Оглавление

Предисловие

Калужанин Салават Асфатуллин, безусловно, талантлив. А талантливый человек делает талантливо все, за что ни возьмется.

Решил архитектор, выпускник уфимского вуза, построить пооригинальнее здание одного из новоиспеченных банков в Калуге — получилось так, что проект потянул на республиканскую премию. Захотелось ему разобраться в новых экономических реформах — закончил еще один вуз, экономический, а дипломная работа вылилась в весомую и любопытную книжку об инфляционных процессах в России. Приобрел садовый участок — стал не только умелым садоводом-экспериментатором, но и научился сам, без женской помощи, причем отменно вкусно, солить, консервировать, мариновать выращенные им дары природы.

Салават талантлив во всем. Это подтверждает и рукопись второй его книги «Как молоды мы были» — на этот раз художественной. Собранные в ней эссе, новеллы, рассказы, миниатюры, киносценарий, либретто балета не равноценны по качеству и писательской технике. Но все они заставляют после прочтения оглянуться, задуматься, возвратиться к прочитанному ещё и ещё раз. Это относится и к ранним произведениям из уфимского цикла, написанного в те годы, когда будущий архитектор сотрудничал в вузовской многотиражке, и к более зрелым калужским портретам, и в особенности, к вынесенному в конец книги киносценарию.

Словом, из-под пера Салавата вышла оригинальная книга. Книга, продуманная композиционно, целенаправленная, рассчитанная на читателя, который умеет видеть за обыденным действием чуть больше, на читателя, способного сочувствовать и понимать подтекст.

Исходя из этого, советую будущему читателю: не пытайтесь прочитать эту книгу наскоком. Если же вы взяли в руки сборник «Как молоды мы были» от скуки, чтобы скоротать за чтением время, лучше отложите его в сторону. Проза молодого автора не терпит суеты. Над каждым произведением, помещенным в книжке, будь то эссе, миниатюра или же полнокровный рассказ, необходимо задуматься. Попробуйте остаться один на один с автором — и тогда, уверен, и «Старый кураист», и «Шура», и «Оперативка», и другие вещи покажутся глубо­ко философскими, написанными профессионально, со знанием жизни и законов литературного творчества.

Анатолий КУХТИНОВ, член Союза писателей России.

УФИМСКИЕ ЭССЕ, РАССКАЗЫ

Старый кураист

В ресторане веселье было в самом разгаре. Патлатые парни в обтягивающих джинсах с девицами, отличающимися от них только вырезами на кофточках, извивались и прыгали под бе­шеные ритмы поп-музыки. Разношерстные оркестранты в небрежных позах и певица в сверкающем блестками платье с разрезом до бедер все навинчивали и навинчивали темп. И когда, казалось, начали плясать даже столики, резко оборвали музыку.

Танцующая публика, застыв от неожиданности, ошалело поглядывала на музыкантов, ожидая продолжения. Но увидев, что те спокойно сворачивают электроинструменты, обмахиваясь и вытирая пот, нехотя побрела по своим местам. Поднялся обычный для таких случаев шум, звон бокалов, смех, восклицания, тосты. От табачного дыма зал погрузился в какую-то синеватую дымку и лица, сидящих за крайними столиками смазывались в смутные пятна.

Как-то незаметно среди этого гама из служебных дверей появился пожилой человек с морщинистым, обветренным лицом, в строгом черном костюме с накинутым на плечи старинным национальным халатом. Тяжелой походкой натруженного человека подошел к эстраде и, с трудом взобравшись на нее, негромко объявил что-то в микрофон. Особым образом приложил к губам курай, и:…

Казалось, веками скопившаяся скорбь башкирского народа вылилась в этой древней мелодии. Тягучие, протяжные звуки проникали во все поры души. Слушая, хотелось плакать.

Но оглохшие от железного звона электрогитар и барабана посетители, ничего не замечая и не слушая, вели какие-то свои разговоры, шумно пили, порывались петь песни.

А старый кураист стоял на сцене, моргая воспаленными веками и чего-то ждал. Потом, кряхтя, спустился со сцены и, понурив плечи, с поникшей головой побрел в маленькую служебку.

1974 г.

*Курай — легкий музыкальный инструмент, дошедший до наших дней из седины веков еще кочевой жизни башкир.

Маленький рассказ о большом романе

Вагон. Рождественская ночь. Под монотонный стук колес едут разморенные, усталые пассажиры. Остановка. Входит ин­теллигентный худощавый молодой брюнет. Садится. Рассеян­но перелистывает журнал «Советское фото». Отбрасывает, до­стает сигареты и направляется к тамбуру. Недалеко от выхода очень свободно сидит красивая девушка, тоже с журналом. Сло­жена — чудо! Ослепительной свежести ноги, глаза большие, рысиные и чуть-чуть порочные, заставляющие мужчин вздра­гивать и настораживаться, как на охоте. Молодой человек не­вольно придерживает шаг, но усилием воли заставляет себя пройти дальше и при этом не оборачиваться. Возвращаясь об­ратно, опять придерживает шаг, задерживается, но все-таки проходит. Садится. Оглядывается. Сидит дальше. Снова огля­дывается. Отворачивается, сидит прямо, но по спине видно, что ему смертельно хочется обернуться и лишь правила прили­чия и сидящие напротив строгие пассажиры мешают этому.

Через два плацкартных купе от него маленькая девочка — симпапуля отрывается от родителей и идёт гулять, исследовать та­кой большой и интересный для неё вагон. Девушка встает, до­гоняет девочку и ведет обратно. Молодой человек, вскидывая взгляд, встречается с глазами девушки. Секунду они смотрят друг другу в глаза — для них это целая вечность.

Юноша судорожно ищет оригинальный способ познакомить­ся, несколько раз оглядывается, достает сигареты и опять идет курить мимо девушки. Однако ничего не случается, и он, от­чаявшись как-либо познакомиться, усаживается прочнее, утк­нувшись в журнал.

В это время девчушка второй раз убегает от родителей иссле­довать вагон и его обитателей. Молодой человек рассеянно смот­рит на нее, и вдруг его озаряет: достает авторучку, быстро пи­шет и просит: «Малыш, сделай доброе дело, отнеси это во-о-н той красавице, только не перепутай. Хорошо?»

Девочка убегает. Прочитав на полях журнала:

«Вы разрешите с Вами познакомиться,

А может быть, Вам этот день запомнится…»

девушка улыбается, коротко что-то пишет в ответ и просит:

«Племяшка, отнеси обратно».

Встреча в тамбуре.

— Ну что вы стоите, предложите хотя бы сигарету.

— О-о! Извините, не догадался сам. Правда, не «Кент» и не «Честерфилд», но тоже очень неплохие.

— Благодарю.

Некоторое время оба молчат. Ночь, уединение, размерен­ный, приглушенный стук колес настраивают на лирический лад.

— Смотрите, какая фантастическая картина — как будто ма­ленький космический корабль сел посреди железнодорожных путей.

Ослепительные фиолетовые огни пристанционных сооруже­ний, вперемежку с красными, действительно выглядели фан­тастично. Или им это только казалось?

— Спасибо, девочка помогла, а то бы не знал, что и делать.

— Это моя племянница Женя. А знаете, вы сейчас полезли во внутренний карман и напомнили картину Серова. По­мните, там богатый купец в бордовом.

— Вы художница?

— Пока нет, но скоро буду, учусь на 5-м курсе худграфа. А можно узнать, чем вы занимаетесь?

— Тоже учусь, только на 3-м курсе, на архитектуре.

Подплыл вокзал.

Хлопоты сборов и вокзальная суета Уфы унесли ее вместе с сестрой, зятем и племянницей в переполненном автобусе.

Остался только адрес сестры, вполголоса сказанный в вокзальной толчее.

Первое свидание проходило трепетно. Как много хотелось сказать и как тщательно нужно было вести себя перед сестрой и ее мужем, чтоб не выдать лишнего. Да и интеллект Марины заставлял Камиля держать мысли отточенными, быть внутрен­не подтянутым. Ощущать, что сидишь на заполненном газовом баллоне и вынужден с небрежным видом тушить сигарету о вы­ходной клапан.

Второе свидание проходило без лишних свидетелей. В про­стой, точнее сказать, скудной обстановке его обшарпанного общежития.

Но рядом была Она! И все бытовое уплыло, как будто и не существовало. Остались только Он и Она, их взаимное влече­ние друг к другу, накатывающаяся близость. Мир перестал су­ществовать. Вернее, сконцентрировался в ней, в ее губах, во­лосах, маленькой упругой груди… Трамваи умерли. Остался только шепот любви. Шелест снимаемого платья и звук расстё­гиваемой кнопки звучали и значили больше, чем гром. А по­том были письма, много писем.

«Здравствуй, милая!

Меня начинает тревожить твое молчание. Возможно, пере­путал твою фамилию? А может, оказался совсем не в твоем стиле? Страстно хочу видеть тебя, моя тоска глухая возрас­тает в геометрической прогрессии.

Первые дни, а особенно ночи, бредил тобой, вспоминая ясно- ясно. Сейчас, как ни пытаюсь, не могу вспомнить тебя всю, вспоминаются отдельно рот, нос, прекрасные волосы и все дру­гое.

У меня последний экзамен третьего, а у вас? Пришли, пожа­луйста, подробный маршрут вашей художественной практики, после сессии я бы попытался где-нибудь встретиться.

Жду».

…«Милая моя…

Я устал ждать…

Пять утра, и мне не спится. Странно… Снаружи оглуши­тельно кричат пташки. Меня это раздражает — нет соответ­ствующего настроя.

Нахожусь в рациональном настроении духа — вынуждает об­становка: начал сессию на неделю позже, догнал и теперь хочу перегнать, чтоб выкроить хотя бы три дня.

А эти пташки не вписываются в мое состояние, они не пони­мают, что для кого-то счастье лежать и слушать их.

Все время вспоминаю, нет, вижусь с тобой — дерзко соблазни­тельной, такой желанной. Еще немного твоего молчания, начну делать глупости — брошу сессию и прилечу к тебе.

Пиши».

Транзитный зал Свердловского аэропорта.

«Куда еду, зачем?.. Убегаю от себя, от тоски. Направляюсь как будто в Нижний Тагил, хотя на 50 процентов уверен, что там не застану».

От ее долгого молчания у него было настолько тоскливое настроение, что если б ему сказали: «Ваш самолет разобьется», он, наперекор судьбе, все равно сел бы. И был готов погиб­нуть.

«Что меня там ждет? А может, рвануть куда подальше, на­сколько денег хватит? И бросить все? «С трудом вспоминаю ее. Если мы не увидимся сейчас, не увидимся вообще никогда».

Общежитие худграфа в Нижнем Тагиле. Предел пути и воз­буждения. Наконец встреча глаза в глаза: усталые его и радостно-ошеломленные ее.

Две бурные страстные ночи пролетели как две минуты. Стон наслаждения женщины, слившийся с экстазом мужчины — что может быть прекраснее в этом мире?!

Снова вокзал, теперь уже в Нижнем Тагиле. Марина стала ближе, роднее и более земной. Теперь это не плод больной фантазии, а жизнь.

И снова письма.

«Милая…

Ты со мной все время, даже на себя смотрю твоими глазами. Есть изысканная прелесть в наших встречах, они совершенно не похожи ни на что из моего прошлого. Хочется крикнуть: «Люб­лю, люблю до предела!» и броситься в твой омут».

«Марина!

Как долго мы не виделись, как соскучился я. Пустота, пусто­та… В душе, в разговорах, в окружающих. Сижу перед твоей фотографией, ну улыбнись же, озари меня светом. Мне плохо без тебя, слышишь?! Сейчас ночь, завтра с утра на постылую работу (подрабатываю сторожем — ни уму, ни сердцу!) Читать надоело, читаю по книге в день, а что толку? Некому все равно выложить. Опустился, хожу угрюмый, злой, как на этой ма­ленькой фотографии, где не хватает только наколки на руке: «Нет счастья в жизни!»

Хочу видеть тебя, ощущать рядом, хочу, чтоб в комнате нас было только двое. Хочу, чтоб на улице была ночь и нас ждала уютная постель, хочу ласкать твою маленькую грудь, хочу тебя всю… И больше всего хочу проснуться рядом с тобой, это высшее счастье! Надо кончать, а то допишусь до чертиков.

Камиль»

И вдруг телеграмма: «Встречай 24-го, самолет рейс номер 147. Марина».

Аэропорт Уфы. Ожидание. Наконец, Она. Объятие, цве­ты, один страстный поцелуй.

— Ты надолго?

— Нет, могу только два дня.

— Если бы вылить на тебя всю мою нежность, ты бы в ней утонула…

— А я хорошо плаваю, — был ответ с улыбкой и лукавой искоркой в глазах.

Первый день пролетел как один единый миг счастья. Было все.

На второй день в кафе «Джайляу» на Айской начался труд­ный разговор.

— Камиль, мне 22 года, институтская пора кончается и надо определяться.

— Ну, куда спешить, вся жизнь впереди. Мне еще институт надо закончить и столько задумок в голове. Давай не будем то­ропиться…

— Нет, Камиль, скоро распределение, мне нужно четко знать, куда проситься.

— Понимаешь, мне еще целых два года учиться и на поддержку родителей рассчитывать не приходится. А тут сразу куча проблем: жилье, мебель, холодильник, телевизор и т.д., и т. п.

— Ты мужчина, тебе и решать.

— Хорошо, Марина, только один, самый важный вопрос: «Семья ненормальна без детей. Извини за прямоту, ты никогда не береглась, знаешь, о чем я, поэтому вынужден спросить: «У тебя все хорошо в этом плане? У нас может быть симпатич­ный, черноглазый сынишка?»

— Большие, выпуклые, зеленоватые глаза залиты слезами. Крупные бриллианты медленно стекают по щеке. Отрицательное движение головой.

— Нет.

— Но почему?

— Вынужденный ранний аборт. После изнасилования.

— Как?!

— Прости, мне трудно это вспоминать. Скажу только: было мне тогда — 16 лет.

— Извини, нечаянно разбередил рану…

Ужин закончился в тяжелых раздумьях обоих.

Утром следующего дня сестра распекает:

— Дура! Зачем надо было придумывать насчет аборта?!

— Хотела испытать. Мне нужен муж, который будет любить меня ради меня самой, даже бездетную.

— Ох, дура, вот дура! Где ты найдешь такого парня? Да если даже и найдешь, насколько хватит вас без детского лепета?! Признайся ему во всем, пока не поздно!

— Поздно. Я уезжаю.

В аэропорту дул холодный, пронизывающий до костей ве­тер. Солнце висело низко-низко и не золотое, а какое-то баг­ровое, создающее страшный неуют в душе. Стояли, прикос­нувшись друг к другу, но все-таки порознь.

— Будь счастлива, Марина. Прости, — не смог дать тебе жела­емого. Рано мне еще обзаводиться семьей, да и грандиозных планов куча, а самое главное — не представляю себе семью без детей.

— Прощай…

Самолет с тяжелым гулом взлетел, и все кончилось.

«Милая…

Пишу и сам не знаю, зачем. Ты ушла, и мне бесконечно грустно и тошновато от мысли, что я теряю близкого мне по духу чело­века. Так редко встречаешь человека, мнением которого доро­жишь и с которым в душе где-то далеко-далеко советуешься. Чувствую: ты не слышишь меня, а если и слышишь, то не ве­ришь, небрежно бросая письмо на стол девчонкам на ознакомле­ние. Тошно от того, что ты не веришь, тошно от того, что кто-то прочитает — все равно, что в душу залезут с грязными ногами».

«Милый…

Ты уже не придешь… Удивительно, мне все равно. Приступ равнодушия ко всему. Ты знаешь обо мне ровно столько, сколько отпущено знать любовнику о своей женщине. Большего тебе и не нужно, я постоянно чувствую это. Ты не видишь необходимости знать больше того, что у меня «мраморная головка» и «осиная талия». Я