Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Памяти Юрия Борисовича и Бориса Константиновича Шибневых посвящается

Всякий раз, когда вступаешь в лес, который тянется на несколько сот километров, невольно испытываешь чувство, похожее на робость. Такой первобытный лес — своего рода стихия, и немудрено, что даже туземцы, эти привычные лесные бродяги, прежде чем переступить границу, отделяющую их от людей и света, молятся богу и просят у него защиты от злых духов, населяющих лесные пустыни.

В. К. Арсеньев. По Уссурийскому краю

Много раз я задавал себе вопрос: если бы знал заранее, сколько испытаний, лишений и риска выпадет мне и всем нам в этой экспедиции, — поехал бы?

Наверное, все-таки да! Ведь тогда я знал бы и то, что занявшая три месяца эпопея в конце концов завершится благополучно, все останутся живы и более-менее здоровы, а изобилие «красот и чудес», открывшихся нам в неизведанных землях, в значительной степени затмит драматические события и тяготы путешествия. Путешествия, которое сейчас — с высоты прожитых лет и накопившегося опыта, да и с изменением реалий полевых исследований в целом — выглядит сплошной авантюрой. Но такие уж тогда были времена и обстоятельства! И хочется сказать спасибо опытным спутникам за те уроки выживания. Ну а с куда более длительными походами Пржевальского, Арсеньева и других землепроходцев Дальнего Востока, совершенными в иную эпоху, в гораздо более дикой местности и в других бытовых условиях, наши тогдашние «подвиги» и научные результаты сравнивать и вовсе смешно!

Название с аллюзией к произведениям Жюля Верна, Луи Буссенара или Майн Рида может обманчиво настроить читателя на легкое и даже юмористическое чтиво. Но веселья в книге немного, полета фантазии тоже мало — я изо всех сил стремился сохранить повествование документальным. Хотя полностью объективной картины тоже не ждите, ведь каждый из нас воспринимает мир по-своему. В первую очередь мне хотелось показать нелегкую «кухню» полевой зоологии. Каюсь: возможно, многовато написано про птиц в ущерб остальному, но ничего не поделаешь — их изучение было основной задачей экспедиции.

Почти тридцать лет я все подступал к изложению хроники того сезона, собирался и снова откладывал. Сама рукопись тоже шла долго и туго, спасительным решением, облегчающим и разнообразящим повествование, оказались вставки-«флешбэки» — чтобы не заскучал читатель.

Зная все дальнейшие перипетии нашего автономного похода постфактум, я хотел начать повествование энергично и брутально. Подмывало написать, как это делали признанные мастера приключенческого жанра. Например: «Вертолет выбросил нас прямо в снег!..»

Но начну все же иначе.

Часть 1

Зевинское плато

Эту заброшенную избу, притаившуюся за бурой щеткой лиственниц в самых верховьях Зевы́, мы, даже сделав несколько заходов-виражей на вертолете, еле заметили. Глаза устали следить за чересполосицей ржавых пятен начинавших оттаивать марей в белом окаймлении заснеженных ельников, за мозаикой серых льдин на черной воде Бикина и Улунги, голубоватыми извивами более мелких речек, застывших в зимних оковах. В Хабаровске, находящемся в полутора часах лета к северу, в первых числах мая уже распустилась свежая листва на тополях и березах, временами моросил теплый дождик, прилетели первые ласточки, а серые скворцы вовсю обживали скворечники. Здесь же весна лишь делала первые шаги.

Наконец штурман ткнул пальцем в левый иллюминатор и что-то сказал пилоту, тот начал снижение, и только в этот момент мы увидели сруб. От винтокрылой машины, почти задевающей вершины деревьев, из перелеска прянул лось и махами погнал через болото, поднимая фонтаны брызг. Возле избы сесть не представлялось возможным из-за глубокого снега, и Ми-8, не заглушая движка, плюхнулся на окраину ближайшей мари, в кочкарник, пропитанный талой водой.

Юра с камерой вылез первым, Николай передал ему треногу штатива — и через несколько секунд штатный оператор экспедиции уже снимал стремительный процесс выгрузки амуниции и высадки отряда. Трое экспедиционеров лихорадочно кидали вещи прямо на осеняемые крутящимися лопастями кочки и в подтаявшие потемневшие сугробы. Летчики что-то орали, пытаясь перекричать рев мотора, и стучали пальцами по часам, умоляя поторапливаться.

Обведя напоследок взглядом опустевший салон, мы выпрыгнули. Вертолет, обдав наши лица студеным ветром на прощание, облегченно оторвал шасси от земли. Сначала медленно, а затем все быстрее начал набирать высоту. Когда оранжевая стрекоза растворилась в неровном серо-голубом небе и ее гул окончательно стих, пришло жутковатое ощущение совершенно нереальной тишины и оторванности ото всех. Мы четверо, возможно, были единственными людьми на сотни километров вокруг.

На Зевинском плато Центрального Сихотэ-Алиня, выше 1000 м над уровнем моря. В северо-восточном углу Приморского края.

Однако предаваться рефлексии не было времени. Первая ходка к избе от места высадки далась трудно. Снег был глубокий, почти по пояс, пришлось, подняв раструбы болотников, сгибаясь под тяжестью груза и набирая снежной каши в сапоги и карманы, ползти почти на карачках. Пока умяли сугробы на пути к избушке, утоптали снег вокруг нее, расчистили проход к реке, по частям перенесли гору нашего барахла — прошел весь длинный световой день.

В почерневшем подгнившем срубе было сыро, затхло и тесновато, на нарах благоухала старая, почти вылезшая изюбриная шкура, но печь-буржуйка вроде в исправности. Большую красно-синюю дуговую палатку установили на утоптанном снегу с задней стороны избы — в ней собирались жить мы с Костей. Бледно-желтая Юрина палатка расположилась чуть поодаль, под сизыми аянскими елями, сплошь покрытыми горчичными бородами лишайника уснеи. Она вмещала бóльшую часть видеотехники и оставляла место лишь для одного человека. Николай, как все местные жители, предпочитал надежную крышу палатке и заявил, что будет спать в избе. В два удара топора свалив сухую елку у реки, он споро нарубил дров и начал обстоятельно топить печь.

Избушки

Охотничья избушка в тайге — самое желанное место для усталого путника, даже если это простой бревенчатый сруб «два на два» по внутреннему периметру, без особых удобств — только печка да нары. Да маленькое окошко, прорубленное напротив дощатой двери и затянутое полиэтиленом. В простейшем варианте достаточно бывает пяти-семи проконопаченных мхом венцов, крышу чаще всего делают односкатную, кроют рубероидом, кедровой или лиственничной дранкой, для тепла насыпают и утрамбовывают землю, поверх кладут мох. Пол тоже земляной, реже — из деревянных плах. На участке охотника-промысловика в Сибири или на Дальнем Востоке таких срубов бывает несколько — из расчета зимнего перехода посветлу от одного к другому. Ставят избушку в месте приметном, обычно на берегу ручья, но немного в стороне от тропы-путика. И маскируют так, что чужой пройдет — не заметит. Впрочем, чужие здесь, как правило, не ходят.

В Уссурийском крае маленькие срубы почему-то называют «бараки», избы побольше — «зимовья». Иногда избушку именуют «фáнза», на корейско-китайский лад. А кое-кто до сих пор использует старинные слова «балаган» и «стан», оставшиеся со времен освоения этих мест казачьими отрядами и первоначально обозначавшие жилища аборигенных народов. Со студенческих лет мне ближе северное название полевого домика, усвоенное на острове Врангеля, — «балóк». Правда, северный балок чаще всего сделан не из бревен и его можно перевозить на полозьях по тундре, прицепив к вездеходу. Косте слово тоже понравилось, и оно прочно вошло в наш обиход.

Хозяин этой избы — промысловик Валентин Оберёмок по кличке Обер — лет десять не посещал свой участок: уже не позволяли возраст и здоровье. Костя пересекся с ним в Охотничьем в прошлом году, и тот указал по карте, где ее найти. Весьма приблизительно, конечно!

Скоро внутри избушки уже уютно потрескивал огонь, выгоняя сырость и замещая запахи. Снаружи звенящее безмолвие нарушалось только журчанием переката на реке и еле слышным гортанным «кррук» ворона. Вдруг между стволов корявого елово-лиственничного редколесья на пару минут выглянуло заходящее солнце, вызвав залп песен корольковых пеночек — крошечных перелетных птичек, совершенно не ассоциирующихся у нас с суровым зимним пейзажем.

— Вот это да! Пеночки среди сугробов! — не смог сдержать восторга я.

— В общем-то, неудивительно — май месяц на дворе, первые волны мигрантов даже сюда должны уже прилететь, — рассудительно отозвался Костя.

— Эт-то радует! — ввернул свое любимое присловье Юра.

Чувство оторванности от остального мира прошло, наоборот, появилось предвкушение предстоящей большой и интересной работы — как обычно в начале экспедиции. Пока все было хорошо и шло по плану.

В половине шестого утра нас разбудили крики черных журавлей. Не такие трубные, как у давно знакомых серых журавлей, но более звучные и высокие, чем у журавлей канадских (по крайней мере, на мой слух). Как по мне, крики любых журавлей — ликующие серебряные фанфары, и только в воображении поэтов и писателей они почему-то преобразились в печальный символ осени — прощальное меланхолическое курлыканье улетающего на юг клина. Ну что же, отлично — один из основных объектов исследований в верховьях Зевы на месте!

После теплого спальника в палатке совсем не жарко, а снаружи и вовсе легкий морозец, градуса три-четыре. Лес стоит оцепеневший в искрящемся пушистом инее. Пока вылезаешь — страгиваешь его пласты, и он скользит по гладкой синтетике купола, непременно норовя попасть за шиворот. Завтракать собрались снаружи, да и еду готовить на костре оказалось быстрее и удобнее, чем на печке в тесноте дома. Быстро смастерили стол на кóзлах, сели на чурбаки, дожидаясь, пока вскипит вода в котле, и слушая птичий концерт.

Вчерашней гнетущей тишины как не бывало — предвкушая ясный день, активно запевают пятнистые коньки и синицы московки. Им вторят флейтовые скороговорки синехвосток, бодрые пулеметные очереди корольковой пеночки, тоненький писк королька. Изредка доносится тихое пленьканье сибирской завирушки, издалека скрежещут кедровки, чуть позже с монотонным жужжаньем вступают юрки. Четко вырисовываясь в молочно-голубом небе, мимо лагеря пролетает пара журавлей. Лепота!

За завтраком для экономии времени и объема будущего груза добиваем «дошираки» в пенопластовых корытцах, купленные в Хабаровске на первое время. Первое знакомство с «быстрорастворимой» корейской лапшой произошло у нас с Костей несколько лет назад благодаря Юре: «Мужики, у нас в Приморье новое восточное диво — не надо ничего варить, засыпал приправы из пакетика, залил кипятком, закрыл крышкой — и через три минуты можно есть! С непривычки островато, но приправы можно поменьше сыпать!» По неприхотливым экспедиционным меркам блюдо было вполне съедобным, но для полного рациона хотя бы на неделю пешего маршрута не годилось — объём слишком велик. А для быстрого перекуса — вполне! Кстати, в этот раз в Хабаровске Юра поразил нас другой корейской новинкой — сушено-солёными кальмарами, прекрасно идущими под пиво.

* * *

Правильное время для старта первой экскурсии по местным болотам, марям, в поисках журавлиных гнезд мы все-таки прозевали. Трогаться надо было раньше — с рассветом, по морозцу. Не было еще 10 часов, когда наст перестал держать и тройка исследователей стала проваливаться по колено, а то и «по развилку», по меткому выражению Юры. Барахтались, теряя силы, где-то двигались ползком или даже перекатывались. Рядом, сквозь голубоватую толщу, глубокими ямами к самой земле уходили свежие лосиные следы. Едва-едва читались на зернистой, как сахарный песок, поверхности фирна [1] парные четки колонкá. Темными протаявшими пятнами выделялись кучки заячьего и глухариного помета.

Наконец, оторвавшись от кромки елово-пихтового леса по борту долины, мы вышли на обширную верховую марь, где снега, по счастью, было мало. Юра, единственный из нас, кто уже видел и снимал гнезда черных журавлей, глядя в карту, предложил для эффективности разделиться и прочесать болото с трех сторон — от самых истоков собственно Зевы, от Правой Зевы и от Маревого ручья, — а затем встретиться в центре. Ответственный обладатель единственного GPS-навигатора Костя засек координаты, и мы разошлись.

В устье Правой Зевы мне пришлось форсировать несколько проток, в основном по опустившемуся на дно неровному льду. По самой Зеве шел активный ледоход, вверх по реке, навстречу льдинам, то и дело перелетали селезни крякаши. По скользким ноздреватым заберегам вились цепочки старых следов выдры. Здесь же, как фонариками светя лютиковыми грудками и подхвостьями, суетились горные трясогузки. Коротко подлетывали, ловя первых, еще сонных ручейников и веснянок.

Ходить по не до конца оттаявшей мари было куда проще, чем по прирусловому лесу. Кочки мягко пружинят, но снизу чувствуется твердая мерзлота, а не предательская зыбкая топь, как летом. Правда, нужно все время смотреть, куда ставить ногу, чтобы избежать глубоких, заполненных снежно-водяной кашей ям-мочажин между кочками. Ближние к лесу края мари заросли чапыжником и багульником, к центру кустов становилось меньше. На оплывших кочках — выцветшие космы прошлогодней травы, рыжеватые подушки сфагнума, зеленые веточки подбела с розовыми бутонами-бубенчиками, нити клюквы с мелкими листочками и прозрачно-темными прошлогодними ягодами.

Из леса донеслась раскатистая барабанная дробь, продолженная истошным заунывным криком «крю-крю-крю-крю — клиии». Ага, есть желна, большой черный дятел. Интересно, где он здесь дупла себе долбит, стволы ведь не той толщины! Низкими хриплыми посвистами перекликаются краснощекие дальневосточные снегири, пронеслась стайка пролетных бурых дроздов. В мелком тальнике, окружившем большую темную лужу с белесой глыбой льда посередине, вдруг коротко прочирикала полярная овсянка. С вершины обломка сухой лиственницы ей отозвался черноголовый чекан — такой же маленький черно-белый комочек, но с рыжим пятнышком в центре груди. На фоне серо-бурого пятнистого задника мари озаренная солнцем трехцветная птичка выделялась столь живописно, что хоть садись и рисуй! Или хотя бы снимай… Но фотоаппарат я впопыхах забыл в палатке.

После полудня вязаная шапка, телогрейка и свитер плавно перекочевали в походный рюкзачок, на солнцепеке стало жарко и в штормовке. Птицы примолкли, слышнее стало жужжанье проснувшихся мух, запорхала бабочка-крапивница.

Центральную часть мари, где должна была состояться наша встреча, от меня скрывала гряда рёлок [2] из чахлых редкостойных лиственниц. С окраины ближайшей рёлки я, одного за другим, спугнул двух каменных глухарей. Огромный темный петух вдруг снялся с нижних сучьев и сразу скрылся за деревьями, оставив меня стоять столбом с колотящимся от неожиданности сердцем. И это притом, что, в отличие от нашего глухаря, каменный не устраивал при взлете страшного грохота и вообще летел удивительно легко. Глухарку же я рассмотрел хорошо — она долго перелетала с листвяга на листвяг, вертела головой, топорщила бородку, глухо квохча. На западную глухарку-копалуху эта оказалась совсем не похожа — гораздо стройнее, без рыжего нагрудника, с более частой рябью холодного оттенка. Выглядела скорее как гигантская тетерка.

Глухари глухарями, но вот журавлей я так и не встретил. Они несколько раз кричали где-то в отдалении — и все. Обходя третью рёлку, замечаю впереди, в колышущемся мареве, большое двигающееся темное пятно. Пригибаюсь: лось? изюбрь? медведь? Оказалось — Юра. На своем маршруте он поднял не меньше пяти глухарей, издалека снимал пасущегося журавля, но признаков беспокойства у гнезда тот не проявлял. Через полчаса к месту рандеву подошел Костя, он долго выслеживал пару журавлей, правда гнезда они тоже не показали. Двинули в ту сторону. Юре удалось поснимать журавлей, кружащих над нашими головами (судя по поведению — холостых), а Костя, усевшись на кочку, картинно выливая воду из сапога и выжимая портянку, с одного дубля выдал целое интервью на камеру.

Обратно брели долго, постоянно поджидая Юру, снимающего с рук то красивые пейзажи, то ближние планы — отражение неба в разводьях между кочками, растения, первых мохнатых шмелей. К балку вышли лишь к четырем часам, изрядно уставшие.

Оставленный на хозяйстве Николай времени даром не терял. Он нарубил дров, сложил аккуратную поленницу. Построил лабаз для провизии и вещей между трех молодых белокорых пихт. Подстрелил двух рябчиков из своей одностволки и сварил густой «куриный» борщ, используя остатки овощей, купленных в Хабаровске. Поблескивающие на снегу справа от двери чешуйки и внутренности, распятые на воткнутых вокруг костерка рожнах коптящиеся тушки хариусов свидетельствовали о том, что наш проводник еще и успешно порыбачил на незамерзающем перекате.

Николай

Из своих спутников Николая я знаю меньше других, всего второй день. Он — житель крохотного поселка Охотничий (традиционно называемого местными Улунгá) на реке Светловодной (она же Улунга), близ ее слияния с Бикином. Улунга — крупный левый приток, берущий начало на Центральном Сихотэ-Алине, как и Зевá, но впадающий в Бикин южнее ее. В прошлом году Костя брал Николая проводником в ходе обследования бассейна Ключевой (или Бачелáзы, полноводного правого притока Бикина, длиной около 80 км). Он зарекомендовал себя с лучшей стороны, обладая покладистым характером, хорошо ориентируясь в тайге, бесперебойно обеспечивая группу дичью, рыбой и создавая бытовые условия.

В том сезоне я не смог присоединиться к Костиной экспедиции, а когда мы приплыли в Улунгу со среднего Бикина три года назад, Николая не встретили — он был на своем промысловом участке на Бачелазе или вовсе в отъезде. Сейчас, вылетая из Хабаровска на Зеву, мы сделали небольшой крюк до Охотничьего. Выгрузили часть продуктов и вещей, не предназначавшихся для первой автономки, высадили двух коллег-орнитологов для стационарной работы в окрестностях поселка и забрали Николая с рюкзаком, ружьем, топором, котелками и железной бочкой-контейнером.

В Улунге все выглядело еще бурым и пожухлым, ни зеленой травки, ни проклюнувшейся листвы, но и снега не наблюдалось — не то что на Зевинском плато! Коллеги Виталий и Геннадий планировали в ближайшие месяцы заняться поисками гнезд, детальными наблюдениями за тонкостями гнездовой биологии и поведения избранных видов пернатых. Эти исследования совсем не предполагали длительных пеших и лодочных маршрутов по неизведанной горной местности, сопровождающихся общей инвентаризацией авифауны, поисками закономерностей экологического и географического распределения птиц, да еще и заказанными съемками редких видов. То есть того, чем собиралась заниматься наша группа.

Николай сразу вызвал у меня симпатию. Маленький, ладно скроенный и крепко сшитый, с приятными чертами лица, про него так и хотелось сказать — типичный славянин из глубинки. Небольшие голубые глаза, крутой лоб, короткий, слегка курносый нос, подстриженные рыжеватые борода и усы. Когда он снимал стеганый подшлемник, обнажалась большая, круглая, аккуратная лысина, благодаря которой Николай сразу начинал смахивать на Ленина времен эмиграции. Был он немногословен, но с правильной речью, без особых жаргонизмов и матюгов, так свойственных многим местным жителям. Из-за ранней, как и у Ильича, лысины возраст Николая определялся с трудом — думаю, ему было чуть за 40.

Ни на Зевинском плато, ни в других районах, которые мы планировали обследовать в этот весенне-летний сезон, он не бывал, так что проводником в этот раз считался весьма условно. Скорее — человеком, отвечающим за обустройство полевого быта.

После позднего обеда мы занялись скучным, но необходимым делом — разбором и сортировкой вещей и продуктов в мешках, баулах, вьючниках, ящиках и коробках. Что-то надо было отложить на местные маршруты с одной-двумя ночевками, что-то упаковать для дальнейшего сплава и так далее. Для середины лихих девяностых, когда попытка снарядить любую экспедицию сталкивалась с почти непреодолимыми трудностями, экипированы мы были неплохо! В основном это заслуга Кости, который умудрялся получать в своем институте и прочих местах гранты на экспедиции и с наибольшим профитом отоваривать грантовые деньги. Я и другие коллеги тоже участвовали в закупках, упаковке и отправке. Какое-то казенное снаряжение удавалось взять в наших научных учреждениях. Большая часть еды и вещей заранее приехала грузовыми рейсами в Хабаровск, часть мы докупили уже там.

В нашем багаже присутствовали две оранжевые надувные трехместные лодки с двулопастными байдарочными веслами. Мешки с мукой, макаронами и крупами, собственноручно насушенными сухарями, по паре ящиков тушенки и сгущенки. Четыре толстых брезентовых баула, в которые были сложены тенты, куски полиэтилена, веревки, стропы, сети-паутинки для птиц, патроны, рыболовные снасти, аптечка, запасная одежда и обувь, инструменты и прочее оборудование. Коробки с сухим молоком и порошковой картошкой, солью и содой, чаем и приправами, растительным маслом, бульонными кубиками, таблетками сахарозаменителя вместо сахара (в автономках борьба идет за каждый грамм и кубический сантиметр). Весьма разнообразящий экспедиционное меню яичный порошок в Хабаровске достать не удалось. Провианта мы взяли в обрез (на себе же все таскать!), но с наибольшей энергетической ценностью. Определенные надежды возлагались на подножный корм — рыбу и дичь, крапиву и черемшу, молодые улитки папоротников и ранние грибы-ягоды.

Много места занимала аппаратура, включая видеокамеру, коробку кассет Sony miniDV, аккумуляторные батареи, маленький бензиновый генератор (под его тихое тарахтение мы засыпали впредь почти каждую ночь) и захваченные из поселка канистры с бензином. Венцом всему была 200-литровая Колина бочка из-под горючего с двумя просверленными в бортах дырками и отрезанным сваркой пятисантиметровым верхним кругляшом, диаметр которого расширили ударами молотка. Эта часть емкости использовалась как крышка, с натягом надевающаяся на остальную бочку и закрепляющаяся болтами в сквозных отверстиях. Такая бочка-контейнер — наилучшее средство для обеспечения сохранности продуктов и прочих вещей от посягательств медведей и грызунов на лабазах и в надолго оставляемых балках. По крайней мере, так уверяли опытные Николай и Богдан, у которого мы обычно останавливались в Улунге. Вместе с бочкой весь багаж весил почти тонну.

Разбирая очередной баул, я вытащил свернутые болотные сапоги и бросил их Юре для перепаковки. Юра задумчиво покрутил носом:

— Знаешь, Жека, есть хороший таежный способ: наливаешь водки или спирта в сапоги и целый день ходишь, балдеешь — алкоголь прямо через кожу впитывается. А если жена попросит дыхнуть — легко! Тут, видимо, кто-то уже использовал…

Я похолодел. Действительно, внутри баула пахло спиртом. И чем дальше я его разбирал — тем отчетливее. Наконец я вытащил подозрительно легкую 10-литровую пластиковую канистру, обмотанную для амортизации тентом. В одном из нижних углов канистры змеилась тонкая трещина, через которую постепенно вытек весь спирт, взятый в экспедицию. Очевидно, емкость повредили при каких-то очередных погрузках-перегрузках (хотя мы поместили ее в центр баула), а за неделю путешествия багажа до Хабаровска спирт успел испариться настолько, что снаружи баул не пах вовсе.

— Та-ак, получается, что как минимум до июля у нас только две поллитры лимонной водки, да и то одну вчера уполовинили за приезд? — мрачно изрек Костя. Водку мы купили в Хабаровске — на первые дни, до распаковки багажа.

— Не-е, я на такое не подписывался! — протянул практически непьющий Николай.

Перспектива вырисовывалась так себе. Спирт был нужен для препаровки и сохранения некоторых научных сборов, «протирки оптических осей». Но в первую очередь, конечно, для поддержания морального духа коллектива, для сугреву в непогоду, снятия усталости и напряжения после тяжелой работы и внештатных ситуаций.

В унылом молчании мы продолжили разбирать вещи. Солидарно с нами природа тоже пригорюнилась, набежали тучи, пернатые замолкли. От многоголосого хора, приветствовавшего нас утром, ничего не осталось. Но тут у лагеря появилась парочка пушистых птиц, похожих на странную помесь вороны с синицей.

Кукши. Нарушая тягостное безмолвие радостным гнусавым «кей-кей…», они мгновенно расправились с рыбьей требухой возле балка и до самого вечера вертелись поблизости в ожидании новых подачек. Остались они и на завтра-послезавтра, добровольно взяв на себя роль мусорщиков, подъедающих наши съестные отходы.

С кукшами нехитрый полевой быт пошел как-то веселее. С утра птички дежурили у входа в сруб, разглядывая карими бусинами глаз и окрикивая скрипуче-мяукающими голосами каждого входящего-выходящего. В возбуждении они то и дело топорщили небольшие темные хохолки, зрительно увеличивающие голову. Круглые лобастые головы в сочетании с короткими, слегка вздернутыми черными клювиками придавали кукшам умилительный облик персонажей мультфильмов и усиливали сходство с синицами, а не с сойками или воронами, как полагалось бы по родству. Неровным ныряющим полетом они и вовсе напоминали бумажные самолетики; среди бело-серо-голубого пейзажа то и дело вспыхивали ржавчатые пятна на их поясницах, закругленных крыльях и хвостах.

Бóльшую часть дня нагловато-осторожные кукши оставались хозяйками лагеря — по «бетонному» с ночи насту четверо двуногих уходили прочесывать постепенно освобождающиеся от белого покрова мари, продолжая поиски гнезд журавлей. К полудню наступала оттепель, солнце палило с густо-синего неба, рушились ослепительные снеговые перемычки над речкой, бордово-сизыми шариками светилась на рыжих моховых подушках перезимовавшая клюква. Обратный путь был традиционно тяжел: вымотавшиеся за день исследователи снова и снова проваливались в раскисший снег, которого было еще много в лесистых понижениях.

Вечерами, когда мороз опять крепчал, мы грелись у костра или печки, а кукши забирались вглубь ближней лиственницы, за желто-седые бороды лишайника уснеи, к самому стволу. Там они прижимались друг к другу и распушали свое и без того рассученное густое оперение, превращаясь в мягкие дымчато-кофейные шары с торчащими вниз «ручками» хвостов. Точно так же поступала еще одна пара наших пернатых нахлебников — синички пухляки. Днем синиц больше интересовала старая шкура изюбря, вывешенная Николаем для просушки. Пухляки прилежно выщипывали из нее пучки шерсти для выстилки гнезда и уносили к большой елке, стоявшей на полпути к Зеве, — там у них было дупло.

Кукши признаков размножения не выказывали, хотя по идее в это время у них должны быть большие птенцы в гнезде или даже слётки. А в небесной лазури по утрам кувыркались, гудя атласным пером, вóроны. Эти тоже гнездятся очень рано, а вот поди ж ты — здесь брачные игры еще в разгаре.

Ворон

Ворон для меня — особенная птица. Эволюционная попытка отряда воробьиных выдвинуть из своих бесчисленных рядов некое подобие грозного и гордого хищника — большого, с прекрасными летными качествами и опасным клювом, компенсирующим отсутствие острых крючковатых когтей. Хищник получился универсальный и специфический, с заметным уклоном в падалеедение и собирательство всего, что плохо лежит. При этом — с уровнем интеллекта, заметно превышающим уровень любого орла, ястреба или коршуна. Впрочем, и более мелкие врановые — признанные умницы. Вокализация воронов необычайно богата и разнообразна, а основное «кррук, кррук» — очень музыкальное и деликатное, сродни скорее трубным кликам журавлей и лебедей и совсем не похоже на надсадное карканье ворóн.

Во времена моей юности ворон считался редкой птицей Подмосковья, не то что сейчас. При этом он давно и широко освоил добрую часть Северного полушария — от арктических островов до мексиканских и тибетских нагорий и от Атлантики до Тихого океана. Всегда и везде интересно наблюдать за повадками внушительной черной птицы: вот она вальяжно мерит землю неторопливыми размашистыми шагами и вдруг суетливо засеменит, мелко запрыгает, словно пытаясь удержать равновесие. Ни дать ни взять бравый отставной полковник, поскользнувшийся на натертых паркетах дворца императрицы! А уж как может передразнивать других птиц, зверей и даже человека! Не зря у индейцев Северной Америки, народов Арктики и севера Евразии ворон считался священной птицей, а то и божеством.

На Зевинском плато в небольшом числе попадалась и большеклювая ворона — немного уменьшенная карикатура на ворона: утрированно горбатый клюв, более высокий умный лоб, такие же ромбовидный хвост и блестяще-черное оперение. Но лишена она окладистой бороды, придающей ворону солидность и степенность! И голос совсем другой — тоже не обычное карканье, а чуть натужное размеренное «ха… ха… ха» с ударением в начале фразы. В отличие от ворона, предпочитающего на Дальнем Востоке горы, большеклювая ворона более обычна в нижних поясах. Ее раскатистый хриплый хохот привычно сопровождал нас повсюду в тайге, на марях и в пойменном лесу вдоль Бикина и его притоков.

Естественно, погода на плато время от времени преподносила сюрпризы, вмешиваясь в неотвратимо-поступательный ход весны. Пара ясных ночей с пронзительно-звездным небом выдалась очень холодной, созвездия загадочно мерцали, а температура спускалась к –10°. Подмерзнув в палатках в первую такую ночь (увы, не было у нас тогда термобелья и полартековых флисок!), следующую мы всем скопом провели в избе, потеснив Николая. Утром он безропотно принялся за строительство дополнительных нар. Все оставленные на улице вещи задубели до звона и оттаяли только к половине десятого. Остатки влаги в ведре, мисках и кружках превратились в ледяные кругляши.

Зима вернулась 9 мая. Тяжелые низкие облака полностью придавили сопки по периметру плато. Резкий ветер принес с востока мелкий колючий снег, порой разыгрывалась настоящая метель. Сквозь завывание ветра и непрерывный шорох снега лишь изредка попискивала синица. Еле видная под снегопадом, пролетела скопа, таща в лапах пук сухой травы — очевидно, подновляет свое огромное гнездо, накануне обнаруженное нами в устье Малой Зевы. Мы проводили ее сочувственными взглядами — вряд ли хищнику удастся сегодня порыбачить. А на гнезде наверняка уже намело сугроб.

Но маршрут никто не отменял! Теплилась надежда, что журавли в такую пору будут более плотно насиживать кладку и взлетать ближе, чем обычно, демаскируя гнездо. На очередном болоте — белое безмолвие, встречный снег сечет лицо. За весь день встретили одного конька и одну пеночку. Тяжело чавкаем сапогами между побелевшими кочками, нарушая сложный желтоватый узор из торфяной жижи вперемешку со снегом. Среди набродов зайцев, глухарей и лосей видны недавние следы одинокого журавля, но и только.

Обследовали марь до восьми вечера. Едва не заблудились, лишь окончательно замерзнув и промокнув, подались назад. К этому времени с небес повалило густыми пушистыми хлопьями, начало стремительно темнеть. С заснеженных елок у реки неохотно срывались рябчики, протаявшие участки русла вновь покрылись ломким сероватым ледком. Впервые ужинали в балке, в синих сумерках снаружи мело, на палатках и столе росли высокие белые шапки.

Зато следующим утром Юра не без удовольствия режиссировал драматичные кадры нашего с Костей выхода из полузасыпанной палатки в восьмисантиметровый слой рыхлого свежевыпавшего снега. Через час заметно потеплело, снег напитался влагой, с деревьев начали с шумом срываться увесистые гирлянды кухты [3]. Под крышей избушки в ряд выстроились сосульки, слегка подсвеченные больным красноватым солнцем, еле проглядывающим сквозь пелену туч. Часа через три громоздящиеся вокруг влажные сугробы стали ощутимо оседать, зазвенела капель, но во второй половине дня небеса снова прорвались снегопадом.

Непогода испытывала нас несколько дней, мокрый снег переходил в ледяной дождь и обратно. Иногда хмарь угрожающей плотной пеленой сползала с северных сопок, заполняя нашу котловину туманом и моросью так, что почти невозможно было высушить одежду, а залезание в отсыревшую палатку становилось сущим мучением. Чтобы не простыть (эх, по стопочке бы порой не мешало!), натирались «бальзамом» — топленым барсучьим жиром, захваченным Николаем. Из гибкой лозы и обрывков рыбацкой сети Николай соорудил на пробу нечто вроде снегоступов, но крепить их на резиновые сапоги оказалось морокой, и идею пришлось похоронить.

Потом на плато снова возобладала весна. Потеплело, вода в реках и ручьях начала резко прибывать. Там, где мы по утрам переходили водные препятствия по мостам голубых наледей и сахарно-снежных надувов, на обратном пути приходилось искать броды. Усиливаясь с каждым днем, плыл особый ранневесенний запах: сложная гамма из ноток талого снега, болотной воды, прошлогодней растительной ветоши и прели, нагревшейся на солнце хвои и смолы. Мы с наслаждением вдыхали его полной грудью.

Опять появились бабочки и прочие насекомые. На поверхности мелких лужиц цвета круто заваренного чая, как из ниоткуда, возникли водомерки и каемчатые пауки доломедесы, по дну ползали улитки. Вдруг резко активизировалась герпетофауна. Как-то после полудня по мочажинам на всех марях разом затурлыкали бурые лягушки, а к вечеру они уже успели отложить студенистые комки икры. Лягушки здесь, похоже, были сибирскими, с красными пятнами на пузе и бедрах, а не дальневосточными, с ровным желто-розовым низом, как на марях нижнего Бикина. На сухой гриве, заросшей несколькими видами ягеля и низенькими кустами сибирского можжевельника, мы поймали еще вялую живородящую ящерицу.

На озерце в центре живописной округлой мари, напоминающей неглубокую тарелку, резвились селезни. Гулко ворковали гоголи в белых манишках и с пухлыми белыми щечками. Пищали резиновыми игрушками свиязи с кремовыми лысинками над голубыми клювами. Издавали хриплое раскатистое «керррр» большие крохали со сливочно-розовым низом. Нежно свистели «трик… трик…» тонко расписанные чирки-свистунки с блестяще-зелеными зеркальцами на крыльях. То ли пролетные, то ли все уже местные. Самок-уток на такое количество кавалеров казалось маловато, хотя, скорее всего, они в своем скромном оперении лучше сливались с окружающей средой. Невесть как оказавшуюся здесь «южанку» — самку черной кряквы — то скопом, то по очереди атаковали с гнусавым кряканьем несколько самцов обычной кряквы. Она всеми силами старалась уйти от насилия, чреватого гибридным потомством, и спасалась от назойливых преследований под свисающими с кочек соломенными прядями осоки.

Юра поставил в кустарниковом ольшанике у озера скрадок, укрытый маскировочной сеткой, и частенько сидел там целый день, снимая разнообразную утьву и куличье. Иногда позади скрадка кричали журавли, и Юра круто разворачивал свою технику внутри убежища, в надежде наконец-то засечь в объектив расположение гнезда. Приходил в лагерь уже после заката — к 10 вечера.

По ночам, прежде безмолвным, с неба доносился свист крыльев, слышались гусиный гогот и грустные свирели тундровых куликов — тулесов и бурокрылых ржанок. На болотных разводьях к местным куличкам чернышам присоединились северяне: фифи, щеголи и азиатские бекасы. По опушкам кочевали стайки пролетных овсянок-крошек, лапландских подорожников, гольцовых коньков и зеленоголовых трясогузок. У реки запел первый самец седоголовой овсянки, а через пару дней — первый самец таежной мухоловки. Появились большие подорлики и ястреба-перепелятники, как-то через весь небосклон величественно продефилировал орлан-белохвост, а крупные светлые канюки ежедневно токовали в бледной синеве над кромкой леса. Однажды, продираясь через прирусловой ельник по колено в снегу, мы с удивлением и радостью заметили в лазурной вышине одинокого стрижа-колючехвоста — первого вестника подступающего лета.

Верхний Перевал

«А под Верхнеперевальской сопкой в тенистых местах наверняка уже распустилась джефферсония», — думал я на маршруте, щурясь от солнца и набивая рот горстями терпко-кислой и сочной прошлогодней клюквы. Джефферсония сомнительная — замечательный декоративный первоцвет Уссурийского края! Розетка тускло-зеленых сердцевидных листьев, багровеющих к краям, и пучок нежных цветов на длинных стеблях — тычинки желтые, а светлые шестилепестные венчики словно подержали несколько минут в густом бордово-фиолетовом вине типа «Изабеллы» или «Черных глаз». Конечно, в начале мая в здешних лесах цветут и ветреницы, хохлатки, фиалки, селезеночник, гусиная лапка, но с первой же встречи именно джефферсония для меня — символ дальневосточной весны.

Первые годы Костя и я начинали знакомство с бассейном Бикина с низовьев. Главной базой служил поселок Верхний Перевал. Верхний он, конечно, по отношению к Васильевке, Звеньевому, Лесопильному, Бурлиту, Алчану — населенным пунктам, расположенным еще ниже по реке, в зоне освоенной человеком маньчжурской лесостепи, тянущейся вдоль Уссури с юга на север. В прежние времена поселков и деревень было больше, ныне многие исчезли. Например, Нижний Перевал — некогда он образовывал с Верхним Перевалом одно поселение, называемое просто Перевал, затем Красный Перевал. А выше все разрастающегося Верхнего Перевала начинается последний на всем Дальнем Востоке крупный массив почти не рубленной уссурийской тайги, доходящий до водораздельных хребтов на севере, востоке и юге.

Сейчас лишь небольшие поселки Красный Яр, Олон, Соболиный и Ясеневый стоят на таежных берегах. В среднем течении Бикина дорог уже нет, единственной транспортной артерией остается река, и до последнего поселочка Улунги (это уже верховья) можно добраться только на лодках. Либо по воздуху — на заказанном в районном или областном центре вертолете.

В конце апреля — начале мая, запоздалыми веснами, мы заставали в Верхнем Перевале и утренний иней, и тонкий белесый ледок над высохшими лужицами, а порой пробрасывало и зарядами снежной крупы. И это почти на уровне моря, на широте примерно между Ростовом-на-Дону и Астраханью! О дальневосточных климатических причудах метко говорится в местной пословице: «Широта-то крымская, да долгота колымская».

Верхнеперевальская сопка стояла еще прозрачная, монгольские дубы поскрипывали голыми ветками, а у их подножия лежал толстый ковер сухих скрученных листьев. И все равно она имела какой-то южный, кавказский облик. Сквозь шуршание опада под ветром едва пробивались тихие посвисты еще не улетевших на север серых снегирей, цыканье только что прибывших с юга желтогорлых овсянок. Лишь молодецкое бульканье и залихватский свист местных резидентов — поползней легко перекрывали шелест палой листвы.

Как-то раз шорох опада на сопке показался нам особенно громким, несмотря на весьма слабый ветер. Мы терялись в догадках: кабанов, косуль или изюбрей не видно, кто же бродит вокруг? Решили, что проснулся барсук или еж, как вдруг из вороха медной листвы выглянула серая птичья головка с хохолком и обведенным белой окружностью темным глазом.

Мы застыли в недоумении. Головка еще несколько раз появлялась то здесь, то там, как перископ подводной лодки. Потом поодаль возникла вторая голова, и тут уж сомнения отпали — алый клюв, ниспадающий хохол, броские белые поля над взъерошенными рыжими щеками. Мандаринки — уточка и селезень. Они промышляли прошлогодние желуди под рыхлым слоем грохочущих дубовых листьев. Недаром одно из местных названий мандаринки — «желудевка» (хотя на Дальнем Востоке эту утку чаще называют «японкой»). Мелькая меж толстых дубовых стволов, спугнутые мандаринки с какими-то чаячьими криками полетели вниз вдоль склона — на спасительную реку. Впереди, как полагается у уток, самка, за ней самец, выглядящий со спины в полете непривычно темным и невзрачным — куда скромнее селезней кряквы, касатки или чешуйчатого крохаля. Зато сидящий на воде или ветке — он, конечно, настоящий красавец, одни паруса над спиной чего стоят!

Даже дружной теплой весной пойма у поселка уже зеленела вовсю, а сопка долго оставалась голой и бурой. Дубы подергивались горчичной дымкой лишь к середине мая.

Расширяя круг поисков, мы осознали, что до дальних марей трудно добраться из базового лагеря даже за долгий световой день. Пришлось уходить с ночевками, планировать временные лагеря. Названия болотам давали условные, рабочие: Большая марь, Узкая марь, Круглая марь, Дальняя марь, Сухая марь, Затяжная марь. Ориентироваться даже с помощью GPS-навигатора было непросто, то и дело нас ожидали топографические открытия. Узкая марь в конце концов оказалась отделенным рёлками карманом Большой мари — стоило зайти с другой стороны. Устье Малой Зевы отстояло от нашего лагеря заметно дальше, чем указывала карта. Мы пользовались ксерокопиями карт-двухкилометровок, на которых мелкая речная сеть оказалась нанесенной весьма условно, а линии-изогипсы и цифровые обозначения высот прочитывались не всегда. И уж конечно, не были обозначены конфигурации болотных и лесных массивов.

Николай то ходил с нами, то оставался на базе выполнять продовольственную программу. Он ловил ленков и пластал их надвое, затем наносил поперечные надрезы на мякоть, не трогая кожу. Между прочим, чукчи, готовя юколу (сушеная или вяленая рыба, чаще лосось), к таким ухищрениям обычно не прибегают. Усыхая на солнце, подсоленная рыбья плоть скукоживалась кверху и книзу от надрезов и превращалась в твердые кубики с изнанки кожи — отличный порционный сухпай. Провялившиеся половинки ленков с деревянным стуком раскачивались на вешалах вокруг избы, напоминая гирлянды узких красновато-бурых флажков. А к нашему возвращению, экономя казенные продукты, Николай готовил манэ — удэгейское блюдо из рыбы, томленной большими кусками в малом количестве едва кипящей воды. К утру остывшее малы превращалось в настоящее заливное с очень нежным вкусом.

Придя с маршрута и окинув взглядом очередной улов Николая, столь же азартный рыбак Юра забывал про усталость, хватал спиннинг и убегал на ближний перекат. Он не успокаивался, пока не приносил хоть одного ленка или парочку «хайрюзов». Все ленки были мерные — полуметровые и полуторакилограммовые, очень красивой окраски — жемчужно-золотисто-оливковые с россыпью круглых черных пятнышек, окаймленных светлыми ореолами. Плавники отливали малиновым. Снулые ленки быстро темнели, и на боках рыб вдруг проступали рыжие ромбовидные пятна. Некрупные серебристые хариусы с радужными знаменами на спинах шли в основном на уху. Увы, как известно, какой бы вкусной ни была уха, без сопровождения стопочкой ее можно смело переименовывать в рыбный суп!

Желудки ленков оказывались неизменно набитыми небольшими раками, длиной примерно в мизинец. Некоторые рыбы были уже с икрой, и мы делали малосолку в большой алюминиевой миске. В бассейне Бикина нам везде встречался только тупорылый ленок, которого ихтиологи считают то отдельным видом, то экологической расой ленка острорылого. В среднем течении иногда попадались рыбины по пять и больше килограммов.

Юрий

Важное весеннее мероприятие в любой деревне, любом селе на большей части нашей страны — посадка картошки на личном огороде или поле. Базируясь в Верхнем Перевале, мы почти сразу же по приезде помогали старикам-хозяевам — Борису Константиновичу и Анастасии Ивановне в этом хлопотливом трудоемком занятии. Мероприятие происходило на майские праздники, порой позже, в зависимости от погоды и фенологии. Помочь родителям обычно приезжали и Юрий Борисович с женой Инной. Оба были сотрудниками заповедника «Кедровая падь», он — орнитологом, она — ботаником. Тогда-то, лет пять назад, мы с Юрой и познакомились.

На Юру мы смотрели как на живую легенду. Он родился на Бикине, в не существующем ныне таежном поселке Сяин, когда его отец работал там учителем. С 19 лет Юра вел наблюдения за животными в «Кедровой пади» и на озере Ханка. Затем, параллельно с учебой в Уссурийском пединституте, обследовал почти весь нижний и средний Бикин в качестве младшего напарника известного ленинградского орнитолога Юрия Болеславовича Пукинского. Пукинский десять сезонов изучал жизнь дальневосточных сов, в первую очередь загадочного и малоизученного рыбного филина. Начал в 1969 г. на юге Приморья — в той же «Кедровой пади», затем по совету Бориса Константиновича перебрался на Бикин. В фокусе исследований оказались и другие редкие и скрытные птицы, в том числе черные журавли, или журавли-монахи. Первые в истории гнезда этих журавлей два Юрия и Борис нашли на марях среднего Бикина в середине 1970-х. Натуралисты не обошли вниманием и особенности распределения, экологических предпочтений, гнездовой биологии фоновых птиц Уссурийского края, включая воробьиных. Самостоятельные исследования Юры на Бикине до и после сотрудничества с Пукинским тоже заслуживали уважения.

Однако куда больше, чем просто орнитолог, Юра был известен как замечательный фотограф дикой дальневосточной природы. Его снимки гнездовой жизни птиц, запечатленной сначала на черно-белую, а затем на цветную пленку, считались классическими, а многие виды пернатых были сфотографированы впервые в мире. Он первым обнаружил и сфотографировал тростниковую сутору в тростниковых крепях озера Ханки (и нашел ее гнездо), нашел гнездо синей мухоловки с яйцом ширококрылой кукушки, доказал гнездование хохлатого орла в России. В 1991 г. Юра стал первым российским фотографом-натуралистом — лауреатом известного международного конкурса Wildlife Photographer of the Year.

Глядя на потрясающие кадры с гнездами черных, даурских и японских журавлей, а также выкармливающих птенцов рыбных филинов, ястребиных сарычей, зеленых квакв, личинкоедов, широкоротов, китайских иволг, райских мухоловок, мы всегда спрашивали: как возможно снять такое? И Юра охотно делился премудростями ремесла — как неделями искал гнезда, сутками безвылазно сидел в скрадках, боясь не то что выйти, а лишний раз пошевелиться, чтобы не демаскировать себя и камеру. Как строил лабазы на соседних деревьях, вровень с интересующим гнездом, и долго ждал, пока привыкнут птицы (сейчас достаточно поднять в небо дрон с аппаратурой!). Как на Ханке по ночам, по пояс в воде буквально по метру двигал вперед лодку с шалашом, чтобы подобраться по заросшему низкой осокой мелководью к гнезду пугливых японских журавлей.

В своем заповеднике он устраивал хитроумные засидки на дальневосточных леопардов, настораживал фотоаппарат натянутой леской и стал первым, кто снял этих замечательных пятнистых кошек. Он с удовольствием показывал нам распечатанные кадры из готовящегося альбома: леопардов, осторожно крадущихся в зарослях, сидящих на скальных останцах, переходящих ручей по поваленному дереву. И это учитывая, что о цифровых фотоаппаратах и реагирующих на движение фотоловушках никто из нас в те времена почти не имел представления. А вот нынче крупными планами леопардов из «Кедровой пади» уже никого не удивить!

Время от времени Юра принимал участие в наших коротких вылазках вокруг Верхнего Перевала, но в большой экспедиции оказался в такой компании впервые. Начальство заповедника со скрипом отпустило сотрудника на несколько месяцев в самый полевой сезон — только после писем из академии наук, организованных Костей. Юра никогда не поднимался выше Улунги, и посмотреть самые верховья бассейна Бикина было его давней мечтой. Кроме того, Костя соблазнил Юру съемками для телеканала National Geographic — будучи опытнейшим фотографом, он куда менее уверенно чувствовал себя в плане видеосъемок, хотя нельзя сказать, что делал только первые шаги на этой стезе.

У Юры жилистый кряжистый торс, выпуклые крестьянские скулы, обветренное лицо с вечным землисто-бурым загаром, лучи морщинок у чуть прищуренных глаз. Прямые темные волосы падают на лоб отросшей челкой, окладистая борода разделена ровно посередине, от центра усов до подбородка, контрастным ромбом чисто-белых волос. На симметричный седой клок в бороде, придающий Юре определенный шарм, я непроизвольно обращал внимание в первые дни знакомства с ним, пока не привык. Юра — самый старший член нашей команды, прямо перед поездкой ему стукнуло 45.

Очередной временный лагерь мы разбили на закате у границы светлого лиственничного редколесья и густого ельника. Ужинали у костерка, слушая брачные песни чернышей на ближних мочажинах и вечернюю перекличку черных журавлей с еще не обследованной мари. Я сушил на кольях штаны, портянки и сапоги — при подходе к месту ночлега ухнул по пояс в бочаг, замаскированный снежной перемычкой. Обсуждали завтрашние планы, с тревогой поглядывая на затянутое зябкими мурашками облаков небо.

Вдруг прилетел глухарь и опустился на ягельник метрах в 150 от палатки. Не спеша побрел, склевывая прошлогоднюю бруснику, иногда задирая длинный хвост, пуша бороду и односложно тэкая. Временами он косился на невесть откуда взявшийся красно-синий купол и замершие рядом три темных силуэта, но особого беспокойства не выказывал. Мы постепенно отмерли и стали доедать кашу. В сгустившемся сумраке услышали шумные взмахи крыльев — еще один прилетел и сел на листвяг чуть поодаль.

«Ну что, посмотрим утром — вдруг прямо посреди тока очутились!» — помечтал Юра, залезая в палатку.

Мы проснулись в предутренних сумерках, разбуженные одним из лучших будильников для охотников и орнитологов — звучными щелчками примерно в ста метрах от палатки. Осторожно выглянули: вон он, сидит на лиственнице и издает четырехсложное сухое щелканье в четком убыстряющемся темпе — «тэк, трэк, тэ-тэк… тэк, трэк, тэ-тэк…». Словно стук кастаньет или копыт по камням. Наш, западный, глухарь тэкает бесструктурно, но более размеренно и гулко, с каким-то булькающим звуком, словно вода толчками вытекает из узкого горлышка. Подспудно ожидаешь от каменного глухаря и знакомого шипяще-скрежещущего «кичи-вря… кичи-вря… кичи-вря…». Но скирканья в его брачной песне нет — только тэканье. Считается, что во время исполнения второго колена наш глухарь не слышит посторонних звуков, что позволяет охотнику на несколько шагов приблизиться к осторожной птице и в конце концов выйти на верный выстрел. А каменный, получается, и не глохнет вовсе?!

К счастью, за ночь серый войлок облаков разогнало, а при ясном небе светает быстро. Глухарь ненадолго перебирается на макушку дерева, эффектно вырисовываясь золотым петушком, потом снова спускается в среднюю часть кроны, иногда замолкает, ходит по ветвям, ловко переставляя мохнатые лапы. Издалека с разных сторон ему отзываются еще два. Мы действительно в центре тока!

Юра и Костя лихорадочно расчехляют аппаратуру, мешая друг другу, стукаясь в тесноте палатки локтями и лбами. Начинаем снимать, чуть высунув объективы из расстегнутого входа, потом, осмелев, выбираемся наружу. Заметив нас, петух замолкает, перелетает на другую лиственницу, но через некоторое время снова начинает токовать. В какой-то момент слетает на землю и расхаживает вокруг лагеря, то полностью исчезая в зарослях багульника, то скрываясь в синих тенях деревьев, то четко проявляясь силуэтом на полосах снега.

Временами по ходу движения его озаряют первые розовые лучи, и глухарь из графического контура, словно вырезанного из черной бумаги, становится объемной скульптурой с проступающими цветами. Красные брови, зеленый блеск нагрудника и буроватый оттенок спины скорее угадываются, дорисовываются глазом, но контрастные белые пятна на лопатках, крыльях, кроющих перьях хвоста выделяются вполне отчетливо. И становится видно, что это не обычный глухарь, а совсем другая птица! Менее массивная, поднятый хвост держит ступенчатым домиком, а не сплошным веером. Клюв темный и по-тетеревиному маленький, а не огромный белесый крючковатый шнобель, любому орлану впору! Во время рулад из раскрытого клюва вырывается облачко пара, голова кивает, по тонкой вытянутой шее пробегает волна, иногда острые перья макушки топорщатся подобием хохолка. Несколько раз Юра подбирался с камерой на 20–30 м, ближе глухарь не подпускал — отбегал, сложив хвост, или отлетал.

Ток продолжался почти до девяти утра. Было еще морозно, но уже ярко светило солнце, запели пятнистые коньки, раздалась дробь дятла, над марью проблеял бекас. Где-то далеко и высоко еле слышными звенящими фанфарами трубили пролетные лебеди. Мы вскипятили и выпили чаю, а глухарь все ходил между серо-лиловыми стволами лиственниц, правда щелкал уже реже, а потом и вовсе замолк и незаметно исчез. Вот он — результат безлюдья! Наверное, и наши европейские глухари, к которым сейчас с такими хитростями подбираются охотники, некогда были столь же непугливы на токах! На следующее утро представление повторилось, а разошедшийся глухарь токовал почти до полудня!

За прошедшие дни Юра уже не раз снимал глухарей и глухарок во время прочесывания марей. Однажды он заставил нас ходить кругами вокруг одинокой сухой лиственницы, на вершину которой взгромоздился спугнутый им здоровенный петух. Пока мы отвлекали внимание осторожной птицы, оператор подобрался почти вплотную и запечатлел краснобровую бородатую голову в полный кадр. Еще одного каменного глухаря нам с немалым трудом удалось добыть, чтобы пополнить научные фонды — в Зоологическом музее МГУ не было экземпляра этого вида с Сихотэ-Алиня, а остеологическая коллекция Палеонтологического института нуждалась в полном скелете взрослого самца.

Крепкий на рану трофей, камнем упавший с дерева и, казалось, убитый наповал, на земле встрепенулся и смог отбежать в сторону на десяток метров. Кожа с перьями оказалась настолько прочно пришпиленной сухожилиями к мышцам, что мне пришлось потратить немало усилий, чтобы грамотно осуществить кропотливый таксидермический процесс и, подрезая связки, не порвать неосторожно шкуру. Еще дольше и тщательнее препарировал могучий скелет и особенно длинный низкий череп Константин. Темное жесткое мясо птицы, всю зиму постившейся на веточках лиственницы и хвое кедрового стланика, сильно отдавало смолой и явно не относилось к категории деликатесов. Рябчики шли у нас куда лучше! Ну а объемистый сизый кишечник и прочие потрошки и обрезки добычи достались нашим милым нахлебникам — кукшам.

Рябчики

«Какая ж тайга без рябчика?» — частенько приговаривал Николай, проверяя костяной манок, перед тем как отправиться на поиски пропитания. Эта самая обычная и доступная боровая дичь много раз выручала нас в разных, не только бикинских, экспедициях, когда провиант подходил к концу.

Как-то в начале мая на Верхнеперевальской сопке мы с Костей добыли четырех рябчиков на двоих, не вставая с бревна: один свистел в манок, другой стрелял. Самцы-петушки как заведенные летели на заветное «фиить-фьюить-ти-ти-те-тю», проносились над нашими головами, садились напротив, вытягивая шею, удивленно склоняя голову набок, топорща хохолок. Потом, в свою очередь, окликали прячущуюся самку или невидимого соперника: топорщили оперение, надувались шариком и свистели, одновременно втягивая голову и прижимая хохол.

Тем вечером мы соорудили в котелке густую лапшу с кусками рябчатины и набранными тут же, дважды проваренными строчкáми. Хватило и на утро. А если надо перекусить на скорую руку — обычно поворачивали туда-сюда над костром наколотые на палочки и натертые солью и перцем грудки. Плоть рябчика — очень белая и нежная по сравнению с курятиной и, на мой вкус, более пресная. (На самом деле я вообще не любитель птичьего мяса, что странно для орнитолога, по служебным обязанностям регулярно коллектирующего птиц.) Вообще, в наших экспедициях в котел шло любое мясо — в том числе от добытых с научными целями воробьиных размером со снегиря и больше, включая дроздов, дубоносов, врановых. Да и мелочь порой попадала в похлебку для навара. Не пропадать же добру!

На сопке над излучиной Алчана, недалеко от Верхнего Перевала мне как-то довелось найти гнездо под поваленным стволом березы — ямку среди палой листвы с одиннадцатью бежевыми яйцами, покрытыми мелким частым охристым крапом. Повезло — рябчиха ушла прямо из-под ног, шелестя сухим опадом. У меня это было уже второе рябчиное гнездо — первое я отыскал еще в студенческой юности на Вологодчине. Далеко не каждый орнитолог может похвастаться такой удачей: рябчик считается одной из наиболее скрытно гнездящихся наших птиц.

Рябчик интересовал меня и как объект систематики и биогеографии. Где-то в бассейне Бикина, от низовьев к верховьям, его рыжеватый амурский подвид сменяется серым сибирским. Все рябчики, добытые на Зеве и Улунге, были сибирскими, но я хотел понять, как далеко по поймам проникает в тайгу амурская раса и что творится с подвидами на горных водоразделах.

В середине мая Зева окончательно вскрылась. Вода в реке по-прежнему оставалась прозрачной и холодной до ломоты зубов, но приобрела еле уловимый талый аромат и красноватый оттенок. Время уже поджимало, пора было перебазироваться на лодках в новое место — ниже по реке. По нашим окончательным подсчетам, в окрестностях лагеря находилось не более одной-двух территориальных пар черных журавлей. А изобилие первых дней нам лишь показалось: то ли птицы задержались на пролете к северу, то ли просто холостые кочевали по марям без пары. И ни одного гнезда мы так и не нашли! В ответ на дотошные расспросы Кости Юра пожимал плечами:

— Да как прежде находили? Наблюдаешь издалека за поведением день, другой, третий… Рано или поздно они сами показывают место. Главное, засечь смену партнеров на яйцах. Дальше — дело техники.

— Ну вот! Надо было раньше сюда забираться, пока мари еще под снегом — наверняка они гнездятся на самых первых проталинах. Искать было бы проще. Опоздали!

— Не зна-аю, не зна-аю… Может, вообще гнезд у этих нет, просто дурят нас!

— А может, у них уже птенцы вылупились и они к гнезду теперь не привязаны? Вот и не можем найти — ходят с выводком туда-сюда…

— По поведению вроде не похоже. Чаще поодиночке встречаем, значит, держатся пока порознь — один сидит, другой кормится. Но кричат-то дуэтом.

Я тоже чесал в затылке. В студенческие годы на меленьком лесном болотце в Вологодской области я почти случайно наткнулся на гнездо серого журавля. Краем глаза увидал, как с высокой желтой кочки, пригибаясь, сошла большая светло-серая птица и зигзагами стала уходить, расставив крылья и пряча голову где-то почти у ног. Сомнений не оставалось, и когда мы подошли к тому месту, были вознаграждены замечательным зрелищем. На примятой осоке, чуть попискивая и покачиваясь на согнутых пухлых розовых ножках, сидел пушистый рыжий птенец. Вокруг валялись скорлупки, а рядом лежало большое коричневое с крапинами яйцо с торчащим посередине розовым клювом. Временами клюв шевелился, исчезал и появлялся, дырка в скорлупе становилась шире. Интимный процесс вылупления журавлят был в разгаре, и мы, сделав пару кадров, поскорее ушли, чтобы не беспокоить семейство.

С гнездом канадского журавля на Чукотке проблем также не возникло. Отойдя от аэропорта Мыс Шмидта в тундру буквально на полкилометра, я едва не наступил на плоскую гнездовую постройку с двумя продолговатыми буро-крапчатыми яйцами [4] в центре и только потом заметил пару, беспокоившуюся в отдалении. С тех пор мне казалось, что найти журавлиное гнездовье не составляет особого труда. Но черные журавли сильно поколебали мою уверенность!

* * *

Сборы в дорогу — всегда хлопотное дело. Сложить палатки, собрать прочий скарб, снова упаковать вещи в рюкзаки и баулы, набить бочку продуктами в больших полиэтиленовых мешках. Надуть, спустить на воду и загрузить лодки. Лодки прочные, испытанные, сделаны по уму: носовой баллон продолжается почти на весь левый борт, кормовой баллон — на правый. Такая асимметрия лучше обеспечивает живучесть плавсредства, если один из баллонов будет пропорот. Дно — с несколькими продольными ребрами для прочности и надувается отдельно. Но все равно с лодками морока. Одна вроде подтравливает воздух, дно подкачивали несколько раз. У другой на правом баллоне плохой клапан — «лягушкой» еле надувается. Загруженные под завязку лодки сильно осели, но все равно багаж, завернутый в полиэтилен, высился горой над лоснящимися бортами, так что непонятно было, где сидеть.

От истока почти в центре плато Зева выписывает спиральную загогулину: течет сначала на юг, потом на восток, северо-восток, затем по крутой дуге сворачивает на северо-запад и, наконец, устремляется на запад и юго-запад, до далекого слияния с Бикином. Естественно, спираль осложняется меандрами [5] разной конфигурации. Мы запланировали идти по реке на восток, до впадения Перевального ручья. Тронуться в путь смогли только вечером — теплым и тихим, часов в шесть. Юра традиционно снимал с берега отплытие.

Двигались медленно и трудно — сплошные перекаты. Перегруженные лодки шоркали днищами по камням, особенно первая, груженная бочкой. За нее отвечали Николай и я. Большую часть времени мы шли по мелководью в поднятых ботфортах, опираясь на весла, — он чуть впереди, я чуть позади лодки. Регулировали ход строптивого плавсредства носовой и кормовой веревками. Навалясь, сволакивали с меляков, порой протаскивали буквально на руках, взявшись с двух сторон. Запрыгивали на баллоны в приглубых местах с сильным течением, гребли, стараясь держаться на фарватере. Отталкивались от берегов и дна, чтобы лодка не попала под опасно свисающие коряги и не наскочила на коварные каменистые кóрги (как их называл Николай — «корчи́»). Так же поступали со второй лодкой Юра с Костей. Вероятно, идти берегом, срезая излучины, было бы проще и короче, но как перетаскать столько вещей?

Километра через три река стала глубже, но ýже и извилистей. Пошли завалы — небольшие, но полностью перегораживающие русло. Расчищая путь, Николай сноровисто перерубал стволы точными ударами топора — любо-дорого смотреть. Догорел морковно-красный закат, стремительно смеркалось, после девяти вечера температура резко понизилась. Все мы уже не раз залили болотники и намокли почти по пояс, и это оказалось чувствительно.

В наступившей темноте проскочили устье Перевального, и пришлось 400 м тянуть лодки назад — против быстрого течения. Наконец зашли в спокойный заливчик напротив ручья и еле-еле вытащили обледеневшие лодки на кочкарник заболоченной поймы. Дальше высился коренной берег, и мы, вооружившись фонариками и разойдясь для большего охвата, принялись искать в кромешной тьме безлунной ночи и почти арктическом холоде место для лагеря. Мне повезло: практически сразу обнаружил над заливчиком хорошую сухую полянку, с трех сторон окруженную густым еловым частоколом. Выискав место без кочек, почти на ощупь разбили большую палатку. Коченеющими руками вытащили из лодок вещи и накрыли их огромным куском полиэтилена. Он мгновенно покрылся инеем. Уфф, наконец-то можно развести костер, обогреться, обсушиться и хлебнуть обжигающего чаю, прежде чем заползти в холодный сырой спальник!

На следующее утро выяснилось, что вчерашнее путешествие не прошло даром. Большинство вещей, включая находившиеся в бочке, изрядно подмокли, несмотря на полиэтиленовую защиту. Надувное дно нашей с Николаем лодки, прогнувшееся под непомерной тяжестью бочки, прохудилось от контакта с острыми камнями перекатов и корг. Снизу красовалось несколько длинных порезов в толстом резиново-матерчатом слое. Спустившее после первой же пробоины дно, естественно, еще больше отвисло книзу и подвергалось все новым и новым ударам. Фактически лодка держалась на бортовых баллонах. Запасная резина и клей, конечно, были, однако площадь поражения выглядела устрашающе. Дно не столь нагруженной лодки пострадало меньше, но и там появились неприятные потертости.

Всю первую половину дня мы разбирали вещи и развешивали их на кустах для просушки. Благо было ясно и тепло, все разделись до пояса, греясь на солнышке. К счастью, видеотехника, включая генератор и запасы кассет, осталась сухой. Наиболее чувствительной потерей представлялись намокшие и слипшиеся рулоны туалетной бумаги. Подтираться лопушком мы были еще как-то не готовы, да и самих лопухов вокруг пока не наблюдалось. Однако, не поддавшись отчаянию, я вознамерился спасти ценный груз — терпеливо расчленял плотные рулоны на слои, как мог выжимал, разматывал куски и вешал их на ветки. Развевающиеся по ветру многочисленные светлые ленты на чапыжнике и еловых лапах придали нашей поляне праздничный вид и навевали ассоциации с буддистскими или шаманскими ритуалами. Высыхая и коробясь, покрываясь сероватыми разводами, ресурс потерял в презентабельности, сильно прибавил в объеме, но восстановил функциональность.

О чем молчат беллетристы

Символично, что буквально через пару лет туалетная бумага фирмы Zewa заполонит наш рынок. Какой каламбур мог бы получиться — Zewa на Зеве!

Кстати, меня с детских лет интересовало, как обходились без туалетной бумаги путешественники прошлого. Что использовали вместо нее? Газеты? Листки путевых дневников? Листья растений? Пучки травы или мха? И документалисты, и беллетристы стыдливо обходили стороной этот деликатный момент.

Вообще, писатели приключенческого жанра весьма схематично описывали повседневный быт своих героев в полевых условиях. Из их произведений следовало, что в экзотических уголках Земли путешественники, охотники и прочие исследователи и авантюристы питались исключительно собственноручно убитой дичью, поджаренной на костре, реже — провяленной на солнце. В виде исключения — свежевыловленными моллюсками и рыбой, также испеченными на углях. При этом даже использование соли не упоминалось! Имели ли они возможность разнообразить свой рацион хлебом, какими-то крупами, овощами, подножным растительным кормом в качестве дополнения — так и оставалось неясным. Эпизодическую дегустацию персонажами совсем уж причудливых плодов, типа дуриана, я опускаю.

Как литературные и настоящие герои боролись с неизбежными на однообразной мясной диете изжогой, гастритом и прочими недомоганиями желудочно-кишечного тракта? Брали ли они в путешествия запасы чая, кофе, сахара или пили только ключевую воду и, если повезет, спиртные напитки? Как у них обстояло дело со средствами гигиены (не только туалетной бумагой!), самыми необходимыми лекарствами или их заменителями? Особенно когда среди путешественников были дамы, как в «Детях капитана Гранта»!

Все эти вопросы, неизбежно возникавшие у меня после прочтения увлекательных книг, так и остались без ответа. Собственно, кабинетные мастера лихо закрученного сюжета и не разменивались на подобные плохо знакомые им мелочи.

Пожалуй, только Джек Лондон, действительно побывавший на островах Южных морей и на Аляске, попытался уделить внимание некоторым подробностям. Однако советских людей, привыкших к походным макаронам/гречке с тушенкой и крепкому чаю, как-то не очень убеждали лишения его золотоискателей, каждое утро завтракавших бобами с беконом и заваривающих кофе. Их повседневный рацион (в принципе, простой и калорийный) казался отечественным читателям буржуазно-деликатесным. Тем более что упоминаемые дикие юконские морозы по Фаренгейту, как выяснялось, выглядят не такими уж страшными по шкале Цельсия (в Якутии зимой гораздо холоднее). Все это неизбежно рождало недоверие к немногочисленным зарубежным беллетристам-бытописателям. Наши писатели-полевики Григорий Федосеев и Олег Куваев оказывались в этом плане куда более убедительными!

Лагерь на живописной поляне в обрамлении остроконечных аянских елей стал нашим домом на две с лишним недели, до первых дней лета. Три палатки расположились дугой на ровных местах — Костя тоже поставил свою узкую альпинистскую, с темно-синим тентом. Рядом с костром — импровизированный стол из кольев и тонких стволиков, складные стульчики и использующиеся как сиденья чурбаки. Справа — уже традиционный лабаз с водруженной на верхотуру бочкой для провианта и вещей. Долговременные лабазы обычно делают с крышей, но тут от осадков предохраняла бочка. На отшибе, за елочками — подобие полевого туалета с ширмой из полиэтилена на кольях. А на пригорке слева Николай соорудил настоящую коптильню — остроконечный чум под брезентом лодочного паруса с крючками на разных уровнях внутри. Снизу к чуму подходила крытая дерном и лапником траншея-дымоход, ведущая от костра, находящегося в стороне и ниже — в яме под крутушей [6]. При копчении за дымоходом приходилось следить — заливать и затаптывать случайно занявшийся от искр дерн покрытия. Разделанные, как для вяления, ленки холодного копчения оказались даже удобнее в качестве сухого пайка и гораздо вкуснее.

С поляны открывался прекрасный вид на русло реки, мари, рёлки и таежные леса южного берега. Чуть ниже нашего заливчика через Зеву была налажена постоянная переправа из уцелевшей лодки на длинной веревке — здесь реку уже не перейти вброд. Сам залив переходил в мелкую старицу, которую мы, отправляясь на учеты, постоянно пересекали в разных направлениях. Сверху сквозь красноватую воду было видно, как от сапог в спасительную тень камней порскают в разные стороны темные рыбки — ротаны-головешки. С зарастающих мелководий на ледяные забереги время от времени выбирались громадные черные пиявки. Чьей кровью они тут питались и что им было нужно на льду? Выползших пиявок с удовольствием склевывали прыгавшие по берегам бурые дрозды.

Из зверей никого крупнее зайца нам давно не встречалось. Беляки уже наполовину перелиняли и прятались в зарослях ольшаника и тальника. Спугнутые с укромных лежек, они лениво ковыляли через марь, смешно шлепая по лужам, а потом усаживались на сухих буграх и брезгливо отряхивали от воды еще белые и косматые лапы-снегоступы.

Кстати, кукши, так оживлявшие быт в старом лагере, здесь отсутствовали. Лишь недели через две я встретил в дальнем лесу кочующий выводок — пару взрослых и несколько молодых, уже не уступавших родителям размерами и пропорциями. Через день встретил выводок (а может, уже другой?) снова. С кукшами всегда так: они могут отсутствовать на протяжении многих километров таежных лесов и вдруг неожиданно появляться в немалых количествах на маленьком пятачке.

А новые пернатые на новом месте не заставили себя долго ждать. Выйдя первым же утром за водой к Зеве, я увидал парочку уток каменушек. Отчалив от подтаявшей ледовой кромки заберега и еле выгребая против течения, красавец самец и скромная темно-бурая самка галсами форсировали стремнину, то и дело с головой скрываясь в кипящих бурунах. Иссиня-сизое оперение брачного наряда селезня изысканно оттенялось каштановыми полями, черными и белыми пятнами и полосками. Похожим дизайном у нас отличается еще краснозобая казарка.

Потом мы встречали каменушек почти ежедневно, а однажды наблюдали, как два самца с громким своеобразным воркованием гонялись за самкой. В финале погони утка взобралась на базальтовую плиту посреди фарватера и стала безучастно чиститься там, почти скрытая курчавыми протуберанцами пены. Селезней же все время сносило потоком, и они, молотя лапами и хлопая крыльями, отчаянно старались преодолеть быстрину, оставаясь почти на одном месте. Каменушкой эту нырковую утку и назвали за привычку отдыхать на камнях среди бурного горного потока или в прибойной полосе моря. Скопления каменушек на кочевках я затем часто видел по тихоокеанским берегам России и Америки, но ярче всего в памяти, конечно, запечатлелась та самая, первая, встреча — в гнездовом биотопе, куда может добраться не каждый!

Как-то при прочесывании очередной мари (мы еще не простились с мыслью найти гнездо журавлей) я издалека услышал высокие протяжные свисты с опушки. Заинтригованно поспешил на незнакомый сигнал и увидел пару свиристелей, да не простых, а амурских, или японских. Эти помельче наших, с сернисто-желтым брюхом и малиново-красными, а не ярко-желтыми оторочками на крыльях и хвосте. Красивые редкие птички постоянно перекликались: издавали то дрожащие свистовые трельки, почти как обычные свиристели, то минорный слитный свист на полтона ниже. Мы отмечали амурских свиристелей парами и маленькими стайками всего несколько дней. Потом они пропали, пролетев через Зевинское плато с зимовок (в Японии, Корее, Маньчжурии, на юге Приморья) к местам гнездования в Приамурье, на севере Сихотэ-Алиня и Сахалина.

В другой раз мы с Юрой пересекали широкую полосу ельника, разделяющую две мари — большую и поменьше. Вдруг справа услыхали какое-то странное вибрирующее гудение, прерывающееся резкими щелчками. Остановились, стали слушать дальше. Вот снова — тихое урчание, переходящее почти в вой, нарастая и набирая гулкость, повышая тон, вдруг внезапно обрывается стуком кастаньет — раз, два, три! Снова и снова — «уууууррр… та, т-та, та!», «уууууррр… та, т-та, та, та!».

— Юр, это то, что я думаю?

— Ага, наверняка дикуша воет! Сам-то я не слышал, но по описаниям похоже.

— Везет нам!

— Да уж, эт-то радует! Ну что, посмотрим, удостоверимся?

Мы стали осторожно подкрадываться, пригибаясь под еловыми лапами. За шиворот сыпались мелкие сухие веточки, отмершая хвоя, всякая прочая колючая труха, но до того ли? Звуки доносились из самой гущи леса. Наконец нам удалось с минимальным шумом подобраться на полсотни метров ближе и выглянуть из-за толстого ствола.

Вот он — предмет вожделений! Спокойно стоит на утоптанном снегу в тени елки, аспидно-серой спиной к нам. Черноватая голова с белыми метинами и выпуклыми красными брусничинами бровей поднята, перья на шее чуть встопорщены, хвост со светлой каймой сложен и опущен. Несколько секунд — и самец приходит в движение. Постепенно задирает хвост все выше, пару раз с шелестом разворачивая и складывая его — ну просто темпераментная кокетка с веером! Черные с заостренными белыми вершинами перья подхвостья растопыриваются как иголки дикобраза, вздыбливается темное жабо. С началом урчания крылья и буроватые со струйчатым рисунком лопатки начинают мелко дрожать, и вдруг, после самой верхней ноты, — щелчок, во время которого дикуша, трепеща крыльями, совершает вертикальный прыжок на месте с разворотом на 180°. Затем следует еще один, сдвоенный, щелчок, сопровождаемый прыжком выше прежнего, но уже без разворота. А потом еще один-два щелчка, с небольшим подскоком.

Мы глядели во все глаза! Когда петушок разворачивался передом, было видно, что пестрины боков, брюха и груди сходятся опрокинутой белой елочкой по центральной линии. Иногда он надолго задумывался, «зависал», но в целом ток шел мерно, по «утвержденному стандарту» и на одном пятачке. Разве что иногда птица ленилась делать третий прыжок. Других токующих самцов мы не слышали.

— И чего его называют черным рябчиком? Вообще не похож! Какой-то недоглухарь! — одними губами шепчет Юра не в силах побороть эмоции.

— Болел в детстве! — таким же шепотом произношу я избитую остроту.

Дикуша действительно выглядела темнее, круглее и солиднее любого рябчика, но до глухаря ей было, конечно, далеко. Юре приходилось встречать дикуш на Бикине, но ток он наблюдал первый раз и был очень воодушевлен. Думаю, что моя радость даже превосходила Юрину. Я видел дикушу впервые в жизни, как, впрочем, до этого и каменушку, амурского свиристеля, зеленоголовую трясогузку, каменного глухаря.

Бёрдинг

Я не знаю натуралиста или полевого орнитолога, который не радовался бы встреченным в природе новым для себя птицам. Особенно — редким, обитающим в труднодоступных местах. По примеру некоторых коллег, возвращаясь из экспедиций, я еще в студенческие годы начал отмечать карандашом в отечественных монографиях и сводках свои «приобретения». Со временем масштабы менялись, потребовались уже мировые каталоги птиц и компьютерное ведение личного списка. Бикинские сезоны в сумме принесли мне радость первой встречи не менее чем с 80 сибирско-дальневосточными видами.

Залетное слово «бёрдвотчинг» в нашей стране тогда было еще не на слуху, но я, как и многие отечественные орнитологи, был стихийным «бёрдвотчером». Попутно, в качестве приятного хобби я собирал коллекцию увиденных пернатых — без ущерба для основных исследований, посвященных вопросам систематики, морфологии, фаунистики, биогеографии птиц. Однако явление стремительно крепло. Через пару десятилетий армия орнитологов-любителей, как и в других развитых странах, опередила у нас по численности заметно поредевшее сообщество ученых, занимающихся птицами на скудной зарплате.

Иностранное название хобби всех, конечно, смущало, но из предлагавшихся альтернатив типа птичинг (и птичер), птицезорство (и птицезор), орнитист, спортивный орнитолог более-менее в ходу осталось лишь сокращенное бёрдинг (и бёрдер). Адекватного русского эквивалента так и не придумалось. Сейчас я уже к нему привык, скорее, раздражают принятые у бёрдеров заморские термины «лайф-лист» (личный список птиц) и «лайфер» (впервые встреченный вид).

Почему-то Костя очень неодобрительно относился (и продолжает относиться) к классическому бёрдингу с ведением индивидуальных списков, априори полагая, что это лишь механическое проставление крестиков или галочек напротив названий мельком увиденных или сфотографированных птиц и заносчивое мерение крутостью лайф-листов с такими же чудаками. Он искренне верит, что, если бы орнитологи-любители, с их возможностями и оснащением (порой намного превосходящими возможности профессионалов), не занимались подобной ерундой, а кропотливо подмечали в природе более важные, серьезные вещи — было бы куда полезнее!

На самом деле бёрдвотчеры очень разные. От заточенных на призы в состязаниях «спортсменов» и коллекционеров фотографий пернатой экзотики из дальних путешествий до вдумчивых тонких наблюдателей, нередко знающих облик и повадки разнообразных птиц куда лучше узких специалистов по отдельным систематическим группам и отдельным направлениям орнитологии. И готовых делиться сокровенными знаниями — был бы спрос!

В лагерь Юра и я вернулись настоящими победителями — отыскали важный объект для съемок. Честно говоря, зимний помет дикуши Николай показывал нам еще рядом с первым лагерем, но без большого опыта его легко было спутать с пометом рябчика или глухарки. Подробное обследование окрестных еловых перелесков показало, что самцов дикуши как минимум трое. Надо было только научиться засекать их индивидуальные участки по негромким звукам, раздававшимся примерно с рассвета до восьми утра. Щелчки оказались различимы лучше завываний, с некоторых точек было слышно сразу двух «щелкунов».

Остальную часть дня дикуши молча и скрытно кормились хвоей, почками и прошлогодними ягодами. Мы засекали птиц — в основном когда они неожиданно и шумно взлетали почти из-под ног или снимались с еловой лапы. В полете их крылья издавали характерный свистящий гул. В более лесистой местности за рекой дикуша вообще оказалась почти обычна — наверное, там ее было не меньше, чем глухаря. Наперекор расхожим представлениям дикуши населяли не самые дремучие и монотонные ельники, а немного разреженные, с примесью лиственницы, по краям марей.

Несколько дней Юра с Костей потратили на съемки токовых демонстраций, предпочитая дальнего, самого матерого самца с наиболее пышным воротником. Вечерами все воодушевленно отсматривали полученный видеоматериал на дисплее камеры, хотя обычно старались этого не делать, экономя бензин для зарядки аккумуляторов.

У нанайцев, орочей, удэгейцев и других таежных народов Приамурья и Уссурийского края эта непугливая птица считалась чем-то вроде неприкосновенного запаса на черный день. Только заболевшим, обессилевшим, попавшим в крайние жизненные ситуации позволялось добывать такую легкодоступную дичь. Прочим «сондо» — табу!

И действительно, в полном противоречии с названием дикуши оказались очень доверчивы. Я бы сказал — скорее «тормознуты». Ближний самец, которого мы назвали Кешей, даже давал себя погладить, если не делать резких движений. Закончив токовать поздним утром, он раз за разом обходил свой участок в мелком ельнике по периметру, против часовой стрелки, протоптав в грязном весеннем снегу заметную белую тропинку, напоминающую неправильный удлиненный овал. У маленького ручейка притормаживал, пил воду, глотал камешки, помогающие тетеревиным птицам перетирать грубый корм в желудке. Крыльями Кеша старался не пользоваться и через толстые поваленные стволы, встречающиеся на его пути, не перепархивал, а перелезал, порой с немалым трудом.

Как-то раз Костя перегородил Кешину тропу ногой в сапоге. Почти не замедляя своего неторопливого, но целенаправленного бега, Кеша уткнулся головой в сапог и несколько раз попытался протаранить его лбом. Затем, немного помешкав, принялся взбираться по гладкой резине. Мохнатые лапки скользили, приходилось помогать себе крыльями и клювом, но воля Кеши к победе оставалась несгибаемой! О том, что можно свернуть с проторенного пути и просто обогнуть неожиданную преграду, Кеша не догадывался. Сидящий на запорошенной снегом кочке Костя кусал губы, норовившие расплыться в улыбке. Юра за камерой и я за его спиной давились, еле сдерживая смех. Наконец, преодолев препятствие с пятой или шестой попытки, Кеша побежал дальше.

Когда мы слишком уж его доставали, Кеша нехотя взлетал на ближайшую елочку. Если потихоньку приближались — уходил от возмутителя спокойствия по колючей лапе до ствола, неуклюже огибал его, а потом так же неспешно спускался по противоположной ветке, увеличивая дистанцию до преследователя. Если же снова зайти на его сторону, обойдя дерево по дуге, — действия Кеши в точности повторялись. Верность стереотипам поведения просто потрясала! Когда Кешу на елке оставляли в покое, он расслаблялся и никуда не хотел двигаться. Сорвав еловую веточку со светло-зелеными концевыми побегами, можно было поднести ее к самому Кешиному клюву, и он начинал рассеянно клевать свежую мягкую хвою, поглядывая на человека слегка затуманенным взором. Иногда, сидя на дереве, Кеша издавал тихое урчание, почти мурлыканье.

Удивительная флегматичность и малоподвижность дикуш оборачивается вполне спасительной стратегией в суровой здешней тайге. Не паникуй, замри, затаись при близкой опасности, свято надейся на маскирующий наряд — и все будет в порядке! Сколько раз каждый из нас сталкивался со «слабонервными» пернатыми, демаскирующими себя и свое потомство истеричным поведением и криками! Но не всех хищников так можно отвлечь или отпугнуть. Каждый раз приходит мысль: выдержку бы вам покрепче — и беду пронесет, никто ничего не заметит!

Я думаю, много молчаливых замерших дикуш мы пропускали на своих учетах, проходя буквально в двух шагах. Между прочим, самки нам встречались вообще единично — видимо, настолько хорош их камуфляж и скрытно поведение. Однажды, близко выпугнув курочку дикуши, мы битый час потратили на поиски ее весьма вероятного гнезда. Самка, похожая на уменьшенную копию тетерки, не выказывала особого беспокойства и не улетала, меряя шагами заросший мхом полуповаленный ствол пихты неподалеку. Пришлось нам признать свое фиаско.

Хорошо иллюстрирующая ситуацию со скрытностью дикуши поучительная история случилась у меня с гнездом каменной глухарки в центре огромной мари на северном берегу реки. Я засек место издалека по загодя вылетевшей птице и с третьего захода нашел гнездо на моховой кочке. Раздвинув кустики болотного мирта, увидел пять яиц, проверил — ненасиженные. Быстро ушел, оставив все как было. Скорее всего, кладка была еще неполная, коллектировать ее я не хотел, рассчитывая показать Юре, чтобы он поснимал насиживающую самку, а если дождемся — и вылупление. Процесс вылупления птенцов обычного глухаря в «собственноручно» найденном гнезде в свое время произвел на меня сильное впечатление.

Увы, когда через несколько дней мы с аппаратурой пришли на место, гнездо оказалось пустым, даже без скорлупок. Вот он — «исследовательский пресс» в действии. Сотни незримых глаз наблюдают за тобой и твоими манипуляциями в любом уголке природы! Проследив за мной, гнездо, скорее всего, обнаружили сообразительные вóроны или большеклювые ворóны. И конечно, разорили — унесли яйца по одному! Я пожалел, что сразу не забрал редкую кладку для музея.

Научное коллектирование

Вообще, научные сборы в экспедициях с каждым годом становятся все более острой морально-этической проблемой. В том числе для окружающих. Еще в середине XX в. полевой исследователь, изучающий птиц, не мыслился без своего основного инструмента — ружья. «Не дóбыт — не встречен!» — наставляли нас коллеги старших поколений относительно достоверности фаунистических открытий. Достоинствами считались не только охотничья жилка, но и навыки таксидермии — умение правильно снять шкурку и грамотно ее набить, зашить и уложить оперение, чтобы получилась аккуратная тушка, пригодная для музейных коллекций. Как-то во время съемок научно-популярного фильма о природе Русского Севера впечатленная местная молодежь спросила меня: где можно выучиться на орнитолога? Опередив мой ответ, коллега звукорежиссер молниеносно выпалил: «В тире!»

Времена меняются. С бурным прогрессом оптики, электроники и цифровых технологий методы изучения птиц неизбежно стали куда более щадящими. У любителей природы создалось устойчивое ощущение, что сейчас добывать для музеев птиц и их гнезда с кладками — дремучий варварский анахронизм. Еще бы — «птичек убивать нехорошо», как говорится в одном известном фильме. При этом гуманистов не смущает, что ботаники продолжают собирать гербарии для пополнения мировых ботанических собраний. Энтомологи ловят бабочек, жуков и прочих насекомых, не получая особых порицаний. Ихтиологи и гидробиологи без помех собирают обитателей пресных водоемов и морей. И даже деятельность териологов, отлавливающих мелких млекопитающих при помощи давилок и живоловок, не вызывает бурного возмущения — ну что там, какие-то мыши, крысы, землеройки и прочие «вредители», которых в природе и не видно… Другое дело — милые маленькие пташки: нельзя, зазорно! Кстати, к добыче охотниками пернатой (и четвероногой) дичи отношение большинства людей по традиции куда более снисходительное. Загвоздка еще и в том, что посетители естественно-научного музея видят только верхушку айсберга — экспозицию с чучелами (часто потрепанными и старыми), обычно не подозревая о существовании закрытых для широкой публики научных фондов с другим предназначением.

Стоит ли говорить, что любая наука должна пройти этап накопления вещественных данных? Что сборы без указания определенной информации — просто зря загубленные существа, а без постоянного ухода экземпляры быстро теряют свою кондицию и научную ценность? Что без опоры на хорошо этикетированные коллекции, адекватно отражающие разнообразие, родственные связи и все виды изменчивости животных и растений, ученые недалеко бы продвинулись в дальнейшем изучении особенностей, разных аспектов существования и взаимозависимости представителей флоры и фауны, в понимании процессов эволюции? Что с развитием молекулярно-генетических исследований, способных определить степень родства живых организмов по последовательностям ДНК, музейные образцы вдруг обрели новый смысл, а нынешние методы их препаровки заметно прогрессировали? Что созданные электронные базы мировых коллекций постепенно сливаются в мощную глобальную сеть, доступную для многих пользователей? Что для коллектирования в «поле» мы ежегодно запрашиваем разрешения в природоохранных организациях, отдельно на охотничьи и не охотничьи виды, обосновываем квоты изъятия, минимизируем ущерб? Между прочим, наши американские коллеги давно показали, что годовая добыча всего пяти гнездовых пар ястребов заметно превосходит годовые объемы научных сборов мелких птиц по всей стране! К счастью, почти сошли на нет ряды владельцев частных зоологических коллекций, а их сборы постепенно концентрируются в крупных государственных хранилищах.

Суть проблемы, конечно, не в рациональных, а в эмоциональных доводах. Мы довольно легко срываем цветок или давим насекомое, случайно попавшее под ногу, не задумываясь об их возможной редкости. И терзаемся раскаянием, даже непреднамеренно лишив жизни красивую птицу или крупное млекопитающее — наших куда более близких собратьев с высоким уровнем нервной организации и сложным поведением.

Конечно, гуманные способы изучения животных станут все более и более превалировать и дальше. Хотя вред от них дикой природе тоже есть. Взять, к примеру, пресловутый фактор беспокойства — исследовательский пресс, неизбежный отход при отловах, кольцевании, мечении, установке передатчиков, работе автоматических фотокамер. Но пополнение научных коллекций для расширения базиса многих и многих исследований будет осуществляться еще долго. На мой взгляд, оно не прекратится никогда. И кто знает, может быть, ДНК, выделенная из хранящихся в музеях проб тканей, послужит возрождению разнообразия живых организмов, когда других способов уже не останется.

Жаль, что в ходе наших исследований на Бикине я еще не знал, что через пару лет в дополнение к тушкам надо будет брать и пробы тканей!

По большому счету сам я не охотник, хотя мне, конечно, знаком азарт выслеживания и восторг от добычи важного и нужного трофея. И все же отнимать жизнь у птиц, даже с благими целями, эмоционально тяжело (а с возрастом угрызения совести только усиливаются). В этом плане ружейным охотникам легче, чем прочим коллекторам: перед выстрелом все затмевает выброс адреналина в кровь, а после, жалей не жалей, ничего уже не исправить.

В пору бикинских экспедиций у меня (в отличие от Кости) даже не было еще своего ружья и птиц я добывал в основном посредством постановки паутинных сетей. Естественно, коллектировал выборочно — в фондах Зоологического музея МГУ, где я работаю, несмотря на многие десятки тысяч экземпляров орнитологических сборов из нашей страны и всего мира, до сих пор существуют белые пятна по некоторым птицам, особенно из труднодоступных регионов. Мои сборы из бассейна Бикина порой в полтора-два раза увеличивали немногочисленные серии ряда дальневосточных видов, позволяли лучше разобраться в их географической, половой, возрастной, сезонной и индивидуальной изменчивости. И все равно на некоторых пернатых у меня никогда не поднималась (и не поднимется) рука — каждый коллектор по своей совести устанавливает индивидуальные красные линии.

Препарировать и сохранять тушки в походных условиях бывает очень непросто, трудоемко и времязатратно. Костя понимающе относился к этой специфике моей работы, но иногда и он воспринимал ее болезненно — особенно когда из-за препараторских дел откладывались какие-то маршруты, менялись планы. Однажды мне скрепя сердце пришлось взять для коллекции заблудившегося птенца лесного дупеля. Увы, вышедший к нашей стоянке симпатичный комочек пестрого пуха на несоразмерно больших паучьих ножках был обречен. Несмотря на целенаправленные поиски, родителей (неизменно выдающих себя истерикой, когда рядом выводок) обнаружить не удалось, а выкормить пуховичка самим представлялось непосильной задачей. Экземпляров птенцов из дальневосточного очага обитания этого кулика в музее не было, но, несмотря на мои оправдания, Костя заклеймил меня словом «душегуб». Мы разругались и не разговаривали несколько дней — настолько тяжелое впечатление на него произвел эпизод.

Ему тоже надо было собирать и обрабатывать птиц на скелеты для коллекции Палеонтологического института, но с ружьем Костя ходил прежде всего для добычи «мясной» дичи и на случай встречи с медведем или тигром. Как-то раз мы утопили его двустволку, когда вдвоем перебирались через протоку Бикина по большому завалу из стволов. Бревна, на которые я только что положил дробовик, чтобы он не зацепился за нависающий сук, на секунду разошлись — и ау! По счастью, после нескольких заныров мне удалось нащупать ружье и поднять его со дна, иначе напарника ждали бы в Москве неприятные объяснительные в милиции и процедуры списания пропажи. На Зеву Костя оружия не взял, здраво рассудив, что для нужд экспедиции хватит арсенала Николая и Юры, а лишняя тяжесть в автономке ни к чему.

Возле лагеря я с помощью Кости поставил на кольях две семиметровые паутинные сетки — одну в пойме, между купами ольшаника, другую на опушке ельника. В бассейне Бикина для кольев лучше всего подходят ошкуренные прямые стволики черемухи, молодой ольхи, чозении, крупного ивового тальника. Но на плато черемухи и чозении не встречалось вовсе, а тальник и ольховник были низкорослы и хлипковаты. Каменная береза оказывалась слишком корявой, молодые пихточки и елочки — слишком мутовчатыми и смолистыми. Приходилось использовать в качестве жердей чахлые болотные лиственницы — довольно прочные и не особо сучковатые, хоть часто и закрученные пологим штопором вокруг оси.

Подходя к сетям, всегда интересно гадать — кто попался? Фон отлова первоначально составляли пухляки и корольковые пеночки, потом в массе пошли пятнистые сверчки [7] — гораздо раньше, чем мы стали их слышать и видеть. Затем сверчков сменили мухоловки-мугимаки. С сетями весной всегда так — они лучше выявляют только что прибывших мигрантов, чем глаза и уши орнитологов. Меня это поразило еще в первый сезон на Бикине, когда я начал целенаправленно отлавливать овсянок для изучения. На поляне пойменного леса неделю ловились сплошь желтогорлые и седоголовые овсянки, как вдруг подборы всех трех сетей оказалась забиты таежной овсянкой — сначала самцами, потом самками. Таежная схлынула дней через пять, пролетев через пойму к хвойным угодьям на сопках, и две другие овсянки быстро восстановили статус-кво.

Попавшихся кедровку или дятла было издалека слышно по оглушительной какофонии, а выпутывать их — сущее мучение: мало того, что слух страдает, так еще приходится беречь пальцы от мощных клювов и острых когтей. Нужные экземпляры птиц я отбирал для коллекции, подавляющее большинство отпускал, стандартно проверив их пол, возраст, наличие линьки и степень упитанности. Самыми драными выглядели взрослые кедровки — выцветшие старые перья контрастировали с еще недоросшими новыми, крылья и хвост светили большими окнами-прорехами. Зато молодые кедровки, только что вылетевшие из гнезда, щеголяли свежим опрятным оперением. Дальних пернатых мигрантов я кольцевал. Скорее для интереса, осознавая, что вряд ли когда-нибудь получу возвраты. Колец взял мало (дефицит!), их приходилось экономить.

Часто ветер валил то одну, то другую сеть, мы их поднимали и чистили. А один раз веревочную растяжку пойменной сетки порвал какой-то крупный зверь, наверное лось. В дождь и туман сети ловили плохо — их намокшее полотно с уныло провисшими струнами и слипшимися ловчими карманами становилось заметным. Если на следующее после дождя утро случался заморозок, снасти не функционировали совсем — «деревянная» дель [8] не гнулась, в перекрестьях нитей висели крохотные белые шарики льда, в которые превратились дождевые капли или конденсат тумана. Чтобы не допустить ненужных травм и гибели запутавшихся птиц, паутинки надо было проверять довольно часто, поэтому перед долгими маршрутами я приводил сети в нерабочее состояние: сдвигал подборы и сматывал тонкую частую дель в иссиня-черный лохматый жгут между кольями.

Уходя на целый день на марь или в лес, мы захватывали котелок, заварку, бульонные кубики, сухари и юколу из ленков — все это почти ничего не весило и не слишком оттягивало плечи, и без того нагруженные оптикой, ружьями и прочим снаряжением. Собирались с индивидуальных маршрутов в условленном заметном месте и в условленное время, устраивали совместный перерыв на обед. Однако журавли продолжали нас дурачить, дикуш и глухарей мы отсняли и постепенно стали заниматься другими делами.

Юра соорудил себе очередную засидку на очередном озере. Нам с Костей пора было приниматься за учеты мелких птиц. Николай продолжал обустраивать быт и рыбачить. Как-то, возвращаясь с проверки сетей, я застал его идущим с дальнего плеса с тайменем за спиной. Голова рыбины возвышалась над плечом, хвост болтался ниже колен невысокого рыбака. Несмотря на приличные размеры, таймень был худой — весил всего килограммов восемь. Похоже, самец — хвост и анальный плавник горели морковным тоном. Вечером мы ели наваристую уху из головы и хвоста, а несколько следующих дней — нежно-розовое манэ, вкуснее, чем из ленков. На самом деле наш квартирмейстер все рассчитывал подстрелить косулю («козу», как говорят местные), чтобы навялить и накоптить для маршрутов не только рыбы, но и мяса. Порой он пропадал с ружьем на весь день, но с крупной четвероногой дичью на плато как-то не задалось.

По вечерам Костя то и дело спрашивал у Николая, не скучно ли ему, не жалеет ли, что присоединился к нам. Дескать, мы тут все время заняты — наблюдаем и снимаем птичек и природу, а у тебя занятия более жизненные, но… прозаические, что ли!

Николай разглаживал бороду и степенно отвечал после паузы: «В хорошей компании скучно не бывает! А так-то — что ж… Я полжизни этим прожил — костер, дрова, рыбалка, охота. Мне привычно, зимой в тайге и тяжелее приходится. Живу-то бобылем. А с вами интересно, разговоры мудреные».

Обязанности завхоза, плотника, добытчика и главного повара Николай совмещал без видимого напряга. Командовал, блестя лысиной над исходящим паром чайником и булькающим в котелке варевом: «Товарищи ученые! Несите чашки и кружки!» Чашками он по сибирской традиции называл миски. Орудовал только видавшей виды деревянной некрашеной ложкой: «С железной есть невкусно!»

Тянулись нескучные экспедиционные будни. Весна была уже в полном разгаре и двигалась вперед семимильными шагами. Именно эту ее пору я люблю больше всего! Каждый день приносил фенологические и орнитологические новости. Пожалуй, лучше всего о них дают представление некоторые выдержки из моего дневника.

«17 мая. Утром первая песня овсянки-ремеза (до этого кочевали молча). Появился изумрудный "пух" на лиственницах. Начала цвести осока. На марях пустовато (ветер), спариваются черныши, встретили средних кроншнепов, длиннопалого песочника и "ручного" журавля, подпускающего совсем близко. У лагеря с разных сторон токуют три-четыре самца вертишейки. Возможно, слышал вертишейку начиная с 11 мая, но принимал ноющие крики за голос ястреба-перепелятника. К 10 вечера Костя и Николай ушли спать, а мы с Юрой сидели до полуночи и слушали мохноногого сыча, кричащего за рекой. В бинокль его видно, несмотря на темноту: сидит открыто, почти у вершины елки. Но слышно только сидя, встанешь — шум реки мгновенно заглушает.

18 мая. Первая ночь без заморозков. Днем душно, накрапывает дождик. Первый поющий дубровник и бледноногие пеночки. Вечером появились одиночные комары. Конечно, это "добрый комар" Theobaldia alascensis, знакомый мне по Енисею, он и там первый — крупный, флегматичный, с дымчатыми крылышками. Не спеша садится и долго ходит, примериваясь, куда бы вонзить хоботок. При этом туповат, не слетает при угрозе удара возмездия. На небе "кошачьи хвосты" — циррусы, перистые облака, предвещающие смену погоды.

19 мая. Дождливо, хмуро, во второй половине дня стороной прошла первая гроза. Потом ненадолго прояснилось, великолепная яркая двойная радуга. С утра сюрприз: два личинкоеда по ольхам, вечером еще один "южанин" — дубонос. Первая самка дубровника, а самцов в округе уже два. Явно продолжают прибывать пятнистые сверчки — проявляются уже не только в сетях, но и визуально: молча шмыгают в нижнем ярусе, бегают по бревнам, нас не боятся совсем. Только сегодня запел первый. На мари за лагерем кормится дальневосточный кроншнеп, судя по огромному клюву — самка. К вечеру прояснилось, небо леденцово-зеленое.

20 мая. Снова заморозок, ясное утро, день теплый, но ветреный. Хорошая вокальная активность, появились глухая кукушка, светлоголовая и толстоклювая пеночки, пестрогрудая мухоловка (с такой же вертикальной посадкой, как у сибирской мухоловки, но отличимой брюзжащей позывкой "бррст… бррст…"). Постоянно кричат и барабанят желны. Чижи вылетают стайками кормиться на сережках ивы. Но к полудню все смолкает (кроме гиперактивной корольковой пеночки, конечно), снова оживает после четырех. Вечером опять орал сыч, единожды пропел соловей-красношейка. Полночи на западе полыхали зарницы, но вторая гроза тоже прошла мимо.

21 мая. Солнце встает в 6:10. Сплошной туман, не видно другого берега. Мари лишились последних снежников, оттаяли, ходить стало тяжелее — зыбко. Но в лесных перемычках глубокого снега еще достаточно, и он стал совсем непроходимым — серая насыщенная водой каша. Появились журчалки и стрекозы-стрелки, зацвел болотный мирт. Сети исправно ловят. Вечерняя зорька — неровное розовое зарево на полнеба. В этом призрачном освещении — первая летучая мышь.

22 мая. Мелкий дождь, временами переходящий в морось. Лиственницы еще больше позеленели и издают нежный запах. Проклюнулись листья у спиреи, пробилась первая свежая травка, в пойме — щетки хвощей. Около половины девятого вечера у лагеря заржал первый соловей-свистун, активно поют пятнистые сверчки.

23 мая. Туман, дождь, абсолютно серый день. Ветер с востока нагнал сплошные тучи. Уже муссон? Снимаем быт, работу с паутинными сетями — как раз попались свистун, самец восточной малой мухоловки (интересно: пролетный или гнездится здесь?).

24 мая. Вроде начало проясняться, но потом ветер сменился на западный. И все погнало обратно. Поползни строят гнездо в дупле. Второй день у палаток поет непонятный дрозд — вроде бледный, но песня кажется сложнее. Может, оливковый? К вечеру в просветах туч — серебристый молодой месяц.

25 мая. С утра туман, сыро, при этом — отличный птичий вокал. Неумолчно орут обе кукушки — и глухая, и первая, обыкновенная. Первые песни синего соловья, зеленой пеночки, певчего сверчка. Очень активны свистуны (поют и на земле!), корольки, мугимаки, московки. Днем дождь. На маршруте встретил удода, шикарного сизого самца малого перепелятника. На перекате токуют три перевозчика, все время перелетают с берега на берег, бегают, вертикально задирая крылья. Непонятно, кто из них самка. Быстро прет трава, зацветает калужница. Молодые кисточки на лиственницах показались уже на 4 мм.

26 мая. Пасмурно, накрапывает. Первая таежная овсянка — конечно, матерый черногорлый самец. Под вопросом — песня синей мухоловки, хотя так может петь и черноголовый чекан: не устаю удивляться его способности к звукоподражанию. Нашел еще пустое гнездо-шалашик корольковой пеночки на лапе пихты, на высоте 2,5 м! [9] Почти всю ночь — необычайно сильный дождь с градом, гроза.

27 мая. Тучи и морось до полудня, потом сильный западный ветер. Хорошая птичья активность, подошли пеночки-таловки, сибирские мухоловки, ширококрылая кукушка. Вроде слышал пестрогрудку (малую?). Таежных овсянок уже пара. На марях пусто — редкие дубровники, чеканы; на лыве [10] у Юриного скрадка — серая цапля, большой улит. Чернышей стало мало (неактивны? насиживают?), совсем замолкли вертишейки — видимо, пролетели, места не их. Вода, поднявшаяся после дождей, спадает, осока на луговинах уже достигает 30 см, трава — 10 см, пучки свежей хвои — 1 см. Вечер ясный, тихий и прохладный, мимо лагеря дважды пролетел крупный тетеревятник.