Оглавление

ВСЕ МОИ ДОРОГИ ВЕДУТ К ТЕБЕ
Книга вторая

Часть IV. ДОРОГИ, КОТОРЫЕ МЫ ВЫБИРАЕМ

Точно зная лучший путь, мы выбираем худший.

Еврипид.

И черт ли понес, не проверив колес.

Русская поговорка

4.1.

Возле здания редакции газеты «Бакинский вестник», что размещалась на Ольгинской улице, Аслан Аскерович, кутаясь в теплое пальто, руководил процессом установки новой вывески. Вывеска была добротная, яркая, сделанная на заказ. За нее пришлось выложить кругленькую сумму, но это того стоило. Газета процветала, желающих разместить в ней свою рекламу становилось все больше, ширился штат журналистов, добывающих все новые и новые вести. А значит, надо было соответствовать.

— Чуть выше, выше, чтоб трещину на здании закрыть, — командовал Аслан Аскерович рабочим, которые обвязавшись толстыми канатами, стояли на козырьке здания и колдовали с вывеской. В Баку стояла зима. Было довольно прохладно, местами лежал тонкий слой снега. Он ведь хотел закончить вопрос с вывеской до зимы, но процесс затянулся. Вот теперь, ворчал сам про себя, приходилось мучиться на холоде.

— Ну, как? — участливо спросил выскочивший из редакции Муртаза Ривазович, невысокий, довольно шустрый с бегающими глазками бухгалтер. Он поравнялся с Асланом Аскеровичем и высоко задрал свою голову. — Ох, хороша вывеска! Отовсюду будет видать.

— Думаете? — Аслан Аскерович довольно посмотрел на него.

— Ну, да, только вот, подлецы, цену заломили. Надо было торговаться, господин редактор, — проворчал бухгалтер, что ему было очень свойственно.

— Да ладно уже, вывеска-то хорошая получилась, — Аслан Аскерович махнул рукой. Он терпеть не мог, когда его действия критиковали.

— Ну, да, ну, да, — бухгалтер помялся и, виновато улыбнувшись, шмыгнул обратно в тепло редакции.

«Бакинский вестник» стремительно наращивал свой тираж. Штат сотрудников разрастался, поэтому пришлось расширить здание редакции, взяв в найм несколько дополнительных помещений. Капитал рос, а вместе с ним росли обязательства Аслана Аскеровича. Ведь если бы не помощь тестя, ничего бы этого не было.

Подумав об этом, Аслан Аскерович вздохнул и тоже вошел в редакцию, чувствуя, что ноги в высоких английских ботинках замерзли стоять на холоде.

Здесь все дышало редакционной суетой и привычной суматохой. Дружно и зычно щелкали машинки под пальцами машинисток, пахло свежеотпечатанной газетой, типографской краской, сигаретным дымом. Самая большая комната в здании на втором этаже была отдана под редакторский отдел. Здесь стояли восемь столов, за каждым трудились люди. Рядом размещался его кабинет, из которого периодически доносился звонок телефона. Молодой и шустрый секретарь Михаил Степанович ежеминутно отвечал на звонки. Секретарь понадобился недавно, когда Аслан Аскерович понял, что просто не в состоянии уследить за всеми звонками и встречами, которые посыпались на него, как на главу газеты.

Уже сидя в своем кабинете, Аслан Аскерович перебирал пачку писем, аккуратно положенных ему на стол. Вот письмо из Городского собрания. Надо будет отправить Вано Цхеидзе туда за репортажем. Вот сообщение о прибытии в город известной актрисы. Тоже, пожалуй, надо договориться о встрече. Были еще сводки от управления полиции, новости Городской Думы, пара предложений от производителей бумаги.

В дверь постучали.

— Да, — Аслан Аскерович нервно передернул шеей, он знал этот стук: два медленных, два быстрых. Стук, от которого его теперь коробило, вызывало раздражение и неприятное свербение где-то в животе. Он недовольно поднял глаза.

Да, это была Лейла. Невысокая, с досадно округлившимся животом, который слишком явно демонстрировал ее шестимесячную беременность. Она вошла, бледнея, но улыбалась, а глаза ее быстро и с надеждой бегали по лицу Аслана. Темно-бордовое платье лишь слегка было способно скрыть ее живот. И он всеми силами избегал на него смотреть, чувствуя страшную неловкость, как и на ее круглое миловидное лицо в обрамлении темных кудряшек. А потому, едва взглянув в ее сторону, он сильнее склонился над своими бумагами, делая вид, что отчаянно занят.

— Аслан Аскерович, — заговорила она быстро, пытаясь привлечь его внимание, — как вы и просили, я откорректировала статью. Посмотрите?

Надо было бы ее перечитать, мало ли что. Все же у нее были весьма посредственные зарисовки. Но он не хотел с ней лишний раз сталкиваться, да и понимал, что слишком к ней придирался. А она к тому же оказалась очень плаксивой. Не желая снова спровоцировать ее слезы и обмороки в своем кабинете, и вообще желая поскорее отделаться от нее, Аслан сухо кивнул и жестом показал: идите.

Лейла слегка вспыхнула, невольно с досадой закусила нижнюю губу и, резко развернувшись, вышла из кабинета.

Аслан вскинул глаза на закрывшуюся за ней дверь и тут же откинулся на спинку черного глубокого кожаного кресла, бросая бумаги, и в сотый раз подумал, как он мог так подло обидеть свою единственную и любимую Машу! Этот неожиданный роман, который завязался весной того года, поначалу не сулил никаких осложнений. Он сразу дал понять Лейле, что рассчитывать ей не на что, что он никогда не уйдет из семьи. Но, как оказалось, все было намного сложнее. Один раз связавшись с женщиной на стороне, порвать эти отношения оказалось не так-то просто.

Аслан встал и нервно прошелся по кабинету. Боже мой, ведь он сам мог разрушить то единственное, что у него теперь есть! Насколько слаб человек в своих низменных порывах и желаниях! Насколько хрупко наше человеческое счастье! С другой стороны, едва не потеряв Машу, он только сейчас понял со всей очевидностью, как ему с ней повезло.

Он стоял у окна и смотрел на пробегавших по улице людей. Все куда-то спешили во вторник утром. Куда вели людей их дороги? К счастью, или к ошибкам, которых потом не исправить?

Его Маша была замечательная. Она всегда его поражала силой своего духа и широтой своей души. Страшно себе представить, что было бы с ним, если бы она все-таки не простила его и не вернулась к нему. Эта мысль постоянно вертелась в его голове. И дело было не только в деньгах Кадашева, хотя, конечно, развод с Машей привел бы Аслана к полному краху. Но дело было и в том, что только рядом с ней он обретал силу. Только жена давала ему уверенность в том, что он все делает правильно и все у него получится. Он это особенно почувствовал, когда она собрала вещи и уехала почти на месяц к сестре в Астрахань. Вот тогда-то он ощутил, как пуст и холоден без нее их дом. Как тяжело на душе и нет вокруг никого, кто также смог бы поддержать и помочь ему. Обычно выслушав его проблемы, которыми он делился, Маша всегда знала, что сказать, чтобы поддержать его. Глядя в ее красивые миндалевидные карие глаза, он удивлялся тому, сколько женской мудрости было в ней. А ведь он мог ее потерять. Бездумно, глупо, по-дурацки.

Она была удивительная. Рядом с ней он ощущал себя зарвавшимся мальчишкой, который, убегая от строгой матери, упал и разорвал колено в кровь, после чего у нее же искал утешения и любви. Она была великодушная. Уже простив его и вернувшись к нему с детьми, Маша пыталась не вспоминать ту боль, которую он ей причинил. Правда, он заметил, что она перестала столь беззаботно смеяться, как это было прежде, но в целом, их семейная жизнь, подпрыгнув на огромной выбоине, покатилась дальше, поскрипывая и постепенно выравнивая свой ход. А потом он узнал, что Лейла беременна. И испугался. И совершенно не знал, что делать, желая избавиться от Лейлы, отослать ее куда подальше, чтобы Маша ни в коем случае об этом не узнала. И снова Маша поразила его. Она была проницательна. Заметив его тревожный и озадаченный вид, вынудила его все рассказать. А потом, к его полному изумлению, велела ему взять Лейлу в штат и назначить ей оклад, потребовав от него позаботиться о своем нагулянном ребенке. Откуда в ней была эта сила и уверенность? Как она могла спокойно спать, зная, что в двух шагах от ее мужа постоянно крутится бывшая любовница? Быть может, догадывался он, она больше не любила его столь же сильно, как прежде, быть может, она вернулась к нему только из-за мальчиков? Может, ей было все равно, верен он ей отныне или нет?

Мысль, что он больше не был ею любим, была тяжела и мучительна. И ведь только он был в этом виноват! Он разрушил ту любовь, которая соединила их. А может, все-таки она просто стала другой? Может, все-таки еще можно склеить их счастье?

В этот самый момент дверь его кабинета с шумом раскрылась, и с хохотом и визгом Рустам и Рома вбежали и бросились к отцу, несмотря на голос Маши, который доносился из коридора:

— Мальчики, тише, отец работает.

Аслан Аскерович склонился и, расплываясь в улыбке до ушей, подхватил обоих мальчуганов в серых пальтишках и смешных шапках с помпонами. Обнимая хохотавших и толкавших друг друга сыновей, Аслан смотрел в сторону двери. В дверном проеме, немного запыхавшись с дороги, стояла Маша. Она была красива и свежа с улицы, щеки ее разрумянились, волосы слегка выбились из-под шерстяного капора. Утепленное на вате манто, отороченное черным мехом, сильно поднималось над округлившимся животом. Маша была на пятом месяце и была невероятно красива.

Отстранив от себя сыновей, Аслан Аскерович поспешил к жене, подставляя ей удобное кресло с подушками. Маша устало села, и тут же мальчишки взобрались ей на колени.

— Мальчики, аккуратнее, — отец пытался их согнать и привлечь к себе, но Маша махнула рукой, посмеиваясь и обняв обоих. — Вы гуляли? Ходили на каток?

Мальчики наперебой принялись рассказывать, как они катались, какую красивую и наряженную лошадь им удалось погладить. Пока они спорили и пытались перекричать друг друга, Аслан украдкой поглядывал на жену. Маша полусидела в кресле, откинувшись спиной на подушки и вытянув устало ноги. При этом она улыбалась спокойной, уютной улыбкой, поглядывая на сыновей, и поглаживая большой тугой живот.

— Как у нас дела? — спросил Аслан, склонившись к ее животу и ласково проведя по нему рукой.

— Подержи руку подольше. Я сегодня впервые почувствовала, как наша дочь толкается.

Он поднял на нее глаза, удивляясь той уверенности, с какой она говорила об этом. Откуда она могла знать, что это была дочка? Но не доверять ей у него не было оснований. А потому Аслан лишь ниже склонился к ее животу, гладя его руками, и, смеясь сам над собой, проговорил:

— Кажется, мальчики, вам скоро придется стать настоящими защитниками для своей сестрички.

Рома и Рустам дружно закивали, теребя отца за колючую бороду.

— Ну, что? Пойдем в типографию? Будем смотреть на машину? — Аслан потрепал мальчиков по головам, зная, что они просто обожали смотреть, как огромная плоскопечатная машина стремительно превращала серые бумажные листы в газеты.

Мальчишки захлопали в ладоши, наперегонки спрыгнув с материнских колен и, пытаясь обогнать друг друга, с криками и визгом бросились из кабинета. Маша с улыбкой наблюдала за ними, в то время как Аслан, выпрямляясь, нежно взял ее за руку.

— Принести тебе чаю, милая?

— Нет, не беспокойся, я здесь посижу, передохну, — она перевела на него ласковый взгляд. — Не позволяй им снимать шапки, там довольно прохладно.

Он склонился к ней и слегка коснулся губ, сильнее сжимая ее руку. От нее чудесно пахло домом и молоком. В ожидании нового ребенка груди ее невероятно набухли, и вся она округлилась и стала еще прекраснее. Есть женщины, которым удивительно идет беременность! Его Маша была из таких. Ее хотелось обнимать и целовать без конца, не выпуская из своих рук, хотелось ощущать на себе ее дыхание и взгляд. Как же он ее любил!

— Иди, они там совсем одни, — Маша мягко коснулась его спины рукой, заглянув в его глаза.

Аслан пару раз кивнул, с трудом отрываясь от нее и, глупо улыбаясь, руками привел в порядок слегка взъерошенные волосы и, поглядывая на жену, вышел.

Здесь было тихо и хорошо. Маша полулежала в кресле, устав с дороги от беспокойных шалунов. Она любила этот кабинет, с него все начиналось. Здесь зарождалась их газета, где они с мужем проводили сутки напролет, работая над новостями и версткой. Здесь, на этом самом столе, она была в этом уверена, были зачаты их мальчики. Это было особое место, оно напоминало ей о молодости и том, прежнем Аслане, которого она безумно любила.

Дверь неожиданно открылась. Маша невольно вздрогнула, слегка погрузившись в сон, и обернулась. В кабинете, прижавшись к двери, стояла Лейла. Она была бледна и с вызовом неотрывно смотрела на Машу.

— День добрый, Лейла. Как у вас дела? — спросила Маша, слегка бросив взгляд на ее выпиравший живот.

Молодая женщина не сводила с нее глаз, губы ее были сжаты. Маша интуитивно накрыла свой живот руками, словно желая защитить своего ребенка от невидимой угрозы. Лейла перевела взгляд в сторону и, пройдя в кабинет, держа руки за спиной, произнесла:

— Более или менее. Меня взяли в штат.

— Вам хватает средств? — спросила Маша, следя за ней глазами и не меня позы.

— Вполне, — Лейла сделала круг по кабинету и провела медленно рукой по столешнице письменного стола, многозначительно глядя на Машу. Маше стало не по себе от мысли, что и их роман разворачивался здесь же, но она выдержала ее взгляд, никак не выказывая своих чувств. — Скажите, — вдруг с вызовом произнесла Лейла, — как мне добиться признания? Может, стоит быть настойчивее?

Маша долгим внимательным взглядом смотрела на нее. О чем она? Глядя в ее серые глаза, Маша видела, что не было между ней и мужем больше ничего. Это был взгляд брошенной, отчаявшейся женщины: злой, несчастный, завистливый. «Быть настойчивее?» Ее было жаль.

— Думаю, все определяется тем, каким путем человек идет к цели, а не тем, достигнет ли он ее. Иногда настойчивость сродни унижению.

Их глаза встретились. Маша видела, как Лейла вспыхнула, сверля ее горьким взглядом. Губы ее дрогнули, когда она вдруг тихо, слегка осипшим голосом проронила:

— Я знаю, что это вы настояли, чтобы меня взяли в штат. Зачем?.. Добренькой хотите быть? А не боитесь?

Маша невольно нежно провела по животу, слегка похлопывая, чувствуя, как ее волнение передалось малышке, и сдержанно отозвалась:

— Настояла, потому что я сама мать. И мне нечего бояться, мои дети рождены в законном браке.

От этих слов Лейла передернула плечами, отводя взгляд. По лицу ее пробежала тень, а плечи вмиг осунулись. Маша догадывалась, что вся родня от нее отвернулась, узнав о беременности. Здесь, на Кавказе, внебрачная связь была хуже всего. Именно поэтому она потребовала от Аслана взять на себя заботу о ней. Но вряд ли это могло в будущем уберечь ее ребенка от пренебрежения сверстников. Людские языки злы и безжалостны.

Очевидно, Лейла думала о том же, потому что лишь сдавленно вздохнула, не найдя, что сказать в ответ, резко одернула руку от мужниного стола и, нервно проведя по волосам, быстро вышла из кабинета.

+++++++

Вечер клонился к закату. Небо за окном медленно покрывалось ярко-розовым светом, окрашивая крыши и верхушки домов в причудливые оттенки. Ольга Пурталес стояла у окна, глядя на заснеженную улицу. Внизу на углу уже горел уличный фонарь. В ее спальне было тихо, даже непривычно тихо. Она огляделась, невольно улыбнувшись. Все здесь теперь напоминало о нем. И это глубокое темно-зеленое кресло с вышитыми крупными розовыми пионами, и эта кушетка той же обивки, стоявшая у второго окна, и этот белый туалетный столик с изогнутыми ножками, словно четыре стебля диковинного растения, и, конечно, ее кровать. Ольга сглотнула, вспомнив, как вкусны были его губы.

Задернув тяжелые изумрудного оттенка с крупными цветами шторы, Ольга поправила небрежным движением прическу и быстро вышла из комнаты. Дом их с мужем был просто огромен. Три полноценных этажа, шесть спален, две гостиные — в европейском и турецком стиле, большая библиотека. Когда-то она еще надеялась, что в этом доме появится детская, но теперь уже было очевидно, что не появится. Со второго этажа вниз вела широкая парадная лестница с изящными коваными элементами в виде восточных цветов и листьев винограда.

Ольга спускалась всякий раз, когда муж приезжал с работы. По обыкновению, переодевшись к ужину, он сидел в столовой, поджидая ее. Без нее не принимался за еду.

Войдя в большую светлую столовую с высокими двойными белыми дверями, Ольга коротко поздоровалась со старым Пурталесом и позвонила в звонок, вызывая прислугу. Подойдя к мужу, она быстро чмокнула его в висок, тронула по обыкновению его старческую руку всю в мелких темных пятнах и села слева за стол.

— Как день прошел, мой друг? — спросила Ольга, расправляя салфетку на своих коленях, наблюдая, как молодая, недавно принятая на работу служанка проворно расставляла посуду с едой на столе. — Старайтесь, меньше трогать тарелки руками, — раздраженно сказала Ольга, заметив, что девушка несколько раз перехватывала то одну тарелку, то другую, видно нервничая и не имея достаточного опыта.

В это время Пурталес мягко положил ладонь на Олину ручку, явно желая, чтобы она успокоилась. Ольга отвернулась от девушки, взглянув на мужа. Как же он был стар и не красив…

— Все чудесно, птичка моя, — проговорил Пурталес, мягко глядя на нее подслеповатыми глазами. — Подвели итоги прошлого года, год оказался вполне успешным. Объемы растут, заказы тоже.

— Очень рада за вас, — отозвалась Ольга, позволяя мужу погладить себя по руке и принимаясь за еду. — Как ваше здоровье?

— Твоими молитвами, милая моя, слава богу, — Егор Денисович ласково ей улыбнулся и тоже взялся за еду. — Чем занималась весь день? Ездила в город?

Слегка вытерев губы салфеткой, Ольга кивнула.

— Да, наш водитель возил меня к модистке, — Ольга бросила взгляд на мужа, желая видеть его реакцию.

Он довольно кивнул, не глядя на нее, ковыряя вилкой в разваренной перловой крупе.

— А, Гриша? Как он? Справляется со своими обязанностями? Ты довольна?

— Да, вполне, — Ольга невольно покосилась в сторону служанки, но та была возле самой двери и вряд ли слышала их разговор. — Он отменно научился управлять нашим Паккардом.

— Вот и славно, — Пурталес с трудом пережевывал пищу, постоянно запивая водой. — Что у модистки? Какие новости?

Оля пожала плечами.

— Нет никаких новостей. Заказала пару шляпок, да кое-какие безделицы.

— Денег тебе хватает, птичка моя? — он снова ласково взглянул на жену мутными глазами. — Ты просила пятьсот рублей, хватило?

Оля улыбнулась и мягко накрыла его руку своей рукой в перчатке.

— Да, мой дорогой, ты очень щедр. Я так тебе признательна.

Пожалуй, в их семейной жизни ее основной супружеский долг сводился к таким похожим друг на друга как две капли воды ужинам. Спали они раздельно, завтракали и обедали раздельно, проводили время раздельно. Ужин был единственным временем, когда они могли еще друг другу напомнить о себе. Опаздывать на ужин Ольга себе не позволяла, как и вовсе не прийти. Эта малюсенькая обязанность не требовала от нее больших усилий. Опять же за ужином она могла кое-что узнать и попросить. Пурталес был добр и заботлив. Ей не за что было обижаться на него. Тем более теперь, когда жизнь ее так сильно преобразилась.

День ее начинался обычно около двенадцати. Она еще долго нежилась в постели, затем звонила в звонок, требуя к себе Нино. Старая грузинка Нино была невысокой, довольно подвижной, с глубоко посаженными темными глазами и крупной пышной грудью. Она была с Олей с самого начала, как только та была выдана замуж. А потому, пожалуй, роднее, чем Нино, никого у Ольги здесь не было. Грузинка жила в их доме, семьи у нее не было, так что Ольга была ей все равно, что дочь. Обычно после сна она помогала хозяйке одеться, несильно упорствуя с корсетами, потом приносила ей кофе и мягко спрашивала:

— Что еще, милая?

Ольга улыбалась ей, прибирая свои волосы, и порой говорила: ничего, ступай, а порой велела позвать к себе Гришу. В последнем случае Нино качала головой, но, ни говоря ни слова, уходила выполнять поручение.

Ольга догадывалась, что уже все в доме шушукаются. Но ее это мало волновало. Она зарывалась с головой в одеяло и счастливо улыбалась сама себе. После того случая с арестом, когда она, наплевав на свой страх и здравый смысл, внесла залог за человека, который несколько месяцев тому назад пытался ее ограбить, жизнь ее стала совсем другой. После ареста Гриша потерял работу на бондарном заводе, и Ольга уговорила мужа взять его к ним в качестве водителя. Управлять Паккардом было довольно непросто, но Гриша быстро приноровился. Ему нужны были деньги. А ей был нужен он. Скорее всего, Пурталес ни о чем не догадывался, а может, просто делал вид. Вообще-то в доме с большим штатом слуг скрыть ее тайну было непросто. Да и не очень-то хотелось. Гриша утром отвозил Егора Денисовича на работу, а днем был в полном Олином распоряжении, в прямом и переносном смысле. Она же настояла, чтобы он жил в их доме в крыле для слуг, по первому зову готовый явиться к хозяйке.

На самом же деле он сам мог прийти, когда хотел, кроме времени, когда Пурталес был дома. Его прихода она ждала нетерпеливо, пытаясь себя чем-то занять. Иногда не готова была ждать вовсе и требовала позвать его к себе. Их отношения длились уже несколько месяцев, но, кажется, что они только накалялись.

Их встречи имели особый ритуал. Он сложился практически сразу, когда Григорий пришел к ней повторно после освобождения из-под стражи благодаря ее залогу. Тогда он пришел днем с маленьким букетиком фиалок, которые неловко прятал под пиджаком, уже зная вкус ее губ и тайны ее божественного тела. Войдя в парадную, еще смущаясь убранства и роскоши ее дома, он неловко мялся внизу, прислушиваясь к ее шагам наверху. Высокий подтянутый слуга с непроницаемым лицом впустил его в дом и удалился без лишних вопросов. Его это поразило: неужели приход постороннего мужчины к хозяйке никого не волновал или хотя бы вызывал любопытство? Он был несколько смущен, считая, что ставит ее в неловкую ситуацию. Но стоило ей спуститься к нему, как все смущение куда-то прошло.

Она была старше его ненамного. А ее глаза красноречивее всего говорили, как она истосковалась и как отчаянно его ждала. Вынув свой нелепый букетик, он сделал к ней шаг, а она поймала его руку и быстро поволокла наверх, в спальню, не дав ему и слова сказать. Уже там, заперев дверь, спиной прижалась к стене и, еле переводя дыхание, тихо сказала:

— Здравствуй, Гриша.

Потом они целовались, долго, страстно, неудержимо. Его букетик упал на пол и, похоже, был ими же растоптан. Потом он отвел ее руки в стороны и, удерживая ее, глядя ей в самые глаза, прошептал:

— Что тебе будет за это?

Она пожала плечами, пытаясь снова коснуться его губ, вытягивая шею.

— Твои слуги могут догадаться. Ты не боишься?

— С тобой я ничего не боюсь, — прошептала она, сгорая от страсти.

— Правда? — глаза его вспыхнули, губы расплылись в улыбке. Он смотрел теперь на нее дерзко, с вызовом, совсем как тогда, на палубе ночью. — Ты уверена?

— Абсолютно.

— Хорошо, докажи, — прошептал он, горячо дыша ей в лицо.

— Как? — она улыбалась, чувствуя, что он что-то задумал. Страха действительно не было. Страх был, когда, держа ее к себе спиной, требуя от нее денег тогда, на пароходе, она думала, что горько ошиблась, и что все ее тайные вспыхнувшие желания — лишь плод ее болезненного, уставшего от одиночества воображения. Страх был еще неделю назад, когда она узнала, что он сидит в тюрьме, и не знала, как поступить. Страх был, когда она тайком от мужа внесла за него огромный залог в 500 руб.! Потом он пришел, серьезный, недовольный ее поступком и яростно потребовал забрать свои деньги, говоря о том, что это недопустимо, что он в жизни не зависел от женщин, что и впредь такого не будет. Страх был, когда она думала, что он уйдет, так и не поняв ее желаний. Но он остался. И больше страха не было. — Как же, любимый? — прошептала она, пытаясь коснуться его губ.

Он несколько секунд молчал, а потом заявил, в упор глядя на нее, словно проверяя, сможет или нет:

— Не смей встречать меня в этих тряпках. Ты — женщина, я — мужчина, мы свободные люди, и нечего скрываться за этой одеждой. Сними все.

Она смотрела на него пару секунд, а потом покорно начала снимать с себя всю одежду, слой за слоем: верхнее платье, нижнее, кружевной лиф, панталоны, подвязки вместе с чулками. Он стоял вплотную к ней и смотрел, как она скинула последний чулок и стала перед ним совершенно голая, во всей своей красе, выставив крупную грудь вперед, сведя руки за спиной.

— Теперь ты, — прошептала она, улыбаясь.

У него получилось быстрее: засаленный потертый местами пиджак, застиранная рубаха, штаны, кальсоны полетели в угол. И когда он стал перед ней, молодой, голый, пахнувший потом и особенной пьянящей мужской силой, ее щеки раскраснелись, а глаза стали темны.

Он шагнул к ней вплотную, коснувшись своей грудью ее заострившихся сосков, взял медленно ладонями ее руки и поднял их вверх. Ее крупные груди взметнулись выше. Он, закрыв глаза, уткнулся в ложбинку меж ними, вдыхая вкус ее тела, сплетя пальцы с ее пальцами. Затем поднял лицо и, с трудом справляясь со своим желанием, произнес:

— Так-то лучше. Теперь между нами нет никакой разницы, никакой пропасти. Ты — просто женщина, я — просто мужчина.

Это и был их ритуал. Отныне ожидая его к себе, она скидывала с себя все. Он приходил, закрывал дверь ее спальни на ключ и быстро раздевался. Их встречи были пылкими, страстными, яркими, неутомимыми. Каждый предмет мебели в ее комнате был опробован в качестве опоры. Утомившись, насытившись друг другом, они много говорили. Он говорил жарко, рассуждая о беззакониях, несправедливости, о грядущей революции. Она сидела голая за туалетным столиком и писала под его диктовку какие-то тексты. Он сидел у ее ног, молодой, красивый, и, активно жестикулируя, диктовал ей свои мысли. Стоило ей провести пальцами по его плечу или волосам, как буря желания снова поднималась в нем. Он раздвигал ее ноги, притягивал ее к себе, опускал на ковер, не обращая внимания на то, как листы бумаги разлетались по комнате. Ольга хохотала, счастливо, радостно, упиваясь его молодостью и неутомимостью, тем, чего она была лишена столько лет!

Пока еще было тепло, на безумно дорогом, блестящем с черными боками Паккарде они выезжали за город. Она сидела сзади, чтобы не вызывать кривотолков, но то и дело улыбалась ему в зеркало или стремительно обнимала за плечи. За городом, вдали от всех их утехи становились еще безудержнее и слаще. Паккард покачивался, стоя где-нибудь в пустынном месте на берегу реки, под сладкие стоны и смех. Когда стало холодно, они изобретали другие места и способы: в гараже, на сеновале конюшни, в кабинете Пурталеса, в столовой, в гостиной, прямо под портретом мужа. Было в этом что-то ужасное и опьяняющее. Ее глаза блестели счастливым огнем, под ними появились круги от безумных утех и удовольствия. Беседуя о свободе, они клялись друг другу всегда честно говорить о своих желаниях. Он внушал ей, что даже будучи вместе, они полностью свободны. И что если кто-то из них захочет уйти, то они не должны друг друга держать.

Она кивала, соглашаясь со всем, не задумываясь над тем, что это, и правда, может произойти. Она и не заметила, как стала зависеть от него, и минуты не могла не думать о нем. Он чувствовал эту власть. Он никогда ни над кем не имел власти, а потому она пьянила его. Безудержная страсть, которая свела их, была как нельзя полезна для дела. От Ольги он узнавал о богатейших людях города: кто, чем занимался, кто, на чем разбогател, кто, чем был грешен. Написанные ею листовки множились в подпольной типографии и распространялись по городу, прибавляя забот полицейским. Пару раз он попросил ее помочь деньгами. И она без лишних вопросов помогла. Правда, она требовала взамен еще больше любви, еще больше ласк, но ему это было только в радость. Она не задумывалась над тем, чем он занимается. Он не рассказывал ничего, кроме своих идей о том, как будет устроен новый мир. Порой она чувствовала, как его пальцы, ласкающие ее грудь, резко пахли порохом или керосином. Но это ее не волновало. Вникая в текст его листовок, она восхищалась тем, что он готов был бороться за благополучие других людей. Что это против закона, ее не волновало. Его горячее тело, вспотевшие волосы, сильные руки, которыми он подчас очень грубо держал ее, владея ею снова и снова — все, что по-настоящему заботило ее…

После ужина Ольга ласково поцеловала мужа в лоб. Это не требовало от нее усилий, мало ли мужчин она перецеловала за свою жизнь? Дождавшись, пока он уйдет к себе, не в силах терпеть до утра, она прошла в крыло для слуг. Сладкая дрожь начала подниматься внизу живота от приближения к его комнате. Его дверь находилась в самом конце коридора, здесь больше никто не жил, остальные слуги размещались этажом выше. Так она могла незаметно приходить к нему сама. В этих встречах было что-то особенное. На его территории, в его скромной комнатушке, на скрипучей металлической кровати, пахшей им, она словно была другим человеком из другой жизни.

Постучав, прислушалась к шуму за дверью. Было тихо. Где же он? Желание внутри нее было нетерпеливым, требовало выхода, а Гриши не было.

С досадой она толкнула дверь — она была заперта. Ольга ткнулась в нее лбом, недовольно вздохнув. Желание внутри не утихало, так хотелось оказаться в его руках прямо сейчас! Она развернулась, прижавшись спиной к двери, мученически закрыв глаза. Вдруг шальная мысль мелькнула в ее голове: запасной ключ лежал в кабинете мужа, как и все ключи в их доме. Пару секунд подумав, она стремительно вышла из крыла прислуги и направилась в кабинет.

Пурталес обычно в это время либо дремал у камина, либо сидел в библиотеке. В большом, богато уставленном кабинете было темно. Ольга не стала зажигать свет, опасаясь себя выдать. Быстро подошла к массивному дубовому столу и открыла нижний ящик. Здесь лежал ключ от маленького секретера, где хранились ключи от всех дверей. Чувствуя, как нарастает волнение и до конца не понимая, зачем она это делает, Ольга быстро перебирала ключи, стараясь в темноте найти нужный. Как он выглядел, она помнила, но очень боялась ошибиться. Наконец, найдя тот, что надо, она еще пару раз рукой провела по другим ключам, словно пытаясь найти нечто похожее. Не найдя, убрала все на место. Сердце бешено стучало в груди. Она не узнавала саму себя. Эта тяга к Грише делала ее неосторожной, практически одержимой, немного сумасшедшей. Усмехнувшись сама себе, Ольга выпорхнула из кабинета и снова быстро, прислушиваясь к шумам и шорохам дома, поспешила к его комнате.

В коридоре на первом этаже было тихо. Попробовав толкнуть дверь (вдруг он пришел), она вставила ключ в замочную скважину. Слава богу, это был он! Ключ легко провернулся — и дверь раскрылась. Ольга шагнула в его темную комнату, прикрыв дверь. Включила электрический свет, огляделась. Комната была мала и узка, с одним единственным окном. Но он сам отказался от других комнат, уверяя ее, что ему и не надо больше. Мебель была простой и незатейливой: узкий шкаф, тумбочка для всякой всячины, кровать, единственный стул. Она никогда здесь не была без него. Это было волнующе любопытно. Сначала она раскрыла его шкаф и с трепетом провела рукой по паре рубашек и уже знакомому ей пиджаку. Потом обеими руками подняла пиджак за полы и уткнулась в него лицом, вдыхая запах дешевых сигарет и Гриши. Щеки ее раскраснелись. Еще здесь висело новое пальто и пара рубашек, что она купила ему. Больше в шкафу ничего не было. Затем она села на кровать, легла, прижав к лицу подушку, которая тоже пахла им. Настойчивая волна желания прошлась по телу. Где же он?

Ее не покидало ощущение, что она ничего о нем не знала. Все, что он ей рассказывал, это были лишь его рассуждения о будущей революции и новом мире. Ну, хоть что-нибудь о нем самом! Она вдыхала резкий запах пота от его подушки, прижимая ее к груди. Вдруг поднялась, откладывая ее, и спустилась на пол, сунув руки под кровать. Так и есть! Там лежал небольшой, обтянутый темно-коричневой кожей чемодан. Старый, местами потрепанный его чемодан! Снова ощутив невероятное возбуждение от того, что, пренебрегая чувством страха, идет по лезвию ножа, так отчаянно вторгаясь в его тайны, Ольга вытащила чемодан из-под кровати и открыла защелки. С блаженством маленькой карманницы она провела рукой по лежавшим там каким-то книгам, листовкам, безделушкам на вроде фонарика и перочинного ножа. Ее одурманивала одна мысль, что это вещи ее Гриши, что когда-то он их покупал, читал, трогал своими пальцами.

Неожиданно почувствовала, что под дном чемодана лежит что-то еще. Приглядевшись, нашла потаенный крючок, который придерживал ткань, и раскрыла. Просунув руку, Ольга нащупала что-то холодное и тяжелое, и вынула… револьвер! Холодный металл оружия блеснул в свете электрической лампы. Вид револьвера вызвал в ней испуг и панику. Ольга судорожно засунула револьвер обратно, невольно оглядываясь на дверь. Откуда у него оружие? Зачем оно ему? Он ведь не… Что? Он ее саму пытался ограбить тогда на пароходе! Но ведь не ограбил! И все же был арестован! Значит… Она снова сунула руку в потаенный карман и вынула целую… пачку паспортов!

Руки ее задрожали, когда она открыла один, второй, третий, четвертый, пятый. Григорий Бочкарев, Ганс Винер, Янус Юхимец, Иван Зыбко, Николай Петровский… Вглядываясь в лица, она не сразу сообразила, что это все — с усами, либо с густой бородой, а то с черными бровями и густой щетиной — был Гриша! Раскрыла страницы с отметками о прибытии и убытии: Баку, Сухум, Одесса, Киев, Рига… Пот выступил у нее на лице. Так кто же он? Зачем ему столько паспортов? И револьвер? Только сейчас до нее дошло, почему тогда капитан «Михаила Колесникова» не нашел Григория Бочкарева в списках. Он, скорее всего, ехал по другим документам.

Кровь отхлынула от ее лица, пока она разглядывала паспорта, чувствуя, как предательский страх охватывает ее.

Трясущимися руками она быстро убрала все на место, закрыла чемодан, села на кровать. Страх вытеснил прежнее желание. Кто же он? Мелкая противная дрожь охватила ее. Мысль о том, что он может увидеть ее здесь и понять, что она видела, напугала ее. Ольга быстро сунула чемодан обратно под кровать и встала. Огляделась, проверяя, все ли убрала. Но от страха не помнила, как все было! Чемодан был защелками к стене или к краю кровати? Пот выступил на ее ладонях, противно засосало под ложечкой. Она снова огляделась, дрожащей рукой выключила свет и быстро вышла из комнаты. Где же он? Кто же он?!

Уже в своей спальне не могла найти себе место. То, что он занимается не совсем законными делами, она догадывалась, но вид оружия и куча поддельных паспортов напугали ее всерьез. Кого же она впустила в свой дом? Бандита? Убийцу? Что с ним сделает Пурталес, если узнает? Она ходила из угла в угол, не понимая, как ей дожить до утра от всех этих дум и сомнений, пока не увидит его. Где он мог быть в такое время? Обычно в это время она всегда была у себя или с мужем, стараясь не встречаться с Григорием. Наверняка, Гриша, или кто он там, пользовался этим моментом и уходил. Куда? Какой двойной жизнью он жил?

А вдруг у него кто-то есть, помимо нее?! Эта мысль была страшнее всего. От нее все внутри похолодело. В отчаянье Ольга упала в кресло, закрыв глаза, бессильно опустив руки. Что ее больше пугало: правда о его делах или страх соперницы? Кто же он? От этих мыслей разболелась голова. Ольга с трудом поднялась и позвонила в звонок.

Когда пришла Нино, Ольга лежала на постели, бледная, замученная собственными мыслями. Нино принесла ей воды и какой-то настой, сообщив, что Григория до сих пор нет. Это было выше ее сил! Сняв одежду, велела Нино готовить ванну. Только горячая вода могла спасти ее от гнетущих пугающих мыслей.

++++++

На окраине Астрахани, недалеко от Адмиралтейского затона, подняв высоко воротник своей потертой телогрейки, втянув шею поглубже, шел молодой человек. Серые его глаза смотрели исподлобья, стараясь не привлекать внимания. Шел быстро и уверенно, сунув руки в карманы, стараясь не смотреть в лица прохожих. Темные штаны были заправлены в высокие сапоги. Изо рта торчала помятая самокрутка. Остановившись на углу дома с мрачной вывеской «Гробовая мастерская», он докурил свою сигарку и бросил ее в железную урну, которая уныло стояла в углу. Потопав ногами, стряхивая снег с сапог, решительно вошел внутрь.

Здесь привычно пахло древесиной, всякими снадобьями, лаком и краской, которыми покрывали гробы. Лакированные и свежесобранные, они стояли вдоль стен довольно тесной мастерской. Здесь же понизу лежали венки и корзины с цветами и лентами. В гробовой было довольно сумрачно. В углу за столом сидел невысокого роста, довольно тщедушного вида грободел, склонившись под керосиновой лампой. Небольшой стамеской он вырезал навершие могильного креста. Застиранная рубаха с серыми накладками на рукавах до локтя, длинный, повидавший виды серый фартук указывал на то, что грободел давно занимался своим мастерством и работы у него было довольно. Его лысая голова слегка поднялась на звук вошедшего человека и тут же опустилась. Очевидно, приход парня был ожидаем.

— Как дела? — спросил парень.

— Идут. Достал? — гробовщик бросил на него быстрый взгляд маленьких карих глаз.

— Еще бы, — парень самоуверенно улыбнулся и вынул из-за пазухи обмотанный газетой сверток.

Грободел довольно ухмыльнулся и, бросив стамеску и отложив часть креста, встал. Жилистыми руками он потряс сверток и вопросительно посмотрел на парня.

— Полтыщи, как и обещал.

Гробовщик ухмыльнулся и прищелкнул языком.

— Ай да, Гришка! Ну, и сукин сын! — с этими словами он довольно хихикнул и пальцем поманил парня к себе и тихо на ухо прошептал: — Готовься, через три дня снова поедешь. На этот раз в Батум. Нефтеналивной пароход из Бельгии везет часть подарочков для нас. Все по той же схеме. Заберешь гроб и доставишь сюда. Подробные указания будут перед отправкой.

Григорий усмехнулся, согласно кивнул и бросил:

— Сегодня подсобить?

— А как же? — грободел усмехнулся, принимаясь вновь за навершие и за стамеску, усаживаясь поудобнее. — У нас никогда безделья нету, покойничков меньше не становится. Вот завтра с самого утра одного повезут. Надо сегодня яму выкопать. Думал, засветло придешь…

— Не мог я засветло, устал уже тебе объяснять, — Гришка нетерпеливо оборвал его. — Надо так надо… Но сперва, — он кивком показал на узкий коридорчик в сторону от мастерской.

Поняв его жест, гробовщик просто кивнул и, взглянув на часы, бросил:

— Две минуты, не больше. Вдруг кто придет.

Быстро прошмыгнув в темный коридор, парень прошел мимо большой квадратной комнаты, заваленной пилеными заготовками древесины, коробками с гвоздями, банками с лаком и прочей химией. Здесь стоял довольно едкий запах. Пройдя мимо подсобки гробовщика, он вплотную подошел к глухой стене, обклеенной темно-зелеными обоями в мелкий цветочек, приложился ухом к ней. Прислушавшись, осторожно постучал: два быстрых, два медленных. Из-за стены послышалось слабое «заходи.» Пальцами нащупав небольшой зазор в стене, парень потянул на себя едва заметный гвоздь, вбитый в стену наполовину. Стена нехотя поддалась, и открылась хорошо законспирированная невысокая дверь. Пригнувшись, Григорий нырнул в небольшую, хорошо освещаемую, невероятно душную комнатушку. Какая здесь стояла отвратительная едкая вонь! Он сунул ниже голову в телогрейку, пытаясь не дышать.

Здесь на большом деревянном столе стояли различные склянки, какие-то коробки, емкости с бикфордовыми шнурами, какие-то капсулы и прочая снедь, а также аптекарские весы, кое-какие медицинские пинцеты и скальпель. Небольшое окно было плотно завешено толстым одеялом и не открывалось никогда, чтобы не спалить подпольную лабораторию. Пахло селитрой, камфарой и еще едкими кислотами, которыми был закапан весь стол, от чего дышать было просто невозможно. У противоположной от окна стены за столом сидел долговязый химик, с воспаленными глазами от постоянного пребывания здесь в непосредственной близости к ядохимикатам и всяким опасным парам. Его щербатое землистое лицо почти сливалось с цветом рубахи. Он почти не двигался, не взглянув на Григория, а, выставив в стороны руки с засученными рукавами, сосредоточенно вымерял дозы. Безопасности ради, от его точности и глазомера зависело абсолютно все. Мужик он был толковый, прошел обучение в киевской подпольной школе. Чему их там учили, не распространялся, но его уважали за то, что выполнял самую сложную и опасную работу.

Опаснее всего было, когда он работал с нитроглицерином или углекислой магнезией. Гришка был наслышан, как один неверный микрон дозы привел к взрыву лаборатории на другом конце Астрахани пару лет назад. Дом, в котором размещалась лаборатория, разорвало, как спичечный коробок. Несколько человек погибли, двое получили серьезные ранения, полквартала осталась без стекол, а опытный химик погиб на месте. Таких случаев было много. В кустарных условиях, в самодельных лабораториях постоянно был риск, что все взлетит к черту. И все же химики были на вес золота. Грамотных, толковых, да еще и идейных, было мало. Да и, учитывая условия труда, жили они не долго. Либо взрыв, либо отравление парами и газами были им обеспечены. За эту их опасную работу химиков ценили, правда, знали их в лицо единицы, в целях конспирации. Но Грише повезло. Здесь, в Астрахани, их главный, грободел, давал кое-какое послабление, понимая, что, совсем не видя людей, химик точно одуреет. Еще, чего доброго, сам, от отчаяния, спалит мастерскую.

За его работой Гриша любил наблюдать. Особенно щекотала нервы сборка ударно-взрывных бомб. Правда, ему лишь пару раз удалось это видеть, прямо перед делом, но это было особое действо. Особенно точно требовалось поместить пироксилиновый запал и взрыватель в подготовленную и заряженную оболочку. Здесь нужна была твердая рука и стальные нервы. Потом это все надо было ловко обмотать проволокой, ни в коем случае не пережать. Если все получалось, наступала блаженная тишина. А если что-то пошло не так, то, как рассказывал химик, раздавалось слабое потрескивание — его издавала пережатая колба. Доля секунды — и капли кислоты попадали на бертолетову соль и — ба-бах!

— Как оно? — бросил Григорий химику, стоя у самой двери, не проходя ближе, чтобы не мешать. Это была его епархия, здесь все жили по его правилам. Бедолага химик тут торчал сутками, лишь раз в пару недель покидая свою лабораторию, так что навестить его иной раз было просто делом принципа. Пусть брат-химик знает, что товарищи рядом и всегда готовы помочь. Правда, иногда закрадывалась мысль, что ему и не нужно это было, столь угрюм и неразговорчив он был. Да кто его знает? Химик он и есть химик!

— Пойдет… Что там? — не отвечая на его вопрос, хриплым голосом спросил химик.

«Там» — это значило снаружи. Вся его жизнь проходила «здесь», в стенах этой удушливой комнатушки в интересах революционного братства.

— Там хорошо, снег повалил, чисто стало. Я тебе кое-что принес, — Гришка вынул из-за пазухи приличный сверток с нарезанным хлебом и ломтями буженины. — Меня опять отправляют.

— Хорошо тебе, — сказал насмешливо химик. — Может, поменяемся, а? — он прищурился и взглянул на Григория. — Хотя нет, я не балабол, не умею так мастерски лапшу на уши вешать.

Гришка усмехнулся, не обижаясь, и положил на стол сверток.

— А я не бабка, не умею зелья смешивать и колдовать, — они зыркнули друг на друга и дружно захохотали, довольные своими остротами. — Вишь, брат, мы незаменимы.

Химик зычно рассмеялся, опуская руки на стол, с любопытством глянув на Григория.

— Когда?

— Через три дня.

— Так уже без тебя рванет? Жаль, пропустишь! — он разочарованно усмехнулся и встал, очевидно, за бутербродами. Он был старше, на лице кроме щербин от оспы был виден большой шрам вдоль левой брови — глубокий ожог. Он сильно свел плечи в стороны, дождавшись хруста, потом покрутил шеей вправо и влево. — Черт, все затекло. Ого, мясо, это по-людски, спасибо, брат Экспроприатор.

Григорий довольно ухмыльнулся.

— Может, тебе чего особенного привезти? Не стесняйся, — он насмешливо смотрел на товарища, искренне желая его порадовать.

— Ну, философский камень, только если, — усмехнулся химик и беззвучно захохотал, поглядывая на Григория и жуя бутерброд. — А так мяса тащи, да побольше.

Григорий довольно кивнул, наблюдая, как товарищ аппетитно жевал бутерброд и прохаживался из стороны в сторону, разминая затекшие конечности.

— Ладно, бывай, брат. Надеюсь, свидимся, — он протянул химику руку, с некоторым уважением пожимая его шершавую пропитанную всякими жидкостями ладонь.

Выйдя наружу, Гришка аккуратно запер за собой дверь, проверив несколько раз, чтобы ее не было видно. После лаборатории здесь, вблизи мастерской уже и не казалось, что дышать нечем. Вернувшись к гробовщику, облокотившись на один из гробов, он произнес:

— Я один поеду?

— Один. Сам знаешь, мало нашего брата, — гробовщик, не поднимая глаз, продолжал монотонно вырезать узор на кресте. — Проверенных, опытных… Столько буйных голов загребли. А ведь помнится, какие дела мы творили… Ээ-х! Ты еще сопляком был, а мы тогда всю Астрахань за мошонку держали. Сколько бондарей по миру пустили, спалив их склады, — он тихо рассмеялся, похлопав себя по колену. — Был с нами тогда Яшка Цирла, вот он был сноровист, так лихо к ногтю прижимал этих упырей душегубцев, богачей всяких. Матерый был экспроприатор, — он подмигнул Григорию, который насмешливо смотрел на него, уже догадываясь, к чему тот клонит. — Представь, магазин Уллиса обчистил. А с Вдовина потребовал денег на революционные цели, угрожая, что подожжет его витрины, если не принесет пятьсот рублей в установленное время. И ведь принес. Цирла его запугал до смерти, а я лично забирал его конверт, — гробовщик прыснул со смеху, прищурив маленькие карие глазки, вспомнив, как это было. Гриша, слушая его, улыбался. — Представь, этот Вдовин так был напуган, так забавно вращал от страха глазами, что мне его даже жалко стало. Я обнял его, — при этом гробовщик усмехнулся и для веса своим словам обнял навершие креста, — наклонил его, как девицу, — он наклонился над могильным крестом, — и смачно поцеловал его, вот так, — он чмокнул верхушку креста, и захохотал, сплевывая на пол. — Как он удирал! Это надо было видеть! Я так смеялся, что едва конверт с его деньгами не потерял!

— Шутник ты еще тот, — смеясь, произнес Экспроприатор. — Ты лучше расскажи, как вас схватили, когда вы Гентшеров хотели также развезти. За мной пока таких осечек не было.

С этими словами гробовщик злобно ухмыльнулся и бросил:

— Не смей, сопляк, над этим смеяться. Я всегда знал, что все беды от баб! Если бы не эта сука, никто бы Черныша не схватил. Ничего, мы потом хорошо отыгрались. Сколько погромов учинили на складах. Вам, сосункам, и не снилось. Тогда была настоящая борьба. А сейчас что? Герой-любовник, — он ехидно рассмеялся.

Григорий вспыхнул и поднес кулак к его маленькому с мелкими глазками лицу.

— Пасть свою заткни! Я свое дело знаю, не тебе меня учить. Я постоянно шкурой рискую, пока ты тут бирюльки свои вырезаешь, да вдовиц успокаиваешь. У меня свои методы.

Гробовщик усмехнулся, даже не взглянув на его кулак.

— Методы как методы. Здесь все методы хороши. Один гробы сосновые строгает да всякой снедью их начиняет, а другой о богатую бабу черенок свой точит, да братцам помогает, — он тихо и противно захихикал. Григорий презрительно сплюнул на пол, сунув руки в карманы. — Только смотри, не заиграйся, — оборвал свой смех гробовщик и пристально посмотрел парню в глаза. — С бабами одни проблемы.

— У меня не будет никаких проблем. Сегодня есть, завтра нету, — нетерпеливо бросил Григорий, зло глядя на гробовщика. Эти разговоры его изрядно бесили. — Только эта… — Григорий замешкался, подбирая слова, сверля грободела глазами. — Пурталеса пока не трогайте. Он и его капиталы нам еще пригодятся. Здесь с умом действовать надо, тоньше.

Грободел поднял на него свои маленькие мышиные глазки и, слегка склонив голову, прищурился. Григорий выдержал его взгляд.

— Да, капиталы-то у него приличные. Ну, ежели ты так будешь добывать с него, так можно и не трогать. Глядишь, по ниточке и вытянем из него все, что нажил, падла.

Григорий согласно кивнул и добавил уже более уверенно, понимая, что старик на его стороне:

— Вытянем, не сомневайся. У меня все на мази.

Грободел усмехнулся.

— На мази? Смотри не перегни. Не забывай, ради чего все это…

— Да что ты со мной, как с щенком, обращаешься? — Григорий зло сплюнул на пол и раздраженно прошел в дальний угол лавки, где в деревянной бочке стояли инструменты могильщика. Яростно перебирая лопаты и кирки, он зло говорил: — Я с пятнадцати лет в деле, всю страну вдоль и поперек изъездил, пока ты тут свои гробы мастеришь. Химика я нашел, сколько подарочков тайком сюда доставил, а ты все меня учишь, как молокососа, — найдя, наконец, свою лопату с небольшим сколом на черенке, он вынул ее из бочки и обернулся к гробовщику. Тот так и сидел, склонившись под керосинкой, строгая навершие, насмешливо поглядывая на парня. — Может, вместо меня ею займешься? И в Батум сам поедешь, коль такой опытный, а?

— Не кипятись, — спокойно бросил гробовщик, ногтем поскоблив нож и вновь склонившись над крестом. — Мы тут тоже не леденцы сосем. Я просто к тому, что изменился ты, Гришка. Баба эта твоя крепко держит тебя за яйца. Видел я, как ты в шикарных польтах расхаживал с ней давеча по бульвару. На Паккарде разъезжаешь, в шелковой постели ночи ночуешь. Вот и за мужа ее просишь. Может, соскочить хочешь? — он пристально взглянул на парня. Глаза его, маленькие и сверлящие, прищурились.

Григорий яростно пнул бочку с инструментами, заметно вспыхнув, и зло уставился на гробовщика.

— Соскочить? По-твоему, я — шлюха деревенская, кто приласкал, к тому и прибился? Моего отца до смерти забили за то, что правды добивался, за то, что одним из первых примкнул к левым и требовал отмены выкупных платежей. Их-то отменили, да только отца-то мне никто не вернет! Матери моей никто молодость не вернет, загубленную в непосильном труде, чтобы нас с братом поднять одной. Брата моего кто вернет, сгинувшего где-то в Маньчжурии? Польта модные? Постели шелковые? Тьфу! Плевал я на это все! И на тебя я плевал! Я сам по себе! Месть и ненависть — вот мои бабы. Их я холю и лелею в своих мыслях, они мне только и помогают жить. А уж какими средствами я иду к цели, не твое собачье дело! Сомневаешься во мне? Так доложи. Сдай меня, сукин сын неблагодарный! Или только и можешь, что бабьи сопли разводить?

Гробовщик бросил навершие и стамеску на стол, поднялся и, заложив руки за спину, подошел к нему. Он был гораздо ниже Григория, да еще и ссутулился от постоянной работы резчиком. Однако его пронзительный взгляд маленьких карих глаз был холоден и бесстрашен, которым он вглядывался в разъяренное злое лицо парня.

— Вот-вот, Гриша, — проронил он вкрадчивым мягким голосом, не сводя с него глаз. — Не забывай, что ты за правое дело борешься. Не прикипай. Много ребятишек хороших из-за баб сгинуло. Не хочу, чтобы и ты пропал. От тебя много пользы. Ты парень толковый, — он костяшкой указательного пальца ткнул парню в лоб и почти ласково улыбнулся, когда тот строптиво встряхнул головой, исподлобья глядя на старика. — Голова должна быть холодной, что бы ни случилось… Ну, полно, полно, не кипятись… Не со зла я, ведь знаю тебя уже давно. Не чужой ты мне, уберечь хочу. Не прикипай…

— Да знаю я, — он зло оттолкнул грободела и решительно двинулся к двери, поправляя воротник телогрейки и бросая на ходу: — Говори, где копать. Время поджимает.

+++++

В ванной комнате было хорошо и тепло. Ее золотистые волосы тяжелой массой лежали на плечах и крупной красивой груди. Сумрачный свет успокаивал, как и теплая вода. Лежа в ней, свесив руки в стороны, Ольга пыталась забыться. Однако разные лица Гриши, обнаруженные на паспортах, навязчиво проносились перед глазами, пугая предположениями и догадками. А вид оружия и вовсе заставлял ее сильно нервничать.

Ольга открыла глаза, невольно вздрогнув, что-то почувствовав.

Григорий сидел на краю ванны и молча наблюдал за ней. Он был одет. Значит, догадалась она, только пришел. Тревожными глазами она вглядывалась в него, отметив, что телогрейка была сильно потерта и местами испачкана землей, как и штаны. Где он был? Почему не в новом пальто, что она подарила ему месяц назад? Зачем он опять напялил эти лохмотья? И как он пришел сюда? Вообще-то в это время они остерегались встречаться. Но его приход радовал. И пугал одновременно. Как и его взгляд: густой, пристальный, такой непонятный. Спросить о том, что она видела? Тогда он поймет, что она рылась в его вещах. И что тогда?

Ее взгляд был тревожен, губы бледны, руки напряженно держались за края ванны. Не говоря ни слова, он поднялся, снял телогрейку, рубаху, стащил грязные штаны. Она неотрывно следила за тем, как в свете красиво играли мышцы на его спине и руках. Скинув все, он встал перед ней, заметив, как она бесстыдным и жадным взглядом его разглядывает. Молча залез в воду и сел напротив, откинувшись назад, прижимаясь ногами к ее голым, таким волнующим бедрам. Его лицо, широкая грудь и крошечные завитки волос были так досягаемы и так желанны.

— Привет, — проронил он, касаясь руками под водой ее голых икр и разминая пальцы ног, легонько щекоча стопы. От его прикосновений приятное блаженство поползло по телу, а глаза сами собой закрылись. Хотелось выбросить все из головы, отдавшись его рукам. Кто бы он ни был, он с ней. Но кто же он?

— Где ты был? — прошептала она, делая усилие над собой, пытаясь смотреть ему в глаза, чувствуя, как желание поднимается стремительной волной.

— Где я был, там меня уже нет, — он поднял ее ногу и, улыбаясь, взял большой палец ее ноги в рот, гладя сильными руками внутреннюю часть ее бедра, подбираясь пальцами к лобку.

— Я искала тебя, думала, сойду с ума, — тихо прошептала она, теряя контроль над собой, поддаваясь его ласкам.

— Я здесь. Но, кажется, ты мне не рада?

Она испуганно вскинула к нему глаза. Он напряженно смотрел на нее, слегка покусывая пальцы ее ноги. Она обмякла, спускаясь ниже, поддаваясь на его ласки, отгоняя прочь все пугавшие ее мысли. Его руки были так нежны и потрясающе бесстыдны!

— Кто ты? — через силу, слабо прошептала она, приподнимая тело навстречу ему, руками обхватывая его ноги и страстно впиваясь в них губами.

— Я? — он тихо засмеялся, обхватив ее за бедра и придвигая к себе, целуя белую пышную грудь. — Я — это я.

Она закрыла глаза, цепляясь руками за его руки, стараясь притянуть его к себе. Кровь бешено пульсировала в висках, растущее безудержное желание толкало ее забыться, выбросить все из головы. Страх потерять его был сильнее желания узнать правду. Что она ей даст? Горечь? Новые вопросы? Снова одиночество и пустоту? Нет! Ей не важно, кто он и чем занимается. Он просто Гриша, нежный, любимый, только ее Гриша. Она так долго его ждала, она так его любит. Разве может быть что-то важнее этого?

4.2.

Жизнь входила в привычное русло. После Рождества и новогодних праздников, проведенных в полном одиночестве в своей комнате, Саша впервые после той ночи вышла из университетских ворот вместе со всеми курсистками. Виктор стоял с другими мужчинами, вжав короткую шею в зимнее пальто с поднятым каракулевым воротником, не глядя ни на кого. Девушки рассказывали ей, что он все эти дни исправно приходил и ждал ее, невзирая на их насмешливые взгляды, и уходил позднее всех, очевидно, надеясь, что она все-таки выйдет. Его терпение вызывало сначала их насмешки, а затем и сочувствие.

Поравнявшись, не говоря ни слова, они пошли рядом. Она чувствовала, что он не сводит с нее глаз, порываясь что-то спросить. Но не решался. Дойдя до угла своего дома, Саша остановилась и прямо посмотрела на него. Виктор растерянно замер, сильно краснея и тревожно вглядываясь в ее похудевшее лицо и круги под глазами.

— Зачем вы ходите за мной? — спросила Саша, глядя в упор на него, прижимая книги к груди.

— Я переживал за вас… И у меня… для вас… подарок, Александра, — произнес он дрогнувшим голосом, сильно краснея, и протянул ей маленький сверток в шершавой бумаге, перевязанный красной ленточкой. — Я переживал, что с вами что-то происходит… — она невольно отвела взгляд, не решаясь принять подарок. — Послушайте, — начал он снова, сильно волнуясь, от чего пару раз нервно передернул плечами, так и держа сверток в руках. — Александра, нам нужно подумать о вашем платье… Времени остается очень мало.

Саша видела, как красные пятна выступили на его бесцветном лице, как взволнованно смотрели на нее его слишком светлые глаза. Он был нелеп в своей любви, ничего не зная о ней. Она не могла быть ему женой после этого.

— Вы должны кое-что знать обо мне, — сказала она спокойно и решительно, глядя ему прямо в глаза, желая покончить с этим раз и навсегда. — Я не та, за кого вы меня принимаете… Вы должны знать, что у меня была… связь с другим мужчиной, — она в упор смотрела на него, прекрасно понимая, что своими словами причиняла ему боль. И поразилась, насколько ей было все равно. Лишь губы ее предательски дрогнули, а на щеках едва заметно выступил румянец. — Я… не могу…

— Мне все равно, — прервал он ее, еще сильнее краснея от ее слов и под ее прямым взглядом. Как-то суетливо и нелепо закивал головой, словно бы догадывался, нервно подергал свою шапку, сильнее натягивая ее на уши, и сбивчиво пробормотал, вкладывая в ее руку сверток: — Ведь теперь с этим покончено?…А раз так, то мне совершенно все равно…

Она опустила глаза, удивленная его реакцией. Может, и правда, догадывался? Его готовность принять ее любую была нелепа и трогательна. Он был словно большой ребенок, который любил свою красивую, но сломанную игрушку, несмотря ни на что. Его желание быть с ней даже после этого удивили ее. Саша подняла на него глаза и долго смотрела. Да, он был странно неуклюж и некрасив. Он не вызывал в ней никаких чувств, кроме жалости и снисхождения. Но он любил ее и не требовал любви взамен. С ним она могла быть спокойна — никакие болезненные чувства в ней не могли родиться к нему. В то же время, думала Саша, став его женой, она могла быть рядом с Андреем. Нет, на прощение и любовь с его стороны, она и не смела надеяться после этого, но зато могла быть рядом тогда, когда ему понадобится помощь.

Снова он каждый вечер встречал ее возле университетских ворот и провожал до дома. Бывало, что он долгим взглядом смотрел на нее, видно, желая что-то спросить, но так и не решился. Она стала позволять ему брать себя под локоть и возобновила поездки в его дом, где помогала Глаше и Анисье Викторовне готовиться к свадьбе. Один раз, уже готовясь расстаться, стоя у подъезда дома на Московской, он попытался поцеловать ее, но Саша, почувствовав его намерение, быстро отвернулась и ушла.

После той ночи, она была уверенна, что изменилась не только внутренне, но и внешне. Никто не знал, как внутри нее мучительно страдало ее сердце от собственного предательства, от чувства вины перед Андреем, от навязчивых воспоминаний, от которых не было спасения, особенно ночью. Бывало, оставшись наедине с собой в своей комнатушке, она всеми силами избегала смотреть на себя в маленькое зеркало у раковины, пытаясь сосредоточиться на учебе и домашних хлопотах. Но подчас в ней просыпалась такая страшная буря, сжигавшая изнутри, что она скидывала с себя все, куталась в кунью шубу, падая на кровать в слезах. А потом долго вглядывалась в свое отражение, в белые острые груди из-под мягкого пушистого меха, в острые черты лица, в свои глаза, чувствуя, как внутри нее что-то вздрагивало и сжималось от мысли, что она теперь не та, другая.

Приезжая в дом Бессоновых, Саша равнодушно помогала Глаше и Анисье Викторовне, с тревогой прислушиваясь к шагам в прихожей в надежде увидеть Андрея. Но стоило ему приехать, как она пряталась, боясь прямой встречи, потому что была уверена: как только он увидит ее, то непременно заметит эту перемену, и сразу обо всем догадается. Пару раз они сталкивались в гостиной в присутствии Виктора. Саша видела, как Андрей напряженно вглядывался в ее лицо, не решаясь заговорить. Она же быстро опускала глаза и проходила мимо, едва слышно здороваясь с ним, желая скорее скрыться из виду. И чем ближе дело подходило к свадьбе, тем безнадежнее становилось на сердце. Тем дольше Андрей задерживался на службе. И Саша догадывалась, что он задерживался нарочно, не желая сталкиваться с ней в их доме.

Из-за него она тоже задерживалась, не в силах уехать раньше, чем в прихожей послышится шум его шагов. Однако, часто уезжала, так и не дождавшись его возвращения.