Оглавление

Павел Амнуэль
^{Собрание сочинений в 30 книгах.
Книга 20.}
ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ
ВЫБОР

Содержание

П. Амнуэль. Разветвленное древо времени

И умрем в один день…

Пещера

Обратной дороги нет

Окончательный выбор

^{Все права на электронную версию книги и её распространение принадлежат автору — Павлу Амнуэлю. Никто не имеет право каким-либо образом распространять или копировать этот файл или его содержимое без разрешения правообладателя и автора.}

© Амнуэль П. Текст, 2022

© Шлосберг И. Обложка, 2022

^{П. Амнуэль.}
Разветвленное древо времени

Преподаватель ешивы Реувен Пятигорский в своей статье, опубликованной в «Вестях», попытался показать, что положения иудаизма о природе времени не противоречат современным научным данным и даже предвосхищают их. Полемизируя с Р. Пятигорским, Александр Этерман, напротив, утверждает, что в иудаизме не содержится никаких собственных идей о природе времени, и все попытки соотнесения религиозных догм с научными сведениями не идут на пользу ни иудаизму, ни науке.

Тем не менее, попытки соотнесения научных знаний и религиозных догм продолжаются и привлекают внимание читателей. Привлечем к рассмотрению природы времени работу, в которой делается едва ли не самая поразительная попытка объединения науки и религии — поиск кодов в тексте Торы, предпринимаемый израильским религиозным ученым Ильей Рипсом и пропагандируемый на Западе американским журналистом Майклом Дрознином (перевод одной из статей Дрознина также был опубликован в газете «Вести», как и описание работ Рипса, так что у внимательного читателя этой газеты не должно возникнуть трудностей в понимании материала).

***

Прежде чем обратиться собственно к интерпретации кодов Торы, обратим внимание на видимое с первого взгляда противоречие в определении времени, содержащееся в догматах монотеистических религий.

Бог создал Вселенную, то есть волевым актом положил начало отсчету времени. Будучи нематериальным, Бог, естественно существует вне времени и пространства, ибо и пространство, и время есть формы существования материи. Бог, существующий вне времени, тем не менее, творит Вселенную в определенной последовательности, то есть, создав время, оказывается подчинен им же созданным законам физического мироздания. Тора говорит о шести днях творения, о том, как нематериальное и всемогущее существо — Бог — отделяет землю от неба, свет от тьмы, твердь от воды и так далее, то есть действует, как действовал бы любой сугубо материальный сверхразум, если бы таковой возник в уже существующем мироздании и решил создать свою мини-Вселенную. Иными словами, Бог в данном случае поступает не как всемогущее существо, ибо, даже создав время для материальной Вселенной, вполне мог бы обойтись без этого сугубо материального атрибута, сразу соорудив мироздание в том виде, в каком оно существует, скажем, в настоящее время.

Разумеется, это обстоятельство известно в теологии. Говорят обычно: раз Бог создал мир за шесть дней, значит, так Он захотел, а мы не можем понять Его планов. Разумеется, не можем, но все-таки вот уже несколько тысячелетий пытаемся.

Тем не менее, из сказанного следует, что, существуя вне времени, как последовательности событий, Бог может (почему нет, если он всемогущ?) на эту последовательность влиять, вмешиваясь в любые события на любой их стадии.

Поскольку Бог всемогущ, то, создав время, может существовать как вне любой последовательности событий, так и внутри нее, а также вмешиваться в эту последовательность своей Божественной волей. Иными словами, нить времени может быть Богом разорвана в любом месте и сшита заново, но иначе — то есть по Его воле события могут следовать одно за другим не так, как это должно было бы быть согласно природным законам (установленным, кстати, также Его волей).

Второе основополагающее свойство Бога — всеведение. То есть, Он не только все может, но и все знает. Знание это не имеет никакого отношения ко времени, ибо Бог, как уже сказано, существует вне последовательности событий. Для Бога, как справедливо заметил раввин Пятигорский, Вселенная существует как единая картина, в которой прошлое и будущее прозреваются равно естественно. Но, будучи, опять же, существом всемогущим, Он способен, конечно, пожелав, изменить на этой картине любую точку. Существуя вне времени, Бог, ясное дело, знает все свои потенциальные желания, которые могут возникнуть в пределах временной оси.

Итак, Бог знает все, что произойдет со Вселенной (и с каждым атомом в ней) от начала времен до конца, от Большого взрыва до Большого схлопывания. И если Бог это знает, то, следовательно, у Вселенной существует один и только один путь развития, где определено каждое событие и каждый поступок.

Между тем, другим главным положением иудаизма является свобода воли, данная Богом человеку. Человек сам выбирает, какой поступок ему совершить. Но если Бог всеведущ, то Он, конечно, знает, какой выбор человеком будет сделан. Он не вмешивается в этот выбор, поскольку дал человеку свободу воли, но может и вмешаться, заставив человека поступить так, а не иначе — естественно, помешать Богу никто не в состоянии, сам же человек будет расценивать совершенный им поступок как проявление собственной свободы.

Поскольку Богу все известно, то почему бы ему не создать материальный памятник своему знанию, в котором вся история Вселенной была бы расписана с первого до последнего момента? Таким памятником и является письменная Тора, данная Моше Творцом на горе Синай. Точнее, так интерпретируют Тору Илья Рипс и его последователи, ищущие и находящие в тексте Пятикнижия скрытые коды — Божественные знаки, указывающие на то или иное событие в человеческой истории.

***

Тут мы и подходим к противоречию. Итак, если прав Рипс, то в Торе записаны (неважно, каким способом — скрытым или открытым) главные события истории. Поскольку они уже записаны, причем самим Творцом, то изменить их человек не в силах. Будь иначе, запись в Торе о том или ином событии не имела бы смысла.

Из сказанного следует, во-первых, что собственно пророческой силы эти коды не имеют, ибо, узнав о любом пророчестве, человек может поступить иначе, воспользовавшись свободой воли — и что же тогда будет означать уже прочтенная запись?

Во-вторых, из сказанного следует, что о том или ином событии коды Торы могут поведать лишь после того, как событие произошло — чтобы исключить возможность вмешательства человека в последовательность причин и следствий. Собственно, в большинстве случаев у Рипса и его последователей так и происходит. Это представляется естественным — ведь ученые задают компьютеру ключевые слова для поиска, а как бы они эти слова могли задать, если бы не знали об уже случившемся событии, описываемом именно этими словами?

Однако ученые идут дальше — ведь им нужно доказать провидческую силу Торы. Майкл Дрознин утверждает, что ему удалось узнать о предстоящей гибели Рабина за несколько месяцев до того, как произошла трагедия на площади Царей Израилевых в Тель-Авиве. 1 сентября 1994 года он передал расшифрованный текст Торы израильскому поэту Хаиму Гури с тем, чтобы тот сообщил о предсказании премьер-министру. Собственно, до последнего времени это было ЕДИНСТВЕННОЕ прочтение кодов Торы, которое не последовало событию, а предшествовало ему.

Однако Рипс (и Дрознин) прекрасно понимает, что обнаружением в Торе описаний лишь уже случившихся событий они не добьются полного признания и успеха. Им нужно найти в тексте предсказание еще не сбывшегося события и объявить о нем во всеуслышание с тем, чтобы в дальнейшем не возникло разночтений. В случае с убийством Рабина это не было сделано — о предсказании знал ограниченный круг лиц.

И потому делается следующий шаг — в тексте Торы ищут предсказание о конце света. Естественное желание — ясно, что мир имел начало и будет иметь конец, и ясно, что, если в Торе есть описание сотворения Вселенной, то должно быть и упоминание о ее конце.

Поиск соответствующих кодов был проведен, и соответствующее предсказание найдено. В тексте книги «Дварим» обнаружены словосочетания «бе-архит ха-ямим» (в конце дней), «Кец ха-ямин» (ямин — арамейский вариант слова «ямим», конец дней), а также слова «Арафат» и «Э Барак». Дважды встречаются слова «шоа атомит» (атомная катастрофа). Первый раз они появляются вместе с датой — «шнат тав-шин-хей», то есть 1945 год. Вторично «атомная катастрофа» сочетается с другой датой — «шнат тав-шин-самех-вав», то есть с 2006 годом.

Дрознин утверждает, что речь идет не о ядерной войне между сверхдержавами, а об угрозе актов мегатеррора с использованием атомного оружия.

Итак, в Торе обнаружено — как и предполагалось — указание на конец света. До конца осталось слишком мало времени, всего три с небольшим года. И здесь авторы, казалось бы, входят в противоречие как с основами иудаизма, так и с собственными утверждениями о смысле предсказаний Торы.

Во-первых, в иудаизме уже есть предсказание о конце света, точнее, о времени, когда нынешний порядок вещей окажется принципиально изменен пришествием Мессии. Мессия может явиться и в ближайшее время, но вряд ли его появление будет сопровождаться ядерным конфликтом. Во-вторых, если в Торе, как ранее утверждали Рипс и его последователи, содержится ТОЧНАЯ информация о событиях, то почему в данном случае делается исключение и авторы исследования говорят не о предсказании, а о предостережении, которое — при надлежащем поведении людей — может и не оправдаться?

Позволительно спросить (у авторов интерпретации, конечно, а не у создателя Торы): если это всего лишь предостережение, то почему названа конкретная дата? Неужели только 2006 год будет критичным в этом смысле, неужели только до 2006 года люди должны будут совершить нечто, избавляющее мир от новой ядерной катастрофы? А впоследствии? Судя по тому, что в тексте Торы найдено только два упоминания о ядерной катастрофе — в 1945 и 2006 годах, — в дальнейшем миру эта опасность угрожать не будет? То есть, опасность международного ядерного терроризма окончательно сойдет на нет в 2006 году, террористы будут полностью лишены в будущем доступа к ядерным арсеналам.

Если конца света не случится (что вероятнее всего), Рипс и его сторонники объявят (как это делали все предсказатели до них) о том, что человечество пошло правильным путем, и предостережение сыграло свою роль. Если же случится таки ядерная катастрофа, что ж — значит, мы что-то сделали неправильно. На то нам и дана была свобода воли…

Смущает вот что. Творец, писавший Тору, знает, что именно произойдет на Земле в 2006 году. Знает о том, будет катастрофа или нет. Знает и о том, что в 2002 году в тексте Торы это предостережение обнаружено. Зачем же Он вообще дает людям этот знак? Для того, чтобы люди поступили правильно? Но Он ведь уже знает, как именно люди поступили! Для Него, существующего вне и внутри материального мира, вне и внутри времени, вне и внутри всех причин и следствий, нет и не может быть проблемы выбора того или иного решения. Он выбрал, определил и создал весь путь развития не только человечества, но и всей Вселенной, в тот момент «нуль», когда создал материальное мироздание. Дав человеку Тору, в которой, как в Книге судеб, записал все, что произойдет с мирозданием, Он однозначно закрепил на оси времени все события и ничего более не может в них изменить, поскольку они уже ЗАПИСАНЫ.

Что же получается? Создав время, создав причины и следствия, Бог оказался не всемогущ? Всезнание исключило всемогущество? Зная все наперед, Он лишил себя возможности что бы то ни было изменять по ходу дела?

Разумеется, такая постановка вопроса немыслима в рамках любой монотеистической религии — иудаизм не исключение.

Как же совместить, не создавая противоречий, понятия всемогущества Творца и Его всеведения с понятиями реальной свободы воли и реальной однозначности причин и следствий на уже созданной и протянутой от начала до конца мира оси времени?

***

На мой взгляд, решение этой проблемы существует. Оно появилось в физике в середине пятидесятых годов, в научной фантастике — двадцатью годами раньше. Это было решение, разумеется, совершенно другой задачи, вовсе не связанной с традиционной теологией. Фантасты решали проблему различных возможностей исторического развития человечества. Физики решали проблему квантовомеханическую, связанную с многозначностью волновой функции частицы-волны.

В иудаизме (как и в христианстве, и в исламе) аналогичное решение проблемы не возникло, несмотря на тысячи лет теологических дискуссий. Оно и не могло возникнуть по той простой причине, что принцип неопределенности по отношению к Богу неприемлем в любой монотеистической религии: всеведущий Творец, естественно, знает, что делает, и делает то, что решил.

Свобода воли исчезает в тот момент, когда совершается тот или иной поступок, происходит то или иное событие. Случившееся событие — точка на временной оси, она фиксирована и неизменна.

Как отнесся бы иудаизм к еретику, заявившему, что Каин «на самом деле» не убил Авеля, а, поскольку дана была ему свобода воли, выбрал мир и, помирившись с братом, в дальнейшем спасал его от всяких напастей? Ответ на этот вопрос ясен — все монотеистические религии знавали в своей истории немало ересей, но никто и никогда по понятным причинам не претендовал на то, чтобы покуситься на текст Торы.

Если событие еще не произошло, но упоминание о нем уже содержится в тексте Торы, то и в этом случае свобода воли — по идее — исчезает, поскольку ЗАПИСАННОЕ событие равнозначно ПРОИЗОШЕДШЕМУ. «Ядерная катастрофа» 2006 года случилась и потому оказалась на страницах Книги — ссылка И. Рипса на свободу выбора в данном случае не может служить убедительным аргументом, ибо низводит однозначный во всех прочих случаях текст Торы до многочисленных в истории человечества «пророчеств», никогда не исполнявшихся, а зачастую и не сохранившихся до наших дней.

Но ведь в скрытом тексте Торы ЕСТЬ упоминание о «ядерной катастрофе 2006 года»! Равно можно предположить, что в скрытых слоях Торы есть упоминания и обо всех ДРУГИХ предостережениях, сделанных Творцом когда-либо в прошлом, или тех, что будут еще сделаны. В истории человечества было множество случаев, когда та или иная катастрофа происходила, и множество случаев, когда той или иной катастрофы удавалось избежать. Наверняка такие случаи произойдут и в будущем. Значит, соответствующие предостережения должны содержаться в тексте Торы. Они будут обнаружены тогда, когда ученые-интерпретаторы смогут задать соответствующие слова для поиска и предполагаемые даты. Однако в тех, будущих случаях (как и наверняка в подавляющем большинстве прошлых) у интерпретатора не будет такой возможности, как сейчас, сослаться на непредикативный смысл раскодированного сообщения — не так уж часты в открытом тексте Книги обращения к народу Израиля о выборе пути.

***

Как разрешить возникшее противоречие?

Есть два пути. Оба не посягают на всеведение и всезнание Творца, но требуют от адептов иудаизма (и от других монотеистических конфессий) определенного усилия и пересмотра некоторых догматов. Пути эти подсказаны, как уже было упомянуто, сначала писателями-фантастами, а затем — физиками.

В пятидесятых годах ХХ века в научно-фантастической литературе стала популярной идея так называемых параллельных миров. Идея родилась, конечно, не на пустом месте. Писатели обратились к важнейшим событиям истории, определившим развитие человечества на много лет, и задали себе (и читателям) вопрос: как могла бы развиваться история, если бы случившееся не произошло? Да, человечество выбрало определенный путь, история не знает сослагательного наклонения. Но литература к такому наклонению привычна, писатель прекрасно осведомлен о принципе свободы воли и использует его всякий раз, когда возникает необходимость исследовать альтернативные возможности развития.

Герберт Уэллс в «Машине времени» впервые описал перемещение персонажа в будущее и прошлое по той единственной временной линии, которая и существовала в представлении человека о природе времени, как о последовательности событий. После Уэллса в течение примерно полувека многочисленные авторы в сотнях хороших и плохих произведений описывали историю будущего так, как они ее представляли, но при этом ни у кого не было сомнений в том, что прошлое безальтернативно, вся история не только человечества, но и мироздания в целом до настоящего момента уже свершилась и изменена быть не может.

Айзек Азимов в романе «Конец Вечности» довел уэллсовскую идею до совершенства, но и он не покусился на основополагающую идею ЕДИНСТВЕННОСТИ оси времени и перемещения человечества из прошлое в будущее по этой единственной оси. Да, существует свобода воли, и потому Вечные в романе Азимова меняют по собственному свободному выбору те или иные события в истории с благой целью улучшения человеческого бытия. Но изменение в причине вызывает изменения всех следствий — меняется событие в истории, и меняется вся история после этого события. Для человека, находящегося внутри этого мироздания и движущегося вдоль оси времени, не меняется ничего — для него существует все та же единственная уэллсовская ось времени, и лишь для Вечных, живущих ВНЕ временного потока, ясна суть происходящего: не истинная многовариантность времени, а потенциальная многовариантность — ось времени одна и для Вечных, только события, нанизанные на эту ось, изменяются в зависимости от изменений в той или иной точке на оси.

В начале пятидесятых был опубликован небольшой рассказ Джона Уиндема «Хроноклазм». Писатель задал простой вопрос — если существует (в фантастике, разумеется) возможность перемещения по оси времени не только в будущее, но и в прошлое, то кто запрещает персонажу отправиться на сотню лет назад и убить собственную бабушку еще до того, как она встретит на жизненном пути своего будущего супруга — дедушку нашего персонажа? И что произойдет, если бабушку убить?

Собственно, не обязательно быть таким уж кровожадным — достаточно уговорить девицу не ходить на тот бал, где, как внуку уже известно, случайно произошла достопамятная встреча. У девицы определенно была свобода выбора — идти на бал или не идти. Она решила — пойти. Могла и остаться дома.

Если бы девушка не пришла на бал, встреча не произошла бы, не родился бы отец (или мать) нашего героя, и сам герой не мог бы появиться на свет.

Но ведь он появился! Он существует, он отправляется в прошлое, убивает бабушку…

Получается, что в поставленной писателем задаче существуют события, не имеющие причины?

Фантастика этот парадокс разрешила — возникли идеи о том, что, если изменить что-либо в прошлом, то линия времени расщепляется, история начинает идти по иному, альтернативному пути, но и прежний путь, прежняя Вселенная продолжают существовать, поскольку они уже есть, их «мировая линия» не может исчезнуть.

Это шаг вперед по сравнению даже с Вечностью Азимова, и это путь к разрешению парадокса, связанного со скрытыми текстами в Торе.

С «Хроноклазмом» Уиндэма в фантастику пришла новая парадигма, по сути в бесконечное число раз увеличившая физическую Вселенную. Да, человек обладает свободой воли. Он может изменить любое событие в прошлом. В результате ось времени раздваивается, в будущее протягиваются две независимые временные линии. Событие может быть изменено вновь, и линия раздваивается еще раз. Иными словами, время оказывается не осью, не лучом, но разветвленным деревом, причем число ветвей не только может быть сколь угодно большим (и следовательно, сколь угодно большим может быть число мирозданий, в которых существует и развивается альтернативное человечество), но и число это бесконечно увеличивается, ибо свобода воли позволяет человеку менять события, создавая все новые и новые варианты будущего.

Независимо от писателей-фантастов к аналогичному представлению о мироздании пришли физики — точнее говоря, один из физиков по имени Хью Эверетт-мл.

***

Эверетт занимался очень сложной научной проблемой, связанной с определением так называемых волновых функций. Сейчас каждый школьник знает о том, что электрон в одной ситуации может проявлять себя, как частица, в другой — как материальная волна, не имеющая четких границ ни в пространстве, ни во времени. Масса электрона (да и любой другой элементарной частицы) так мала, что любое измерение сказывается на его движении. Любое измерение положения электрона как бы ставит частицу перед выбором дальнейшей траектории — и до Эверетта физики считали, что происходит этот выбор совершенно случайным образом (ведь у элементарной частицы, в отличие от человека, нет свободы воли!).

Хью Эверетт произвел в физике революцию, заявив: «Свободы воли и права выбора у элементарной частицы действительно нет, а это означает, что в каждый момент времени совершаются два действия и мироздание расщепляется на две новые составляющие».

Иными словами: если в каком-то физическом процессе возможны не один, а два или несколько вариантов развития, то осуществляются в реальности все варианты без исключения. Но мы-то наблюдаем какой-то один вариант! Верно. Просто другие варианты осуществляются в ДРУГОЙ Вселенной. Каждый момент времени наша Вселенная расщепляется, а поскольку событий каждое мгновение происходит великое множество, то и расщепляется наш мир на великое множество почти неотличимых копий, каждая из которых развивается своим собственным путем. И потому на самом деле существует не одна Вселенная — та, что представлена нашему взору и сознанию, — а великое множество Вселенных.

Не знаю, читал ли молодой Эверетт научную фантастику — об этом его биографы почему-то умалчивают. Наверное, читал; во всяком случае, идея, пришедшая ему в голову, в фантастической литературе встречалась еще в тридцатые годы — в опубликованном в 1937 году романе Олафа Стэплдона «Создатель звезд» и в рассказе полузабытого ныне Джека Уильямсона «Легион времени», где можно найти такие слова: «Число возможных геодезических ветвлений бесконечно растет по прихоти субатомной неопределенности». Чем не цитата из работы Хью Эверетта?

23 апреля 1956 года Эверетт успешно защитил свою диссертацию, и в тот день Вселенная наверняка расщепилась — возникла ветвь мироздания, в которой диссертацию защитить не удалось и опечаленный Эверетт бросил занятия теоретической физикой.

В нашей реальности Эверетт диссертацию защитил и идеи свои в 1957 году изложил в статье, опубликованной в престижном журнале «Reviews of Modern Physics».

Научный мир предпочел не заметить статью молодого ученого. Ее так упорно обходили вниманием, что лет двадцать спустя профессор Джеммер назвал работу Эверетта «одним из самых крепких секретов нашего века».

Статья в «Reviews of Modern Physics» так и осталась по сути единственной публикацией, из которой физики могут черпать идеи, связанные с «ветвящимся древом Вселенной». А сам автор этой удивительной теории занялся стратегическим планированием и программированием в фирме Lambda Corp.

В конце семидесятых годов физики все-таки стали упоминать работу Эверетта в своих публикациях, но известным его имя сделали не физики, а писатели-фантасты. Путешествия в разных вариантах Вселенной стали в фантастической литературе столь же популярны, как и путешествия во времени, а фантастический и научно-популярный журнал «Аналог» опубликовал об Эверетте большую статью. Говорят, что известный американский космолог Джон Уилер (руководитель диссертационной работы Эверетта), в то время преподававший в университете Остина в штате Техас, попросил сделать ему ксерокопию и показывал статью коллегам, рассказывая, что именно он дал путевку в жизнь теории, изменившей мир.

***

Какое отношение к иудаизму имеют описанные выше гипотезы о ветвлении Вселенной, созданные фантастами и физиками?

Нам придется обратиться именно к этим представлениям о природе времени, если мы хотим непротиворечиво интерпретировать Тору, как открытый текст, данный человеку Творцом, и как текст скрытый, но также данный Создателем и открывающийся нам по мере осуществления тех или иных событий.

Вернемся к двум скрытым текстам, обнаруженным Рипсом в Торе ДО того, как соответствующие события свершились в реальности: убийству Рабина и атомной катастрофе 2006 года.

Что произошло бы, если бы Рабин прислушался к предостережениям, содержавшимся в письме Майкла Дрознина? Премьер-министр остался бы жив. Возможно, он проиграл бы новые выборы, но слова «роцеах ше рацах» не имели бы к нему в таком случае никакого отношения. Как же тогда интерпретировать эту фразу — ведь она все-таки содержится в тексте Торы, раз уж была прочитана?

Что ж, теперь мы знаем, каким может быть решение парадокса. Да, у человека есть свобода воли и выбора. Рабин мог ознакомиться с предостережением и выбрать для себя иное будущее. Возникла еще одна ветвь на оси времени, Вселенная расщепилась, как это происходит каждое мгновение в силу свободы выбора всех живых созданий. В одной — нашей — Вселенной Рабин оказался убит. Во множестве других вариантов мироздания премьер-министр остался жив. Мы с вами существуем в той Вселенной, где Рабина — к сожалению — убили. Мы с вами могли бы существовать (впрочем, мы и существуем, но просто ничего не знаем об этом) в другой Вселенной, где Рабин спокойно вернулся домой после митинга на площади Царей Израилевых. И мы, существующие в другой Вселенной, на другом ответвлении временной оси, читали бы, как НАШ Дрознин описывал бы найденное в Торе несбывшееся пророчество и, конечно, нашел бы оправдание тому, что пророчество не сбылось — именно ссылкой на свободу воли, надо полагать.

Он наверняка обошел бы молчанием то обстоятельство, что событие, записанное в Торе, не могло не произойти.

Сказанное относится, конечно, и к предсказанию атомной катастрофы 2006 года — она безусловно произойдет, поскольку соответствующая точка на временной оси существует и занесена в Книгу. Вопрос в том, на каком из ответвлений древа времени произойдет эта катастрофа? На нашем или на одном из альтернативных? Выбор, конечно, за нами — но это выбор наших поступков, а не событий. Мы не знаем, какое именно действие нужно совершить, чтобы катастрофа не произошла. Сместить Саддама? А может, вовсе не его имеет в виду Тора? Уничтожить Бин-Ладена? Но и он, возможно, к будущей катастрофе не имеет отношения. Молиться Творцу, чтобы Он сам решил, какому событию не дать свершиться? Но одними молитвами пока еще никому не удалось прервать линии человеческих и природных катаклизмов…

Катастрофа 2006 года может произойти в нашем мире, а может — на иной ветви мироздания, и тогда мы никогда о ней не узнаем. Единственное упоминание об этом событии навсегда останется только там, где скрыто ВСЕ важное, что происходит с человечеством во всех вариантах его истории — в книге Торы.

Ибо ясно: поскольку Книга была создана Творцом в давние времена, когда ни одно из описываемых в ней событий еще не произошло, то все возможные события, учитывая данную Им человеку свободу выбора, могли случиться в будущем. Разумеется, Творец, существуя вне времени и будучи всеведущим, знал реальную цепь событий — точнее, ВСЕ РЕАЛЬНЫЕ ЦЕПИ, поскольку каждый момент времени человек делал, делает и будет делать свой выбор.

Свобода воли и ЕДИНСТВЕННЫЙ путь мироздания несовместимы. Следовательно, в скрытых слоях текста Торы должны содержаться упоминания о важнейших датах и событиях не только нашей Вселенной, но всех Вселенных, возникших при многочисленных разветвлениях, вызванных именно СВОБОДОЙ ВОЛИ, данной человеку.

Но может ли в столь кратком тексте, содержащем, как известно, всего около 300 тысяч символов, быть зашифрована история не одной, а великого множества Вселенных, возникших из единственного кокона, созданного Им в первый миг творения? Ответ на этот вопрос может быть только положительным, сколь бы невероятным это бы нам ни казалось.

Пока поиск скрытых смыслов в Торе идет на достаточно примитивном уровне — вскрывается лишь первый, самый простой слой: закодированные слова ищутся через равные буквенные интервалы. Но разве Творец столь примитивен, чтобы ограничиться лишь таким способом шифрования данных? Интервалы между буквами могут быть и неравномерными — в рамках той или иной прогрессии или какой-либо сколь угодно сложной математической последовательности. Для ВСЕМОГУЩЕГО нет проблемы создать такой текст, чтобы в нем содержалось бесконечное количество смыслов.

Вот, кстати, задача для математиков: задана некая последовательность из 300 тысяч символов. Сколько и какие ДРУГИЕ последовательности могут быть вычленены из первозданной последовательности при задании сколь угодно сложного способа шифрования?

Само наличие в Торе скрытых упоминаний о событиях, которые могут и не осуществиться, свидетельствует о существовании ветвистого дерева времени.

И о том, что свобода воли на самом деле есть одно из главных свойств, дарованных человеку.

***

А теперь задайте мне провокационный вопрос: верю ли я сам в то, что написал выше?

Существует и научная интерпретация происхождения текста Торы, в которой нет места Создателю — об этом замечательно рассказал Рафаил Нудельман в цикле статей, опубликованных несколько лет назад в приложении «Четвертое измерение».

Если канонический текст Торы создавался в разное время разными авторами, вовсе не обладавшими всеведением и всемогуществом, то в нем попросту бессмысленно искать указания на реальные события близкого или далекого будущего. В таком случае, работа Рипса и его последователей есть всего лишь научный казус, который наверняка будет разрешен при соответствующем развитии кибернетики и лингвистики.

Не буду отвечать на провокационные вопросы, даже если задаю их себе сам. Вера — дело сугубо личное.

В данной статье я попытался разобраться в проблеме времени, оставаясь в рамках иудаизма. В иудаизме не может существовать сомнений в том, что:

а) Тора дана человеку Богом, всемогущим и всеведущим;

б) Тора содержит скрытую информацию;

б) Он записал в тексте все, что счел нужным дать человеку.

Если полагать верными три эти постулата, то ясно, что попытка Рипса отыскать в Торе скрытые тексты вполне легитимна, а следовательно, и выводы данной статьи основательны и непротиворечивы.

Остается вопрос — насколько верна интерпретация Рипса. Возможно, что его анализ ошибочен, и Творец совершенно иначе зашифровал в Торе свои знания о судьбе созданного Им мира.

Но это уже тема для другой статьи.

Вести-Окна, 6 февраля 2003,

стр. 38—40

И УМРЕМ В ОДИН ДЕНЬ…

Начало чего бы то ни было — в этом я убедился на собственном опыте — обычно бывает банальным и не интересным в описании. Сказать: посетитель вошел в мой кабинет, сел на предложенный ему стул и… что? Нужно ли это описывать, как и вялый разговор, в ходе которого мы с синьором Вериано Лугетти присматривались и прислушивались друг к другу, делая определенные выводы и решая — каждый для себя — следует ли связываться: мне с этим клиентом, а ему — со мной, не имевшим большого опыта в расследовании уголовных преступлений.

— Должен вас предупредить, — сказал я, — у меня определенная специализация…

— Знаю. Семейные проблемы. Но все зависит от интерпретации, верно? Одну и ту же фразу можно понять по-разному… В общем, — синьор Лугетти неожиданно смутился и покраснел, как девушка после первого поцелуя, — давайте, я вам сначала все расскажу, хорошо?

— Рассказывайте, — кивнул я и, как пишут графоманы в своих нетленных творениях (без этой сакраментальной фразы не обходится ни один опус), откинулся на спинку кресла, прищурил глаза и обратился в слух.

Синьору Лугетти на вид было около сорока лет, типичное лицо уроженца Калабрии, черные с проседью волосы гладко зачесаны назад, из одежды можно упомянуть дешевый коричневый свитер, заправленный в джинсы, и легкую куртку, небрежно наброшенную на плечи, так что она грозила свалиться на пол, и синьору Лугетти приходилось поправлять ее небрежными жестами. Посетитель раскрыл рот и произнес самую необычную речь, какую мне приходилось слышать.

— Синьор Кампора, — сказал он, — я по профессии физик. Говорю об этом, потому что физика имеет непосредственное отношение к тому… гм… событию… или, лучше сказать, явлению… Неважно. Определения обычно не позволяют взглянуть глубже поверхности, а мне нужно… В общем, я физик, доктор, работаю в университете. Тридцать шесть научных статей, опубликованных в престижных журналах, в том числе в «Physical Reports». Моя специализация — космология. Точнее — исследование ранних стадий эволюции Вселенной. Еще точнее — теория Большого взрыва, о котором вы, надеюсь, слышали. А если совсем точно — расчеты влияния психофизических волновых функций на эмуляционную структуру мироздания с учетом переменных начальных и граничных условий. Э-э… Собственно, такой была тема моей докторской диссертации…

— Ну да, — сказал я, вклинившись в небольшую паузу, которую позволил себе синьор Лугетти, чтобы перевести дух. — Большой Бум, как же. Я только попросил бы вас не отвлекаться…

— Я не отвлекаюсь, — покачал головой синьор Лугетти, — напротив, моя профессиональная деятельность имеет прямое отношение к… Так вы слушаете?

Я промолчал.

— На чем я… — пробормотал посетитель. — Да, Большой взрыв. Что-то произошло двадцать три миллиарда лет назад. Или тридцать, на этот счет существуют разные мнения…

— Послушайте, — не удержался я, — меня не интересуют ваши профессиональные интересы. Если у вас есть проблемы в семейной жизни…

— Но я о них и говорю! — с неожиданным жаром воскликнул синьор Лугетти.

— Не улавливаю связи.

— Сейчас уловите. То есть, я надеюсь… Иначе… Нет, я определенно надеюсь, что мы с вами достигнем понимания.

Он запнулся, поняв, что все дальше удаляется от заготовленного, видимо, заранее вступительного слова, и вернулся к тексту, как это делают неискушенные докладчики.

— Синьор Кампора, современная физика прекрасно описывает все, что происходило с нашей Вселенной в первые микросекунды… Хокинг… О Хокинге вы, надеюсь, слышали?

— Да, — сказал я, понимая, что лучше отделываться короткими фразами. О Хокинге я не только слышал, но и видел беднягу пару раз в телевизоре.

— Так вот, — продолжал синьор Лугетти, — Мы знаем, что происходило со Вселенной. Мы знаем, как остывало вещество. Мы можем ответить на множество вопросов: «Как формировались атомы?» и «Какой была плотность?», и «Когда начался процесс образования галактик?» Как, когда, где, сколько… Но самым интересным и сложным для исследователя является вопрос: «Почему?» Этим я и занимаюсь — уравнениями причинности в квантовой космологии.

— Послушайте, — сказал я, — думаю, мне понятна ваша проблема. С женой, да? Я ее понимаю: если вы каждый день излагаете ей свои теории перед тем, как лечь в постель… Давайте конкретно: она вас бросила или завела любовника?

В таких случаях лучше говорить прямым текстом: клиент сразу забывает о заготовленных вступлениях.

— Кто? — искренне поразился синьор Лугетти. — Лючия? Любовник? Она… Я пока действительно не объяснил, чего хочу именно от вас. Вы детектив. Вы хороший детектив, я навел справки…

— Занимаюсь исключительно семейными проблемами, — вставил я.

— Да, но три года назад вы раскрыли дело об убийстве Калабрезе в Чивитта-Рокко.

— Я действовал с согласия полиции, и это был единственный случай…

— Неважно! Вы можете это сделать! Больше никто, я уверен, а вы можете!

— Вы хотите сказать, — медленно произнес я, — что речь идет об убийстве? Я безусловно не смогу заняться таким расследованием. Если произошло убийство, и вам о нем что-то известно, вы обязаны обратиться в полицию. В полицию, синьор Лугетти. Вы обращались в полицию?

Я трижды повторил слово «полиция», чтобы он понял.

— В полицию? — переспросил Лугетти таким тоном, будто я посоветовал ему сходить в цирк. — Вы представляете, за кого они меня примут, если я скажу: «Нужно расследовать трагедию, произошедшую двадцать три миллиарда лет назад»? А?

Он почему-то не подумал о том, за кого приму его я, если он задаст этот вопрос мне.

— Да, речь идет об убийстве, — неожиданно спокойно, сухо и уверенно произнес синьор Лугетти. — Несчастный случай или самоубийство я исключаю, уравнениям квантовой причинности эти версии не соответствуют.

— Я повторяю: вы должны сообщить в полицию.

— Проблема в том, что я ничего не могу доказать сам. Этот проклятый вопрос: «Почему?»… Мотив. Да. Должен быть мотив. И пока мы с вами его не узнаем…

— Хорошо, — сказал я, — в полицию позвоню я сам. Назовите имя погибшего. Скажите, когда это произошло. И где.

— Да, — кивнул синьор Лугетти, — к этому я и веду. Произошло это примерно двадцать три миллиарда лет назад. А имя жертвы… Послушайте, я же с этого начал! Большой взрыв. В тот момент погибла Вселенная!

* * *

Вы думаете, я решил, что синьор Лугетти — сумасшедший? Многие, наверно, так и подумали бы, не спорю. Но я видел его глаза, его лицо, его руки, лежавшие на коленях, я слышал интонации его голоса, и мне ни на миг не пришло в голову, что этот физик свихнулся на своих теориях. Я повидал психов на своем веку — десятки психически неуравновешенных и попросту больных клиентов требовали расследовать недостойное, по их мнению, поведение жен и мужей, друзей и подруг, любовниц, любовников и даже, бывало, сестер или кузин. Я давно научился отличать настоящую ревность от безумной жажды собственника иметь в своем личном распоряжении не только тело женщины, но и ее душу, ее мир, ее суть.

Это я к тому, что слова синьора Лугетти показались мне странными, непонятными, но никак не безумными. Я только попросил его повторить сказанное еще раз, поскольку не понял смысла и хотел удостовериться, что все правильно расслышал.

— Вы все расслышали правильно, синьор Кампора, — спокойно произнес посетитель. — Речь идет о трагедии, произошедшей двадцать три миллиарда лет назад. Двадцать три миллиарда и еще сколько-то сотен миллионов, за точность этого числа ручаться не сможет ни один физик, в данном случае выступающий в роли патологоанатома. Многое в определении времени смерти зависит от того, какой была температура окружающей среды, какова влажность воздуха, сколько весил покойник, что он ел, от множества факторов, которые вам известны лучше, чем мне. Так и здесь — существует множество теорий, и множество моих коллег, используя множество поистине уникальных наблюдений, дают свои значения возраста Вселенной… по сути, возраста этого тела… трупа, если хотите… Да, — прервал он себя, — простите, я увлекаюсь, когда начинаю говорить о… Вы останавливайте меня, когда надо, задавайте вопросы, тогда, полагаю, мы лучше поймем друг друга и сумеем вместе… Вы умеете спрашивать, это ваша профессия.

Он замолчал, наконец — должно быть, я все-таки сумел прервать его монолог своим взглядом, а может, у него иссяк энергетический заряд или что там есть у человека в мозгу, заставляющее говорить-говорить-говорить, а потом вдруг иссякающее, после чего заканчиваются слова, и говорить становится нечего, хотя, возможно, и хочется, потому что не сказанного все равно остается гораздо больше, чем уже произнесенного.

— Давайте поставим точки над i, — сказал я. — Вам нужно кого-то найти? Это связано с вашей работой? Вы физик, как я понял. Что-то случилось. Давайте я буду задавать вопросы, вы отвечайте. Желательно — коротко. Да-нет. Как?

— Да, — сказал он.

Понятливый, уже хорошо.

— Где вы работаете?

Он посмотрел на меня изумленным взглядом. Действительно, ни «да», ни «нет»… Я пожал плечами, и он ответил:

— Лаборатория квантовой космологии, Римский университет.

— Где живете?

— Улица Гарибальдийцев, восемнадцать.

— Женаты? Есть дети?

— Женат. Жену зовут Лючия. Детей нет.

— Возраст. Ваш, а не жены.

— Тридцать шесть.

— Ваша проблема связана с профессиональной деятельностью?

— Да.

— По вашему мнению, вы столкнулись с криминальным случаем?

— Да, безусловно.

— Смерть?

— Да.

— Мужчина? Женщина?

Он смерил меня изучающим взглядом. Пожал плечами.

— Ни то, ни другое.

Я вздохнул. Вроде бы мы нормально начали, но если он сейчас опять свернет на ту же дорожку… Может, подойти с другого конца?

— Вы кого-нибудь подозреваете? Если речь идет о криминальном случае, то, что бы ни произошло, должен быть виновник, так? У вас есть подозрения?

— Да.

— Вы можете назвать имя?

— Да.

— Назовите.

— Боюсь, что…

— Ну же…

— Потом. Я назову… потом.

— Ну, хорошо. Итак, погиб… некто. Не мужчина и не женщина. Человек?

— В определенном смысле. Я же сказал — Вселенная.

— Это имя?

— Это… да, в определенном смысле. Вы беретесь за мое дело?

Я долго смотрел в его глаза. Я старался понять, чего он все-таки от меня хочет. Почему он так и не сказал правды? Мне было любопытно. Я знал, что скажу «да», потому что не мог отказаться от дела, в котором ничего не понимал. В моей практике это случалось дважды. Первый раз — когда я ушел из полиции, еще до того, как официально открыл агентство, и работал, как мальчик на побегушках, выполняя поручения коммендаторе Мальфитано, моего бывшего начальника. Он попросил меня проследить за… неважно. Я проследил. То, что происходило в доме синьора… назовем его синьором Зедда… было понятно не больше, чем измена Кармеллы, от которой я тогда пытался оправиться. Мне и докладывать было нечего, потому что я не знал — что именно из происходившего относилось к делу, что — нет, а что мне вообще только мерещилось из-за моего больного тогда воображения. Но прошло время, и я разобрался. Понял. Как потом оказалось, понял даже то, во что коммендаторе Мальфитано не собирался вмешиваться и совсем не хотел понимать. Ладно. Потом был еще случай, на третьем, кажется, году — я взял на работу Беппо, тоже бывшего полицейского, отличный был филер, равного ему я и сейчас не знаю. Когда он погиб, глупо, нелепо, переходил улицу (на красный, естественно, он никогда не признавал светофоров), и его сбил грузовик, так вот, когда он погиб, я закрыл бюро и целый месяц пил, тогда-то… да, тогда-то Кармелла ко мне и вернулась, вот странно: когда мне было хорошо, когда я был на коне, когда мог ей что-то дать, позаботиться, тогда ей было это не нужно, она искала чего-то другого, а когда мне стало плохо, работа разваливалась, я мог лишиться лицензии, и денег не осталось ни лиры, почему она вернулась именно в тот день, пришла, сунула ногу под дверь, не позволяя мне закрыться в квартире, протиснулась в прихожую и сказала: «Джузеппе, ты можешь приготовить мне кофе?»

Да. И на другой день появилось то дело. Потом я выступал в суде, как свидетель, и все разложил по полочкам. Это туда, а это сюда. Адвокат подсудимого слова не смог вставить. Все было ясно. А когда работа начиналась, понятно было только, что если я это распутаю, то гонорар позволит выплыть, и не только выплыть, но даже взлететь, я сказал Кармелле: «Это потому, что ты вернулась. Теперь у нас все будет хорошо».

Но все не было хорошо. Не бывает, чтобы хорошо было все. Что-то всегда остается. Не вокруг, а во мне самом, и я сам не всегда понимал, что именно оставалось во мне после того или иного дела, от того или иного клиента, той или иной ситуации. Почему я на пятой минуте разговора не сказал синьору Лугетти: «Извините, у меня нет времени»?

Потому что я ничего не понимал. Если бы понял хоть что-то, может, и послал бы синьора Лугетти подальше. Но если… ничего?

— Берусь, — сказал я. — Только не спрашивайте — почему.

Он пожал плечами. Этот вопрос его не занимал.

— Гонорар, — сказал я, — обычный. Пятьсот лир в час, а если придется работать больше восьми часов, то гонорар двойной. И представительские — по предъявлению счета.

— Вряд ли вам это понадобится, — сказал он. — Хотя… кто знает.

* * *

Он говорил, я слушал. Он говорил долго, а я слушал очень внимательно. Сначала мы пили кофе в моем кабинете, и Сильвия время от времени сообщала о том, что «позвонил синьор Кавалли, спрашивает, что там с его женой» или «Капекки сообщил, что сделал нужные снимки и возвращается». Потом мы перешли с синьором Лугетти в пиццерию к Джино, заняли кабинку, я заказал полную пиццу с помидорами и луком, а мой визави — лазанью и бутылку «кьянти», и рассказ свой он построил так, что прервать его было невозможно. То есть, я прекрасно понимаю, что Поджи или Ганасси прервали бы синьора Лугетти безо всяких сожалений и забыли бы о нем через минуту после того, как выставили бы посетителя из кабинета. Мы сидели у Джино, ели пиццу, запивали вином, и на какой-то минуте рассказа я вдруг поймал себя на мысли, что уже провожу некие параллели, что-то с чем-то сопоставляю, соображаю о том, кого и по какому следу я бы пустил, если бы принял первую версию, а с кем поговорил бы — если бы принял вторую.

— Есть такая физическая модель, — увлеченно говорил синьор Лугетти, — теория… называйте как хотите… будто после Большого взрыва Вселенная будет расширяться не вечно, а какое-то время… огромное, но не бесконечное… Когда-нибудь, однако, нынешнее расширение сменится сжатием, и вся материя соберется в неизмеримо малую точку, которая и станет конечным состоянием мироздания.

Предположим — только предположим! — что жизнь и разум сохранятся до того момента, когда Вселенная достигнет конечной точки своей эволюции. Неважно, когда это произойдет. Через миллиарды лет? Пусть хоть через триллион.

А теперь смотрите. Человек разумный — по сути, такая же машина, как и компьютер. Конечно, более сложный (пока!) и менее понятно устроенный. Сходство же человека и компьютера заключается не в их сложности или простоте, наличии или отсутствии души (это — отличия!), а в том, что оба являются так называемыми конечными автоматами. Иными словами, число операций, действий, мыслей, логических предположений и выводов, которые способно выполнить человеческое существо, вовсе не бесконечно, хотя и очень велико. И если бы человек мог прожить достаточно долгое время (миллиарды лет, да, но допустим такую возможность), то вдруг обнаружил бы, что в точности повторяет то, что уже было, абсолютно точно воспроизводит ту или иную ситуацию своей удивительно долгой жизни. Опять идет на первое свидание на городскую площадь с фонтаном. Опять говорит начальнику: «Не буду я с вами работать, мне не нравятся ваши методы». Опять…

Это повторение пройденного, это déjà vu становится неизбежным для существа, способного прожить так долго, чтобы исчерпались все возможности, заключенные в его неизбежно конечном материальном воплощении.

Чтобы стало совсем понятно, представьте себе, синьор Кампора, систему из кубиков разного цвета. Вы переставляете кубики, меняете их местами, вверх, вниз, вправо, влево, вы каждый раз записываете расположение и конфигурацию, и через какое-то время (если кубиков мало, то — очень скоро) увидите, что начинаете в точности повторять то, что уже делали.

Конечно, человек — не система из десятка кубиков. Но тут вопрос принципа: число вариантов в любом случае конечно!

Судьба любого конечного автомата (не обижайтесь — вы именно таковым и являетесь, несмотря на всю вашу сложность и утонченность): после какого-то момента повторять и повторять то, что уже было сделано и подумано.

Эта информация накапливается и сохраняется (куда ж ей деваться, если все действия повторяемы, а все ситуации, так или иначе, возникают опять!).

Теперь представьте: наступает момент, когда Вселенная вновь сжимается до чрезвычайно малых размеров. Все. Конец. Если момент Большого взрыва можно назвать Точкой «А», началом Вселенной, то момент нового сжатия в кокон — это Точка «Зет». Финал процесса. В Точке «Зет» мироздание будет содержать всю информацию о себе с самого начала времен и до самого конца. Количество информации, которая будет содержаться в Точке «Зет», давно подсчитано: это число десять, возведенное в степень, равную единице со ста двадцатью тремя нулями. Написать это число невозможно, поскольку число нулей в нем составляет, в свою очередь, десятку, возведенную в сто двадцать третью степень. Чтобы записать такое число, не хватит всей бумаги, произведенной людьми за многие века!

И это сугубо научный вывод, который следует из современных, подтвержденных наблюдениями, теорий происхождения и эволюции Вселенной.

Но нам-то, спрашивается, что до того? Ведь Точки «Зет» еще нет. Точка «Зет» возникнет через миллиарды лет. Да, Она будет всеведуща и всемогуща. Она будет знать все о нас с вами и сможет сделать с этим знанием все, что Ей заблагорассудится. Но нам-то что до этого? Мы живем, и мы умрем, и…

На этом месте рассуждение теряет смысл, потому что, когда в конце времен возникнет всезнающая и всемогущая Точка «Зет», возникнем опять и мы с вами, и начнем опять жить, и будем опять проживать каждое мгновение нашей уже прошедшей или еще не состоявшейся жизни. И более того: мы проживем те варианты наших жизней, которые в нынешней реальности не осуществились! Вы хотели однажды сказать начальнику, что он дурак, гордо повернуться и хлопнуть дверью? Вы этого не сделали и до сих пор жалеете? Так вот, воскреснув в Точке «Зет», вы проживете и этот вариант, и хлопнете дверью, и сумеете узнать, как от этого поступка изменится ваша жизнь.

Жизнь — это информация. Это те сведения о нашем прошлом, что записаны в нашей памяти, это те мысли о будущем, что посещают нас по ночам, это то, что мы видим глазами, слышим ушами, то, что ощущаем всеми другими органами чувств, это боль, которую мы чувствуем, если нас ранить; короче говоря, — вся информация о нашем внутреннем мире и о нашем взаимодействии с миром внешним.

Информация исчезнуть не может. Частицы света продолжают двигаться, излучаться и поглощаться. Атомы, молекулы, поля — все записано во всем, и все остается, и нужно только собрать эту рассеянную информацию в нужном порядке, чтобы воскресить вас, меня, наших родных и близких, и вообще каждое живое существо, существовавшее на планете с тех давних времен, когда в первичном океане плавали трилобиты.

В точке «Зет» вы воскреснете в том возрасте, какой сами для себя выберете. Или в том, какой выберет для вашего воскресения вселенский компьютер Точки «Зет». Вы воскреснете в любой момент вашей прожитой жизни и проживете ее опять. Вы воскреснете в любой момент той вашей жизни, о какой мечтали, но прожить не сумели. Вы воскреснете здоровым, если были больны, и воскреснете больным, если были здоровы.

Вы будете опять жить, и опять любить, и опять умрете, чтобы опять воскреснуть, но так и не узнаете, что ваша новая жизнь в любом ее варианте — всего лишь восстановленная Точкой «Зет» информация.

Специалисты по компьютерам знают разницу между понятиями «симуляция» и «эмуляция». Симуляция — это создание модели реальности, это неизбежное упрощение, когда что-то отбрасывают, что-то меняют, что-то придумывают, чтобы сделать модель работоспособной. Наши современные компьютерные игры, самые сложные из них, — это симуляция, моделирование реальности.

Эмуляция — это повторение реальности «один к одному», атом за атомом, бит за битом, квант за квантом. Так вот, Точка «Зет» способна эмулировать, воссоздать все, что происходило, и все, что могло произойти, для этого у нее достаточно информации и возможностей.

«Но разве, — скажете вы, — сохранится вся информация обо мне, о всей моей жизни? Разве частицы света не рассеиваются и не поглощаются, атомы не распадаются? Точка „Зет“ может эмулировать, воссоздать то, что известно. Что будет известно обо мне через триллион лет в Точке „Зет“? Ни-че-го!»

Ну и что? Вы все равно воскреснете, можете не беспокоиться. Вы воскреснете, даже если вообще никакой информации о вас невозможно будет извлечь из светового конуса прошлого. Ресурсы вселенского компьютера возрастают без ограничений по мере приближения к Точке «Зет», и, значит, если будут сохранены хотя бы самые грубые описания нашего нынешнего мира, то неизбежно настанет время, когда ресурсов мироздания окажется достаточно, чтобы эмулировать наш сегодняшний мир просто грубой силой — эмуляцией всех логически возможных вариантов.

Иными словами: сохранится ли в Точке «Зет» хоть какая-то информация о нас с вами или не сохранится вовсе, воскрешены мы все равно будем, причем во всех мыслимых и немыслимых вариантах нашей судьбы. Ведь как бы ни сложно было устроено тело человека и каким бы сложным ни оказался его внутренний мир, все равно информация об этом теле и этом внутреннем мире равна некоторому конечному, пусть и колоссально большому, числу. Как обезьяна, сидящая перед клавиатурой компьютера, безусловно, наберет, случайно ударяя по клавишам, — дайте только срок! — полный текст нашего с вами разговора, так и Точка «Зет» эмулирует простым перебором вариантов и нас с вами, и дом наш, и страну — такими, какие мы есть «на самом деле», и такими, какими мы хотели бы стать, и такими, какими бы стать не хотели, и даже такими, какими мы в этой нашей реальности не могли бы стать в принципе.

Так что воскреснем мы, конечно, хотим того или нет.

Самое пикантное то, что именно это и происходит. Мы переживаем с вами этот повтор, эту эмуляцию. Все мы — воскрешенные в Точке «Зет», один из множества восстановленных Точкой «Зет» вариантов.

Этим я и занимаюсь, этим занимается квантовая космология. Если мы с вами, вся наша Вселенная — эмуляция, повторение когда-то существовавшей реальности, если на самом деле мы в Точке «Зет»… собственно, сейчас это уже можно считать доказанным… тогда параллельно с нашей реальностью существуют другие… огромное множество… понимаете? В том числе и такие реальности, в которых не было Большого взрыва, Точка «Зет» эмулирует подобные миры в столь же невообразимых количествах, об этом мы с коллегами дискутировали два года назад, Юровски и Копелев, это русские из Петрограда, они получили Нобелевскую… Да, так я хочу сказать: Точка «Зет» может создать любую эмуляцию, но… создает ли? Есть две школы в современной космологии, одна — это как раз школа Копелева — доказывает, что Точка «Зет» конструирует эмуляции, как компьютер перебирает варианты, играя в шахматы. А другая школа… моя, собственно… я доказываю… нет, доказал, это опубликовано… что эмуляции возникают тогда, когда чья-то квантовая функция… вам это сложно, я скажу так: человек — это ведь тоже квантовая система, согласны?

Я пожал плечами, потому что синьор Лугетти сделал паузу, то ли ожидая моей реакции, то ли для того, чтобы перевести дух.

— Неважно, — продолжал он. — Суть в том, что эмуляция возникает и мир меняется, когда вы… ну, понятно, не только вы, кто угодно, отдающий отчет в своих желаниях… когда в душе возникает сильнейший порыв… возмущение квантовой системы, да… И тогда вместо спокойной эмуляции безо всяких там взрывов и сингулярностей возникает такая, как… Наша, собственно. Понимаете?

— Нет, — сказал я.

— …И никто не знает, что происходило с эмуляцией до того, как она возникла! До того, как произошел Большой взрыв.

Синьор Лугетти услышал, наконец, мое «нет», высоко поднял брови, посмотрел на меня с недоумением, вздохнул и сказал:

— Синьор Кампора, вы, конечно, все еще недоумеваете, при чем здесь криминал, какое вы ко всему этому имеете отношение. Хотя я по вашим глазам вижу, что кое о чем вы все-таки догадываетесь, да, я вижу, и, вполне возможно, вы недалеки от истины… Смотрите. Можно говорить о том, что в момент Большого взрыва Вселенная родилась, а можно говорить, что — погибла. Поскольку мы живем в эмуляции, то второе предположение более обосновано с точки зрения квантовой космологии. Хотите аналогию, чтобы было понятнее? Вчера показывали по телевидению, как террорист-смертник взорвал себя на вокзале в Буэнос-Диасе. Тридцать два человека погибли, но я не о том… Когда он нажал на кнопку, и произошел взрыв… Представьте, что вы находитесь там, внутри плазменного расширяющегося облака, вы только что осознали себя, созданные случайной игрой физических величин из соединяющихся друг с другом плазменных сгустков, расширяющихся со сверхзвуковой скоростью и вот-вот готовых рассеяться… Да, время… Время — понятие относительное. Время бабочки — одно, для черепахи время течет иначе, и оба воображают, что прожили одинаково долгую и счастливую жизнь. А время существа, живущего в сгустке плазмы… То есть, ваше время, да. Вам кажется, что минули столетия, а с точки зрения жертвы, которой острый гвоздь угодил в солнечное сплетение, все заняло доли секунды и было так оглушительно… Да. Разве не покажется вам, что вы живете в расширяющейся Вселенной, возникшей в момент Большого взрыва, в тот момент, когда смертник нажал на кнопку? С вашей точки зрения, мироздание возникло из ничего, потому что вы ничего не знаете ни о Буэнос-Диасе, ни о гражданской войне, ни вообще об огромном внешнем мире, который тоже, видимо, возник из… Это другая эмуляция. Да. И за те десятые — с точки зрения жертвы теракта! — доли секунды, в течение которых плазменное облако будет рассеиваться над городом, разве у вас, в вашем мире не пройдут века и эпохи, и вы разве не будете биться над вопросом — откуда все пошло, и как родился ваш мир, хотя на самом деле этот ваш мир — это мир смерти, разрушения, но вам никогда не придет в голову хотя бы попытаться понять, почему это случилось, кто и главное, почему нажал на кнопку…

Хорошо, что синьор Лугетти опять сделал паузу — должно быть, перехватило дыхание, он ведь говорил, не переставая, не позволяя мне вставить слово, но и себе не давая ни малейшей передышки, видимо, все-таки боялся, что я встану, брошу на стол несколько купюр и уйду, не попрощавшись.

— Это разные вещи, синьор Лугетти, — сказал я. — Бомбу в Буэнос-Диасе взорвал смертник. Вы же не станете искать виновника внутри гриба, возникшего в момент взрыва! Виновник — снаружи.

— Вот! — воскликнул он и закашлялся так сильно, что мне пришлось встать, обойти стол и крепко стукнуть его по спине. Синьор Лугетти перестал кашлять, удивленно посмотрел на меня снизу вверх и, неожиданно улыбнувшись, сказал: — Спасибо.

Я вернулся на свое место и положил руки на стол.

— Интересно, — сказал я. — Никогда не думал, что всю эту хрено… я имею в виду физику… сотворение и гибель мира… можно рассказать так образно. Сижу, слушаю, даже спорить с вами пытаюсь. Но давайте все же перейдем к делу. Вы меня наняли…

— Уже нанял? — быстро спросил он, и рука его с рюмкой дрогнула, пара капель вина пролилась на скатерть, и синьор Лугетти, допив «кьянти», принялся тщательно протирать пятнышко бумажной салфеткой. Аккуратный.

— Мы вроде договорились о гонораре? — спросил я в свою очередь и забрал из его руки салфетку: все равно пятнышко останется, пусть этим займутся в прачечной. Всякая аккуратность имеет границы. И главное — смысл.

— Да, — кивнул он.

— Тогда давайте серьезно. Ваши аналогии понятны. Ваше желание объяснять образами я тоже понял. Случившееся стало для вас таким же потрясением, как Большой взрыв — для нашей Вселенной. Так, верно? Вы даже сейчас не в состоянии говорить о произошедшем прямым текстом. Не качайте головой, я знаю, что это так, мне уже приходилось встречаться с… Года три назад… да, точно, три с половиной года, зимой, явилась ко мне дама и принялась рассказывать, как ужасно, что увял ее любимый цветок… гортензия… не потому увял, что холодно, а потому, что кто-то обломил ей ветви, и она не выдержала… Ну, в таком духе. Признаться, я решил сначала, что она сбежала из больницы, но, глядя в ее совершенно здоровые глаза — ни тени безумия, можете мне поверить! — понял, что это просто метод изложения… Случившееся так ее потрясло, что она не в состоянии была называть вещи своими именами. Пришлось продираться сквозь иносказания. Гортензия — это имя ее подруги, как вы могли догадаться. Они были в лейсбийской связи довольно долго, а потом та… гм… решила выйти замуж. Предательство, да? И муж Гортензии… ну, так показалось моей клиентке… попросту ее сломал, как цветок, сломал ее характер, ее жизнь…

Я тоже говорил долго, в таких случаях без монолога обойтись невозможно, я уже через это проходил и не только с синьорой Марией и ее любимой Гортензией, был и еще случай… говорить надо, не переставая, переводить стрелки в мозгу, переводить способ мышления с мифологического на обычный, это может получиться, а может и нет, с Марией получилось, и я тогда смог вернуть ей… не подругу, подруга так и осталась с мужем… вернуть ей веру в себя, в то, что она еще будет счастлива. Может, она и стала счастливой, не знаю, я ее с тех пор не видел. И этот Лугетти, конечно, тоже…

— …я понимаю ваши аналогии и даже готов их интерпретировать, как сами вы в своих научных исследованиях интерпретируете явления мирового порядка, но, боюсь, если я займусь собственными измышлениями, мы далеко не продвинемся, и проблема ваша останется не решенной, а я не хочу, чтобы вы зря тратили деньги. Полагаю, Большой взрыв — ваше сравнение с терактом это доказывает — говорит о том, что с близким вам человеком произошло нечто… он не погиб, полагаю, иначе… да, иначе Вселенная не возникла бы вовсе… он не погиб, но стал калекой, и это не был обычный теракт, когда известно кто исполнитель, но непонятно, кого призывать к ответу. Вы говорите, что у вас есть подозреваемый, значит, это не классический теракт, а скорее криминальная разборка… Да, и ваш знакомый… кто-то из близких попал в эту переделку… случайно, полагаю… и теперь вы хотите выяснить — кто, почему, где этот человек… то есть, вы это уже выяснили, да?.. И хотите от меня, чтобы я или подтвердил ваши подозрения, или опроверг… так?

Я спросил не для того, чтобы получить ответ, но чтобы проследить за выражением его лица, за взглядом — он еще не был готов отрешиться от своих аналогий и заговорить нормальным человеческим языком, а в глазах ответ мог уже проявиться. Да, сказал его взгляд — так разговаривают с тяжело раненым, когда все лицо забинтовано, тело в гипсе, и лишь глаза живут, с глазами только и можно вести диалог: «Если да, моргните один раз, если нет — два».

Он моргнул один раз.

И сказал:

— Что за чушь вы городите, синьор Кампора?

Чушь. Конечно. Он так и должен был отреагировать. И я продолжал, не обращая внимания не его сопротивление:

— …Это человек — тот, что пострадал во взрыве — женщина?

Да, — сказали его глаза.

— Нет, — произнес он вслух, взгляд его оставался серьезным, а губы раскрылись в странной иронической улыбке. — Конечно, нет.

— Замечательно, — сказал я, не зная, чему верить больше — взгляду или улыбке. — Значит, мужчина. Пошли дальше. Подозреваемый, тот, кого вы не хотите назвать, — женщина, верно? Человек, заказавший взрыв, я имею в виду.

— Да, — кивнул он, и взгляд подтвердил сказанное. — Женщина. Как вы догадались?

Ну вот, хотя бы в этом он со мной согласился.

— Неважно, — сказал я, улыбнувшись. — Если вы назовете ее имя, я смогу за ней проследить, определить связи… этим, собственно, мы и занимаемся. Вас, насколько я понимаю, интересует мотив? И способ? Ну и, естественно, все доказательства причастности вашей… подозреваемой?

— Да, — сказал он со странным выражением в голосе, — интересуют.

— А если я докажу… такое тоже случается, поверьте… что ваша знакомая не имеет к происшествию никакого отношения?

— О, — сказал он, — это невозможно.

— Вы уверены?

— На все сто. Уравнения самосогласованны. Мне непонятен мотив. В начальных условиях нет такого параметра, и я не могу его…

— Хорошо. Но если…

— Вы все равно получите свой гонорар. Вам такой ответ нужен?

— Отлично. Сейчас мы вернемся в офис, подпишем стандартный договор, вы внесете аванс, и — за работу.

— Хорошо, — сказал он и встал.

— Погодите, — потянул я его за рукав, — еще кофе. Я никогда не ухожу отсюда, не выпив кофе, он здесь замечательный. Вы будете?

Синьор Лугетти опустился на стул и посмотрел на меня так, будто не только никогда в жизни не пил кофе, но даже не подозревал о существовании такого напитка.

— Кофе? — переспросил он, будто пробуя слово на вкус. — Да, пожалуй. Черный, без молока и сахара.

— А пока нам принесут, — сказал я, кивнув официанту и показав два пальца, — вы мне назовите имя подозреваемой.

Он поднял на меня все тот же взгляд человека, не очень понимающего, о чем его спрашивают, и готового лишь моргать: «да» или «нет».

— Нельзя ничего сделать, если я не буду знать…

— Я понимаю, — кивнул он. — Собственно… Проблема, видите ли, в том, что теоретически…

— Меня не интересуют ваши теории, — я отпил глоток из маленькой чашечки, которая уже стояла передо мной, источая терпкий аромат, — меня интересует только имя, все остальное я выясню сам.

— Так я и говорю, — синьор Лугетти тоже поднес ко рту свою чашку, но пить почему-то не стал, долго принюхивался, будто ему принесли не лучший кофе во всем Риме, а бурду из уличного автомата. Поставил чашку на стол, не сделав ни глотка, и повторил: — Я и говорю, что имя… Это процесс вероятностный, причем вероятности меняются в зависимости от граничных условий…

— Так вы можете назвать имя или нет? — сказал я нетерпеливо.

— Ну, хорошо… Лючия Лугетти, в девичестве Синимберги.

— Ваша жена? — спросил я недоверчиво. — Вы обвиняете собственную жену?

Такое, конечно, тоже бывало в моей практике. Собственно, сплошь и рядом. Обманутые мужья для того и приходят в агентство, чтобы обвинить своих жен во всех смертных грехах, начиная с главного, по их мнению, — греха прелюбодеяния. Но еще не было случая, чтобы муж заподозрил жену в совершении террористического акта, повлекшего (это очевидно) смерть людей. Возможно, многих.

— Обвиняю? — спросил Лугетти с искренним удивлением. — Нет! Обвинение — это… Подозрение… да. Подозреваю.

— Конечно, — согласился я, — я неточно выразился, извините. Я понял из ваших слов, что с синьорой Лючией вы не живете. Я имею в виду…

— Не живем, да. То есть, живем в разных местах, разъехались полгода назад, когда…

Он задумчиво посмотрел на свою чашку и все-таки отпил из нее — с таким видом, будто это был сок цикуты. Лучший в Риме кофе! Впрочем, уже не лучший, конечно, — остывший кофе это лишь мрачное напоминание о прошедшем и в данном случае не испытанном восхищении. Разъехались, да, понятно, полгода назад кто-то из них… судя по всему, это был не синьор Лугетти, его-то, похоже, кроме физики, ничего не интересует, и если он и дальше будет использовать сугубо физико-математические обозначения для бытовых процессов, работать с ним окажется мучительно… и интересно.

Банальная история, скорее всего: у жены появился любовник, синьор Вериано их застукал (непременно лично и непременно в постели — иначе ему и в голову не пришло бы устраивать скандалы, знаю я таких мужей, навидался), и синьора… как ее… Лючия собрала чемодан (опять же, сама, муж, скорее всего, даже просил ее остаться… вернись, мол, я все про