автордың кітабын онлайн тегін оқу  Там, где нас нет

Роман Мищихин

Оглавление

Введение

Артёму было сорок, и он ненавидел засыпать.

Сон перестал быть убежищем от реальности ровно месяц назад. Теперь это был тщательный ритуал: проверка замков, стакан воды у кровати, тусклый свет ночника, подсознательная попытка зацепиться за реальность. Но как только сознание отпускало вахту, его накрывала та же, знакомая уже, волна ледяного воздуха, пропитанного запахом сырого камня, воска и далёкой, несъедобной горечи.

Он открывал глаза уже там.

Не в своей тёплой постели в «однушке» на окраине Москвы, где за окном гудят редкие ночные машины. Нет. Он стоял на скользкой брусчатке, вылизанной вечным сумраком. Над головой в беззвездное, чернильное небо вонзались зубья остроконечных крыш. Город-гравюра, город-призрак. Желтые, чахоточные пятна света от фонарей со стеклами, покрытыми слоем копоти, лишь подчеркивали глубину мрака. Воздух здесь был густой, тяжелый, его можно было, кажется, зачерпнуть ладонью.

Черт, опять. Опять этот город.

Первое и главное правило этого места он выучил на собственной шкуре. Цена урока — панический, с заходящимся сердцем, бег по лабиринтам улиц и несколько часов, проведенных в вонючей каморке под лестницей, где он сидел, обхватив дрожащие колени и слушая, как бешено колотится кровь в ушах.

Правило было простое: не разговаривай.

В первую ночь он, конечно, попробовал. Дурак. Он увидел старуху в плаще, она горбилась над пустым прилавком, на котором лежала одна-единственная черная роза. Цветок был настолько черным, что казался дырой в реальности.

— Извините, — голос Артёма прозвучал глухо, как под водой. — Где я?

Она подняла голову. Её лицо было похоже на старый, потрескавшийся пергамент. Но глаза… Господи, её глаза. В них полыхнул такой голод, такой неутолимый, сосущий голод, что у Артёма похолодела спина. Это был взгляд голодной собаки, которая не ела неделю и вдруг увидела сочный кусок мяса. Этим мясом был он.

— О, сынок, — просипела она. — Ты спрашиваешь где ты? Я расскажу тебе. Это было давно. Мой отец был мясником, а мать кондитером…

Она говорила. Говорила без остановки, делая шаг к нему. О деталях быта, о цене на хлеб, о погоде в давно умершую весну. Её монолог был гипнотическим, затягивающим. Артём почувствовал, как его собственная воля, его память начали растворяться в этом потоке чужих, никому не нужных воспоминаний. Он словно сам становился серым и безжизненным.

Он отступил. Старуха продолжила, двигаясь за ним, её слова теперь звучали острее, цепляясь за сознание крючками. Он побежал. И бежал, пока её голос не растворился в шепоте ветра в щелях между камнями.

С тех пор он стал молчать.

Каждую ночь город подкидывал ему новые декорации. Мост через черную, как деготь, реку, где вода не отражала даже фонарей. Сквер с голыми деревьями, похожими на вздернутые руки мертвецов. Библиотеку, где на корешках книг не было букв и только слепая, пустая кожа. Повсюду были люди. Тени. Они двигались, перешептывались, и их шепот напоминал шорох крыс в стенах старого дома. Но стоило ему, Артёму, издать звук, обратиться к ним и взгляд тут же находил его. И тогда начиналось. Жадно рассказанные истории портного о пропавшей пуговице. Исповедь сторожа о трещине в стене, которую он наблюдал тридцать лет. Бесконечный, удушающий водопад банальностей, за которым скрывалась какая-то тёмная, поглощающая энергия. Он научился скользить тенью, задерживать дыхание, прятаться в арках. Он не чувствовал себя избранным. Он существовал здесь как призрак, наблюдая за этим балетом молчаливых марионеток, готовых в любой момент ожить и заговорить, чтобы съесть его время, его мысли, его самого.

Но зачем? Вопрос висел в липком воздухе каждую ночь. Какая его задача? Это наказание? Сон разума? Или испытание? Он не чувствовал себя избранным. Он чувствовал себя заблудившимся. Мысль «что я должен в итоге сделать с этим миром?» казалась абсурдной и чудовищной. Как можно что-то сделать с местом, где нельзя даже заговорить?

И вот всё изменилось. Прячась от группы бормочущих монахов на латыни, он втиснулся в узкий проход между двумя соборами. Тупик кончался стеной, у которой горел одинокий фонарь. И под этим фонарем стоял человек. В длинном плаще с капюшоном. Он не двигался. Но он смотрел прямо на Артёма.

Это был мужчина в длинном, поношенном плаще с капюшоном. Он смотрел прямо на Артёма. И в его глазах в капюшоне не было того жадно-пустого блеска. Там была усталость. Такая же, как у Артёма. И понимание. Мужчина медленно поднял палец к губам в универсальном жесте: «Тише». Затем он кивнул в сторону тёмного проема, похожего на служебную дверь.

Впервые за тридцать ночей в этом мире вечной ночи у Артёма появилась надежда. Страх отступил, уступив место холодному, острому, как бритва, любопытству. Возможно, он нашел того, кто знает правила. А возможно того, кто, как и он сам, мечтает разбить эти правила к чертям собачьим.

Глава 1. Незнакомец

Дверь была не дубовой и массивной, как всё вокруг, а просто старой, деревянной, с потрескавшейся черной краской. Она бесшумно поддалась под давлением ладони незнакомца, впустив их в темноту, пахнущую пылью, старостью и… чем-то ещё. Чем-то вроде сушёных трав. Запах был едва уловимым, но столь чуждым общей атмосфере города, что Артём на мгновение застыл на пороге.

Видимо мозг во сне может генерировать и запахи.

— Входи, — голос незнакомца был низким и хриплым, но в нём не было того гипнотического потока. Он был человеческим.

Артём шагнул внутрь.

Дверь закрылась, отсекая жёлтый свет фонаря. На несколько секунд воцарилась абсолютная, давящая темнота. Потом с шипением вспыхнула керосиновая лампа. Свет заметался по стенам, отбрасывая длинные, дергающиеся тени. И в этом пляшущем свете Артём увидел стеллажи. Целые стены, заставленные банками, склянками, пучками растений, названий которым он не знал. Это была лавка травника. Настоящая, старая, забытая временем лавка. Здесь пахло не только пылью, но и чем-то древним. Чем-то, что помнило руки, собиравшие эти травы сто, двести лет назад.

Артём огляделся и вдруг понял, чего здесь не хватает. В углах висела паутина. Пустая. Ни одного паука. И вообще, за весь месяц в этом городе он не видел ни одной твари. Ни крыс, ни кошек, ни даже мух. Только люди. Только тени.

Незнакомец скинул плащ, бросил его на стул. Под ним оказалась простая, поношенная серая рубаха. Он выглядел на свои… сложно было сказать. На сорок пять? Пятьдесят? Но в глубине глаз, обведённых тёмными кругами, было что-то, что говорило о гораздо большем возрасте. Морщины на лице и пару старых рубцов на руках подтверждали этот тезис.

— Ты новичок. Видно по глазам. В них ещё есть паника, — незнакомец налил воды из глиняного кувшина в две чашки, протянул одну Артёму. Тот машинально взял. Руки дрожали.

— Я Артём, — выдохнул он, нарушая своё же правило впервые за долгое время. Но здесь, в этой комнате, звук его голоса не вызвал катастрофы. Стены не рухнули, тени не набросились. Только тишина стала чуть теплее.

— Лука, — кивнул мужчина. Он отпил, внимательно изучая Артёма. — Ты здесь месяц. Плюс-минус. Правило не разговаривать с этими ты выучил. Иначе бы мы не разговаривали.

— Кто они? Что это за место? — вопросы хлынули наружу, срываясь с губ. — Почему я возвращаюсь сюда каждую ночь?

Лука вздохнул, поставил чашку на стол, заляпанный восковыми пятнами.

— Они — обитатели этого Сумрака. Тени. Призраки. А место… — Он сделал паузу, подбирая слова. — Ловушка. Эхо забытых мыслей. Мне проще думать о нём как о Сумраке. Промежутке.

— Промежутке между чем и чем?

— Между сном и явью. Между жизнью и…, наверное, не-жизнью. Здесь сознание тех, кто по какой-то причине потеряли якорь в реальности, в жизни. Но ты, Артём… — Лука прищурился. — Ты не должен здесь находиться.

Слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые.

— Что значит «не должен»? Я же здесь! Каждую ночь! Какого?!

— Ты — непрошенный гость. Твоё тело спит там, в твоём мире. Но твой разум, твоя сущность, дух — они просочились сюда, как вода сквозь трещину в плотине. У обитателей Сумрака нет якоря вовсе. Они — то, что от них осталось. А у тебя видимо, что-то есть. Ты должен быть там.

— Как я сюда попал? — голос Артёма звучал сдавленно.

Травма, — пожал плечами Лука. — Сильнейший стресс. Пограничное состояние психики. Транс. Иногда просто сбой. «воя задача — не «что-то сделать с этим миром». Твоя задача — понять, как заделать трещину. Как вытолкнуть себя отсюда. Навсегда.

Артём смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает злость. Глупая, иррациональная злость на то, что этот человек говорит так спокойно, так буднично о вещах, которые превратили его жизнь в кошмар.

— А ты? Почему ты здесь? Почему ты… в здравом уме?

На лице Луки мелькнула гримаса, похожая на улыбку, но лишённую радости.

— Я застрял здесь глубже, чем надо. Мой якорь там, в реальном мире и почти сгнил. Но он ещё есть. — сказал он. — Даже знаешь, я забыл реальность. Словно я наказан.

Он встал, подошёл к полке, взял странный предмет. Компас. Старый, латунный, с потрескавшимся стеклом. Но стрелка под стеклом не дрожала, не искала север. Она смотрела строго вверх. В потолок. Будто там, за досками и камнем, было то, что притягивает сильнее магнитного полюса.

— Здесь всё держится на энергии сознания, бытия или еще на чем-то, — сказал Лука, вертя компас в руках. — Их болтовня — это попытка забрать твою энергию, присвоить себя, осознать себя, чтобы заполнить свою пустоту перед последним вдохом этого мрака. Они как пиявки. Как вампиры, только сосут не кровь, а память и твою суть. Но чтобы выйти, нужно найти точку разлома — место, где граница между мирами тоньше всего. Обычно это место, связанное с твоими воспоминаниями. С твоим, например, первым визитом. Вспомни. Куда ты попал в первую ночь?

Артём закрыл глаза, заставляя память пробиться сквозь слой страха. Первая ночь. Не просто переулок, а…

— Площадь, — выдохнул он. — С фонтаном. Но в нём не было воды. Только чёрный, засохший ил. И… колокольня. Над площадью.

Лука кивнул, и в его глазах вспыхнул слабый огонёк.

— Хорошо, — сказал он. — Это наше начало. Завтра… то есть, в следующую твою ночь, мы попробуем добраться туда. Там, в точке первого контакта, может быть дверца. Маленькая. Но чтобы её открыть, тебе нужно будет быть сильнее, чем этот мир. Собраннее. Держись за свою настоящую жизнь. За каждый её скучный, мимолётный момент. Это твоё оружие. Наверное.

Разговор длился, как показалось Артёму, несколько часов. Здесь время текло странно: то тянулось, как мёд, то сжималось, как пружина. Иногда час в Сумраке равнялся шести часам в реальности, иногда двадцати минутам. Времени здесь не было. Было только «сейчас», которое могло длиться вечность.

Впервые за месяц в этой вечной ночи у него появилась призрачная надежда выйти отсюда и стань нормальным человеком.

Он почувствовал знакомое головокружение. Легкое, но неумолимое. Тело там, в реальности, начинало требовать его назад. Зов плоти. Сигнал будильника, который не слышат уши, но чувствует душа.

— Уходи, — тихо сказал Лука. — До следующей ночи.

Тьма сгустилась, но теперь она не пугала. Она была туннелем. Дорогой домой.

Артём вздрогнул и открыл глаза. Утро. Свет раннего солнца пробивался сквозь щели в шторах, выхватывая знакомые очертания его спальни: книжную полку, экран «компа», складку на одеяле.

Он лежал, слушая стук собственного сердца, который постепенно замедлялся. Он был дома. Он вырвался.

Слова Луки отдавались в голове твёрдым, ясным эхом: «Ты не должен здесь находиться».

Артём улыбнулся. Потянулся, чувствуя приятную тяжесть в мышцах, ту самую, которая бывает после долгого, глубокого сна. Он представил, как встанет, сварит кофе, включит музыку. Обычное утро. Скучное, мимолетное, драгоценное утро.

И в этот момент раздался глухой, мощный удар. Не в дверь квартиры. Громче. Ближе. Как будто в саму стену у его изголовья. Удар был настолько сильным, что зазвенели стёкла в окне. Артём вздрогнул всем телом, сердце сорвалось в бешеный ритм. Адреналин ударил в виски.

Он замер, прислушиваясь. Тишина. Только пульсация в ушах. Может, показалось? Сонная галлюцинация на границе миров? Он медленно поднял руки, чтобы потереть глаза. И застыл.

На внешней стороне обеих ладоней, чуть ниже основания пальцев, проступали два небольших узора. Они не болели. Они были просто… там. Тёмно-бордовые, почти чёрные, как засохшая кровь. Два символа, похожих на математический знак бесконечности, перевернутую восьмерку, петлю, у которой нет ни начала, ни конца.

Стигматы.

В квартире стояла тишина. Но теперь она была звонкой, натянутой, как струна. Артём сидел на кровати, не в силах оторвать взгляд от своих рук, а в голове пульсировал единственный, леденящий вопрос: если он вернулся, то что же тогда пробилось вместе с ним?

Глава 2. Будни

Реальность оказалась шумной, пахучей и удивительно прочной. Контора «АвтоСТО на Можайке», где Артём работал старшим слесарем-ремонтником, встретила его гулом компрессоров, скрежетом металла и запахом бензина, машинного масла и старой пыли. Эти запахи были его якорем — грубым, мужским, неоспоримым.

— Артёмычь! Капец ты помятый! — громовой голос Бориса, его друга и напарника, пробился сквозь грохот.

Боря, его напарник и друг, мужик с медвежьей фигурой и щетиной такой густоты, что в ней можно было прятать мелкие детали. Он подкатил на тележке под разобранный передок «Приоры». Рожа в масле, глаза хитрые, улыбка до ушей.

— Все выходные не спал, что ли? — Боря подмигнул, вытирая руки ветошью, которая когда-то была белой. — Нашёл наконец-то кого-то, я надеюсь?!

Артём невольно вздрогнул. Боря шутил всегда так, язвительно, грубо, но с той особой теплотой, которая в мужской дружбе заменяет все эти нежности. Базис.

— Тебе бы, гаечный ключ сорок пятого размера на твою пустую голову, чтоб не мозолил тут, — отозвался Артём, натягивая потрескавшиеся перчатки.

Стигматы в форме вечности, теперь уже просто тёмные, чуть шелушились. Они не болели, но жгли слегка, будто напоминали: мы здесь, мы никуда не делись, и ты тоже никуда не денешься.

— Да у меня же мечты светлые! — Боря ловко, прямо с тележки, поймал болт, который Артём уронил, даже не глядя. Рефлекс. — Мечтаю, чтоб этот утиль окончательно рассыпался, и Марат купил нам наконец новый подъёмник. Ну, рассказывай, что в этот раз? Опять по тёмным переулкам за тобой бабки в платочках гонялись, бормоча, почему ты не Прохор Шаляпин?

Здесь всё было просто и логично. Болт не лез — значит, сорвана резьба. Стучит — значит, подшипник гранаты накрылся медным тазом. Причина и следствие. Не то что там, где правила выдумывает кто-то невидимый, а тени хотят сожрать твои воспоминания. Он вкручивал каждый винт с почти болезненным тщанием, будто закручивал не гайки