Глава 1. Бабушкин рай и ад. Замороженное детство
«Ужасная судьба отца и сына
Жить розно и в разлуке умереть…»
М. Ю. Лермонтов. «Эпитафия» (1832)
Трагедия личности Михаила Лермонтова была заложена не в салонах Петербурга и не на склонах Кавказа. Её семена проросли в атмосфере барского имения Тарханы, где маленький Мишель оказался разменной монетой в борьбе между любовью, тоской и властностью. Здесь, в мире, лишённом устойчивости и тепла, начал формироваться тот фундаментальный внутренний разлад, который современная психология назвала бы нарциссической травмой, а его биографы — «демонической» основой характера.
Воспитание ребёнка в дворянской семье начала XIX века редко было делом тонкой душевной настройки. Оно было нацелено на результат: дать наследнику статус, манеры, знания. Чувства же считались сферой частной, почти интимной, и их развитие часто пускали на самотёк или подавляли во имя дисциплины. Однако в случае Лермонтова эта общая тенденция была доведена до крайности личной драмой, превратившей обычную для его сословия модель воспитания в психологический полигон, где вызревала личность катастрофического накала [«Дворянское воспитание в России XVIII — начала XIX века»].
Но этот «полигон» был устроен в специфической исторической почве. Дворянское сословие, к которому принадлежал Лермонтов, переживало после 1812 года глубокий кризис идентичности. Либеральные мечты и европейский опыт передовой молодёжи обернулись шоком от крепостнической реальности и, после 1825 года, — травмой поражения и страха. Высокие цели и гражданский пафос декабристского поколения сменились у их младших братьев ощущением исторической ненужности, экзистенциального тупика. Воспитание всё чаще сводилось к формальному шлифованию манер при глубинном разрыве между показной лояльностью и внутренней опустошённостью. Ребёнок в такой системе всё реже воспринимался как целостная личность; он становился носителем статуса, хранителем фамильной чести, а подчас — и живым укором несбывшимся надеждам старших. На этом фоне бабушкина «всепоглощающая опека» обретала дополнительный, социально обусловленный смысл: она готовила Мишеля не просто к жизни, а к роли, которую само сословие уже плохо понимало.
Система «всепоглощающей опеки-владения», выстроенная бабушкой, не была из ряда вон выходящей, но её сочетание с тотальным лишением других точек привязанности дало уникально разрушительный эффект.
Ранняя смерть матери, Марии Михайловны, в 1817 году, когда мальчику не было и трёх лет, стала первой роковой чертой, разделившей его жизнь на «до» и «после». Он запомнил её песни, тоску и болезненную красоту — образ, позже превратившийся в идеал недостижимой, потерянной любви и женственности. Но куда более разрушительными стали последствия этой смерти для его живых отношений. Бабушка, Елизавета Алексеевна Арсеньева, страстно любившая дочь, перенесла всю силу своей нерастраченной, почти деспотической любви на внука. Одновременно в ней вспыхнула яростная, непримиримая вражда к зятю, Юрию Петровичу Лермонтову, которого она считала виновным в несчастье и бедности дочери [«Лермонтов в воспоминаниях современников»].
Разлука с отцом, навязанная бабушкой под угрозой лишить Мишеля наследства, стала второй фундаментальной травмой. Юрий Петрович, человек небогатый и не столь знатный, был оттеснён на периферию жизни сына. Их редкие встречи были окрашены чувством вины, тоски и неразрешённого конфликта. В стихотворении «Ужасная судьба отца и сына» взрослый Лермонтов даст этому чувству безжалостное выражение. Ребёнок оказался в буквальном смысле разорванным между двумя полюсами: официально принадлежа бабушке, эмоционально он тянулся к отцу, что порождало хроническое чувство нелояльности, вины и внутренней раздвоенности.
