ПРОЛОГ. Последнее утро
Это было наше последнее нормальное утро. Тот самый сорт утра, который позже вспоминаешь с горькой сладостью, пытаясь уловить его запах, звук, ощущение — и понимаешь, что уже никогда не вернёшь.
Лето стояло нежаркое, и раннее утро дышало прохладой. В квартире царил привычный, почти ритуальный хаос сборов. Младшему, Диме, сегодня подготовка к школе — в свои пять лет он уже серьёзно собирал рюкзачок с карандашами. Старший, Лёша, ворчал, оттягивая момент выхода на утреннюю тренировку по футболу.
— Ты идёшь? — спросил я, уже стоя в дверях.
— Пешком пойду, — буркнул он, не отрываясь от экрана телефона.
Мой взгляд скользнул по бейсболке, небрежно брошенной на комод. «Надо не забыть», — мелькнула привычная мысль.
И тут Дима, уже обутый и готовый, издал душераздирающий вопль:
— Я ЗАБЫЛ РИСУНОК!
Тот самый рисунок, который он вчера старательно выводил для подружки из группы. Истерика в полном разгаре. Люда, после безуспешных поисков, отправила его на самостоятельные раскопки, попутно натягивая на него лёгкую олимпийку.
Я опустил взгляд на свои кожаные кроссовки. После вчерашней прогулки они выглядели так, будто прошли через стройку, и светлые царапины кричали о небрежности. «Надо навести марафет». В обувном ящике нашёлся флакон с чёрной краской-губкой — как раз для таких случаев.
Поднёс к кроссовку, нажал — ничего. Решил пойти ва-банк, снял колпачок, взял губку побольше. Сначала всё шло по плану, но пятно краски оказалось слишком скромным. «Надо добавить».
И вот — план рухнул. С размашистым движением руки чёрная жижа мощным потоком хлынула на пол. Она растекалась по светлому ламинату, как зловещая, беззвучная река. Заливала дверцы белой обувницы, коврик, небрежно лежавшую на обувнице олимпийку Лёши, выкатившиеся из рюкзака фломастеры…
— Ох… — только и выдохнул я, застыв с флаконом в руке.
Мир сузился до этого чёрного пятна, неумолимо расползающегося по моему привычному, безопасному миру. Я метнулся в ванну за тряпкой. В детской всё ещё гремели поиски рисунка.
Вернулся с тряпкой, уже с чёрными пальцами, и встретил взгляд Люды.
— Всё очень плохо, — сказал я тихо. — Даже хуже, чем кажется.
Она обернулась, увидела масштабы катастрофы и… просто вздохнула. В её взгляде не было ни гнева, ни паники — лишь бездонная, привычная усталость от этой вечной беготни по кругу.
— Идите, я всё уберу, — голос был ровным, почти безжизненным.
— Тут, наверное, растворитель… — начал я, но понял, что у меня только сольвент, а он воняет на всю квартиру.
Бейсболки на комоде уже не было. Времени на поиски не оставалось. Я просто натянул капюшон олимпийки, взял за руку притихшего Диму (рисунок, кажется, так и не нашли) и шагнул за порог. Лёша нехотя потянулся следом.
Мы вышли в прохладное летнее утро, в мир, который ещё не знал, что через несколько часов он перестанет существовать. Я не оглянулся на дверь нашей квартиры, не знал, что эта маленькая бытовая катастрофа станет последней проблемой того, потерянного мира. Настоящая катастрофа ждала нас не на полу прихожей, а в небе, и несла она не краску, а огонь.
А та бейсболка, которую я так и не надел, осталась лежать в чёрной луже. Как и наша старая жизнь — безнадёжно испачканная, забытая на пороге в новый, огненный мир.
