувствовал, как холодная волна пробежала по спине, несмотря на горячий чай в руках.

— Ты про кого сейчас? — голос Егора стал ниже.

Илья произнёс имя.

Имя того, с кем связаны наши первые ночные вылазки, первые серьёзные разговоры, первая мысль, что мы можем быть кем-то ещё, кроме «пацанов из посёлка».

Я почувствовал, как в груди стянуло.

— Что с ним? — спросил я.

Илья отвечал не сразу.

Он перевёл дух, глотнул воды, как человек, который готовится произнести приговор.

— Его… не стало, — тихо сказал он.

Стало очень тихо.

Даже музыка в баре на секунду как будто ушла на задний план.

Егор откинулся назад, уставившись в потолок.

— Ты уверен? — спросил он. Голос прозвучал глухо.

— Да, — ответил Илья. — Сегодня утром мне позвонили. Похороны через два дня. В нашем посёлке.

Мне вдруг стало тяжело дышать.

Открылась дверца в ту часть памяти, которую я давно держал закрытой: ночи в гараже, посиделки на старых колёсах, его голос, его фраза:

«Вы трое либо друг друга вытащите, либо утопите. Среднего не дано».

— И ты… — я сглотнул. — Ты нас сюда собрал из-за этого?

— В том числе, — сказал Илья. — Но не только.

Он посмотрел на нас пристально, как врач на пациентов, которые сами знают диагноз, но делают вид, что нет.

— Мы давно друг другу обещали, что в важные моменты в жизни будем рядом, помните? — тихо спросил он.

— Это мы тогда после драки в лесополосе решили, — сказал Егор. — Когда ты нам лекцию читал о «брате за брата».

— Это он нам лекцию читал, — поправил я, кивая в сторону Ильи.

Святой слегка улыбнулся.

— Так вот, — сказал он. — Похороны — это важный момент. Но ещё важнее другое.

— Что? — Егор подался вперёд.

Илья поставил стакан на стол.

Его голос стал твёрже.

— Я не хочу, чтобы мы поехали туда как трое взрослых дядек, которые скажут: «Эх, времена были», выпьют, поплачут и разъедутся по своим аккуратным, стерильным жизням. Я хочу, чтобы эта поездка стала точкой. Точкой, после которой мы не просто вспоминаем, а меняем.

— Меняем что? — спросил я, хотя уже примерно понимал ответ.

— Себя, — коротко сказал он. — То, как живём. Как дружим. Как смотрим на своё будущее.

Он помолчал, потом добавил:

— Мне надоело наблюдать, как мы тихо превращаемся в тех взрослых, над которыми раньше смеялись.

Егор усмехнулся, но без прежнего задора:

— С чего ты взял, что мы ещё можем что-то радикально поменять?

— С того, — сказал Илья, — что мы всё ещё можем сидеть за одним столом и говорить честно. Значит, не всё потеряно.

Он посмотрел на нас и сказал:

— Я хочу, чтобы мы поехали на эти похороны вместе. И чтобы это стало нашим стартом. Не знаю ещё каким, но точно не в сторону «ещё чуть-чуть потерпеть и дожить до пенсии».

Я молчал.

Егор тоже.

Каждый в этот момент был где-то в своём личном аду: кредитах, недосказанностях, усталости, страхе.

И странным образом мысль поехать в тот самый посёлок, из которого мы когда-то мечтали вырваться, вдруг показалась не откатом назад, а шансом.

— Ты много хочешь, Святой, — глухо сказал Егор.

— Я просто устал смотреть, как вы сдаётесь, — ответил Илья. — И как я сдаюсь вместе с вами.

Он снова взял стакан, сделал маленький глоток и сказал:

— Так что, хлопцы… Едем?

Я посмотрел на Егора.

Он — на меня.

Это был тот самый взгляд, которым мы обменивались перед дракой, перед дурной затеей, перед любой историей, которая могла закончиться плохо, но зато была настоящей.

Во мне поднялось что-то забытое.

Не подростковый протест, не глупое «сломаем систему», а тихое, твёрдое: «Хватит жить как зритель».

— Едем, — сказал я.

Егор чуть усмехнулся, провёл рукой по бороде и кивнул:

— Ладно. Если уж тонуть, то вместе.

Илья ничего не ответил.

Просто впервые за весь вечер улыбнулся так, как улыбался в семнадцать: чуть устало, чуть грустно, но очень по-живому.

В этот момент я ещё не понимал, что поездка на похороны действительно станет началом.

Только не того начала, которое рисуют в мотивационных книжках.

Это будет начало той версии нас, которые перестали играть роль взрослых и впервые рискнули снова быть собой.

Но тогда, в «Лофте 17», это было просто одно короткое слово, сказанное втроём.

— Едем.

Как мы учились жить без мозгов

Первый раз я понял, что у нас реально нет мозгов, когда мы решили заработать «быстрые деньги» на продаже арбузов.

В пятнадцать лет это казалось бизнес-планом уровня Илон Маск из райцентра.

Началось всё, как обычно, с Егора.

— Смотрите, — сказал он, развернув перед нами тетрадный листок в клетку, — это чистая экономика.

На листке было нарисовано три кружочка, стрелки и слово «ПРИБЫЛ».

Без «ь».

— Это не экономика, — сказал Илья. — Это рисунок к диагнозу.

Мы сидели на детской площадке между двумя панельными домами.

Вечер, июль, запах пыли, кошачьей мочи и свежего хлеба из магазина за углом.

Скамейка была наша, как будто по документам.

Мы на ней пережидали детство.

Егор сел по центру, как спикер на форуме.

Я слева, с чипсами.

Илья справа, со своим вечным блокнотом, куда он записывал то, о чём приличные люди стараются не думать.

— Слушайте внимательно, — продолжал Егор. — У нас есть:

во-первых, посёлок, который дохнет от жары.

во-вторых, люди, которые хотят арбуз.

в-третьих, мы.

— Ты сейчас описал апокалипсис, рай и ад одновременно, — прокомментировал Илья.

— В-четвёртых, — не отреагировал Егор, — у нас есть рынок в райцентре, где арбузы стоят по пять рублей за кило. В нашем ларьке — по восемь.

— Ты был на рынке? — удивился я.

— Был, — кивнул он. — Там мужики грузят фуру. Я спросил.

— И не получили по шапке за тупые вопросы? — уточнил Илья.

— Почему сразу тупые? — обиделся Егор. — Я спросил профессионально.

— Как? — спросил я.

Егор поднял голову, изобразил выражение «я бизнесмен»:

— «Дядь, а если мы возьмём пару штук, вы нам дешевле дадите?»

— И?

— Он сказал: «Вали отсюда, пока жив».

Мы с Ильёй засмеялись.

— Короче, — не сдался Егор, — план такой. Берём в складчину денег.

Едем на рынок. Покупаем арбузы. Привозим сюда. Продаём по семь с половиной.

Все довольны. Мы — богачи.

— Нам сколько лет, напомни? — спросил Илья.

— Пятнадцать.

— И как ты представляешь: трое пятнадцатилетних долбо… экспертов по арбузам перевозят полмашины бахчи?

— У моего деда есть «Москвич», — гордо сказал Егор.

— У твоего деда есть инфаркт, а не «Москвич», — уточнил Илья.

— Машина тоже есть! — настаивал Егор. — Стоит в гараже. Не ездит, но это детали.

Я слушал всю эту ахинею и чувствовал, как внутри растёт то самое чувство, за которое потом психологи берут деньги: смесь страха, азарта и тупой надежды, что у нас что-то получится.

— Я за, — сказал я.

Илья посмотрел на меня как на ребёнка, который собирается засунуть вилку в розетку.

— Ты даже не посчитал ничего, — заметил он.

— Я посчитал, — сказал я. — Если мы ничего не делаем — у нас ноль. Если делаем — есть шанс на минус. Но хотя бы будет, что вспомнить.

Егор довольно хмыкнул:

— Вот видишь, Чердак понимает.

Илья закрыл блокнот.

— Ладно, — сказал он. — Я согласен при одном условии.

— Каком?

— Мы делаем всё честно.

Не кидаем никого.

Меряем арбузы честно, деньги делим честно.

— Ты думаешь, мы кто? — возмутился Егор.

— Я думаю, мы подростки из посёлка, — спокойно ответил Илья. — А это почти всегда о том, как кого-то попытаться надуть. Я просто хочу, чтобы мы начали с того, что сами себе не врём.

Я тогда не понимал, насколько эта фраза потом прицепится ко мне на всю жизнь.

«Начать с того, что самому себе не врёшь».

— Хорошо, — сказал я. — Честно так честно.

— Ладно, — махнул рукой Егор. — Главное, чтоб прибыль была нечестно большой.

День «старта бизнеса» выдался жаркий.

Солнце жарило асфальт, таял мозг, коты лежали плоскими ковриками в тени подъезда.

Мы встретились у гаража Егора.

Гараж деда был отдельным миром: запах бензина, масла и мужских разговоров, застывших в стенах.

В углу — тот самый «Москвич», цвета депрессии, с толстым слоем пыли.

— Ты уверен, что он вообще ездит? — спросил я.

— Угу, — кивнул Егор. — Дед сказал: «Он ещё вас всех переживёт».

— Он имел в виду вас с дедом или всё человечество? — уточнил Илья.

Егор сейчас был в своей стихии.

Рукава закатаны, физиономия сосредоточена.

— Так, Чердак, открывай ворота. Святой, выноси ящики.

— Какие ящики? — спросил Святой.

Егор огляделся, как будто они должны были материализоваться из воздуха.

— Ну… я думал, у кого-нибудь найдутся.

— Великолепный план, — сказал Илья. — Уже нравится.

Я нашёл в углу три старых пластиковых ящика от бутылок.

Егор вытащил откуда-то верёвку.

— Нормально. Лишнего веса не будет.

Часа через полтора, матов, попыток завести мотор, дедовского рыка «Только троньте, гады, я вас сам закопаю», «Москвич» всё-таки ожил.

Затарахтел, воняя бензином и воспоминаниями о лучшей жизни.

Мы каким-то чудом выкатили его из гаража.

— Кто за рулём? — спросил я.

Егор уже устроился на водительском сиденье.

— Ты с ума сошёл? — поднял брови Илья. — У тебя прав нет.

— У нас у всех нет прав, — логично заметил Егор. — Значит, вопрос не в законности, а в способности.

Он завёл мотор ещё раз, выжал сцепление так, будто хотел выдавить душу из машины, и «Москвич» дёрнулся вперёд.

— Мы умрём, — тихо сказал Илья.

— Зато с капитализацией, — добавил я.

До райцентра мы доехали чудом.

Егор рулит, как человек, который одновременно играет в гонки и в «догадайся, где у меня тормоза».

Я считал каждый поворот как последнюю возможность помолиться, хотя никогда раньше не молился.

На рынке нас встретили жар, крики и орущие бабки.

Фуры, машины, тележки, арбузы, дыни, мат.

Середина лета, середина жизни, середина дурости.

Мы подошли к тому самому мужику, который уже однажды послал Егора.

— Здорова, дядь, — начал снова Егор.

Я с Ильёй переглянулись.

— Только не это, — прошептал Илья.

— Нам, короче, нужно… — продолжал Егор.

Мужик перевёл на нас тяжёлый взгляд, с головы до ног.

Пахло потом, табаком и терпением на исходе.

— Ты опять? — спросил он.

— Мы — потенциальные оптовики, — сказал Егор.

Я чуть не поперхнулся воздухом.

— Чего?

— Оптовики, — повторил Егор. — Нам нужно десять арбузов.

— Десять арбузов — это опт? — мужик посмотрел так, как будто пытался решить, шутим мы или реально больные.

— Для нас — да, — вмешался Илья. — У нас пилотный проект.

Мужик фыркнул.

— Пилотный проект у вас будет, когда в кювет улетите. Сколько денег есть?

Мы переглянулись.

Из карманов, сумок и заначек мы наскребли сумму, которая больше подходила для «купить мороженое всем двором», а не для оптовых закупок.

— Столько, — честно сказал я.

Мужик взял деньги, пересчитал.

— На эти «опты» я даже грузчика не позову, — сказал он. — Ладно. Выбирайте сами.

Мы ходили вокруг груды арбузов, как ювелиры вокруг бриллиантов.

Стучали, слушали, катали, притворяясь, что понимаем, что делаем.

— Главное, — уверенно сказал Егор, — чтобы звук был как… ну…

Он постучал по одному арбузу, тот издал глухой «бум».

— Вот, как по голове Чердака, когда ему что-то объясняешь.

— По твоей голове сейчас будет, — буркнул я, но арбуз взял.

Илья стоял, слушал, и вдруг тихо сказал:

— Этот.

— Почему этот? — спросил я.

— Не знаю. Просто чувством.

Я тогда впервые увидел у него в глазах то самое странное чутьё, которое потом ещё много раз нас спасало.

В итоге мы набрали двенадцать штук.

С трудом затолкали их в багажник и на заднее сиденье.

Егор сиял.

— Всё, хлопцы, — сказал он. — Сейчас начинается наш путь к успеху.

«Москвич» тяжело вздохнул под весом бахчи.

Обратно мы ехали осторожнее: если в кювет, то мы утащили бы с собой половину урожая.

В посёлок вкатывались как герои.

У магазина «Продукты» старушки уже занимали позицию у лавочек, дети гоняли мяч, мужики тянули пиво.

Егор остановился у тротуара.

— Всё, — сказал он. — Начинаем бизнес.

— Ты вообще знаешь, как продавать? — спросил Илья.

— Конечно, — сказал Егор. — Смотри и учись.

Он вылез из машины, залез в багажник, вытащил один арбуз, прижал к груди.

— Свежие арбузы! — заорал он так, что испугались даже голуби. — Сладкие, как первая любовь!

Бабки повернули головы.

— По сколько? — крикнула одна.

Егор запнулся.

— По… семь пятьдесят!

Кто-то засопел.

Кто-то фыркнул.

Кто-то сказал:

— В ларьке по восемь.

— А у нас от души, — отрезал Егор. — Мы сами выбирали!

— Сами выбирали… — передразнила бабка. — Вы, пацаны, вчера ещё сопли вытирали, а сегодня бизнесмены.

— Вчера — да, — согласился Егор. — А сегодня — нет.

Я стоял рядом, чувствуя, как по спине течёт пот.

И от жары, и от стыда.

Илья прислонился к машине, наблюдая всё это, как театр абсурда.

— Ладно, — сказала другая бабка. — Давай один.

Это был наш первый покупатель.

Она выбрала среднего размера арбуз, мы его взвесили на старых весах, которые Егор притащил из дома.

Цифры прыгали, как рубль при очередном кризисе.

— Три с половиной кило, — сказал Егор. — Получается двадцать шесть рублей двадцать пять копеек.

— Ты чё, издеваешься? — спросила бабка. — Откуда у меня двадцать пять копеек?

Егор замялся.

— Округлим.

— Куда?

— В большую сторону, — невинно сказал он.

— Слышь, бизнес-вундеркинд, — вмешался Илья, — давай округлим вниз.

— Но прибыль… — начал Егор.

— А доверие клиента? — спросил Илья.

Бабка прищурилась.

— Этот парень прав, — сказала она, кивнув на Илью. — С такими можно иметь дело.

В итоге она дала нам двадцать шесть рублей, мы посмеялись, поблагодарили, она ушла, бурча что-то про «молодёжь пошла, хоть не воруют».

— Всё, — выдохнул Егор. — Процесс пошёл.

Дальше было легче.

Люди подходили, смотрели, щупали, торговались.

Мы смеялись, шутили, спорили между собой.

Егор продавал с напором рынка:

— Бери, пока есть, завтра не будет!

Я — с аргументами:

— Смотрите, корочка тонкая, звук отличный, не треснувший.

Илья — с каким-то странным спокойствием:

— Если вам не нравится, не берите. Мы не навязываем.

И самое удивительное — больше всего покупали у него.

— Почему так? — спросил я, когда очередная женщина ушла с арбузом, купленным именно у Ильи.

— Я просто не пытаюсь их продавить, — ответил он. — Я даю им самим решить.

— Это что, психология? — фыркнул Егор.

— Это уважение, — сказал Илья.

К вечеру мы распродали всё.

Все двенадцать.

Мы сидели на бордюре у «Москвича», сбрасывая монеты и купюры в общую кучу.

Солнце садилось, посёлок подсыхал после дневной жары.

— Итак, — торжественно сказал Егор. — Наш чистый доход…

Мы посчитали.

Ещё раз.

Потом Илья, потому что мы с Егором — не авторитет в математике.

Сумма была… не впечатляющая.

— Это всё? — спросил я.

— Это после вычета затрат на бензин, — кивнул Илья.

— То есть мы целый день пахали, рисковали жизнью, спорили с бабками…

— И заработали как за три дня разносчика газет, — закончил за меня Егор.

Мы молчали минуту.

Потом Егор сказал:

— Зато не сидели дома, как овощи.

Илья усмехнулся:

— И не пошли по лёгкому пути — что-нибудь спиздить.

Он поднял глаза на нас:

— Я рад, что мы это сделали честно.

— Я тоже, — неожиданно для себя сказал я.

Деньги были смешные.

Но это был первый раз, когда мы что-то сделали вместе и не соврали ни себе, ни другим.

— Ну что, — спросил Егор, — завтра повторим?

— Завтра дед уже не даст «Москвич», — сказал я.

— И бабки уже не будут в восторге, — добавил Илья.

Егор вздохнул.

— Ладно. Значит, это был наш первый и последний арбузный стартап.

— Зато теперь есть что вспомнить, когда будем рассказывать детям, как «поднимались с нуля», — сказали мы одновременно, а потом заржали.

Когда сейчас, через годы, я вспоминаю тот день, я понимаю, насколько мы были идиотами.

Без плана, без расчётов, без прав, без мозгов.

Но именно в этот день во мне впервые появилось странное ощущение: если с этими двумя идиотами мы возьмёмся за что-то всерьёз, мы это вытащим.

Может, не сразу, не идеально, но вытащим.

И когда мы сидели в «Лофте 17» и решали, ехать ли на похороны человека, который тогда, в юности, сказал нам: «Главное — не дрейфить», я поймал себя на том, что внутри это ощущение никуда не делось.

Да, мы поумнели, обзавелись кредитами, страхами, детьми, морщинами и привычкой пить воду вместо водки.

Но где-то глубоко под этим слоем взрослой упаковки всё равно сидели трое хлопцев, которые однажды загрузили в «Москвич» двенадцать арбузов и поехали в никуда, потому что «а вдруг получится».

И мне вдруг захотелось, чтобы это «а вдруг» в нашей жизни вернулось.

Только уже на других ставках.

С другими последствиями.

С теми же людьми.

Святой и его невысказанное

Если у каждого из нас внутри живёт какой-то зверь, то у Ильи вместо зверя сидел архивариус.

Тихий, скромный, с очками на кончике носа, который ничего не забывает и никого не прощает, хотя виду не подаёт.

Мы всегда шутили, что у Святого нет характера.

Просто ходит, молчит, иногда выстреливает такой фразой, что хочется либо обнять, либо спрыгнуть с моста.

Но это мы уже потом поняли, что «молчит» не значит «ничего не чувствует».

Это значит: «чувствует слишком много, чтобы тратить на вас каждую эмоцию».

После встречи в «Лофте 17» мы не разбежались сразу.

Сказать «едем» легко.

Жить с этим «едем» потом сложнее.

Мы ещё какое-то время сидели, обсуждая логистику: кто за рулём, кто когда м