автордың кітабын онлайн тегін оқу Филин Флако: История самой знаменитой птицы в мире
DAVID GESSNER
THE BOOK OF FLACO
The World’s Most Famous Bird
Blair,
2025
ДЭВИД ГЕССНЕР
ФИЛИН ФЛАКО
История самой знаменитой птицы в мире
Перевод с английского Николая Мезина
Individuum,
2026
УДК 598.2
ББК 28.693
Г43
Напечатано с разрешения
литературного агентства Andrew Nurnberg
Гесснер, Дэвид
Г43 Филин Флако. История самой знаменитой птицы в мире / Дэвид Гесснер; [пер. с англ. Н. Мезина] — М.: Individuum, Эксмо, 2026. — 184 с.
ISBN 978-5-04-227093-2
В феврале 2023 года филин по имени Флако при загадочных обстоятельствах сбежал из тесного вольера нью-йоркского зоопарка, где провел всю жизнь, и стал вольным жителем мегаполиса, превратившись в мировую знаменитость. Одни требовали уважать его естественное стремление к свободе, другие боялись, что в диких условиях птица долго не проживет. Спустя год Флако действительно погиб, но оставил после себя внушительное наследие. Исследуя биографию филина-суперзвезды, журналист Дэвид Гесснер размышляет о птицах, бердвотчерах, городах, спорах в интернете и сложных отношениях человека с окружающей средой — и восхищается мгновениями свободного полета, какими бы краткими они ни были.
УДК 598.2
ББК 28.693
© Copyright © 2025 by David Gessner
© Н. Мезин, перевод, 2026
© ООО «Издательство «Эксмо», 2026
ISBN 978-5-04-227093-2 Individuum®
1. ПОБЕГ
У Человека-филина есть клюв.
А как же иначе.
Ничего дикого, вообще не такой уж заметный и даже красивый. Но, я бы сказал, нос у него несомненно клювообразный. И к слову, то, как его взгляд не меняет направления, когда этот парень двигает головой, тоже выглядит как-то... по-совиному.
Я приехал в Нью-Йорк, чтобы встретиться с Человеком-филином и — тут вряд ли удивлю — поговорить о филинах. Мы встретились в замке Бельведер, что над Черепашьим прудом в самой середине Центрального парка, а теперь идем через Сад Шекспира, направляясь к западному краю парка. Здесь территория Человека-филина, не моя, поэтому дорогу выбирает он. В следующие три месяца эта окрестность приобретет в моем сознании какое-то мистическое значение — станет сказочным краем, зачарованным лесом, — но сейчас это просто незнакомые места.
Мы выходим из парка в районе 81-й улицы и направляемся на север, минуя знаменитый Бересфорд — дом по адресу Сентрал-Парк-Уэст-авеню, 211, с его тяжеловесными восьмиугольными башнями. Моросит мелкий дождик.
Человека-филина зовут Дэвид Бэррет, и в последний год он исполнял одну из главных ролей в драме Флако, филина, сбежавшего из зоопарка в Центральном парке. Пернатый беглец моментально приобрел множество поклонников среди людей, и скоро сформировалась целая секта свидетелей Флако. И если у этой секты был свой верховный жрец, то этот пост занимал Дэвид, чей аккаунт в твиттере[1], Manhattan Bird Alert (@BirdCentralPark) («Манхэттенская птичья вахта»), помогал многим следить за Флако, как в парке, так и в интернете.
Дэвид проводит для меня экскурсию по местам, где Флако предпочитал бывать в свои последние дни, и одно из них — изысканное здание в стиле ар-деко на улице Сентрал-Парк-Уэст, 241, где, сообщает Дэвид, филин «несколько раз сидел».
Пройдя еще немного на север, мы останавливаемся, и Дэвид указывает на другое здание, коричневато-бежевое, во втором ряду домов. На крыше виден оголовок вентиляционной шахты — на него Флако тоже любил садиться.
— Здесь я видел его в последний раз, — поясняет Дэвид.
В свои последние дни филин много времени проводил в уединенных дворах и переулках Верхнего Вест-Сайда и время от времени вносил разнообразие в крысиную диету, пируя по ночам городскими голубями. И те и другие, как оказалось, медленно убивали его.
С 19 ноября и до его последней минуты здесь у Флако был кормовой участок, и ночами уханье филина катилось эхом по улицам и отдавалось в зазорах между домами.
И вот мы проходим еще немного на запад, и Дэвид указывает на водонапорку, которую Флако особенно любил. Я вглядываюсь в нее сквозь колючие ветви гледичии, что растет из заплатки грунта посреди тротуара 86-й улицы. Водонапорка на макушке двадцатиэтажного здания выглядит как шляпка не по размеру. Белая краска местами облезла, показались желто-оранжевые проплешины. Сбоку приварена лесенка, и Дэвид рассказывает, что Флако любил отдыхать на ее верхушке. Он вообще питал нежность к водонапоркам: наверное, потому что, как и он сам, эти баки сидели на самой высокой точке крыши, или потому что они отражали его крик, усиливая отзвук. С водонапорок он оглашал город своим уханьем.
До сих пор я как-то и не замечал, что в Нью-Йорке есть такие сооружения. А после этой прогулки стану видеть их повсюду. Огромные, старинного вида котлы, трутовики из прошлого века на крышах современных зданий. Идеальный насест для филина.
Дэвид, который сам живет около Центрального парка, в Верхнем Ист-Сайде, впервые услышал о филине вечером его побега, 2 февраля 2023 года, когда Флако прилетел на Пятую авеню: подписчики Дэвида в твиттере сообщили ему об этом «еще в девять или в полдевятого». Сначала один из подписчиков объявил беглеца виргинским филином, но Дэвид быстро соотнес факты: птица не из местных, а замечена всего в трех кварталах от Центрального парка, где расположен зоопарк. Ранним утром Дэвид с биноклем и фотоаппаратом двинулся вдоль южной границы парка к заповеднику Халлетта, и вскоре филин оказался в его поле зрения. К тому часу уже вышли новости, подтвердившие, что птица действительно улетела из зоопарка и ее кличка Флако. Следующие несколько дней Дэвид наблюдал за Флако, опрашивал людей, видевших филина в его первую ночь на воле, и без передышки постил в твиттер.
За пару дней до личной встречи у нас состоялся длинный телефонный разговор, во время которого Дэвид сообщил многие подробности года, прожитого Флако на воле. Я отметил, что у моего собеседника необыкновенно четкая, почти отрывистая речь, и заподозрил, что Дэвид родился не в Соединенных Штатах. Но когда я задал вопрос о его происхождении, он отвечал довольно уклончиво.
— Я уже давно ньюйоркец, — пояснил он. — А этот акцент — от обучения вокалу и сценической речи. Я пробовал петь оперу, как любитель, спел много классических арий и выучил кучу монологов, и это, в общем, до сих пор сказывается.
Дэвид щедро тратит на меня свое время и охотно делится знаниями, и я понимаю, как много Флако значил для него. Но, ведя беседу в своей манере, которая мне кажется вдумчивой и осторожной, Дэвид обходится без прямого проявления эмоций.
— В вольере он даже никогда не подавал голоса, — рассказывает Бэррет на обратном пути к парку. — Видно, у него просто не было причины для этого. Совы любят ухать с какого-нибудь высокого места, где их хорошо видно и слышно. Прожив на воле полгода, Флако принялся ухать с крыш по всему городу. Ньюйоркцы привыкли к его уханью, и когда он умолк, стало грустно.
Слушая Дэвида, я пытаюсь понять, что потерял. Следя за Флако, он выстроил новый режим дня, почти год вел жизнь сумеречного и ночного охотника. По биоритму он всегда был — уж простите — совой, но с появлением в его жизни Флако этот ритм стал особенно четким. При свете совиные обычно неактивны, и их день начинается, в сущности, с вылетом — так называют момент, когда птица после дневного отдыха на ветке пускается на ночные приключения. Однако крупные совиные, а обыкновенный филин[2] — один из самых крупных в семействе, предпочитают охотиться не только ночью, но и в вечерние и утренние сумерки, поскольку, в отличие от сов помельче, для успешной охоты им не обязательно прятаться в темноте и нападать внезапно. У Дэвида в те двенадцать месяцев тоже был ежевечерний «вылет»: за час-другой до заката он, вооружившись биноклем и фотокамерой, покидал дом и направлялся в Центральный парк.
На свой лад Дэвид Бэррет — человек увлеченный, но вместе с тем, как и подобает математику, изучавшему свой предмет в Гарварде и Массачусетском технологическом институте, он — рациональная личность: планы, списки, задачи. Поджарый и спортивный, он элегантно одевается, сегодня вот на нем ветровка и велосипедные перчатки без пальцев. Его страсть прячется за четкой артикуляцией гласных и чеканкой согласных, но пока он говорит о нашем филине, в его голосе звучит любовь. Другое слово здесь не подойдет.
Самая горькая фраза Дэвида, которую я услышу в дни моего пребывания в Нью-Йорке, прозвучит не от него лично, а в пересказе писательницы Нэн Найтон. Нэн ничего не знала о Флако, когда увидела его 14 ноября за окном своей квартиры на тринадцатом этаже на Пятой авеню. На окне у Нэн филин провел три часа: это происшествие она назовет одним из самых захватывающих в жизни. После этого посещения Нэн станет увлеченным свидетелем Флако и почти ежедневно будет общаться с Дэвидом, в основном текстовыми сообщениями.
Во время нашей беседы в ее квартире с видом на пруд Центрального парка Нэн говорила мне о своей глубокой привязанности к Дэвиду, но заметила, что для нее этот человек так и остается загадкой. Через неделю после гибели Флако Дэвид обратился к ней с патетическим, по его меркам, признанием.
Вот что он сказал: «Не знаю, куда теперь девать ночи».
К моменту прощания с Дэвидом я устал и вымок, но мой день только начинается. Я спешу через парк на восток. Моя цель — зоопарк, и не только ради туалета. Я хочу увидеть прежний дом Флако, место, которое он покинул.
Может быть, виной тому дождь, а может, печаль Дэвида, или моя собственная растерянность, но зоопарк нагоняет тоску. Десяток с лишним лет назад, когда моя дочь восхищалась здесь пингвинами и морскими львами, место казалось совсем другим. Но все определяет контекст. В этот момент неутешительный отчет о вскрытии еще не бросил тень на последний год жизни Флако, но и без того трудно цепляться за жизнеутверждающий пафос этой истории, который царил несколько месяцев назад. Сегодня филин заставляет меня думать о свободе и неволе, и белые бока снежного барса, мелькнувшие за стеклом вольера, не поднимают мне настроения. Минувшим летом в Монтане и в Канаде меня будто током встряхивало при виде диких медведей-гризли, а сегодня гризли в клетке, притулившийся под скалой, не будит во мне никаких чувств. И экзотические птицы в тропическом вольере не развеивают моей мрачности. Увидев в природе зеленого павлина, плюшевоголовую сойку или золотохохлую майну, не говоря уже о снежном барсе или гризли, я бы дрожал от волнения. А сейчас лишь пожимаю плечами. И верно, контекст определяет все.
Я не сразу смог найти вольер Флако и успел подумать, что его, может быть, снесли. Позади клетки с гризли я увидел человека с лестницей и решил, что это рабочий зоопарка. О нем я ничего больше не сообщу, так как он окажется наиболее близким аналогом «Глубокой глотки», до которого я смогу дотянуться в моем зоопарковом расследовании[3]. Верный «недостойному», по определению Филипа Рота, писательскому ремеслу, притворяюсь простаком и спрашиваю:
— Я слышал про знаменитого филина, который вроде бы,здесь жил. Не знаете, где его держали?
Ответив утвердительно, рабочий ведет меня к вольеру, который втиснут рядом с выходом к пингвинам и водоплавающим птицам. Я говорю, что, по слухам, вандалы, освободившие птицу, разрезали сетку болторезом, но мой спутник поправляет:
— Нет, сетка тут стальная. Тут понадобился профессиональный инструмент, шлифмашина.
Он показывает вольер, где сетка теперь убрана целиком. Разводит ладони.
— Птица была крупная, огромная, и вот тут она жила.
Теснота этого вольера поражает. Делая заметки перед поездкой, я записал по фотографиям в интернете, что клетка размером примерно с корт для ракетбола[4], но куда там! Явно меньше шести метров в ширину. Похоже на диораму в музее естественной истории. Только здесь держали живую птицу.
Мой спутник без всяких наводящих вопросов принимается рассуждать о событиях той ночи. По его мнению, преступники были из своих.
— По всему, они знали, как что. Ориентировались в зоопарке, потому что вон там стоит камера.
Он указывает на место в паре метров позади нас.
— Ступишь сюда, и ты на видео. Они знали, что сетку надо разрезать позади вольера и где обойти, чтобы не попасть под камеры.
Я осматриваю место, которое тринадцать лет служило Флако домом. Сухие стволы деревьев, которые мой не всегда надежный определитель в телефоне опознает как индийский миндаль, сесбанию и смоковницу, служили Флако ветвями для сидения. На задней стенке вольера декорация: расплывчато написанные горы и степь в тумане с бегущей сквозь них рекой. Местность, где любят селиться филины. Если у тебя на душе достаточно паршиво, такой задник выглядит едва ли не преднамеренным мучительством.
Стальная сетка исчезла, бывшая клетка теперь открыта со всех сторон.
Я спрашиваю моего гида и об этом, и он отвечает:
— Ее держали так весь год на случай, если филин захочет вернуться.
Но он, как теперь ясно, не захотел.
Популярность филина Флако, за приключениями которого целый год следили не только ньюйоркцы, но и миллионы людей по всему миру, имеет множество объяснений. Пернатый бывший узник осваивает городские хитрости, среди злых улиц промышляет крысами. Пришелец невесть откуда явился, чтобы покорить мегаполис. Получилась красивая история о свободе, о бегстве из клетки. Его бегство сравнивали с тем, как многие из нас после долгого «домашнего ареста» в ковид вышли на волю и вновь увидели мир. Да еще и декорации, в которых разыгрывалась эта драма: зеленый остров посреди городского моря — Центральный парк, ставший филину новым домом. И даже мрачный протокол вскрытия, показавшего, что Флако заразился от съеденных голубей вирусной инфекцией, а в его органах накопилось четыре вида крысиного яда, оказался призывом увидеть, как мы обходимся с нашими городскими птицами.
В те двенадцать месяцев между побегом и гибелью Флако рассказал нам историю, мораль которой и даже сюжетная линия до сих пор не ясны и сильно зависят от того, кто ее пересказывает. Беднягу-филина нагрузили столькими символическими смыслами, что удивительно, как он еще мог летать. Сразу же зазвучало слово «свобода», но люди (как им свойственно) ни в чем не могли согласиться про этого героя. Интернет (как ему свойственно) лишь умножил разногласия. Повесть началась с побега птицы из зоопарка и попыток администрации ее вернуть, которым поначалу большинство наблюдателей сочувствовало. Но когда прогнозы о том, что Флако не сможет добывать пищу в (относительно) дикой природе Центрального парка, не сбылись, акценты сменились, и попытки вернуть филина в клетку стали вызывать все более упорное и убежденное сопротивление. Сторонники свободного Флако составляли воззвания, призывая зоопарк не пытаться больше отловить птицу, и интернет был завален как их комментариями, так и контраргументами их противников. Вмешались орнитологи, прозвучало мнение, что неаборигенная птица может представлять угрозу для аборигенных, так что опять всплыла тема Флако-иммигранта, пытающегося наладить жизнь в чужом городе. Одновременно эксперты тревожились и за самого Флако: сможет ли он выжить в природе и каких ядов наглотается, если научится успешно охотиться? Так обозначился центральный конфликт, который будет нарастать весь год: свобода или безопасность?
Продраться сквозь эти многообразные интерпретации к истоку событий нелегко. Но попробуем распутать все те смыслы, что мы навесили на филина, и увидеть его самого, а не истории о нем. Попытаемся увидеть Флако, каким он был вне этих историй.
Заглянуть в оранжевые, цвета крыла бабочки-монарха, круглые горящие глаза, устремленные прямо на нас. Глаза мультяшные, но глубокомысленно-решительные. Широкие черные зрачки. На миг можно подумать, что это взгляд человека: ни у какой иной птицы глаза не посажены так прямо и не смотрят так пристально, но эти глаза круглее и жутче, чем любые человеческие, в которые вам случалось заглядывать.
Представьте, как легкий бриз ерошит перья над почти кошачьими ушами. Когда филин закрывает свои глаза-плошки, его лицо словно бы стягивается вокруг острого крючковатого клюва. Плотное лицо, чуть выпуклое, дискообразное. Бурые золотисто-оранжевые перья на широкой груди филина помечены черными штрихами, а на спине все наоборот: черные перья и оранжево-золотой крап. Вот филин поднимет лапу, чтобы почесаться огромным когтем — это смертоносные ножи, но сейчас он чешет ими себе под горлом. Услышав хруст сука, моментально поворачивает голову. Только что дремал, а в следующий миг весь внимание. А издавая крик, он вкладывает в него всю душу, и белая борода под клювом встопорщивается.
Флако — филин обыкновенный, латинское название этого вида, звукоподражательное (и глуповатое) — Bubo bubo, причем в «Системе природы» Карла Линнея название Bubo носят все виды ушастых сов. Более крупный родич виргинского филина, фактически он — самый крупный среди сов, поспорить с ним величиной может разве что рыбный филин. Хищник, прирожденный охотник, и притом классный. Как пишет Дженнифер Акерман в книге «Что знает сова», «cамый успешный охотник из всех совиных, способный добыть почти все, чего захочет: кролика, гуся, лысуху, лису, даже косулю, — он нападает внезапно, в полете держась близко к земле или к верхушкам деревьев, или нагоняет птиц и летучих мышей в воздухе».
Но наш герой, выросший в неволе и получавший еду из рук человека, не готов охотиться даже на отравленных городских крыс, которыми ему предстоит лакомиться, а не то что на косулю. Он смотрит на мир сквозь узор стальной сетки. Люди стыдливо называют его дом вольером, но на деле это клетка. Клетка размером и формой близко напоминает витрину универмага, а внутри в качестве насеста мертвое дерево. Неба не видно: сетчатая крыша завалена опавшей дубовой листвой, а летать можно только с сука на сук — для птицы, в чьих генах записана способность парить сотни метров, опираясь, как ястреб, на восходящие потоки, это скорее прыжок, чем полет. Местность неизменна, привычна, так что по большей части птица в клетке старается смотреть за сетку, на панораму, которая хотя бы меняется, создавая какое-никакое разнообразие. Панораму — по крайней мере днем — человеческих лиц. Филин смотрит на них, те отвечают ему взглядами. Он не кормится: его кормят. Крутя головой, которую может поворачивать на 270 градусов, филин разглядывает слишком знакомый пейзаж и череду меняющихся лиц. Слабый ветер ерошит боа из белых перьев у него под горлом. Птица подвигается вбок на суку, перебирая белоснежными лапами с громадными когтями.
Человек, рассматривающий большого филина в клетке, здесь, за тысячи миль от тайги и каменистых степей Евразии и Северной Африки, где формировался этот вид, мог бы сказать, что птице, судя по ее виду, скучно. Но осторожнее! Большую часть двадцатого века человеческие существа, изучавшие животных и писавшие о них на человеческих языках, следовали предостережениям не приписывать животным «человеческих эмоций». Великий грех антропоморфизма. Лишь в последнее время здравый смысл и сочувствие, подкрепленные зарождающейся наукой, вышли на свет с данными, которые мы и так давно знали. Сказать, что животное испытывает те или иные чувства — не значит налепить человеческие эмоции на нечеловеческое существо. Это лишь признание очевидной, но где-то даже замалчиваемой правды о том, что миллиарды лет мы эволюционировали вместе с существами вроде этого филина, и лишь недавно наши пути разошлись. Эмоции входят в наше общее наследие, и не нужно масштабных экспериментов, чтобы это доказать. Взгляните на крупную кошку, туда-сюда расхаживающую по клетке. Или спросите свою собаку, хочет ли она погулять.
Может, «скучно» и не самое точное слово, но близкое к истине. Филин, наш собрат-животное, ведет существование, в котором многие вещи, заложенные в него эволюцией, отменены. И это не мелочи. Секс. Еда, добытая на охоте. Полет. Парение. Общество собратьев.
Случается, от посетителей приходят жалобы на птицу. Как-то один мужчина — забавы ради представим его одетым в замшевую куртку и спортивные брюки Adidas — сказал смотрителю, что филин выглядит «угрюмым». Возможно, более ценным для науки, чем критический разбор антропоморфизма, было бы разлучить этого мужчину с детьми и подержать тринадцать лет в вольере, наблюдая, как он справляется и не выказывает ли время от времени какой-то угрюмости.
Вот так живет наш филин, и будет жить всегда. Признавая, что птицы испытывают эмоции, подобные нашим, мы не говорим, что им достались те же эволюционные прибамбасы, которыми люди обзавелись за плюс-минус 600 миллионов лет, прошедших после разделения наших семейств, и уж тем более — те, которыми последние 700 тысяч лет нашпиговали наш мозг. Хотя мы очевидно не единственные животные, которые заботятся о завтрашнем дне (возьмем белок с желудями), и не единственные, кто переживает и печется о близких (вспомним плачущих слонов), похоже, у нас монополия (нарушенная лишь несколькими особями шимпанзе) на глубокие невротические переживания о собственной судьбе и неизбежном конце. Наверное, это слабое утешение для нашего друга в вольере. Или вообще не утешение. Но если он и не проводит дни в кь
