автордың кітабын онлайн тегін оқу  Одиссея. Песни IX–XII

Гомер

Одиссей прозорливый промолвил в ответ Алкиною:

«Алкиной, повелитель, между народами славный,

слушать подобного песнопевца — воистину

прекрасное дело (он голосом сходен с богами);

5 не бывает, говорю, исхода радостней,

чем веселье, овладевшее каждым пирующим

(гости в комнатах слушают песнопевца,

рассевшись рядами; столы завалены мясом

и хлебом. Чашник черпает из кратера,

10 разносит гостям, вином наполняет кубки;

кажется сердцу: нет ничего прекрасней),

но сердце твое понуждает спросить о невзгодах

скорбных, чтобы стенанье усилить слезами.

Что рассказать вначале и чем закончить?

15 Множество бедствий наслали небожители.

Имя сначала открою, чтобы знали:

избегнув безжалостной смерти, останусь вашим

гостеприимцем, хоть и живу неблизко.

Я — Одиссей Лаэртид, известный людям

20 хитростью, молва обо мне к небесам восходит.

Я живу на Итаке приметной — выдается

гора Нерит, с листвою зыблемой, а рядом

островá лежат поблизости друг от друга:

Дулихий, Зама, Закинф, поросший лесом.

25 Итака низкая — нá море крайний остров,

на стороне темноты, а другие подальше —

к восходу и солнцу; скалистый остров, прекрасный

воспитатель юношей. Нет зрелища сладостней

родной земли. Божественная Калипсо

30 держала меня в пустотелой пещере, хотела

взять в мужья, и коварная ээйская Цирцея

хотела взять в мужья, удерживала в палатах,

но сердце в груди не поддалось уговорам,

ведь нет ничего любезней родных пределов

35 и родителей, если даже имеешь достаток

и живешь на чужой стороне, вдали от родителей.

Если хочешь, расскажу о горьком возвращении,

которое Зевс устроил отплывшим из Трои.

Ветер из Трои привел к Исмару киконскому,

40 мы разграбили город, захватили женщин

и вдоволь добра, перебив мужчин, разделили

добычу, никто не остался без равной доли.

Спутникам я приказал удалиться проворно,

но не послушались неразумные спутники.

45 Напивались вином и резали рядом с морем

овец и коров неуклюжих, изогнуторогих.

Киконы пошли и призвали других киконов,

соседей более доблестных и многочисленных,

живущих внутри страны, умеющих биться

50 на конях или пешим строем, если нужно.

Утром пришли, подобные множеству листьев

и весенних цветов. Суровая доля от Зевса

досталась несчастным, чтобы мы настрадались.

Бились строем возле судов быстроходных,

55 метали — одни в других — бронзовоострые копья.

Пока рассветало и день нарастал священный,

мы отбивались, хоть были они многочисленней.

Солнце сместилось к вечеру, когда отпрягают

волов; поднажали киконы и разбили ахейцев.

60 Шестеро крепкопоножных с каждого судна

погибли, остальные избежали смерти.

Мы продолжили плаванье, с печалью в сердце,

потеряв товарищей, но радовались, что выжили.

Я задержал изогнутые суда, покуда

65 трижды не был помянут каждый несчастный,

погибший на равнине, сраженный киконами.

Зевс, собирающий тучи, несказáнной бурей

поднял порывы Борея, спрятал под тучами

землю и море. Ночь обрушилась с неба.

70 Корабли посбивались с курса. Сила ветра

разрывала парус на три, на четыре части.

Паруса побросали в трюм, опасаясь смерти,

налегли на весла, направились к берегу.

На берегу два дня подряд и две ночи

75 лежали; усталость и горе изъели сердце.

Пышнокудрая Эос прибавила третье утро.

Поставили мачту, расправили белый парус,

расселись на судне. Работали ветер и кормчие.

Тогда я достиг бы отчей земли, невредимый,

80 но волны, теченье с Бореем отнесли от Киферы,

отогнали, когда корабли обходили Малею.

Девять дней носились под гибельным ветром

по морю, полному рыбой, на десятый достигли

земли лотофагов, едящих цветочную пищу.

85 Мы спустились на берег, воды́ набрали,

вскоре обедали возле судов быстроходных.

Когда наконец подкрепились питьем и пищей,

я отправил спутников выведать, что за люди,

едящие хлеб, на этой земле обитают.

90 Выбрал двоих, а третьим был послан глашатай.

Тотчас отправились и встретили лотофагов:

не погибель они измыслили нашим спутникам,

предложили всего лишь отпробовать лотоса.

Отведав плодов медвяного лотоса, спутники

95 не захотели к судам вернуться с известьем, —

напротив, решили остаться среди лотофагов,

кормиться лотосом, забыв о возвратном плаваньи.

Я привел их силком на судно (они рыдали),

связал, заволок под скамью пустотелого судна,

100 спутникам верным велел подняться спешно

на быстроходный корабль, чтобы кто-нибудь

не отведал лотоса, не забыл о возвращении.

Тотчас взошли, и расселись возле уключин

рядами, и взбили веслами пенное море.

105 Оттуда продолжили плаванье, с печалью в сердце,

достигли земли надменных, неправедных циклопов,

которые во всем полагаются на бессмертных:

ничего не сажают руками циклопы, не пашут,

но все родится без вспашки и сева, — пшеница,

110 ячмень и лоза, дающая прекрасногроздные

вина (Зевс укрепляет лóзы дождями).

Они не сходятся вместе — на собрания;

в беззаконьи живут на вершинах, в пустотелых

пещерах, и каждый, как хочет, над детьми и женами

115 суд творит, не считаясь с другими циклопами.

Остров лежит небольшой на входе в гавань,

не удален от земли циклопов, не близок,

поросший лесом. Здесь обитают во множестве

дикие козы без страха людского присутствия,

120 здесь не бывает охотников, которые терпят

лишения, когда по вершинам блуждают.

Он не заполнен стадами, не покрыт наделами,

остров, лежит незасеян и плугом нетронут,

нет здесь людей, лишь козы пасутся и блеют.

125 Не имеют циклопы судов, окрашенных суриком,

нет корабелов, которые сладят судно,

крепкопалубное, послушное человеку,

плывущее в людный город, ведь так бывает,

когда плывут один к другому через море.

130 Здесь бы стояли строенья славные — остров

плодороден, приносил бы плоды постоянно,

луговины соседствуют с пенным морем — нежные,

влажные: вот где бы вечно расти виноградникам.

Земля податлива, пахотна; обильный снимать бы

135 урожай посезонно — такая здесь тучная почва.

Гавань удобная есть, где канаты — излишни,

чтобы бросить якорь, закрепить корабль,

но можно пристать, переждать, покуда сердце

не отправит в путь, не подует попутный ветер.

140 В изголовье гавани бьет прозрачный источник

из-под пещеры (черные тополя повсюду).

Мы вплыли в гавань; некий бог сопутствовал

сквозь темную ночь, незримой казалась округа,

корабли окутаны были глубоким туманом,

145 луна не светила с неба, покрытая тучами.

Никто не заметил острова, не увидел даже

высокие волны, бегущие в сторону берега.

Корабли крепкопалубные достигли берега,

тогда на приставших судах спустили парус

150 и вышли на землю, возле морского прибоя,

спать улеглись в ожиданьи божественной Эос.

Розовым проблеском ранняя Эос явилась.

Изумленные, мы кружили повсюду на острове.

Нимфы, дочери Зевса, эгидодержца,

155 подняли горных коз — угощение спутникам.

Мы вернулись и взяли кривые луки и копья

длинногнездные, разделились на три отряда:

бог даровал желанное бьющим добычу.

Из двенадцати судов пришлось на каждое

160 девять коз, а мне назначили десять.

Целый день до захода солнца мы сидели,

угощаясь сладким вином и обильным мясом.

На судах еще не иссякло, в избытке осталось

красное вино, ведь вместе мы наполнили

165 амфоры, разграбив священный город киконов.

Мы видели дым на близкой земле циклопов,

голосá различали, овечье и козье блеянье.

Когда опустилось солнце и настала темень,

на берегу заснули, возле морского прибоя.

170 Розовым проблеском ранняя Эос явилась,

я собрал своих людей, говорил со всеми:

«Здесь оставайтесь, прочие верные спутники,

на судне своем отправлюсь, со своей командой,

здешний народ испытаю, что за люди,

175 надменные, свирепые, несправедливые, —

или радушные, богобоязненные в помыслах».

Я взошел на судно, призывая спутников

подняться на борт, отвязать кормовые канаты.

Тотчас взошли, и расселись возле уключин

180 рядами, и взбили веслами пенное море.

Достигли ближнего берега, увидели пещеру

высокую — возле самого моря, под сводами

лавров (большие стада, овечьи и козьи,

здесь ночевали), а рядом высокое надворье

185 обнесено стеной из наломанных глыбин,

рослыми соснами, дубами с обширной кроной.

Ночь проводил в пещере человек-громадина,

далеко выгонял стадá, в одиночку, избегая

других циклопов, знавший одно беззаконие.

190 На удивление скроен гигант, не ровня людям,

едящим хлеб, но подобен лесной вершине,

одинокой, вдали от других вершин вознесенной.

Я приказал, чтобы прочие верные спутники

остались там, затащив корабль на берег;

195 выбрал в дорогу двенадцать лучших спутников,

козий мех захватил с темно-красным, сладким

вином, которое Марон Эванфид пожаловал

в подарок, жрец Аполлона, защитника Исмара,

ведь мы защитили жреца с женой и ребенком,

200 из почтенья к нему (он живет в священной роще

Аполлона Феба). Жрец одарил превосходно:

семью талантами золота прекрасной выделки,

кратером из цельного серебра, и наполнил

сладким вином без остатка двенадцать амфор,

205 неразбавленным, божественным (не ведал

никто из рабов и служанок об этом напитке,

только жрец и жена, и ключница знали).

Когда они пили красное вино, медвяное,

двадцать мер воды на кубок винный

210 приходилось; кратер издавал блаженный запах,

сладостный — нельзя не пригубить напиток.

Я взял в дорогу огромный мех, наполненный

вином, и мешок со снедью (в сердце отважном

думал, что встретится дикарь неправедный,

215 облеченный мощью, не знающий законов).

Мы скоро вошли в пещеру, но не увидели

циклопа: он выгнал на пастбище тучное стадо.

Мы разглядывали всё подряд: корзины,

отягченные сыром; в загонах теснились ягнята

220 и козлики, разделенные: рожденные прежде —

в особом месте; в особом — рожденные позже,

сосуночки — отдельно. Ведра с надоями, чаши

крепкие — сосуды, истекавшие сывороткой.

Спутники сразу взмолились, просили жалобно

225 сыр захватить и вернуться обратно, и следом

из загонов пещеры к быстрому судну выгнать

козлят и ягнят, и отплыть по соленому морю.

Я не поддался (полезней было послушаться),

в надежде увидеть хозяина, получить подарок, —

230 горькая встреча предстояла спутникам.

Мы развели огонь, совершили приношение,

сидели, угощались сыром, в ожиданьи циклопа.

Он вернулся с пастбища, принес древесины

высохшей, неподъемную тяжесть к трапезе.

235 Древесину в пещере свалил, с великим грохотом.

Мы испугались, бросились в дальний угол.

Тучное стадо пригнал он в широкую пещеру,

гурт, который выдаивал, а самцы остались

снаружи, козлы и овны, на высоком надворье.

240 Поднял входной валун, установил в проеме,

громадный, который двадцать и две телеги —

добротные, четырехколесные — не сдвинут,

такой огромный валун он поставил на входе.

Расселся, подоил овец и блеющих козочек,

245 все стадо, как дóлжно, и подложил сосуночка

под каждую матку; заквасил в плетеных корзинах

половину белых надоев, убрал корзины;

другой половиной наполнил сосуды, чтобы

напиться после, во время вечерней трапезы.

250 Когда наконец поспешил завершить работу —

развел огонь, заметил нас и расспрашивал:

«Странники, кто вы? Откуда плывете по влажным

дорогам? Заняты делом или скитаетесь

по морю, словно пираты, которые странствуют,

255 головой рискуют, несут чужеземцам горе?»

Так он сказал; сердца сокрушились от страха

перед ужасным голосом и видом чудовища,

я обратился к циклопу с ответным словом:

«Мы ахейцы, унесенные из Трои натиском

260 разных ветров, над великою глубью моря.

Мы плывем домой, но неверным путем, неверной

дорóгой — таков, вероятно, замысел Зевса.

Заявляем гордо: мы — воители Агамемнона,

Атрида, чья поднебесная слава огромна,

265 он разграбил великий город (сколько народа

он погубил!), а мы, пришлецы, припадаем

к твоим коленям, одари гостей как хочешь,

сделай подарок, по законам гостеприимства.

Побойся богов, сильнейший, ведь мы — просители;

270 Зевс — он мстит за просителей и гостей, странно —

приимный, сопутствует гостю и держит в почете».

Так я сказал. Он ответил, жестокий в сердце:

«Глупый ты, странник (или приплыл издалёка),

велишь бояться богов, уклоняться от гнева.

275 Пренебрегают циклопы Зевсом-эгидодержцем

и богами блаженными — мы сильней намного;

ни тебя, ни спутников не пощажу (не пугает

Зевсова злоба), разве что сердце обяжет,

но скажи, чтобы ведать, где ты оставил корабль,

280 крепкий, далеко ли отсюда или поблизости?»

Так он меня испытывал, но я догадался,

многоумный, отвечал изворотливым словом:

«Корабль разломал Посейдон, земли сотрясатель,

швырнул на камни вашей земли, приблизив

285 к закраине (ветер из моря вынес корабль),

вместе мы спаслись от неизбежной смерти».

Так я сказал. Не ответил, безжалостный в сердце,

быстро поднялся; рукою, простертой к спутникам,

схватил двоих, размозжил, как щенков, о землю:

290 мозг головной излился, увлажняя землю.

Он разрезал обоих, приготовил ужин.

Он сожрал их, как лев, горами вскормленный, —

всё без остатка: мясо, потроха и кости.

Увидев злодейство, мы взвыли, воздевая руки

295 к Зевсу; беспомощность сжала каждое сердце.

Когда циклоп наполнил огромное брюхо

человечиной, запив молоком неразбавленным, —

заснул в пещере, разлегшись между овцами.

В бесстрашном сердце я замыслил приблизиться,

300 выхватить острый меч, висящий в ножнах,

нащупать, где печень прикрыта грудною клеткой,

нанести удар, но другой удерживал помысел:

тогда бы мы погибли неизбежной смертью,

ведь мы не смогли бы сдвинуть руками камень

305 огромный, который стоял в высоком проеме.

Проливая слезы, ждали бессмертную Эос.

Розовым проблеском ранняя Эос явилась.

Он развел огонь, передоил, как должно, стадо

и подложил сосуночка под каждую матку.

310 Когда наконец поспешил завершить работу —

снова схватил двоих и приготовил кушанье.

Позавтракав, вывел наружу тучное стадо,

легко отодвинул огромный камень и снова

установил в проеме, будто колчан закупорил;

315 присвистнул и тучное стадо направил в горы.

Я остался в пещере обмысливать злобно

расплату, лишь бы Афина вняла молитве.

Лучшим представился в сердце замысел этот:

возле загона лежала циклопья палица,

320 огромная — зеленый ствол маслины, срубленный,

чтобы носить, подсохший, на вид подобный

мачте на двадцативесельном, черном судне,

широком, грузовом, плывущем по морю,

таким он казался — в длину и в обхват — огромным.

325 Я подошел и отрубил не меньше сажени,

спутникам приказал обтесать обрубок.

Они всё исполнили, а я заострил обрубок,

приблизившись, затем острие обуглил

в пламени, спрятал его под кучей навоза,

330 который во множестве лежал в пещере.

Заставил кинуть жребий — кто посмеет

взять и воткнуть обрубок в глаз циклопий,

когда подступит сладостный сон к чудовищу.

Четверо были избраны (этих спутников

335 я выбрал бы сам), а пятым меня избрали.

Вечером он возвратился; тучное стадо,

прекраснорунное, загнал в широкую пещеру,

не оставил снаружи, на глубоком надворье, —

своим ли помыслом или бог приневолил.

340 Камень поднял высоко, установил в проеме,

расселся, подоил, как дóлжно, овец и козочек

блеющих и подложил сосуночка под каждую.

Когда наконец поспешил завершить работу —

снова схватил двоих и приготовил кушанье.

345 Я приблизился, стиснув деревянную чашу,

в которой вино чернело; промолвил циклопу:

«Вот тебе, выпей, ведь ты вкусил человечины, —

узнаешь, что за напиток на судне хранился.

Возлиянье принес для тебя, в надежде, что сжалишься,

350 отошлешь домой, но вынести твое безумство

невозможно. Жестокий, кто из людского множества

приплывет к тебе, ведь ты поступил неправедно?»

Так я сказал. Он взял и выпил, и насладился

приятным питьем, спросил повторную чашу:

355 «Любезно добавь еще, и поведай тотчас же,

кто ты по имени (выдам подарок по нраву),

плодородная почва приносит вúна прекрасно —

гроздные (Зевс укрепляет лóзы дождями),

но этот напиток — сродни амброзии с нéктаром».

360 Так он сказал. Я поднес, и трижды протягивал

сверкавший напиток; трижды испил безмозглый.

Когда вино помутило рассудок циклопа,

тогда наконец я ответил циклопу вкрадчиво:

«Циклоп, ты желаешь выведать славное имя.

365 Отвечу тебе, только выдай подарок обещанный.

Меня зовут Никто. Никем называют

мать и отец, и все, без изъятья, спутники».

Так я сказал. Он ответил, жестокий в сердце:

«Я сожру Никого последним из спутников,

370 после других, — такой тебе выдам подарок».

Он повалился навзничь, разлегся (жирная

шея выгнулась). Сон, укротитель всеобщий,

охватил циклопа; вино излилось, смешавшись

с человечиной: он блевал, вином тяготимый.

375 Я вогнал обрубок в костер затлевающий,

ждал, пока раскалится, подбадривал спутников,

чтобы не испугались и не отпрянули.

Когда обрубок маслины почти загорелся,

накалившись сильно, хоть и был он зелен,

380 я вытащил его (стояли спутники рядом:

божество вдохнуло великую смелость).

Мы взяли заостренный обрубок, втолкнули

в глаз. Я надавливал сверху, поворачивал,

как человек, буравящий корабельные доски

385 (другие снизу вращают ремнем, схватившись

с обеих сторон, — бурав непрерывно работает).

Так мы держали и ворочали обрубок

раскаленный: кровь заливала обрубок.

Веко и бровь целиком спалило, глазное

390 яблоко выгорало, в основаньи шипящее.

Будто кузнец окунает в студеную воду

лезвие топора или тесло (закаляется,

сильно шипит металл окрепший), так же

глаз зашипел вокруг обрубка маслины.

395 Он завопил; пещера повторила вопль.

Мы отпрянули в страхе. Тогда он выдернул

масличный обрубок из глаза, измаранный

кровью, отбросил в сторону, разъяренный,

призвал громогласно циклопов (они обитали

400 в соседних пещерах, в горах, обдуваемых ветром).

Они услышали, пришли отовсюду к пещере,

стояли и спрашивали, что терзает циклопа:

«Чем ты измучен, Полифем, что завываешь

так сквозь нетленную ночь, не даешь покоя?

405 Смертный, быть может, обидел, похитив стадо?

Изводит тебя коварством или силой?»

Могучий Полифем закричал из пещеры:

«Друзья, Никто меня губит коварством, не силой».

Они отвечали, сказав оперенное слово:

410 «Даже если никто не изводит в одиночестве,

нельзя избежать болезни, посланной Зевсом,

лучше молись родителю, Посейдону-владыке».

Сказав, разошлись, и сердце мое рассмеялось,

(так был циклоп одурачен именем и лукавством

415 безупречным). Он застонал, измученный болью,

нащупал камень, выдвинул из проема,

расселся на пороге, растопырил руки,

чтобы ловить выходящих с гуртом из пещеры, —

ведь он полагал, что я поступлю безрассудно.

420 Я размышлял, как сделать правильней, чтобы

спасти от смерти себя и спутников, разные

выплетая коварные замыслы, ведь жизнь висела

на волоске — грозила опасность великая.

Лучшим представился в сердце замысел этот:

425 были в пещере густошерстные бараны,

большие и тучные, прекрасные, темнорунные.

Я связал их беззвучно — сплетенными лозами,

взяв из подстилки неправедного чудовища.

Связывал пó трое, средний тащил человека,

430 двое с обеих сторон оберегали спутников,

на каждого — три барана, а мне достался

овен, воистину лучший в целом стаде.

Обхватив хребет, под брюхом косматым

я свернулся, лицом к чудесной шерсти,

435 держался, не отрываясь, выносливый духом.

Проливая слезы, ждали бессмертную Эос.

Розовым проблеском ранняя Эос явилась,

гурт устремился наружу, на выпас; в загонах

блеяли матки недоеные (вымя раздулось

440 от молока). Хозяин, измученный болью,

ощупывал спины баранов, стоявших рядом,

но не догадался, неразумный, что спутники

подвязаны к брюхам шерстоносных баранов.

Последним вышел овен, отягченный шерстью

445 (он тащил меня, прозорливого в замыслах).

Могучий Полифем ощупывал шерсть и молвил:

«Добрый овен, отчего оставляешь пещеру

последним, ведь прежде не следовал за другими,

но скорым шагом спешил на выпас, к соцветьям

450 мягким, первый выходил к речным потокам,

вечером первый стремился вернуться в пещеру?

Теперь — последний. Тебе не хватает, конечно,

хозяйского глаза, который исторг разбойник

и гнусные спутники, вином усмирив рассудок.

455 Никто, говорю, еще не избежал погибели.

Если б ты мог говорить, со мной в согласьи,

открыл бы, конечно, где прячется он от гнева.

Я размозжил бы его — по всей пещере

растекся бы мозг, тогда отдохнуло бы сердце

460 от злой обиды, ничтожным Никем причиненной».

Так говорил и наружу выпустил овна.

Отдалились немного от пещеры с надворьем;

я выбрался первым, отвязал притороченных.

Развернули баранов, погнали тучное стадо,

465 тонконогое, пока не достигли судна.

Мы появились, избежав погибели, желанные

спутникам, но стенали они по умершим.

Я не позволил оплакивать, повел бровями,

запрещая; велел завести баранов на судно,

470 прекрасношерстных, и отплыть по воде соленой.

Тотчас взошли, и расселись возле уключин

рядами, и взбили веслами пенное море.

Отплыв настолько, что можно услышать выкрик,

я обратился к циклопу с насмешливой речью:

475 «В полой пещере, циклоп, сожрать собирался

спутников смелого мужа, полагаясь на силу.

Пришлось заплатить сполна за преступное дело,

жестокий, ведь ты не боялся сожрать гостивших

в доме. Отплатил тебе Зевс и другие боги».

480 Так я сказал. Он в сердце сильней взъярился,

вершину огромной скалы отломил и бросил,

она обрушилась перед темноносым судном,

[едва не затронув край судового кормила.]

Всплеснулось море от глыбы, упавшей в воду,

485 обратная волна понесла корабль к берегу,

как морской прилив, и прибила вплотную.

Я схватил удлиненный шест, оттолкнулся,

кивком головы побуждая спутников — крепче

держать рукояти весел, избегая смерти.

490 Они налегли на весла. Когда мы отплыли,

удвоив прежнее расстояние на море,

я прокричал, обратившись к циклопу, но каждый

спутник — по-своему — сдерживал примирительно:

«Жестокий, зачем раздражаешь дикого мужа?

495 Он бросил камень в море, пригнал корабль

обратно к суше, мы думали: вот она, гибель.

Если он услышит голос или хоть звук единый —

мраморный бросит утес, проломит головы

и корпус судна, так далеко швыряет».

500 Cказали, но не склонили отважное сердце,

я обратился вторично, разгневанный в сердце:

«Циклоп, если смертный какой-нибудь спросит,

кто постыдно выколол глаз, ответишь:

Одиссей оставил незрячим, сын Лаэрта,

505 городов разоритель, который живет на Итаке».

Так я сказал. Циклоп возопил и ответил:

«Горе! Настигло меня былое пророчество:

некогда был здесь достойный, великий провидец,

Телем Эвримид, в ведовстве отличившийся,

510 он состарился здесь, прорицая циклопам.

Он открыл мне все, что случится в будущем,

предрек, что ослепну от руки Одиссея.

Я ожидал, что появится человек, прекрасный

видом, высокий, облеченный великой мощью,

515 а теперь ничтожный, немощный, малорослый

выколол глаз, вином укротив сначала.

Одиссей, подплыви, — обеспечу подарком,

скажу Сотрясателю, чтобы отправил в дорогу,

ведь я — Посейдонов сын (он сам утверждает).

520 Посейдон излечит меня, если только захочет,

больше никто из смертных или блаженных».

Так он сказал. Я промолвил ответное слово:

«Вот бы мне суметь из тебя исторгнуть

жизнь и душу, и отправить в дом Аида,

525 чтобы даже Держатель земли не вылечил!»

Так я сказал. Он начал молиться владыке

Посейдону, вытянув руки к звездному небу:

«Услышь, Посейдон темнокудрый, объемлющий землю,

если ты вправду — родитель, как утверждаешь,

530 не позволь Одиссею вернуться, сыну Лаэрта,

разорителю городов, живущему на Итаке.

Если судьба — увидеть своих и вернуться

в отчизну, в дом, искусно построенный, пусть он

возвратится без спутников, поздно и горестно,

535 на чужом корабле, и встретит несчастье в доме».

Так говорил он, молясь. Темнокудрый услышал.

Он снова поднял глыбину, бóльших размеров,

швырнул, закрутив (вложил великую силу):

она обрушилась за темноносым судном,

540 едва не затронув край судового кормила.

Всплеснулось море от глыбы, упавшей в воду,

волна понесла вперед и приблизила к берегу.

Мы достигли острова, где остались другие

крепкопалубные суда, а вокруг сидели

545 скорбные спутники, они заждались товарищей.

Когда корабль пристал к песчаному берегу,

мы сошли на берег возле морского прибоя,

выгнали стадо циклопа из полого судна,

разделили, никто не остался без равной доли.

550 Крепкопоножные спутники меня наградили —

овном — отдельно. Возле прибоя — в жертву

овна принес всевластному Зевсу Крониду,

темнотучему, и бедра сжег, но жертвой

бог пренебрег, задумал сгубить без остатка

555 крепкопалубные суда и верных спутников.

Целый день до захода солнца мы сидели,

угощались сладким вином и обильным мясом.

Когда опустилось солнце и настала темень —

на берегу заснули, возле морского прибоя.

560 Розовым проблеском ранняя Эос явилась.

Я обратился к спутникам и велел подняться

на корабль и отвязать кормовые канаты.

Тотчас взошли, и расселись возле уключин

рядами, и взбили веслами пенное море.

565 Мы продолжили плаванье, с печалью в сердце,

потеряв товарищей, но радовались, что выжили.

Мы достигли Эолии, острова, на котором

живет Эол Гиппотид, любезный бессмертным.

Плавучий остров охвачен стеною бронзовой,

крепкой: отвесные скалы вокруг возносятся.

5 Двенадцать детей родились во дворце Эола:

шесть дочерей расцвели, сыновья возмужали,

шестерых сестер отдал он братьям в жены.

Вместе с любезным отцом и заботливой матушкой

они изобильно пируют, — пахнет мясом

10 принесенных жертв, длится звучание флейты;

ночью засыпает каждый возле супруги

стыдливой — на ложе искусном, под покрывалом.

Мы прибыли в город, в прекрасный дворец Эола.

Целый месяц Эол привечал и расспрашивал

15 об Илионе, о возвратной дороге ахейцев.

Я рассказал подробно, всё, что случилось,

обратился с просьбой — отправить в дорогу.

Он согласился, выдал мешок из шкуры

девятилетнего быка, в мешок запрятал

20 направленья штормов и шквальных порывов.

Зевс поставил его надзирать над ветрами —

поднимать, удерживать ветер, который захочет.

На пустотелом судне шнуром блестящим

перевязал мешок, чтобы хоть малым ветром

25 не сдуло в сторону, выслал дыханье Зефира

доставить людей на судах, но не состоялось

возвращение. Мы погубили себя безрассудно.

Девять дней и ночей продолжалось плаванье,

на десятый показалась отчизна, мы увидели

30 огонь и людей, разводивших прибрежное пламя.

Сладкий сон одолел меня: всю дорогу

я трудился, работая шкотами паруса,

спутникам не доверял, чтоб скорей вернуться.

Спутники начали между собой пересуды:

35 вот, он домой привезет серебра и золота —

подарки Эола, отважного Гиппотида.

Каждый так говорил, обращаясь к соседу:

«Одиссею везде почет, он всем любезен,

в любой стране или городе, где ни объявится,

40 вдоволь имеет прекрасных сокровищ из Трои,

военной добычи, а мы, проделав не меньший

путь, с пустыми руками домой возвращаемся.

Теперь вот Эол осыпал подарками дружбы,

но скорей посмотрим, чтó там хранится,

45 сколько в мешке серебра и золота спрятано».

Так говорили: возобладала злокозненность.

Развязали мешок, и вылетели скопом ветры.

Шквал подхватил рыдавших, увлек подальше

от родной земли. Я проснулся и размыслил

50 в безупречном сердце, погибнуть ли в море,

выпрыгнув за борт, или беззвучно вытерпеть,

остаться в числе живущих. Я не выпрыгнул,

остался лежать, укрывшись плащом на судне.

Корабли уносило злосчастным порывом ветра

55 обратно к острову Эола. Рыдали спутники.

Мы спустились на берег, воды́ набрали,

вскоре обедали возле судов быстроходных.

Когда наконец подкрепились питьем и пищей,

в провожатые выбраны были вестник и спутник.

60 Мы вступили в славный дворец Эола,

он пировал в окруженьи детей и супруги.

Возле колонн мы расселись, на пороге.

Изумленные в сердце, они задавали вопросы:

«Почему ты вернулся? Что за бог тебя травит

65 враждебный? Мы отправили тебя заботливо

на родину, в дом, где бы он ни был, отчий».

Так говорили. Я отвечал сокрушенно:

«Спутники погубили меня и сон жестокий.

Дело исправьте, друзья, ведь вам сподручно».

70 Так я сказал, промолвив кроткое слово.

Они промолчали, тогда родитель ответил:

«Тотчас же остров оставь, позорище смертных:

не дóлжно мне привечать, отсылать в дорогу

человека, который блаженным богам ненавистен.

75 Прочь отсюда, ведь ты богам ненавистен!»

Так сказал и выдворил (я скорбел безмерно).

Оттуда продолжили плаванье, печалясь в сердце.

Терзались люди, трудно работая веслами,

из-за глупости нашей не было помощи

80 в плаваньи: шесть ночей и шесть дней мы плыли,

на седьмой подошли к высокому городу Лама,

к лестригонскому Телепилу (уходящий на выпас

слышит здесь оклик того, кто приводит стадо;

здесь кто не спит — получал бы двойную плату:

85 за выпас быков, потом — за овец белоснежных;

здесь дневная стезя к вечерней приближена).

Мы вплыли в славную гавань, окаймленную

отвесной грядою скалистой, непрерывной;

выступают два мыса вперед взаимообразно,

90 выдаются на входе в гавань, а вход — стесненный.

Другие спутники вошли на судах двузагнутых

в продолговатую гавань, суда разместили

борт о борт… Никогда здесь волна не всходит:

большая ли, малая, — сплошное безветрие белое.

95 Я один поместил свой черный корабль снаружи

и закрепил канатом возле скалистой закраины;

на кремнистый утес взошел и разглядывал,

но не заметил людских трудов и воловьих,

только увидел, как дым от земли поднимался.

100 Я отправил спутников выведать, что за люди,

едящие хлеб, на этой земле обитают.

Выбрал двоих, а третьим был послан глашатай.

Они вступили на гладкий тракт, где телеги

лес перевозят в город с горных склонов.

105 Возле города встретили девушку — мощная

дочь лестригонского Антифата набирала воду,

спустившись к прекрасным струям источника,

Артакии, откуда в город приносят воду.

Они приблизились, обратились с вопросом,

110 кто здесь властитель, каким народом он правит.

Она указала на родительский дом высокий.

Они вступили в дом, обнаружили женщину:

ужасную видом, ростом — не меньше утеса.

Из собранья она призвала именитого мужа,

115 Антифата, который замыслил ужасное дело:

схватил посланника, состряпал человечину.

Двое других убежали, достигли стоянки.

Антифат разразился кличем, и услышали

мощные лестригоны, поспешили отовсюду,

120 неисчислимые люди, похожие на гигантов.

Они стояли на скалах, кидали камни

неподъемные. Поднялся грохот: вопили

умиравшие, трещала обшивка; лестригоны

уносили, пронзив как рыбу, жалкое яство.

125 Когда убивали спутников в глубокой гавани,

я вытащил острый меч, висевший в ножнах,

перерезал канаты на темноносом судне,

тотчас обратился к спутникам с приказом —

схватить рукояти весел, избегая смерти.

130 Вместе ударили пó морю, страшась погибели.

Радостно выбежал в море корабль, подальше

от нависших скал, а прочие сгинули скопом.

Мы продолжили плаванье, печалясь в сердце,

потеряв товарищей, но радовались, что выжили.

135 Достигли Ээи, острова, где живет Цирцея

пышнокудрая, страшная богиня, которая

говорит как люди, сестра коварного Ээта.

Гелиос — их родитель, светящий смертным.

Матерью Перса была, рожденная Океаном.

140 В безопасной гавани мы пристали бесшумно

к берегу, — некий бог направлял корабль.

Мы спустились на берег, два дня и две ночи

лежали: усталость и горе изъели сердце.

Пышнокудрая Эос прибавила третье утро.

145 Я взял копье и заостренный меч, и тотчас

взошел на прибрежный утес — оглядеться,

в надежде увидеть труды людей и услышать

голос. Поднялся и встал на кремнистой вершине.

На земле разверстой, возле палат Цирцеи,

150 увидел дым, поднимавшийся сквозь заросли.

Я размыслил в сердце, стоит ли отправиться —

выведать, что там (я видел дым и пламя).

Так размышлял… показалось намного выгодней

вернуться на берег моря, к быстрому судну,

155 накормить людей и послать на разведку.

Когда я приблизился к двузагнутому судну,

некий бог пожалел — и вывел навстречу

громадного оленя с пышными рогами.

Он спускался к потоку с лесного пастбища,

160 чтобы напиться, измученный мощью солнца.

Он вышел навстречу; я ударил в позвоночник

копьем бронзовоострым. Пораженный навылет,

он рухнул в пыль, захрипел, и душа отлетела.

Придавив оленя ногой, я вытащил бронзово —

165 острое копье из раны, бросил на землю,

после нарвал лозняка и прутьев, и тотчас

сплел канат на сажень, прекрасно скрученный;

ноги связал ужасному зверю и отправился

к берегу, на шею взвалив оленью тушу,

170 подпираясь копьем (на плече не донес бы),

придерживал ношу, — слишком он был огромен.

Сбросил его возле судна. Проснулись спутники.

Я обратился ко всем, призывая ласково:

«Друзья, даже в скорби мы не спустимся

175 в дом Аида прежде назначенных сроков.

Вспомним о снеди (еда и питье остались

на быстром судне), не будем мучиться голодом».

Так я сказал. Они подчинились слову,

обнажили головы возле бесплодного моря.

180 Они удивлялись: слишком олень был огромен.

Когда глаза насытились видом оленя,

они омыли руки, приготовили пищу.

Целый день до захода солнца мы сидели,

угощались сладким вином и обильным мясом.

185 Когда опустилось солнце и настала темень —

на берегу заснули, возле морского прибоя.

Розовым проблеском ранняя Эос явилась,

я собрал своих людей, говорил со всеми:

«Выслушайте, хоть и натерпелись, спутники.

190 Друзья, мы не знаем, где восход и сумерки,

где под землю уходит светящее смертным

солнце и где восходит. Размыслим же тотчас:

способен ли разум вызволить? Нет, не способен.

Я взошел на кремнистый утес — оглядеться,

195 и увидел землю, окруженную морем

бескрайним, низкий остров, а в середине

заметил дым над глубью дремучего леса».

Так я сказал, сокрушилось каждое сердце:

они вспомнили лестригонского Антифата,

200 надменность, свирепую мощь людоеда-циклопа.

Громко рыдали спутники, проливая слезы,

но бесполезны слезы для тех, кто плачет.

Я поделил прекраснопоножных спутников

нá два отряда (назначил вожатых), первым

командовал я, вторым — Эврилох богоравный.

В бронзовом шлеме быстро встряхнули жребии, —

Эврилох, бесстрашный в сердце, вытянул жребий.

Следом за ним отправились двадцать два спутника,

рыдавшие горько. Мы сидели и плакали.

210 На лесной поляне открылся, отовсюду видный,

дворец Цирцеи (строенье из гладкого камня);

повсюду — волки да горные львы (заколдованы

пагубным зельем — опоила несчастных Цирцея).

Не напускались они на людей; напротив,

215 вставали на задние лапы, виляли хвостами.

Как собаки вокруг хозяина, который приходит

с праздника, крутят хвостом (он всегда приносит

кусок полакомей), — когтистые львы и волки

ластились. Встретив зверей, испугались спутники.

220 Остановились в дверях пышнокудрой богини,

услышали пение в доме, прекрасный голос

(возле чудесного полотна ходила, такое

богини делают — тонкую, дивную роскошь).

Полит, предводитель, первым промолвил слово,

225 особо любезный, достойнейший спутник:

«Друзья, там кто-то ходит у ткацкого стана,

и поет красиво (стены умножают пение):

богиня ли, женщина, — тотчас ее окликнем».

Так он сказал. Они окликнули богиню,

230 она появилась, открыв блестящие двери,

пригласила. Они последовали доверчиво.

Один Эврилох остался, заподозрив коварство.

Привела во дворец, посадила на стулья и кресла;

сыр и ячмень, и мед замешала блеклый

235 на прамнийском вине, и добавила зелье

пагубное, чтобы напрочь забыли отчизну.

Когда поднесла питье и они пригубили —

жезлом ударила спутников и закрыла в свинарне.

Голосом, кожей — всем видом — сущие свиньи,

240 обросли щетиной, остался один рассудок.

В свинарне она заточила рыдавших горько,

желуди разбросала и сорочьи ягоды,

корм для свиней, которые в грязи валяются.

Эврилох сейчас же вернулся к черному судну,

245 быстрому, горевестник о жребии спутников,

не мог даже слова молвить, хоть и пытался, —

великой печалью сердце разбито, слезы

взгляд застилали, сердце наполнилось плачем.

Мы, удивленные, стали расспрашивать.

250 Он рассказал о гибели спутников: «Мы вступили

в чащу, как ты приказал, Одиссей прославленный.

На лесной поляне открылся, отовсюду видный,

дворец Цирцеи (строенье из гладкого камня);

богиня ли, женщина, — ходила возле ткани,

255 распевала громко. Мы окликнули и позвали.

Она появилась, открыв блестящие двери,

пригласила. Они последовали доверчиво.

Только я не пошел, заподозрив коварство.

Они уничтожены скопом, никто не вышел

260 оттуда, пока я лежал и высматривал долго».

Тогда я повесил за спину лук с колчаном,

на плечи — перевязь с длинным, бронзовым,

среброгвоздным мечом, приказал отвести обратно.

Эврилох обхватил мои колени, взмолился,

265 возрыдал и промолвил оперенное слово:

«Не принуждай против воли, вскормленный Зевсом,

позволь остаться. Ты не вернешься, не вызволишь

спутников, лучше спасемся скорее со всеми,

которые здесь, — еще возможно выжить».

270 Так он сказал. Я промолвил ответное слово:

«Конечно, останься возле черного судна,

полого, подкрепляйся вином и снедью,

отправлюсь один, неизбежность гонит в дорогу».

Сказал и отправился прочь от судна и взморья.

275 Я прошел по священным ущельям, приблизился

к высокому дому Цирцеи, искусной в снадобьях.

Встретился мне Гермес возле дома, держатель

золотого жезла, бог (на вид он — подросток,

бородка на скулах в прекрасную пору юности).

280 Он взял меня за руку, промолвил, назвав по имени:

«Несчастный, куда в одиночку идешь по склонам,

не ведая, гдé ты? Вошедшие в дом Цирцеи

теперь томятся в тесном хлеву, как свиньи.

Идешь, чтобы спутников вызволить? Обещаю:

285 сам не вернешься, останешься рядом с другими.

Выручу все же тебя, избавлю от пагубы.

Вот тебе средство, с которым войдешь в палаты,

от твоей головы оно отвратит погибель.

Открою тебе коварный расчет Цирцеи:

290 она приготовит напиток, вмешает зелье;

не заколдует тебя — не позволит средство,

которое будет твоим. Расскажу подробно:

Цирцея ударит тебя удлиненным жезлом,

выхватишь острый меч, висящий в ножнах,

295 набросишься на нее, как будто желаешь

убить. Она, испугавшись, понудит к соитью,

не отвергай обоюдное ложе с богиней,

чтоб отпустила спутников и тебя приветила.

Пусть заречется великой клятвой бессмертных,

300 что не измыслит иной обиды, не отнимет

мужеской силы, когда ты снимешь одежду».

Сказал убийца Аргоса, вырвал растение

из почвы; мне передал, открыв его свойства:

черный корень, цветок молочной окраски,

305 богами названный моли. Смертным непросто

выкопать моли, бессмертному всё по силам.

Потом удалился Гермес на вершину Олимпа,

через остров, заросший лесом, а я приблизился

к палатам Цирцеи. Сердце билось тревожно.

310 Остановился в дверях пышнокудрой богини,

громко окликнул. Богиня услышала голос.

Она появилась, открыв блестящие двери,

пригласила. Я последовал, печалясь в сердце.

Привела, усадила на искусное кресло, обитое

315 серебряными гвоздями, с ножной подставкой.

Питье для меня в золотой замешала чаше,

добавила зелье, замыслив недоброе в сердце.

Подала мне отпить, но зелье было бессильным,

ударила жезлом, сказала, назвав по имени:

320 «Ступай в свинарник, валяйся рядом с другими!»

Я выхватил острый меч, висящий в ножнах,

набросился, как будто убить стремился.

Кинулась в ноги, обхватила мои колени,

возрыдала Цирцея, оперенное слово сказала:

325 «Кто ты? Откуда родом? Кто твой родитель?

Чудное дело: испивший не заколдован,

нет таких, превозмогших, кто бы ни выпил,

как только напиток преграду зубов минует;

твой рассудок в груди не поддается чарам.

330 Ты — изворотливый Одиссей. Убийца Аргоса,

держатель золотого жезла, предсказывал:

из Трои приплывешь на черном, быстром судне.

Меч поскорее в ножны отправь, поднимемся

на совместное ложе, чтоб разделить соитье,

335 а потом, насладившись, доверять друг другу».

Так говорила. Я промолвил ответное слово:

«Цирцея, разве ты вправе требовать ласки?

Ты ведь в свиней превратила спутников,

а теперь меня заманила и просишь, коварная,

340 в спальню войти и подняться на ложе, чтобы

мужеской силы лишить, как только разденусь.

Не хочу подниматься на ложе твое, богиня,

если не можешь заречься великою клятвой,

что никогда не измыслишь иной обиды».

345 Так я сказал. Она поклялась, подчинившись

просьбе, а когда зареклась и закончила клятву,

тогда я взошел на прекрасное ложе Цирцеи.

В это время служанки трудились в комнатах,

четыре работницы прислуживали в палатах,

350 рожденные родниками и священными рощами,

великими реками, впадающими в море.

Одна застлала кресла багряными покровами,

искусными, а снизу подложила гладкие ткани.

Другая серебряный стол поместила рядом,

355 расставила золотые корзины для снеди.

Сладкое вино смешала третья — в кратере

серебряном — и расставила золотые чаши.

Четвертая вынесла воду: разогреть треножник

огромный — огнем обильным. Вода нагрелась;

360 а когда закипела вода в сияющей бронзе,

посадила меня в купальню, смешала воду —

усладу сердца; омыла плечи и голову,

пока не исчезла губительная усталость.

Омыла и натерла маслом, покрыла хитоном

365 и прекрасной хламидой, привела в палаты;

посадила меня на искусное кресло, обитое

серебряными гвоздями, с ножной подставкой.

Служанка принесла воды́ в золотом кувшине —

рукомойнике, плеснула над серебряным тазом

370 для омовения; стол придвинула гладкий.

Почтенная ключница хлеб принесла и поставила,

добавила яства, расщедрилась запасами;

предложила отведать, но в сердце не было радости,

я думал о спутниках; тревожилось сердце.

375 Когда Цирцея заметила, что я не желаю

прикоснуться к пище, объятый скорбью, —

приблизилась, оперенное слово молвила:

«Почему сидишь, Одиссей, как потерявший голос,

гложешь сердце, не притронешься к пище?

380 Подозреваешь меня в коварстве? Не следует

бояться, ведь я поклялась великой клятвой».

Так говорила. Я промолвил ответное слово:

«Человек, если он — справедливый, разве может,

Цирцея, притронуться к питью и снеди,

385 пока не выручит и не увидит спутников?

Если вправду просишь отведать снеди,

выпусти их, позволь мне увидеть спутников».

Так я сказал. Она покинула палаты

(волшебный жезл — в руке), открыла свинарник,

390 выгнала спутников — девятилетних боровов.

Встали все вместе; она обходила спутников,

помазала каждого снадобьем новым, и тотчас

щетина выпала, которой покрылись спутники,

когда отпили ужасное зелье Цирцеи.

395 Снова стали людьми, моложе, чем прежде,

гораздо приятней на вид и выше ростом.

Признали меня, тянулись ко мне руками,

начали плакать безудержно: дворец огласился

ужасным воплем, даже богиня сжалилась.

400 Приблизилась и сказала бессмертная Цирцея:

«Лаэртид, сметливый Одиссей, потомок Зевса,

вернись на берег моря, к быстрому судну.

Первым делом втащите корабль на берег,

спрячьте в пещере пожитки и снасти, а после

405 возвращайтесь — ты и верные спутники».

Так говорила. Подчинилось отважное сердце,

я отправился к берегу, к быстрому судну.

Возле быстрого судна увидел спутников:

они рыдали, проливая горькие слезы.

410 Как телята бегут, прыжки совершают,

навстречу коровам, идущим с выпаса,

насыщенным свежей травой (даже ограда

не сдерживает: телята мычат и носятся

возле родительниц), — так же меня обступили

415 рыдавшие, когда увидели; всем почудилось,

будто они вернулись, каждый — в тот город

суровой Итаки, где он родился и вырос.

Они зарыдали, сказав оперенное слово:

«Мы радовались тебе, питомец Зевса,

420 будто достигли Итаки, нашей отчизны,

скорей расскажи о гибели прочих спутников».

Так говорили. Я ответил ласковым словом:

«Первым делом вытащим корабль на берег,

спрячем пожитки и снасти в пещере, а после

425 скорее ступайте следом, чтобы в священном

доме Цирцеи увидеть спутников, пирующих

непрерывно и вдосталь — за вином и снедью».

Так я сказал. Они подчинились слову.

Один Эврилох удерживал спутников,

430 обратился ко всем, сказал оперенное слово:

«Куда идете, жалкие? Зачем стремитесь

к пагубе? Вступите в дом Цирцеи — и каждый

будет во льва превращен, в свинью или волка,

чтоб сторожить огромный дворец подневольно.

435 Циклоп не так же затворил нас в пещере,

куда Одиссей дерзновенный привел товарищей?

Они ведь погибли из-за его безрассудства».

Так он молвил. Я вознамерился выхватить

длинный, острый меч, висящий в ножнах,

440 отсечь ему голову, бросить ее на землю,

хоть и был он близкой родней, но каждый

спутник — по-своему — сдерживал примирительно:

«Питомец Зевса, если прикажешь, позволим

Эврилоху остаться здесь, сторожить корабль,

445 отведи остальных в священный дом Цирцеи».

Так говорили, и двинулись прочь от берега,

Эврилох не остался возле полого судна,

последовал, испугавшись моей свирепости.

Цирцея усердно омыла прочих спутников

450 в своем дворце и щедро натерла маслом,

облекла в хитоны, в шерстяные хламиды.

Мы увидели спутников, пирующих славно.

Когда товарищи признали друг друга —

подняли вопль. Дворец огласился плачем.

455 Тогда говорила со мной бессмертная Цирцея:

«Лаэртид, сметливый Одиссей, потомок Зевса,

не поднимайте рыданий — известны беды,

которые вы претерпели в рыбном море,

несчастья, причиненные врагом на суше.

460 Насыщайтесь снедью, пейте вино, покуда

вновь не почерпнете мужество в сердце,

как прежде, когда покинули отчую землю

суровой Итаки, а теперь унылые, изнуренные,

вспоминаете грозное море, ваше сердце

465 не знает радости — вы натерпелись вдоволь».

Так говорила. Послушались в сердце отважном.

Ежедневно, в течение года, мы сидели,

угощались сладким вином и обильным мясом.

Когда исполнился год, и круг закончился

470 тающих месяцев (долгие дни совершились),

призвали меня, промолвили верные спутники:

«Вспомни теперь о родной земле, одержимый, —

если тебе суждено спастись и вернуться

в дом с высокой кровлей, в отчую землю».

475 Я послушался спутников в сердце отважном.

Целый день сидели до захода солнца,

угощались сладким вином и обильным мясом.

Когда опустилось солнце и наступила темень,

они заснули в темных комнатах. Я поднялся

480 на дивное ложе; обнял колени Цирцеи,

взмолился. Богиня внимательно слушала.

Обратился к Цирцее, сказал оперенное слово:

«Цирцея, выполни прежнее обещание,

отправь домой, ведь наши сердца торопятся

485 в дорогу (сердце мое изнуряют спутники,

они печалятся, когда тебя нет рядом)».

Так я сказал. Ответила бессмертная Цирцея:

«Лаэртид, сметливый Одиссей, потомок Зевса,

не стану насильно удерживать, но сначала

490 вам предстоит совершить иное плаванье —

в царство Аида и Персефоны ужасной,

узнать предсказанье души фиванца Тиресия

(слепец, как прежде, владеет своим рассудком,

который оставлен Тиресию Персефоной

495 после смерти, а другие мечутся, как тени)».

Так говорила. Сердце внутри сокрушилось.

Я рыдал на ложе, в сердце своем не желая

пребывать в живых, смотреть на сияние солнца.

Когда нарыдался, наизвивался досыта, —

500 обратился к богине с ответным словом:

«Кто укажет дорогу, ведь в царство Аида

не заплывали смертные на черном судне?»

Так я сказал. Ответила бессмертная Цирцея:

«Лаэртид, сметливый Одиссей, потомок Зевса,

505 не нужен тебе провожатый на быстром судне, —

выставишь мачту, распустишь белый парус,

отдохнешь от трудов, — Борей направит судно.

Пройдешь океан, увидишь низкий берег,

заросли Персефоны — бесплодные ивы,

510 тополя возносятся черные. Вы пристанете

к берегу водоворотной пучины Океана,

тогда отправляйся в промозглый дом Аида.

Там Пирифлегетон и Коцит, ответвление

Стикса, в Ахеронт впадают; там же — камень

515 возле слияния двух гремящих потоков.

Герой, когда придешь в указанное место,

выроешь яму вширь и вглубь на локоть,

возле ямы устроишь возлияние мертвым:

медовою смесью, после — сладкими винами,

520 после — водой, и посыпешь мукой ячменной.

Тогда обещай изможденным ликам мертвых:

вернешься на Итаку, в жертву заколешь корову

нерожавшую, лучшую; наполнишь алтарь дарами

славными; Тиресию будет отдельно заклан

525 черный овен, самый приглядный в стаде.

Когда помолишься славному роду мертвых,

соверши приношенье черной овцы и барана,

направь их головы к ночи (сам отвернешься

к течению Океана), и тотчас навстречу

530 выйдут многие души немощных мертвых.

Потом обратишься к спутникам, прикажешь

освежевать овцу и барана, заколотых

лютою бронзой, и сжечь, богам помолившись —

мощному Аиду и Персефоне ужасной.

535 Вытащи острый меч, висящий в ножнах;

оставайся на месте, не позволяя мертвым

приближаться, пока не выслушаешь Тиресия.

Вскоре, о вождь народа, провидец явится,

покажет дорогу, откроет подробности плаванья

540 на возвратном пути, по морю, богатому рыбой».

Сказала она… Златотронная Эос явилась.

Богиня меня облекла в хитон и хламиду,

нарядилась в тонкие ткани, серебристые,

нежные, опоясалась ремешком из золота,

545 искусным; накинула покрывало на голову.

Я подходил поочередно к спутникам

и подбадривал, призывая ласковым словом:

«Теперь не время для сладких снов. Поднимайтесь —

в путь! Указала дорогу Цирцея-владычица».

550 Так я сказал. Послушались в сердце отважном,

но даже тогда не вывел спутников в целости:

был среди них Эльпенор, самый младший, в битвах

не слишком храбрый, не больно-то крепкий разумом.

Отягченный вином, заснул вдали от спутников,

555 возжелав прохлады, на крыше дворца богини.

Услышал шум и возглас уходящих спутников,

спешно поднялся на ноги; не догадался

спуститься по длинной лестнице в дом Цирцеи.

Он сорвался с крыши, сломались шейные

560 сочленения: душа спустилась в царство Аида.

На подходе к берегу я промолвил спутникам:

«Вы, должно быть, верите, что назад плывете,

в отчизну? Цирцея послала в другое плаванье,

в царство Аида и Персефоны ужасной,

565 узнать предсказанье души фиванца Тиресия».

Так я сказал, сокрушилось каждое сердце:

они сидели и плакали, и рвали волосы,

но бесполезны слезы для тех, кто плачет.

Когда подходили к быстрому судну, к берегу,

570 сокрушаясь, проливая горькие слезы, —

Цирцея приблизилась к судну, привязала

черную овцу и барана; легкою поступью

удалилась. Кто распознает бога, когда он

идет куда-нибудь, не желая быть узнанным?

Когда мы вышли к судну, на берег моря, —

сначала спустили корабль на светлую воду,

укрепили мачту, расправили парус на судне,

погрузили овцу и барана, поднялись на судно,

5 проливая в скорби горькие слезы. Цирцея,

пышнокудрая, ужасная богиня, которая

говорит как люди, пустила за черным судном

славного спутника — ветер, дующий в парус.

Закрепив канаты, мы сидели на палубе,

10 ветер и кормчий правили нашим судном.

Раздувался парус. Весь день мы плыли по морю.

Опустилось солнце. Потемнели морские дороги.

Достигли пределов глубокотекущего Океана,

там живут киммерийцы: племя и город

15 покрыты туманом и мглой. Сияющий Гелиос

вниз не посмотрит, не осветит лучами,

когда восходит на небо, покрытое звездами,

или когда он обратно к земле стремится;

тлетворная ночь простерлась над жалкими смертными.

20 Мы пристали к берегу, взяли овцу и барана,

отправились вдоль потока, пока не достигли

места, указанного Цирцеей. Эврилох с Перимедом

держали животных, назначенных в жертву.

Я вытащил острый меч, висевший в ножнах,

25 выкопал яму вширь и вглубь на локоть,

возле ямы устроил возлияние мертвым:

медовой смесью, после — сладкими винами,

после — водой, и посыпал мукой ячменной.

Долго молился немощным ликам мертвых:

30 «Вернусь на Итаку, в жертву принесу корову

нерожавшую, лучшую; алтарь наполню дарами

славными, Тиресию будет отдельно заклан

черный овен, самый приглядный в стаде».

После молитв и обетов множеству мертвых,

35 схватил овцу и барана, перерезал им горло

над ямой, и хлынула кровь, как туча, темная.

Души мертвых стекались из глубин Эреба:

невесты, юноши, старики, страдавшие много,

нежные девушки, с первой сердечной скорбью,

40 многие воины, пронзенные в битвах копьями

бронзовоострыми: доспехи испачканы кровью.

Отовсюду сходились толпами возле ямы,

вопящие страшно. Тогда, побледнев от страха,

я обратился к спутникам с приказом — тотчас

45 освежевать овцу и барана, лежавших рядом,

убитых лютой бронзой, и сжечь пронзенных,

помолившись Аиду и Персефоне ужасной.

Я вытащил острый меч, висевший в ножнах, —

сидел возле крови, запрещая немощным мертвым

50 приближаться, пока не выслушаю Тиресия.

Душа Эльпенора первая приблизилась,

ведь он еще не был предан земле просторной.

Мы оставили его неоплаканным у Цирцеи,

непогребенным, гонимые иной заботой.

55 Я увидел его и рыдал, и сочувствовал в сердце,

обратился к нему, говоря оперенное слово:

«Эльпенор, отчего ты явился в туманный сумрак —

пеший — быстрее, чем я на черном судне?»

Так я сказал. Тогда он вскричал и ответил:

60 «Лаэртид, сметливый Одиссей, потомок Зевса,

меня погубил избыток вина и злосчастный

жребий от бога: заснул, не догадался даже

спуститься по длинной лестнице в дом Цирцеи.

Я сорвался с крыши, сломались шейные

65 сочленения: душа спустилась в дом Аида.

Прошу тебя ради твоей семьи далекой,

ради жены и родителя (он тебя вырастил),

ради сына (он один во дворце остался).

Знаю, что ты уплывешь на крепком судне

70 отсюда, из дома Аида, на остров Ээю.

Там, умоляю, владыка, обо мне припомни,

неоплаканным не оставь, покидая остров,

без могилы, — не вызови гнев бессмертных;

сожги меня со всеми моими доспехами,

75 насыпь могильный холм возле пенного моря

над несчастным — на долгую память людям.

Исполни всё и воткни весло в могилу,

за этим веслом я сидел, помогая товарищам».

Так он сказал. Я промолвил ответное слово:

80 «Сделаю всё, о чем, несчастный, просишь».

Мы обменивались горькими словами:

я, держащий меч над кровью, а напротив

поместился призрак многословного спутника.

Приблизилась душа умершей матери, Антиклеи,

85 дочери Автолика. Когда в Илион священный

мы отплыли, она, живая, осталась дома.

Я увидел ее и рыдал, и сочувствовал в сердце,

но даже в глубокой скорби не позволил

приблизиться, пока не выслушаю Тиресия.

90 Подступила душа фиванца Тиресия, обладателя

золотого жезла. Он узнал меня и промолвил:

«Лаэртид, сметливый Одиссей, потомок Зевса,

почему, несчастный, ты оставил сияние солнца,

чтобы в печальном месте взглянуть на мертвых?

95 Отдались от ямы. Меч отведи заостренный,

чтобы я выпил крови и поведал правду».

Так он сказал. Я вложил среброгвоздный в ножны,

отступив от ямы. Тиресий пригубил крови,

безупречный провидец, и промолвил слово:

100 «Ищешь медвяного возвращения, славный

Одиссей, но бог устроит трудное: приметлив

Сотрясатель земли, вложивший в сердце ярость, —

он разгневан, ведь ты ослепил его сына.

Но, настрадавшись, всё же вернетесь, если

105 укротишь свое сердце и сдержишь спутников,

когда, спасаясь от шторма на пурпурном море,

подойдешь к Тринакии на крепком судне,

на пастбищах встретишь коров и тучных баранов

Гелиоса, который всё примечает и слышит.

110 Если не тронешь стадо, помня о возвращении, —

вернетесь домой на Итаку, хоть и натерпитесь.

Если же вред причинишь, предрекаю погибель

судну и спутникам. Если один спасешься —

возвратишься без спутников, поздно и горестно,

115 на чужом корабле, и встретишь несчастье в доме:

дерзкие домогатели проедают имущество, сватаясь

к богоравной жене, предлагая брачные подарки.

Когда вернешься и местью воздашь за насилие:

в своем дворце погубишь домогателей,

120 хитростью или открыто — острою бронзой, —

крепкое возьми весло, отправляйся в дорогу,

странствуй, пока не достигнешь народа, который

не знает моря и не подсаливает пищу,

неизвестны им краснощекие суда и весла

125 крепкие (они для судов все равно что крылья).

Открою верную примету, чтобы запомнил, —

когда наконец повстречается путник и скажет:

«На славном плече ты несешь губителя мякины»,

в землю крепкое воткни весло и владыке

130 Посейдону принеси прекрасные жертвы — барана,

быка и кабана, от которого плодятся свиньи.

Возвратишься, устроишь священные гекатомбы

бессмертным богам, владеющим широким небом,

каждому отдельно. Смерть, такая кроткая,

135 придет к тебе, неморская, сразит изнуренного

гладкой старостью, люди твои в округе

будут жить изобильно. Говорю тебе правду».

Так он сказал. Я промолвил ответное слово:

«Тиресий, сами боги, должно быть, выткали

140 твои слова, но скорей мне скажи, не скрывая.

Рядом — смотрю — душа умершей матери,

бессловесная, возле крови, не решается

взглянуть на меня, обратиться к сыну. Владыка,

что мне сделать, чтобы меня признала?»

145 Так я сказал. Он промолвил ответное слово:

«Легкое слово скажу, наставление сердцу:

тень мертвеца, которой ты позволишь

приблизиться к черной крови, не скроет правды.

Душа, которой откажешь, удалится обратно».

150 Так говорила душа владыки Тиресия;

замолчала и возвратилась в дом Аида.

Я оставался на месте, пока не приблизилась

мать, — пригубила черной крови и взвыла,

опознав меня, и сказала летучее слово:

155 «Как ты приплыл — живой — во мглу туманную,

сыночек? Невыносимо все это видеть живому:

в середине широкие реки, ужасные русла;

более всех — река-Океан, невозможно

пересечь ее, не имея крепкого судна.

160 Ты приплыл из Трои, блуждая на судне

долго, вместе с командой? Не возвращался

на Итаку? Видел ли Пенелопу в палатах?»

Так говорила. Я промолвил ответное слово:

«Необходимость отправила в дом Аида —

165 узнать предсказанье души фиванца Тиресия.

Нет, я не достиг Ахайи, не ступал на землю

отчую, но все блуждаю и терплю невзгоды

с тех пор, как отплыл за божественным Агамемноном —

в Илион, богатый конями, на войну с троянцами.

170 Но скорей мне скажи, ничего не скрывая:

что за смерть, бросающая навзничь,

тебя смирила — тяжелая болезнь иль Артемида,

лучница, подступив, убила стрелою легкой?

Скажи об отце, о сыне, оставленном на Итаке,

175 обладают ли властью, или другие властвуют

и верят твердо, что я не вернусь на Итаку?

Открой мне помыслы законной супруги,

осталась ли возле сына, стережет неизменно

дворец, или взял ее в жены лучший ахеец?»

180 Так я сказал, и ответила мать досточтимая:

«Она осталась, конечно, твердая сердцем

в доме твоем. Безотрадные дни и ночи

проходят, — она проливает горькие слезы.

Никто не сравнился с тобой прекрасною властью.

185 Телемах свободно владеет твоим уделом,

задает пиры, как творящему суд полагается,

приглашаемый всюду, а Лаэрт живет в деревне.

Он не ходит в город, не имеет своей постели,

ни плаща шерстяного, ни блестящего покрывала;

190 зимой засыпает в доме, вместе с прислугой,

в пыли, вблизи очага, тряпьем прикрытый,

но приходит лето и цветущая ранняя осень, —

повсюду на склонах, где растут виноградники,

готова подстилка из листьев, наваленных щедро.

195 Там он лежит, опечаленный, скорбь возрастает:

ждет твоего возвращения, стесненный старостью.

Вот почему я встретила смерть и погибла.

Нет, не лучница, прицельно бьющая, приблизилась

и умертвила меня в палатах стрелою легкой.

200 Не болезнь подступила, что изводит безжалостно

ненавистным мучением, вырывая жизнь из тела.

Прекрасный Одиссей, тоска по мудрости

и кротости твоей изъяла сладкое дыхание».

Так говорила она. Я возжаждал в сердце

205 обхватить руками тень умершей матери,

трижды стремился обнять по велению сердца,

трижды она ускользала, будто призрак,

во сне увиденный. Скорбь пронзила сердце.

Я окликнул ее, оперенное вымолвил слово:

210 «Почему избегаешь сына, который желает

обнять тебя, чтобы в доме Аида, прижавшись

друг к другу, насытиться ледяными слезами?

Призрак ли ты, встревоженный славной богиней,

Персефоной, чтоб скорбь умножить слезами?»

215 Так я сказал, и ответила мать досточтимая:

«Горе мне, сыночек, злосчастнейший смертный!

Персефона, Зевсова дочь, тебя не обманула.

Таков закон для всех, которые умирают:

жилы не сопрягают плоть и кости,

220 великая мощь огня смиряет тело,

как только дыхание покидает белые кости —

отлетает и носится, подобно сновидению.

Скорей устремляйся к свету, и всё запомни,

что видел здесь, — расскажешь потом Пенелопе».

225 Так отвечали друг другу, пока не приблизились

женщины, посланные славной Персефоной,

многие жены и дочери бесподобных героев.

Собирались толпами возле черной крови.

Я раздумывал, как расспросить бы каждую.

230 Лучшим представился в сердце замысел этот:

я выхватил острый меч, висевший в ножнах, —

не позволил совместно пригубить крови.

Они подходили одна за другой, и каждая,

пока я расспрашивал, говорила о детях.

235 Сначала я встретил благородную Тиро;

ее родитель (она сказала) — безупречный

Салмоней, а замуж вышла за Крефея Эолида.

Она полюбила речного бога, Энипея,

на земле он — прекрасней всех потоков.

240 Она приходила часто к любезным струям.

Приняв обличье реки, Держатель тверди

обнял ее, Сотрясатель, в водоворотном устье

(багряная волна окружила громадной грядою,

изогнулась, спрятав бога и смертную женщину),

245 развязал девический пояс, излил дремоту

на Тиро, а когда завершил труды любовные,

за руку взял и промолвил, назвав по имени:

«Женщина, радуйся близости! Год не окончится —

родишь прекрасных детей (не напрасна близость

250 с бессмертным); храни сыновей и вскармливай.

Возвращайся домой, никому не рассказывай,

что была с Посейдоном, Сотрясателем тверди».

Так он сказал и нырнул в штормящее море.

Забеременев, она родила Нелéя и Пéлия,

255 выросли сильными слугами мощного Зевса

братья: Пелий, богатый овцами, поселился

в просторном Иолке, Нелей — в песчаном Пилосе.

Владычица в женах Крефею родила Эсона,

Ферета, Амифаона, колесничного воина.

260 Потом я встретил Антиопу, дочь Асопа,

она хвалилась, что лежала в объятьях Зевса,

родила двух мальчиков — Амфиона и Зета:

они основали семивратные Фивы, построили

стены, потому что без стен в просторных Фивах

265 не могли остаться, обладая великой силой.

Повстречалась Алкмена, жена Амфитриона,

она сочеталась любовью с великим Зевсом,

родила бесстрашного Геракла с львиным сердцем.

Я видел Мегару, дочь отважного Креонта,

270 жену непреклонного сына Амфитрионова.

Я встретил мать Эдипа, прекрасную Эпикасту.

Она совершила ужасный поступок, в неведенье

вышла замуж за сына. (Убийца родителя,

он взял ее в жены, богами тотчас ославленный.)

275 Скорбный, он правил кадмейцами в любезных Фивах

по страшному замыслу небожителей. Эпикаста

спустилась в дом Аида, мощного привратника,

приладила петлю к стропилам высокой кровли,

охваченная скорбью, оставив Эдипу горести,

280 всё то, что приносят эринии материнские.

Встретилась прекрасная Хлорида, взятая в жены

за красоту — Нелеем, после многих подарков.

Она была младшая дочь Амфиона Ясонида

(всевластный, он правил минийским Орхоменом),

285 царствовала в Пилосе и детей родила Нелею:

Нестора, Хромия, рьяного Периклемена,

родила красавицу Перо на восхищенье смертным,

за нее соседи сватались, а Нелей стремился

отдать за того, кто угонит из Филаки стадо

290 неуклюжих, лобастых коров могучего Ификла.

Трудное дело. Один безупречный провидец

обещал привести, помешала пастушья свирепость,

тяжесть оков, жестокий жребий от бога.

Когда наконец исполнились дни и месяцы,

295 и круг годовой совершился, и периоды года,

мощный Ификл отпустил провидца, который

изрек пророчество: исполнилась воля Зевса.

Встретилась Леда, жена Тиндарея, родившая

отважных сыновей: искусный наездник Кастор,

300 Полидевк, изощренный в кулачной доблести.

Хлебородная земля удерживает братьев,

но даже под землей почитаемы Зевсом:

день один живут, на другой умирают —

поочередно, — выпала честь наравне с богами.

305 Встретилась Ифимедия, жена Алоэя.

Она рассказала, что сошлась с Посейдоном,

двух сыновей родила недолговечных:

славного Эфиальта, Ота, подобного богу.

Хлебодарная земля никого не вскармливала

310 выше ростом и прекрасней, за исключеньем

Ориона. В девять лет в плечах имели

девять локтей, на девять сажен выросли.

Они грозились затеять неистовый натиск —

битву против бессмертных богов олимпийских,

315 хотели Оссу поднять на Олимп, на Оссу —

Пелион чащобный, чтобы взойти на небо.

Осуществили бы замысел, если бы возмужали,

но Зевсов сын, рожденный пышнокудрой Лето,

убил обоих, прежде чем появилась

320 на скулах нежная поросль, густая бородка.

Я видел Федру, Прокриду, прекрасную Ариадну,

дочь жестокого Миноса, которую из Крита

Тезей увез к священной скале афинской;

не смог насладиться — на омываемой Дии

325 Артемида убила ее, по навету Дионисия.

Я видел Майру, Климену, отвратную Эрифилу,

предавшую мужа в обмен на хвалимое золото.

Встретились многие дочери, жены героев,

я не смог бы сказать обо всех, скорее сникнет

330 бессмертная ночь, теперь же настало время

ложиться спать во дворце или на судне, —

наравне с богами вы радеете об отплытии.

Так говорил. Они сидели, безмолвные,

плененные рассказом в потускневших палатах.

335 Белорукая Арета первая говорила с гостями:

«Феакийцы, ктó он для вас, человек, прекрасный

лицом и ростом, разумом ясным и сдержанным?

Он гостит у меня, но каждый — соучастник почестей.

Не спешите отсылать в дорогу, не скупитесь

340 на подарки, ведь он — в нужде. Богатство в избытке

хранится в ваших дворцах, по воле бессмертных».

Потом промолвил храбрый Эхеной, старейший,

рожденный раньше, чем другие феакийцы:

«Друзья, разумная царица говорила правильно,

345 не против ожиданья речь. Подчинитесь просьбе,

но крайнее слово принадлежит Алкиною».

Алкиной, отвечая, промолвил: «Это слово —

да будет оно исполнено так же бесспорно,

как то, что я действительно царь феакийцев,

350 любящих весла… Гость, хоть и жаждет вернуться,

пусть подождет до завтра, а я подготовлю

подарки достойные… Все порадеют о проводах,

я порадею особо — как облеченный властью».

Одиссей прозорливый промолвил в ответ Алкиною:

355 «Алкиной, повелитель, между народами славный!

Если прикажете нá год остаться на острове

и отправите в путь с прекрасными дарами,

я хотел бы остаться здесь, ведь гораздо выгодней

вернуться в отчизну, имея в руках прибыток;

360 тогда возрастет, конечно, приязнь и почтение

людей, которые встретят меня на Итаке».

Царь Алкиной промолвил в ответ Одиссею:

«Одиссей, взглянув на тебя, не станем думать,

что ты — один из многих хитрых обманщиков,

365 которые всюду на черной земле плодятся,

выдумывают ложь, неотличимую от правды.

Есть стройность в твоем рассказе и доблесть

мудрости: ты говорил, как певец искусный,

о всеахейских горестях, о своих злоключениях.

370 Cкорей поведай, не скрывая, повстречался ли

кто-нибудь из богоравных героев, которые

отплыли с тобой в Илион и там погибли?

Эта ночь несказáнно длинна, еще не время

ложиться спать, расскажи мне чудесные вещи.

375 Я слушал бы до зари божественной, если

ты дерзнешь поведать о своих несчастьях».

Одиссей прозорливый промолвил в ответ Алкиною:

«Алкиной, повелитель, между народами славный!

Есть время для снов и время для разговоров.

380 Если желаешь слушать, не откажусь, поведаю

об этом и еще о том, что гораздо горестней,

о несчастье товарищей, погибших после,

когда избежали смерти в скорбных битвах,

возвратились, чтобы погибнуть по воле женщины

385 бесчестной… Когда безупречная Персефона

повсюду рассеяла женские тени, приблизилась

скорбящая душа Агамемнона, сына Атрея,

вокруг остальные, которые вместе с Атридом

встретили смерть, убитые в доме Эгисфа.

390 Он узнал меня, напившись черной крови,

горько рыдал, проливая обильные слезы,

руки тянул ко мне, порываясь дотронуться,

но не осталось надежной крепости в жилах,

упругости, ослабшим рукам присущей прежде.

395 Я увидел его и рыдал, и сочувствовал в сердце,

обратился к нему и сказал оперенное слово:

«Великий Атрид Агамемнон, властитель народов,

что за жребий смерти, бросающей навзничь,

сокрушил тебя? Посейдон ли — во время плаванья,

400 подняв безотрадный натиск ужасной бури,

или, быть может, погублен врагом на суше,

уводивший чужих коров или овечье стадо,

или в битве за город, ради захвата женщин?»

Так я сказал. Он промолвил ответное слово:

405 «Лаэртид, сметливый Одиссей, потомок Зевса,

не Посейдон одолел среди судов на море,

подняв безотрадный натиск ужасной бури, —

нет, не враги погубили меня на суше,

Эгисф подготовил убийство, обрек на гибель,

410 и проклятая Клитемнестра: во дворец заманили,

на пиру зарезали, будто быка над кормушкой, —

жалкая смерть, а вокруг убивали спутников,

скопом, будто кабанов клыкастых, закланных

в доме властного богача на веселый праздник,

415 или на свадьбу, на общинное пиршество.

Ты ведь знаешь, как умирают люди,

в схватке один на один или в натиске битвы.

Ты восскорбел бы, если бы нас увидел,

простертых возле кратеров и столов со снедью,

420 наша кровь текла по дворцовым плитам.

Но жалостней всех кричала дочь Приама,

убитая рядом двоедушной Клитемнестрой.

Пронзенный мечом, умирающий, я защищался

(опускались бессильно руки). Она отвернулась,

425 собачьелицая, не закрыла глаза уходящему

в дом Аида, не сомкнула рот приоткрытый.

Воистину, нет ничего постыдней и отвратней

женщины, вложившей подобный замысел в сердце —

позорное, непотребное дело, убийство

430 законного мужа. Я, конечно, рассчитывал,

что вернусь домой, любезный детям и слугам.

Она навлекла позор отвратным замыслом,

беспримерным, на себя и на женщин, которые

народятся после, даже на добродетельных».

435 Так он сказал. Я промолвил ответное слово:

«О, горе! Зевс, повсюду гремящий, ненавидит

потомков Атрея, которых губит коварство

женское: мы умирали во множестве за Елену,

Клитемнестра строила козни в твое отсутствие».

440 Так я сказал. Он промолвил ответное слово:

«Вот почему не доверяйся женщине,

не говори всего, что тебе известно, —

скажи одно, другое останется нераскрытым.

Тебя, Одиссей, жена не погубит, конечно, —

445 слишком она осмотрительна, не злокозненна,

дочь Икария, осторожная Пенелопа.

Пенелопу совсем еще юную мы покинули

(Телемах был младенцем), когда на войну отплыли.

Твой сын, должно быть, в числе мужей, счастливец,

450 восседает… Ты вернешься, увидишь сына,

который (таков обычай) прильнет к родителю.

Клитемнестра меня убила, не позволив

наполнить отцовский взгляд лицом сыновьим.

Скажу другое слово — запомни в сердце:

455 не открыто — тайком направляй корабль

в отчую землю, больше нет веры женщинам.

Но скорей поведай, не скрывая правды:

что вы слышали о сыне, до сих пор живущем

где-нибудь в Орхомене, или в песчаном Пилосе,

460 или в обширной Спарте, во дворце Менелая,

ведь не умер еще Орест, подобный богу?»

Так он сказал. Я промолвил ответное слово:

«Атрид, зачем ты расспрашиваешь? Я не знаю,

он жив или мертв; пустой разговор — постыден».

465 Так мы стояли, скорбные, отвечая друг другу

горькими словами, проливая обильные слезы.

Приблизилась душа Ахилла, Пелеева сына,

душа Патрокла, душа безупречного Антилоха,

душа Аякса (после славного Пелида

470 он превзошел данайцев видом и ростом).

Опознала меня душа проворного Эакида.

Ахилл восскорбел, сказал оперенное слово:

«Лаэртид, сметливый Одиссей, потомок Зевса,

настырный, что еще ты отважишься сделать?

475 Дерзнул сюда спуститься, где обитают

бесчувственные тени, призраки смертных?»

Так он сказал. Я промолвил ответное слово:

«Ахилл, Пелеев сын, храбрейший ахеец,

я приплыл за советом вещего Тиресия

480 о возвратном плаваньи на каменистую Итаку.

Я не достиг Ахайи, не возвращался в отчизну,

но терплю невзгоды… Никого не бывает,

Ахилл, блаженней тебя в минувшем и будущем.

Когда ты был жив, мы чтили тебя как бога,

485 все аргивяне. Теперь верховодишь мертвыми,

обитая здесь… Ахилл, не терзайся в смерти».

Так я сказал. Он промолвил ответное слово:

«Не утешай меня в смерти, Одиссей благородный.

Лучше бы мне батрачить, служить чужому,

490 безземельному, неимущему, живущему впроголодь,

чем верховодить всеми никчемными трупами.

Но скорее слово скажи о доблестном сыне:

отправился ратовать, был или не был первым?

Скажи, если слышал, о безупречном Пелее,

495 до сих пор он в почете среди мирмидонцев,

или больше не чтут Пелея в Элладе, во Фтии,

потому что старость стеснила руки и ноги?

Я не помощник Пелею под лучами солнца,

не тот Ахилл, что сражался в обширной Трое,

500 губитель лучших воинов, защитник ахейцев.

Если бы я появился в отцовском доме —

заставил бы всех, кто теснит и бесславит Пелея,

ненавидеть необоримые, мощные руки».

Так он сказал. Я промолвил ответное слово:

505 «Я ничего не знаю о безупречном Пелее,

но скажу тебе, не скрывая, как просишь,

всю правду о сыне, любезном Неоптолеме.

Это я доставил его на гладком судне

из Скироса — в лагерь крепкопоножных ахейцев.

510 Когда мы держали совет возле Трои, вначале

он говорил — никогда не ошибался словом,

уступал только мне и богоподобному Нестору.

Когда на троянской равнине сражались ахейцы,

он не медлил в толпе, за спинами воинов,

515 вырывался вперед, отважнее прочих ратников,

губитель множества воинов в страшной битве.

Я не смог бы сказать обо всех и назвать поименно

ратоборцев, которых убил он, защитник ахейцев:

Эврипила сразил, Телефида, — острою бронзой,

520 вокруг полегли во множестве кетейские воины

из-за подарков, поднесенных женщине (прекрасней

не было ратника, после дивного Мемнона).

Когда ахейцы влезли в конское брюхо

(конь — изделье Эпея), меня назначили

525 отворять, запирать переполненную засаду,

другие предводители войск и цари данайские

утирали слезы (от страха тряслись поджилки),

но я не видел, чтобы покрылось бледностью

его прекрасное лицо, чтобы он вытер слезы.

530 Он просился наружу из конского брюха,

сжимая рукоять меча и копье, отягченное

бронзой, замышляя недоброе против троянцев.

Когда мы разграбили высокий город Приама,

он отплыл, получив достойную долю трофеев,

535 ни единой раны от заостренной бронзы,

ни царапины в рукопашных, как бывает часто

на войне, где Арес без разбора беснуется».

Так я сказал, и душа проворного Эакида

удалилась широким шагом в луга асфоделей,

540 радуясь моим словам о сыновней славе.

Другие души умерших стояли скорбные;

каждая рассказывала о своей печали.

Только душа Аякса Теламонида

сторонилась, гневная из-за моей победы

545 (вдвоем мы спорили за доспехи Ахилла,

чья досточтимая мать устроила состязание,

а судьями были троянцы и Афина Паллада).

Лучше бы мне остаться без этой награды,

потому что земля покрыла такую голову!

550 Аякс — он видом своим и делами достойней

всех данайцев, после безупречного Пелида.

Я обратился к нему с примирительным словом:

«Сын безупречного Теламона, Аякс, неужели

не оставишь и в смерти ненависть из-за доспехов

555 проклятых? Это боги навредили аргивянам:

что за великий оплот уничтожен! Беспрестанно

ахейцы скорбели о столь же несносной смерти,

как смерть Ахилла, Пелеева сына. Виновник

единственный — Зевс, это Зевс обрек на гибель,

560 ненавидевший войско данайских ратников.

Но скорей подойди, владыка, и выслушай,

укроти свою горячность и гордое сердце».

Так я промолвил. Он не ответил, удалился

к душам отживших мертвых, в Эреб, и все же

565 он мог бы заговорить со мной, конечно,

даже во гневе; я отвечал бы ему, но сердце

желало видеть тени других умерших.

Встретился Минос, отпрыск Зевса, обладатель

золотого жезла: сидел он, судья над мертвыми,

570 а вокруг владыки собрáлись души в ожиданье

приговора — в широковратном доме Аида.

Потом я встретил Ориона, в лугах асфоделей, —

диких зверей, убитых некогда на вершинах

безлюдных, преследовал мощный охотник,

575 потрясая бронзовой палицей, несокрушимой.

Я видел Тития, сына славной Геи:

Титий на девяти распростерся плетрах,

два коршуна с обеих сторон терзали печень,

пропарывая брюшину. Он отбивался тщетно,

580 похитивший Лето, подругу Зевса, на дороге

в Пифон — в Панопее, где танцуют искусно.

Я видел Тантала, его жестокую пытку:

он стоял в воде, доходившей до подбородка,

испытывал жажду, не мог зачерпнуть и пригубить.

585 Когда нагибался старик, желая напиться, —

вода пропадала, втянутая, и земля появлялась

черная под ногами, божеством иссушенная.

Рослые растекались плодами сверху — яблони

с наливными яблоками, груши, гранатовые

590 деревья, оливы, любезные, сладкие смоквы.

Когда старик хотел дотянуться руками,

ветер забрасывал ветви к сумрачным тучам.

Я видел Сизифа, его жестокую пытку:

он руками подталкивал огромный камень,

595 упираясь ногами, руками, вкатывал камень

нá гору, и когда почти переваливал камень

через вершину — тот возвращался с грохотом,

бесстыдный, скатывался снова на равнину,

и снова, напрягшись, он подталкивал камень,

600 пот струился, пыль над головой всходила.

Потом я увидел призрак мощного Геракла,

а сам Геракл наслаждается на пирах с богами,

с Гебой, женою, прекраснолодыжной дочерью

Зевса и Геры, носящей золотые сандалии.

605 Вокруг кричали мертвые, будто смятенные,

напуганные птицы. Подобно черной ночи,

он держал оголенный лук (стрела лежала

на тетиве), озирался, прицеливался зловеще.

На Геракле — золотая перевязь, страшная,

610 на которой запечатлены дела чудесные:

медведи, вепри, львы с пылающим взором,

схватки, убийства, раздоры, кровопролития.

Пусть искусник, который сделал перевязь,

не станет изощряться, мастерить подобную!

615 Он тотчас узнал меня, как только увидел,

и восскорбел, оперенное слово промолвив:

«Лаэртид, сметливый Одиссей, потомок Зевса,

несчастный, и тебя постигла злая участь,

которая досталась мне под солнцем?

620 Зевса Крониона сын, я испытывал горести

бессчетные, служил тому, кто гораздо хуже,

он понуждал меня к трудам тяжелым.

Однажды отправил сюда — похитить Цербера,

полагая, что нет испытания непосильней.

625 Я похитил его и выволок из дома Аида, —

Гермес мне помог и светлоокая Афина».

Так он сказал и возвратился в дом Аида.

Я оставался на месте: что, если кто-нибудь

явится из героев, которые давно погибли?

630 Я увидел бы, желая встречи, древних

Тезея с Пирифоем, сыновей богов, героев,

но вокруг мертвецы собирались толпами,

вопящие страшно. Я побледнел от страха,

что благородная Персефона вышлет

635 голову страшной Горгоны из дома Аида.

Я возвратился к судну, приказал команде

взойти на корабль, отвязать кормовые канаты.

Тотчас взошли, расселись возле уключин.

Мы переплыли потоки реки-Океана,

640 сначала на веслах, потом — под благостным ветром.

Мы оставили теченье реки-Океана,

на волнах широкого моря достиг корабль

Ээи, óстрова, где рано встающая Эос

живет и танцует, где восходит Гелиос.

5 Когда корабль пристал к песчаному берегу,

мы спустились на землю возле прибоя,

спать улеглись, ожидая бессмертную Эос.

Розовым проблеском ранняя Эос явилась.

Я отправил спутников в дом Цирцеи,

10 чтобы забрали мертвого Эльпенора.

Мы нарубили поленьев, на закраине мыса

похоронили его, проливая слезы.

Когда вместе с трупом сожгли доспехи —

насыпали холм, затащили каменный надолб,

15 крепкое весло воткнули в могильную насыпь.

Исполнили всё. Цирцея узнала тем временем

о нашем возвращеньи из аида. Нарядилась,

пришла, а следом служанки принесли запасы

мяса и хлеба и вино сияюще-красное.

20 Она говорила со всеми, бессмертная Цирцея:

«Дерзкие, вы живьем спустились в дом Аида,

смертные дважды, а другие единожды смертны, —

насыщайтесь снедью, пейте вино до сумерек,

завтра плывите, только заря займется.

25 Расскажу о дороге, открою подробности,

чтоб на земле и на море вы не терпели

горестей из-за губительного коварства».

Так говорила. Послушались в сердце отважном.

До захода солнца целый день сидели,

30 угощались сладким вином и обильным мясом.

Когда опустилось солнце и настала темень,

заснули спутники возле кормовых канатов.

Она взяла меня за руку, отвела подальше,

усадила и расспрашивала, улегшись рядом.

35 Я рассказал богине обо всем подробно.

Тогда ответила досточтимая Цирцея:

«Ты всё сделал, как должно. Теперь послушай,

что поведаю (бог напомнит отдельно).

Сперва подплывешь к Сиренам (они прельщают

40 мореходов, которые подплывают близко).

Кто приблизится по неведенью и услышит

голос сирен, домой не вернется, не выйдут

жена и малые дети — встретить с дороги.

Сирены прельщают слух пронзительной песней,

45 на луговине сидят, а вокруг изгнивают

людские кости, покрытые сморщенной кожей.

Проплывай на судне, замазав уши команде

размягченным воском, чтобы не слышали.

Если же сам пожелаешь выслушать пение,

50 пусть тебя по рукам и ногам обвяжут

возле мачты — и закрепят концы каната,

тогда насладишься, слушая сдвоенный голос.

Если же взмолишься, прикажешь распутать,

пусть еще крепче сдавят тебя канатами.

55 Когда они отведут корабль от острова…

не доскажу тебе, из двух направлений

которое выберешь в дальнейшем плаваньи —

сердцем надумаешь. Открою два направления.

Нависшие скалы с одной стороны, а напротив

60 ревет волна темноглазой Амфитриты.

Блаженные боги назвали скалы Планктами.

Птица не пролетит, даже робкие голуби,

которые носят амброзию Зевсу-родителю.

Всегда одного похищают гладкие скалы,

65 родитель новую птицу шлет на замену.

Корабль, подплыв, не вырвется невредимым,

морские волны, порывы смертельного пламени

уносят людские тела, обломки крушений.

Один корабль проскользнул, плывя от Ээта,

70 мореходный «Арго», известный повсюду.

Даже тогда отбросило бы на скалы,

но Гера провела корабль ради Ясона.

Есть еще скалы: одна в широкое небо

забирается острой вершиной, объятая

75 темною тучей, неподвижной. Небо

вечно застлано, летом и ранней осенью.

Смертный наверх не поднимется, не одолеет,

будь он двадцатируким, двадцатиногим:

гладкие камни будто бы отполированы;

80 посередине — пещера во мгле, обращенная

в сторону ночи, к Эребу. Полый корабль

направишь мимо скалы, Одиссей бесподобный.

Даже стрела, которую мощный лучник

пустит с полого судна, не достигнет пещеры.

85 Там обитает Сцилла, несносно скулящая,

повизгивает как щенок, рожденный недавно,

чудовище, которому каждый ужаснется,

будь он даже богом, — если встретит Сциллу.

Двенадцатиногая (ноги — слабые, безобрáзные),

90 шесть удлинений шейных, сверху насажены

ужасные головы, зубы тремя рядами

теснятся в пастях, полные черной смерти.

Нижняя половина спрятана в пещере,

Сцилла выносит головы из жуткой впадины,

95 оглядывает море, отлавливает дельфинов,

тюленей, охотится на огромных рыбин,

которых питает бурлящая Амфитрита.

Никогда моряки не похвалятся, что проплыли

невредимые, но каждая пасть хватает

100 человека и уносит с черноносого судна.

Вторая скала, Одиссей, поменьше, неподалеку

от первой, на расстояньи выстрела из лука.

На скале — высокая густолистая смоковница,

внизу глотает черную воду Харибда,

105 бессмертная. Трижды в день глотает, трижды

извергает, ужасная. Не подплывай, когда глотает;

Сотрясатель земли — даже он не спасет от смерти.

Корабль направь к скале, где обитает Сцилла,

проскальзывай мимо, — лучше недосчитаться

110 шестерых, чем оплакивать всю команду».

Так говорила она. Я ответил Цирцее:

«Скорей мне скажи, не скрывая, богиня:

смогу ли спастись от гибельной Харибды,

отбиться от Сциллы, когда похищает спутников?»

115 Так я сказал. Ответила бессмертная Цирцея:

«Дерзкий, опять озаботился ратным подвигом,

изнуряющим? Даже богам уступить не хочешь.

Сцилла — не смертная пагуба, но бессмертная,

ужасная, непосильная, лютая, неодолимая.

120 Тщетна защита, лучше спасайся бегством.

Если в доспехах помедлишь вблизи от Сциллы,

боюсь, что снова набросится шестью головами,

утащит с собой в пещеру столько же спутников.

Разгонишь корабль, громко призвав Кратию:

125 она породила Сциллу на погибель смертным,

она не позволит Сцилле накинуться снова.

Приблизишься к Тринакии, где пасется

множество коров и тучных баранов Гелиоса:

семь коровьих, столько же стад бараньих,

130 пятьдесят голов на стадо. Приплод не родится,

не вымирают они, хранимые богинями,

пышнокудрыми нимфами Фаэтусой и Лампетией,

которых родила бессмертная Неайра — Гелиосу

Гипериону, родила и вырастила, досточтимая,

135 отправила в далекую землю, на Тринакию,

стеречь отцовских баранов и коров криворогих.

Если не тронешь стадо, помня о возвращении, —

вернетесь домой на Итаку, хоть и натерпитесь.

Если же вред причинишь, предрекаю погибель

140 судну и спутникам. Если один спасешься —

возвратишься без спутников, поздно и горестно».

Замолчала. Следом пришла златотронная Эос,

бессмертная Цирцея покинула берег моря.

Я возвратился к судну и приказал команде

145 взойти на корабль, отвязать кормовые канаты.

Тотчас взошли, расселись возле уключин,

веслами взбили пенное море. Цирцея

пышнокудрая, ужасная богиня, которая

говорит как люди, пустила за черным судном

150 славного спутника — ветер, дующий в парус.

Закрепив канаты, мы сидели на палубе,

ветер и кормчий правили нашим судном.

Я обратился к спутникам, сокрушаясь в сердце:

«Друзья, не один или двое, но каждый спутник

155 должен знать пророчество вещей Цирцеи.

Скажу, чтобы знали: нам предстоит погибель —

или, спасенные, мы ускользнем от смерти.

Она велит остеречься цветочного луга,

сладостной песни сирен, поющих чудно.

160 Мне одному повелела выслушать песню.

Свяжите меня, чтоб стоял, не двигаясь, возле

подножия мачты, закрепúте концы каната.

Если взмолюсь, призывая, чтобы распутали, —

крепче сдавúте добавочными канатами».

165 Так говорил, открывая подробности спутникам.

Наконец, подгоняемый ветром, крепкий корабль

приблизился к острову, где живут Сирены.

Тотчас улегся ветер, наступило безветрие

повсюду на море. Божество укротило волны.

170 Cпутники встали, свернули парус и бросили

внутрь пустотелого судна, возле уключин

расселись и вспенили воду гладкими веслами.

Острым мечом я рассек на мелкие части

круг пчелиного воска, сдавил в ладонях:

175 быстро согрелся воск, побуждаемый мощью

крепких ладоней, лучами владыки Гелиоса

Гипериона. Тогда я замазал уши спутникам.

Они связали меня у подножия мачты,

по рукам и ногам, закрепили концы каната,

180 расселись и взбили веслами пенное море.

Подошли вплотную, на расстояние голоса,

спешили проплыть. Сирены заметили судно

скороходное, приготовили звучную песню:

«Скорей сюда, Одиссей блистательный, слава

185 ахейских мужей, остановись, послушай песню.

Никто не проплывет на черном судне, не выслушав

сладостной песни из наших ртов, но сначала

насладится — и плывет домой, насыщенный знанием.

Ведомо всё, что терпели в широкой Трое

190 аргивяне, троянцы, — по воле богов, мы знаем

всё, что бывает на земле, питающей многих».

Так они пели, издавая прекрасные звуки.

Сердце желало слушать. Опуская брови,

я приказал развязать канаты, но спутники

195 налегли на весла. Эврилох с Перимедом

поднялись, сильней обвязали меня канатом.

Когда наконец позади оставили остров,

в месте, где не было слышно певчего голоса,

верные спутники воск извлекли, который

200 застил слух, и отвязали меня от мачты.

Мы отплыли от острова. Я увидел вскоре

дым и громадные волны, услышал грохот.

Испугались спутники, весла выпали, лопасти

хлопали по воде. Корабль застыл на месте,

205 не подгоняемый заостренными веслами.

На судне я подходил поочередно к спутникам

и подбадривал, призывая ласковым словом:

«Друзья, не понаслышке нам известны беды,

но эта напасть, конечно, не страшней циклопа,

210 который нас притеснял свирепо в пещере,

оттуда я выручил вас, полагаясь на разум

доблестный. Верю, об этом вы тоже вспомните.

Скорей подчинимся слову, которое молвлю:

рассевшись возле уключин, ударьте веслами

215 по глубокой морской воде, тогда, быть может,

Зевс позволит спастись, уклониться от смерти.

Кормчий, тебе говорю (положи на сердце,

ты правишь кормилом на пустотелом судне),

отведи корабль подальше от волн и дыма,

220 ближе к другой скале, чтоб корабль случайно

не отнесло туда, не позволь погибнуть».

Так я сказал. Они подчинились слову

(я промолчал о Сцилле, неодолимой пагубе,

чтобы они не бросили вёсла от страха,

225 чтобы не забились в судовые трюмы).

Я пренебрег нелегким наказом Цирцеи,

ведь она не велела надевать доспехи.

Я облекся в доспехи, в каждой ладони

длинное сжал копье, на передней палубе

230 ходил, ожидая, когда появится Сцилла,

живущая в пещере, погибель спутников;

не было сил высматривать, глаза уставали

озирать скалу, окутанную блеклой дымкой.

Мы проходили узкий пролив и плакали.

235 Сцилла — с одной стороны, с другой — Харибда,

бессмертная, дико глотала морскую воду.

Изрыгая воду, будто котел, оставленный

на большом огне, бурлила, соленой пеной

дохлестывала до вершин, а когда глотала

240 морскую воду — изнутри открывалась, чудовище

смятенное, а вокруг скалы надрывалось море,

внизу, под скалой, появлялось дно, занесенное

черным песком. Объятые бледным страхом,

мы смотрели на Харибду, опасаясь смерти.

245 Тогда похитила Сцилла шестерых товарищей,

на полом судне, самых выносливых спутников.

Я оглядел команду на быстром судне,

над собой увидел руки и ноги спутников,

унесенных вверх. Они сокрушались в сердце,

250 в последний раз окликали меня по имени.

Как рыболов на выступе, с длинной удочкой,

бросает корм, приманку — невеликим рыбам,

закидывает рог быка, обитателя пастбищ,

и рывком вытаскивает скрюченную рыбу,

255 так же корчились спутники, взятые в пещеру.

Она сожрала их в проеме. Они вопили,

тянули руки ко мне в безмерных мучениях.

Из невзгод, что вытерпел, изведав море,

ничего не видел беспомощней этого зрелища.

260 Мы избежали Сциллы и ужасной Харибды,

достигли славного острова, владений бога,

где паслись прекрасные, широколобые

коровы и тучные бараны Гипериона.

Когда мы плыли по морю на черном судне,

265 я услышал коров, мычавших в ночном загоне,

и баранье блеяние, — врéзалось в сердце слово

ээйской Цирцеи и незрячего предсказателя,

фиванца Тиресия: велели остеречься острова,

которым владеет Гелиос, всеобщий утешитель.

270 Я обратился к спутникам, сокрушаясь в сердце:

«Выслушайте, хоть и натерпелись, спутники.

Я поведаю вам прорицанье Тиресия

и ээйской Цирцеи: велели остеречься острова,

которым владеет Гелиос, всеобщий утешитель.

275 Здесь, говорили, ожидает худшая пагуба,

держите черный корабль подальше от острова».

Так я сказал. Сокрушилось каждое сердце.

Эврилох ответил тотчас — озлобленным словом:

«Ты жесток, Одиссей, неутомимый, мощный

280 крепостью мышц, как будто весь — железный,

спутникам не велишь, измотанным трудами,

не смыкавшим глаз, сойти на землю, приготовить

желанный ужин на острове, окруженном волнами.

Велишь скитаться сквозь наступившую темень,

285 блуждать вдали от острова, в туманном море.

Ночью рождается убийственный ветер, погибель

для судна. Не спастись от неизбежной смерти,

если буря настигнет внезапным порывом

Нота и Зефира буйного, разбивающих судно

290 против воли богов всемогущих. Сейчас же

подчинимся черной ночи, приготовим ужин

возле быстрого судна, чтобы на рассвете

взойти на корабль и отплыть в широкое море».

Так говорил Эврилох, согласились другие.

295 Тогда я понял: божество замышляло погибель.

Я сказал Эврилоху, промолвив летучее слово:

«Эврилох, вы взяли верх надо мной, бесспорно,

но скорей клянитесь, каждый — крепкою клятвой:

если встретим коровье или баранье стадо,

300 пусть никто не погубит в лютом безумстве

ни одной коровы или барана — насыщайтесь

пищей, которую выдала вам Цирцея».

Так я сказал. Они подчинились и начали

клясться, а когда зареклись, закончив клятву, —

305 мы оставили судно в продолговатой гавани,

неподалеку от сладкого источника. Спутники

вышли на берег, тотчáс приготовили ужин.

Когда отвадили голод, утолили жажду, —

вспоминали, оплакивая, дорогих товарищей,

310 унесенных с полого судна, сожранных Сциллой.

Сладкий сон снизошел на рыдавших горько.

В последнюю треть темноты сместились звезды,

Зевс, собирающий тучи, поднял порывы

чудовищной бури, спрятал под тучами

315 землю и море. Ночь обрушилась с неба.

Розовым проблеском ранняя Эос явилась.

Поставили судно на якорь в полой пещере,

где нимфы живут, прекрасное место для танцев.

Я собрал своих людей, говорил со всеми:

320 «Друзья, на быстром судне — питье и пища,

пощадим коров, иначе претерпим горести;

это коровы и тучные бараны Гелиоса,

страшного бога (он всё примечает и слышит)».

Так я сказал. Послушались в сердце отважном.

325 Целый месяц распалялся Нот неистово,

только Эвр и Нот поднимались на море.

Пока хватало красного вина и снеди,

щадили коров, потому что желали выжить.

Когда на судне закончились все припасы,

330 скитались спутники, охотились поневоле

на птиц и рыб (если были они под рукою),

изогнутыми крюками; голод измучил брюхо.

Я отправился прочь от берега, помолиться:

вдруг мне кто-нибудь укажет дорогу.

335 Когда удалился от берега, избегая спутников,

в месте, где ветер не дует, омыл ладони,

всех олимпийских богов призвал в молитве,

а боги излили сладкий сон на ресницы.

Эврилох говорил, внушая недобрый помысел:

340 «Выслушайте, хоть и натерпелись, спутники.

Всякая гибель постыла несчастным смертным,

но гибель от голода — самый жалкий жребий.

Пригоните лучших коров из стада Гелиоса —

в жертву богам, хозяевам широкого неба.

345 Если мы вернемся на родную Итаку,

тотчас выстроим богатый храм Гипериону

Гелиосу — и посвятим прекрасные приношения.

Если рассердится из-за коров пряморогих

и погубит корабль (и другие помогут боги),

350 лучше погибнуть сразу, глотая волны,

чем изводиться здесь, на пустынном острове».

Так говорил Эврилох; согласились другие.

Сейчас же пригнали коров из стада Гелиоса,

лучших — с пастбищ близ темноносого судна —

355 прекрасных, широколобых, неповоротливых.

Они обступили коров, призвали бессмертных,

оборвали свежие листья с высокого дуба

(не осталось белого ячменя на судне).

Помолившись, забили коров и освежевали,

360 срезали мясо с бедер и обернули бедра

жиром в два слоя, а сверху положили мясо.

Не было вина — возлить на горящие жертвы,

возливали воду, затем потроха поджарили.

Бедра сожгли до конца, потрохов отведали,

365 рассекли остальные части, насадили на прутья.

Сладостный сон проворно оставил ресницы,

я отправился к берегу, к быстрому судну.

Когда я приблизился к двузагнутому судну,

сладкий запах жира растекся повсюду.

370 Я заплакал, прокричал богам бессмертным:

«Зевс-родитель, блаженные боги, вечные,

усыпили меня, жестокие, на погибель,

а спутники остались, задумали злодеяние».

Лампетия в длинных покровах оповестила

375 Гелиоса Гипериона, что мы погубили стадо.

Он разгневался в сердце и воззвал к бессмертным:

«Зевс-родитель, блаженные боги, вечные,

отмстите спутникам Одиссея, сына Лаэрта:

дерзко убили коров, которые в радость

380 были, когда восходил на звездное небо

или когда обратно к земле поворачивал.

Если же не отплатят достойным возвратом,

отправлюсь в дом Аида — светить умершим».

Зевс, собиратель туч, отвечая, промолвил:

385 «Гелиос, свети, как прежде, богам бессмертным

и смертным людям над землей хлебодарной.

Легко разломаю на части быстрый корабль

сияющей молнией в винноцветном море»

(все это я узнал от пышнокудрой Калипсо;

390 она, как сказала сама, — от Гермеса-вестника).

Когда я вернулся на берег, к нашему судну,

выбранил всех, одного за другим, но средства

не было выправить дело, коровы погибли.

Вскоре боги устроили знаменье спутникам:

395 ползали шкуры, мясо мычало на прутьях,

сырое и жареное, как будто звучало стадо.

Шесть полных дней угощались спутники,

приводили лучших коров из стада Гелиоса.

Зевс Кронион добавил седьмые сутки,

400 тогда прекратился порыв ураганного ветра.

Мы взошли на корабль, отправились в море,

поставили мачту, расправили белый парус.

Когда мы покинули остров, земля исчезла,

вокруг оставались только небо и море,

405 тогда Кронион выставил черную тучу

над пустотелым судном, почернело море.

Недолго бежало пó морю судно, вскоре

зашумел Зефир, налетел ураганным порывом.

От напора ветра лопнули мачтовые канаты,

410 мачта упала на палубу, судовые снасти

провалились в залитый трюм, кормовая мачта

обрушилась на кормчего, размозжила череп.

Он свалился, будто ныряльщик, с палубы

в море, и отважный дух оставил тело.

415 Зевс прогремел и бросил молнию в судно.

Корабль задрожал от удара молнии Зевса,

пропитался серой. Спутники упали в воду.

Возле черного судна носились, подобные

буревестникам. Бог отобрал возвращение.

420 Я метался по судну, покуда не отломился

киль от днища, и крутился рядом, отломанный,

следом мачту вырвало, прихваченную сверху

ременным канатом из крепкой воловьей кожи.

Я связал ременным канатом киль и мачту,

425 взобрался на связку, несомый гибельным ветром.

Когда Зефир прекратился, ураганный ветер,

поднялся Нот, и сердце во мне ужаснулось,

что снова отмерю путь до страшной Харибды.

Всю ночь носился по морю. Когда просветлело,

430 подплыл к пещере Сциллы, к страшной Харибде,

она глотала воду соленого моря.

Бросился вверх, ухватился за ствол смоковницы,

прильнул как летучая мышь, но был не в силах

упереться ногами или забраться повыше:

435 далеко внизу — основание; вздымались ветви,

длинные, разверстые, висящие над Харибдой.

Я держался упорно, пока она не извергла

мачту и киль (я ждал, и они появились).

В час, когда поднимается к трапезе из собрания

440 судья, уладив тяжбы повздоривших юношей, —

наконец показались обломки из недр Харибды.

Я ослабил хватку и бросился в море,

шумно ударился о воду, между обломками,

оседлал обломок, работал руками как веслами.

445 Родитель богов и людей не позволил Сцилле

увидеть меня, иначе — не избегнуть смерти.

Девять дней носило, а в десятую темень

боги вынесли — к Огигии, острову, где Калипсо,

пышнокудрая, страшная богиня, которая

450 говорит как люди, приветила, позаботилась,

но зачем повторять слова, что вчера рассказывал

тебе и твоей величавой супруге. Ненавистно

повторять, что однажды подробно изложено.