Пролог

…В полумраке их старого, пропахшего сыростью дома каждый угол был ему ненавистен. Привалившись к стене, он смотрел в закопчённое окно. На улице стоял холодный март, но от печки шло приятное тепло. Он знал, что через пару дней всё должно измениться. Пропадёт город, смоет его грехи, как в Священном Писании сказано. Всё, что было здесь живым и дышало, умрёт, исчезнет. Ни зверей, ни птиц, ни травинки, ни пылинки не останется.

А вот ему бы задержаться здесь, сидеть, ждать, пока хлынут в город воды мщения. И воды эти скроют навечно ненавистный город, где все над ним издевались. Больше не будут дразнить его кривым уродцем, недоделанным калекой.

Его сердце стучало в унисон с гулом дождя за окном. Незаметно для себя он задремал, а когда встрепенулся от звука голосов, понял, что это Нина опять пришла в дом со своим любовником. Опять! Пока мать с мелкой мотается, решает вопросы о переезде…

Ему стало стыдно и противно. Нина, всегда такая красивая, уверенная и смелая, не замечала, как её жизнь медленно расползалась в трещинах. Сначала родила в девках, теперь вот связалась с женатым…

Пробка весело чпокнула, в бокале забулькало, а потом звонко звякнуло. Зашуршало, застукало. Нина смеялась, а её любовник принялся бахвалиться, что у него есть документы, способные изменить их жизнь.

— Ты ещё не поняла, глупая? Мы никуда не переезжаем! Всё отменят! Дом мне новый дадут! Может, и машину выделят. С водителем!

— А я? А мы с дочей?

— Да не оставлю я вас! Ты же знаешь, я для тебя что хочешь… Потом переедем в город! Главное, чтобы начали разработки…

— Ага, а жена? Когда ты с ней поговоришь?

— Ну, Нинуль, не гони, будет всё, будет… Дай родинку поцелую. Ну, ещё чуток обожди…

— Когда с женой поговоришь, тогда и целуй сколько влезет!

Нина сначала капризничала, потом принялась глупо хихикать, а её любовник всё рассказывал про важность своих исследований, попутно пытаясь забраться ей под юбку. Они не замечали, что за печью кто-то есть, но сидеть дальше в тишине было невыносимо.

«Ясно же, что они сейчас тут устроят…»

— Вообще-то я здесь, — наконец подал он голос. — И хватит ей рассказывать всякие небылицы. Мы завтра уезжаем, а ты иди к своей жене и детям.

С этими словами он, с трудом поднявшись, показался из-за печи.

— Тяпа, опять шпионишь! — взвизгнула Нина. — Иди во двор погуляй, не до тебя сейчас!

В этот момент любовник как раз наполнял её рюм­ку бордовой наливкой и нагло ухмылялся, мол, что ты мне сделаешь, сопливый. А он взял и рявкнул:

— Сволочь ты! Вон из нашего дома!

В воздухе застыло напряжение.

— Тяпа-растяпа, давай, скачи на одной ножке, не зли дядю. Я тебе потом конфет куплю, — отмахнулся любовник Нины.

Их смех больно ранил. Он почувствовал, как ярость накатывает волной, затмевая разум. И тогда стал кричать. И кричал всё, что наболело.

Когда он назвал её потаскухой, Нина, кажется, посмотрела на него с удивлением, а её любовник — с презрением. В этот момент всё вокруг потемнело. Он не думал, не планировал — лишь действовал. Толкнул. Падая, Нина закричала, но её голос тут же затих.

Удар, которым он наградил любовника Нины, был резким и сильным, и тот сразу повалился на пол, как марионетка, одним махом лишённая нитей. Его пришлось добивать — иначе нельзя было.

Теперь он, Тяпа, стоял среди учинённого им хаоса, дыхание было тяжёлым и прерывистым. Он не мог поверить, что всё это не сон. Внутри что-то накатывало и взрывалось — от облегчения до ужаса. Он понимал, что теперь должен быстро избавиться от тел.

Собравшись с силами, потащил Нину к подполу — тёмному и уже убранному перед переездом, туда никто не заглянет. Каждое движение давалось с трудом: он чувствовал тяжесть её жизни, которую в одночасье оборвал. Потом было ещё много всего, но к вечеру, когда вернулась мама, в доме ничего не напоминало о трагедии.

Он машинально отвечал на какие-то вопросы, в голове пульсировала кровь, а в сознании крутилась лишь одна мысль: теперь всё будет по-другому. Всё уже никогда не будет так, как прежде…

…Небо почернело, нависнув над городом как угрожающая пелена. Ветер начал набирать силу, завывая между узкими улочками и высокими стенами. Сначала небо разразилось глухим громом, который эхом прокатился по безлюдным площадям. Сверкнула молния, разрывая мрак, но было уже слишком поздно. Свет в этом городе погас навсегда.

И наказание свершилось! Это был поток воды, который стремительно надвигался на дома. Вода накрыла поля и холмы, сметая всё на своём пути. Поток воды стремительно поднимался, потопляя и унося с собой всё, что было дорого. Деревья валились с корнями, камни взмывали в воздух, а здания тряслись под натиском стихии.

Вода бурными реками заполнила улицы. Громадные волны накрывали всё вокруг, унося людские надежды. На мгновение природа замерла в своей ярости. Затем раздался оглушительный треск: стены домов обрушивались под давлением воды. Всё погрузилось в пучину, оставив после себя лишь мрак и тишину. Нет больше пороков и зла. Где веками жили люди, где любили, рождались и умирали, больше не будет ничего…

Куда приводят мечты

Вовка, он же Суслик, ждал меня на углу у бильярдной, пинал пустую пластиковую бутылку и по моему виду понял, что общение с Леной не задалось.

— Всё плохо? Не молчи! Что? — допытывался он.

— Ничего. Лена тут по делам и проездом. Так что подробностей не жди.

— Про меня не спрашивала? — вздохнул Вовка. — Вообще-то я бы тоже хотел с ней повидаться. Соскучился даже.

— Спрашивала. А насчёт повидаться… Не знаю, встречусь с ней ещё раз или нет. Похоже, мы не очень-то ладим теперь, у неё есть Стас. И ему не понравится, если я буду крутиться возле его девушки. Короче, всё сложно, как обычно.

— Поехали тогда со мной встречать Женю.

— Какого Женю? — не понял я.

— Какую, — поправил меня Вовка. — Сеструху мою двоюродную. Я же тебе рассказывал.

— Я просто забыл, что она Женя.

— Помнишь, лет десять назад она во дворе с нами играла в казаков-разбойников, а потом её собака укусила?

Разумеется, я ни черта не помнил, но из вежливости кивнул.

Конечно, на вокзал мы опоздали. По дороге у Суслика сломался мотоцикл — старикашка уже давно чихал и барахлил. Пришлось оттащить его на обочину, притулить к автобусной остановке и добираться самим. У меня в кошельке после кино с Леной денег было кот наплакал, отпускные я ещё не получил, а у приятеля деньги вообще были редкими гостями. Мы приняли единственно верное решение — идти пешком.

— Надолго Женя к вам? Ты чинил шкаф, кровать. Она что, жить переезжает? — поинтересовался я по дороге, поглядывая на сосредоточенного Вовку.

— На месяц где-то. Её предки на гастроли укатили, а одну оставлять её не хотят.

— Они у неё что, звёзды какие-то? — удивился я.

Вовка отмахнулся и заговорил с узнаваемой интонацией своей матери:

— Да какие звёзды! В местном театре работают, один раз в сериале засветились в эпизодических ролях, а так… Просто у них летом с театром обычно гастрольный тур. А Женьку не взяли, что-то там не срослось. На следующий год поступать будет в наш театральный институт. Хочет походить, посмотреть, книги какие-то прикупить для занятий. Пообщаться со студентами, может, подскажут чего.

— Актриса, значит. Я твою сеструху плохо помню, если честно. Она такая мелкая, с белыми косичками?

— Ага, мелкая! Вымахала как шпала. Выше меня на голову, в мать пошла. Короче, ты её сейчас не узна­ешь. Красивая стала, обалдеть. Только ты это… гляди, не влюбись.

Мне стало смешно и любопытно одновременно:

— Это почему, интересно?

— Ну, ты мне как брат, она сестра. Ни к чему это. Да и ты такой непостоянный. Обидишь её, а мне потом разгребай.

— Вот сейчас было даже неприятно, — возмутился я. — Когда я кого обидел?

— А Полька?

Я хотел возразить, что Полина сама придумала себе любовь, но промолчал. Наверное, я на самом деле был виноват в той ситуации. Что-то сделал не так: не так ответил, не так объяснил. И вообще, не надо было идти на поводу у своих инстинктов. Как будто мало вокруг девушек. Нет же, мне понадобилась Полина.

— Видел её вчера, кстати, — вздохнул я. — Сказала, ты подвёз. Не знал, что вы общаетесь.

Вовка едва заметно покраснел и пожал плечами:

— Она пару раз приходила ко мне в больницу, фрукты приносила. Книгу даже притащила. Я прочитал.

— Какую?

— «Три товарища». Хорошая, только сложная.

— Ну так, это тебе не «Три поросёнка». Полька — девушка культурная, соответствуй.

— Так ты с ней не помирился на вечеринке? Я решил, она из-за тебя туда поехала. Ну, поговорить, отношения там наладить…

Я пожал плечами:

— Да нет. Какие отношения? Не стоило и начинать. Особенно учитывая наши тёрки с её отцом.

— Может, он передумал. Нет, ну а что?

— А то, что Полина — его единственная дочь, и Сафронов явно мечтает о лучшем будущем для неё. Но это потом, когда Полина отучится и построит карьеру. Так что боюсь, дружище, ты тоже на роль зятя не подойдёшь. Придётся стать как минимум министром спорта.

— Это да, — покивал Вовка. — Она сказала, батя сейчас и слышать не хочет о её похождениях. Полька теперь находится под контролем почти всегда. Сафронов выписал из деревни свою тётку, сестру покойной матери, и та теперь управляет хозяйством и бдит.

— Да уж.

— Ладно, так что там насчёт Женьки? — вернулся к теме Суслик. — Обещаешь?

— Уговорил, — поднял я руки. — Обещаю, что не влюблюсь. И вообще в её сторону смотреть не буду.

— Зря я тебя вообще взял с собой, — недоверчиво глядя на меня, заметил он. — А вдруг она сама в тебя влюбится?

— Вовка, ну ты вообще о чём думаешь? Может, у неё парень есть, — усмехнулся я.

— Не, вроде ни с кем не встречается. Вся в учёбе. Так тётка говорила матушке по телефону. А там кто знает? Вот встретимся, поболтаем. Завтра на речку пойдём, а на выходных на дачу поедем. Если хочешь, с нами давай.

— Ещё не знаю. Может, мы к деду махнём. Димка приехал в отпуск. Точнее, там не отпуск, а вроде как задание от редакции. Но ты же знаешь Димку, для него это и есть отпуск.

— У него отпуск, у тебя отпуск, одному мне на эту практику мотаться надо…

Я действительно умудрился сломать систему. Обычно все брали отпуск на время сессии. А я умуд­рялся учить всё на дежурствах. Если экзамен по­падал на рабочий день, я просто менялся с Виталиком. Жаба смотрела на это сквозь пальцы. Да и вообще, братья и дед настаивали, чтобы я бросал работу в морге. Твердили, что первый курс я кое-как вытянул, а на втором уже начнётся полноценная нагрузка. С моими дежурствами не совместимая. А я всё тянул. Не хотелось терять постоянный заработок, да и, что греха таить, уже привык к этой работе. В каком-то смысле именно она сделала меня исключительным. Помогла раскрыть свои способности. Чтоб их… Короче, я и любил морг, и ненавидел его.

— Какой смысл в отпуске на время сессии? Всё равно не отдыхаешь. А так теперь законно могу гулять. Плюс Жаба новенького взяла, его сейчас Виталик натаскивает. Отдохну от голосов.

— Сколько ты рассказываешь, а я всё поверить не могу, — пробормотал Вовка. Он единственный знал мой секрет. — Пора вводить курс демонологии у вас в универе. Будешь там преподавать.

После того как я узнал, что умею слышать мёртвых, жизнь моя разделилась на до и после. И если первое время я активно использовал свой дар в работе, иногда помогал раскрывать знакомому следователю Бойкову какие-то дела, слушая подсказки мёртвых, то потом сдался.

Я понимал, как много энергии это отнимает, а ещё с каждым разом становилось всё сложнее объяснить, откуда мне известны какие-то подробности. Я уже и так был под пристальным вниманием некоторых околокриминальных структур. Даже получил в определённых кругах прозвища Экстрасенс и Беспокойник.

Теперь я старался не оставаться возле трупов дольше положенного, не вступал с ними в полемику, а большую часть времени на работе носил наушники и слушал громкую музыку. Это было хоть и спорное, но решение. Чтобы каждый раз не снимать наушники, я почти научился читать по губам, и на качестве работы мои странности не отражались. Правда, заведующая Марина Геннадьевна, она же Жаба, постоянно делала мне замечания, поэтому я старался не по­падаться ей на глаза без надобности.

Мы, запыхавшиеся от быстрой ходьбы и болтовни, добежали до станции, но автобус уже ушёл. Пассажиры, приехавшие рейсом «Ковров — Ярославль», разошлись. На лавочке сидела только какая-то бабуля с сумкой на колёсиках и кидала голубям крошки от батона.

— Автобус из Коврова давно ушёл? — обратился к ней Суслик.

— Минут двадцать назад.

— Номер Жени давай, наберу, — милостиво предложил я, зная, что у Вовки телефон отключён.

— Да батарея села, а наизусть не помню, — в досаде бросил Вовка, вертя головой по сторонам.

Я докурил, и мы направились в здание вокзала, но и там Жени не оказалось. На всякий случай я остался ждать у туалетов, а Суслик ещё раз обежал вокзал. Потом мы заглянули в кафе и прошлись до ближайшей остановки.

— Наверное, уехала, не дождалась тебя. Позвонила, а телефон отключён. Поехали домой, там её и застанешь.

— Женя город плохо знает, давно у нас не была. А если заблудится? — волновался друг. — Ещё и моцик надо как-то забирать.

К остановке как раз подкатил наш автобус, и мы запрыгнули в его забитое пассажирами жаркое нутро. Суслик тоскливо провожал взглядом удаляющийся вокзал, как будто предчувствовал что-то нехорошее. Через пару минут нам даже удалось сесть, но разговор не клеился. Я выходил раньше, поэтому просто хлопнул Вовку по плечу:

— Забегай завтра.

— Лады, — вздохнул приятель.

Если бы я тогда знал, что начнётся дальше, ни за что не оставил бы друга одного. Домой идти не хотелось, и ноги сами привели меня к ресторану, где мы иногда играли с Гурамом в шахматы. С того весеннего расследования, когда я имел наглость ворваться в ресторан и потребовать помощи теневого хозяина города в прошлом, мы стали негласными товарищами. Случилось это так: в одну из суббот я проходил мимо ресторана, и Гурам (теперь он был пожилым инвалидом) мне помахал. Предложил зайти, и мы с ним пили чай, а потом сыграли две партии. Он даже научил меня играть в нарды и сказал заходить, когда будет время. Разговоров о том, что случилось тогда в лесу, мы избегали, и это устраивало всех.

Я ещё и проголодался, ведь после Димкиного завтрака толком не ел. Стакан чая с бутербродом, выпитый на бегу перед встречей с Леной, погоды не сделал. Мороженое, съеденное после кино, вообще кануло в вечность. Желудок недовольно заурчал.

Гурама в ресторане не оказалось. За барной стойкой была официантка, которая уже хорошо меня знала и могла отпустить «в долг». Улыбнувшись, она глазами спросила: «Как обычно?», а я кивнул и уже через минуту получил чашку вполне приличного кофе, с которой устроился за столом у окна. Минут через десять принесли исходящий паром хачапури с сыром. Народу было не то чтобы много, но почти все столы не пустовали. Сначала я не понял, что изменилось, но ощущал: что-то не так. И только когда я допил кофе, в мозгах прояснилось: музыка! Звук шёл из левого угла, там стояло пианино, обычно прикрытое ширмой и обставленное кадками с буйной зеленью. Теперь ширма была приоткрыта, и я мог видеть музыканта.

Высокий темноволосый мужчина сидел за пианино и наигрывал какую-то приятную мелодию. Его тонкие и юркие пальцы удивительным образом доставали до всех клавиш сразу, извлекая из кажущегося посредственным инструмента волшебные звуки. Если честно, до этого я вообще не видел, чтобы это пианино использовалось по назначению.

Мужчина закончил играть, бережно закрыл крышку инструмента и вернулся за столик, где уплетал какое-то мясное блюдо его собеседник — пухляш в тёмном костюме с галстуком.

— Юленька, можно и мне кофе? — повернувшись к стойке, попросил пианист, а я отметил, что голос у него низкий и глубокий.

— Конечно, Аркадий Олегович, — улыбнулась в ответ официантка. — Надолго к нам приехали?

— Мотаюсь туда-сюда, сейчас деда привёз на лечение, у него курс процедур, так что пока тут обретаемся. Да и у меня дела накопились…

Однако выпить кофе он не успел. Через минуту в ресторан ураганом влетел плечистый детина, безумными глазами оглядел помещение и, заметив Аркадия Олеговича, кинулся к нему.

— У нас проблемы, — вполголоса заявил он, но я всё прекрасно расслышал.

— Что такое?

— На вашей стройке нашли труп, — выдохнул помощник, в изнеможении приземляясь на стул. — Девушка.

Лицо Аркадия Олеговича приобрело страдальческое выражение, известие его явно застало врасплох.

— Это теперь объект Дьяченко, — мёртво протянул он, постукивая пальцами по столешнице.

— Ты что, продал объект Дьяченко? — удивлённо спросил его товарищ в костюме, который ел мясо.

— Да, но там есть нюансы… Фактически он там ещё никакие работы не вёл. Что ещё за история? Труп… криминальный? — обратился он к помощнику и тут же извинился перед своим скривившимся собеседником: — Прости, Фёдор…

— Девчонка свалилась с высоты…

Мне показалось, при этих словах Аркадий Олегович испытал облегчение. Лицо его посветлело. Наверное, несчастный случай был предпочтительнее огнестрела или поножовщины на объекте.

— Ладно, поговорим по дороге. Фёдор, с тобой в следующий раз решим. Извини, что так вышло. Юленька, запишите на мой счёт, — кивнул он официантке, отставил чашку с нетронутым кофе и быстро направился к выходу.

Известие о трупе почему-то испортило аппетит не Фёдору, а мне. Хотя я и не знал погибшую девушку, но, как и всегда, когда слышал о смерти, не смог остаться равнодушным. Оставив недоеденный хачапури, побрёл домой. Димка дремал с открытым балконом на диване у телевизора, и я тоже отправился спать, не придумав ничего лучше.

Лежал и засыпал под шум летнего дождя, тихие порывы ветра, стук веток берёзы о карниз. Благодаря Лениному приезду весь город, вся улица, весь дом и вся квартира вдруг наполнились теплом и уютом. Смыслом. Первый раз за последние несколько месяцев я засыпал спокойно, зная, что она не со Стасом.

Бытие есть, а небытия нет

За неделю до исчезновения Жени

Вы знали, что счастье и дом — понятия равнозначные? Особенно если это дом в деревне, где прошли самые лучшие моменты вашего детства. Я сдал экзамены и официально шагнул одной ногой на второй курс университета, а теперь приехал к деду с твёрдым намерением провести здесь как минимум месяц, вернуться в детство, когда ты летом в деревне, вот-вот начнётся гроза и дедушка говорит выключить телевизор из розетки. И мы зажигаем свечу и пьём липовый чай.

Настоящая жизнь ушла из больших городов, но она всё ещё копошилась в таких вот маленьких деревеньках. Скрывалась в кустах сирени, таилась возле собачьих будок, ютилась под лавочками с потрескавшейся краской. Пряталась за кривыми рассохшимися сараями, грелась на шиферных крышах старых домов.

В первый же день я проснулся рано и сразу понял, что в такое яркое, свежее после ночного дождя утро глупо валяться в постели. Я вышел в сад, над которым медленно поднималось солнце, скинул шлёпанцы и отправился по траве босиком. Скалли радостно неслась следом, довольная, что мы приехали к её обожаемому деду Юре. И теперь прогулки у неё не по расписанию, а когда захочется.

Небо было таким прозрачным и безмятежным, что мне захотелось беспричинно смеяться. Я ощущал ногами тёплую землю и для полноты чувств даже ухватился рукой за куст смородины. Потом пробежался по саду, навестил скворечник, закинул в рот горсть клубники и поспешил в беседку, где дед уже разливал чай.

— Иди руки мой!

— Грязные руки — признак чистых денег.

— Ну а ты, бестия, гляди мне, — обратился дед к Скалли. — Никаких луж на половиках. Здоровенная уже какая вымахала. Растёт не по дням, а по часам. Скоро ты эту крокодилу на улицу без намордника не выпустишь.

Я с удовольствием принялся за оладьи со свежей сметаной и молчал, пока не наелся досыта. Тогда уже откинулся на спинку стула и опять обрёл дар речи:

— Как у тебя тут хорошо! А я же в городе совсем зачах. Последний экзамен по философии мне кровушки попортил.

— Чего так?

— Девяносто теоретических вопросов для подготовки, в билете — три: из общей философии, истории философии и биоэтики. Вот ты знаешь, что имел в виду Парменид, когда говорил, что бытие есть, а небытия нет?

— Не особо, — крякнул дед.

— Вот и я не знал. Но, слава богу, смог заболтать преподшу. Она у нас вместо Волкова теперь и психологию, и философию ведёт.

При упоминании Волкова дед помрачнел, а я сам пожалел, что назвал его фамилию. Как будто бы он был тем, кого нельзя называть вслух. И я поспешил сменить тему:

— Дед, ко мне Вовка в пятницу приедет на рыбалку, ничего?

— Это твой дом, Ванька, зови кого считаешь нужным. А про Вовку и подавно мог не спрашивать. Как он, кстати?

— Уже хорошо, правда, тренировки ему пока запретили, так что скучает в городе. Вот решил его к рыбалке пристрастить.

Вовка был моим лучшим другом ещё со школы. Остальные одноклассники меня не сильно жаловали, считали выскочкой из-за моей любви к книгам. Учителя, зная, что я сирота, которого воспитывает дед, всегда были ко мне снисходительны. Наверное, жалели, хотя я и так достаточно хорошо учился. Хулиганил в старших классах, не без этого, но наказывали меня редко. Говорю же, особое отношение… А ещё я иногда любил выразиться по-книжному, ввернуть умное словцо, на фоне меня некоторые пацаны чувствовали себя неуверенно, потому что девчонки мою язвительность и отстранённость как раз любили. Только Суслику было наплевать на эти условности. Его уникальными качествами были невозмутимость и непоколебимая вера в добро. И это при том, что жил он с забитой жизнью матерью и отчимом — любителем напиться и гонять жену по квартире.

Короче, жизнь у Вовки была насыщенная и не сильно радостная. Оттого он рано повзрослел, но каким-то образом сумел отстраниться от всего, что могло сформировать угрюмый характер. Суслик оставался рубахой-парнем и уже не раз доказывал мне свою дружбу.

— Пойдём поработаем? — предложил я деду, когда с чаем было покончено.

И мы пошли ремонтировать забор. Короче, этот летний день был счастливым, какими бывают дни только в детстве, когда время движется медленно, а спать зовут поздно. Вечером дед сварил молодой картошки, нажарил рыбы, достал из погреба малосольные огурцы.

— Ну куда столько! — возмущался я, развалившись на диванчике у телевизора.

— Ешь давай, совсем исхудал, — дед говорил со строгим лицом, словно перед ним не девятнадцатилетний лоб, а маленький капризный мальчик Ваня, который снова не хочет кушать вкусную овсяную кашу.

Сидели мы с дедом почти до ночи, болтая о делах житейских.

Дней пять я наслаждался природой, погодой и рыбалкой с дедом. Вода в реке хорошо прогрелась и приятно освежала, можно было вдоволь купаться и загорать. Потом и Вовка приехал, мы плавали на лодке, два раза даже сходили в ночную на сома.

На шестой день я малость заскучал, моя любовь к сельскому быту не отличалась постоянством. Какое-­то время пожив на природе, я начинал хотеть обратно в город. Хотя что мне там сейчас делать, было совершенно не ясно. Вовка спустя два дня тоже засобирался. Сказал, что к нему вот-вот приедет двоюродная сестра, а к её прибытию нужно собрать кровать и починить полки в шкафу.

Я же в упор не знал, зачем бы мне возвращаться в Ярославль, но тут очень удачно позвонил Андрюха, однокурсник из меда. Он хотел отметить свою днюху в клубе «Вепрь» и приглашал всех наших, кто не уехал из города на каникулы. Я ухватился за это предложение, чтобы смотаться проветриться на пару деньков, и уже утром в пятницу мы с Вовкой на его мотоцикле полетели в цивилизацию.

Скалли осталась у деда и, когда мы уезжали, даже не вышла меня провожать. Вот и верь после этого в преданность собак. Ладно, шучу, просто за эти дни дед её так раскормил, что моей псине лень было поднять с лежанки свою тушку. И вот тут я её как раз хорошо понимал.

Оглянется или нет?

Клуб «Вепрь» считался местом одиозным и культовым одновременно. Здание из необработанного кирпича в духе промышленного конструктивизма вряд ли приглянулось бы придирчивому гостю города. Сюда ходили местные, те, кто знал, что затрапезный вид — часть концепции, а не бомжатник.

Когда я вошёл, сразу обволокла густая жара, воняло потом и сигаретным дымом вперемешку с пивными парами. Ковёр выглядел таким затоптанным, что, казалось, уже врос в пол. По крайней мере, рисунка я различить не смог, как ни вглядывался.

На линолеуме были прожжённые следы от окурков и засохшие пятна разлитого то ли вина, то ли ещё чего. Не удивился бы, узнав, что это кровь из чьего-то разбитого носа или губы. Драки здесь не были редкостью, но обычно до серьёзных потасовок не доходило. На рыбацкой сетке, которой были затянуты стены, висели чьи-то майки и толстовки. Своих ребят я заметил в центре, вокруг трёх перевёрнутых бочек, служивших столиками.

— Иван Царевич! — завопили девчонки, среди которых я заметил раскрасневшуюся Полину. Кстати, с её лёгкой руки ко мне и приклеилось это забавное прозвище. Царёв — Царевич.

С Полькой мы дружили с детства, сколько себя помню. Она была отличницей и, конечно, поступила в медицинский с первого раза, потому сейчас была на втором курсе. Точнее, с осени уже на третьем.

Мне сразу же оформили штрафную, а дальше всё пошло по нарастающей. Веселье было в самом разгаре, когда мы с Полиной остались наедине. Хотя после всего, что произошло весной, оба испытывали неловкость и старались реже пересекаться в универе. У нас это получалось: экзамены, суета, забеги с зачётками и пересдачами.

Полина была самой красивой девушкой в нашем меде, и встречаться с ней хотели многие. А ещё она была дочкой главврача центральной городской больницы, Павла Сергеевича Сафронова, старого друга моих погибших много лет назад родителей и моего «благодетеля». Это он договаривался насчёт работы в морге, помогал подготовиться к поступлению и обещал место у себя в больнице, когда я отучусь. С Сафроновым мы всегда отлично ладили: думаю, он жалел меня, оставшегося сиротой в восемь лет. Но когда он узнал, что его драгоценная дочурка проводила время в моей холостяцкой берлоге, его чуть не хватил удар. А когда появилась Лена, Полина из ревности приврала, что я едва ли не силой склонил её к близости. Тогда разъярённый Сафронов написал заявление в милицию. Правда, Полина быстро поняла, что натворила, и заявление они забрали, но осадок остался.

Если быть до конца честным, она сама проявила инициативу. Дело было так. Дед окончательно пере­ехал в деревню, оставив мне квартиру. И я позвал Полину на одну из вечеринок, которые поначалу были чересчур частыми. Там и узнал, что давно ей нравлюсь. Конечно, она делала вид, что снизошла до меня и что наши с ней отношения — это чистая физиология.

Я не разубеждал её, потому что тогда и сам серьёзно к девушкам не относился. С тех пор как стал работать в морге, почему-то автоматически становился душой компании и нагло пользовался своей популярностью. Я-то думал, девчонки, узнав, чем я занимаюсь, будут от меня шарахаться. А вышло наоборот: им нравились мои байки из склепа. Суслик даже обижался, что на его бицепсы, добытые в неравном бою с тренажёрами в подвале, и то не так реагируют, как на мои истории о трупах. Всё продолжалось ровно до того момента, пока я не встретил Лену. Наверное, моё чувство к ней можно было назвать первой любовью, а так как она редко бывает взаимной и уж тем более счастливой, Елена Прекрасная уехала назад в Москву. А я мужественно переносил все тяготы судьбы.

— Как тебя отец отпустил? — спросил я у Полины, придвигаясь к ней ближе. Мы чокнулись бокалами.

— Отец не знает, он на конференцию уехал, а от тётки я сбежала. Летом на даче удобно: сделала вид, что хочу лечь пораньше, и вылезла через окно. Меня, кстати, Вовка подвёз.

— Вовка?

— Ага, я ему позвонила.

— Когда успел, чертила? Говорил же, будет шкаф чинить.

— Ну, сделал перерыв, подумаешь…

— А назад как?

— Отец Андрея организует такси, так что всё норм. Не волнуйся за меня.

— Если что, обращайся, провожу. Обещаю, приставать не буду, — осторожно погладив её по плечу, пообещал я.

Полина гордо вздёрнула подбородок, давая понять, что спасать её вовсе не обязательно.

— От тебя, Царёв, другого и не ожидала. Хотя, может, я бы не возражала. Раньше.

— Поль…

— Ладно, проехали.

Тут между нами вклинился именинник, давно пускавший слюни по Полине, и увлёк её на танцпол. Думаю, она всё ещё дулась на то, что я променял её на Лену, и теперь пыталась вызвать мою ревность, пластично извиваясь в объятиях Андрюхи. На Полине было такое облегающее платье, что его можно было принять за вторую кожу. Андрюха разве что язык на плечо не высовывал от удовольствия, без зазрения совести пожирал глазами эффектные Полинины формы и периодически восклицал:

— Офигеть, детка… Ну ты и штучка!

Я сидел дурак дураком. Самая красивая девчонка на танцполе могла бы быть моей, но я сам отказался от неё. Да и Сафронов отнёсся бы к нашим отношениям плохо. А я сам? После того, что узнал о нём… Конечно, дети за отцов не в ответе, но я имел все основания подозревать, что Сафронов каким-то образом виноват в смерти моих родителей. Именно он, как оказалось, был за рулём в ту злополучную ночь. А когда я потребовал объяснений, Павел Сергеевич заявил, что правда слишком страшна и мне лучше её не знать. Лично я склонен был думать, что он просто прикрывал свою задницу. Да, я злился на Сафронова и не хотел контактировать. По крайней мере, ближайшее время, пока не смогу найти в себе силы поговорить с ним как мужчина с мужчиной.

Оставив эти невесёлые мысли, я облокотился спиной о барную стойку, наблюдая за хаотичным перемещением лиц и тел. Я начал развлекать себя, сочиняя истории о случайных встречных. Вот эта безумная парочка поженится и станет размножаться в однушке. Потасканная девица в леопардовом платье встретит принца, и он увезёт её в столицу. Вот этот откуда взялся? Сразу видно, что залётный пассажир, менеджер среднего звена. Явно пропивает зарплату, галстук висит сбоку печальной запятой, лицо красное и злое. Может, уволили? Не волнуйся, друг, в следующем месяце тебя позовут на руководящую должность в газовую компанию. На крайний случай пойдёшь работать санитаром морга, как я.

Познакомиться, что ли, с какой-нибудь девчонкой? Блин, придётся что-то рассказывать о себе. Девчонки страсть какие любопытные, так что войти в образ немногословного мужчины не выйдет. Я работаю в морге — отличное начало для разговора на свидании или молодёжной вечеринке. Первым делом видишь удивлённые глаза, а потом начинается куча вопросов. Люди думают, что это таинственно и опасно, приправлено мистикой и мрачными коридорами, а на деле…

Вдруг я обратил внимание на то, что толпа возле барной стойки расступилась и возле меня материализовалась девушка. Высокая, рыжие волосы, красная помада, зелёное платье в обтяжку. Мир вокруг неё мгновенно поблёк, растворившись в сиянии её красок. Я бы назвал незнакомку привлекательной, не такой смазливой, как Полина, и, конечно, не такой классической красавицей, как Лена, но очень даже в моём вкусе.

— Хочу коктейль, только какой-нибудь необычный, — бросила она мне, оглядываясь по сторонам.

— Тогда посоветую «Ленивую Мэри», — пряча усмеш­ку, предложил я. Девушка удивлённо заморгала:

— Это как?

— Выпиваешь водку и закусываешь помидором.

— Я водку вообще не пью, — фыркнула рыжая. — Ни в каком виде. Мне что-то лёгкое, с шампанским.

— А лет тебе сколько?

— Восемнадцать уже есть, — огрызнулась она.

— В принципе, пофиг. Я не бармен, — мне надоело дурачить девчонку, да и бармен уже продирался сквозь ревущую толпу к стойке.

— Чего тогда пристал? — огрызнулась девица. Мне снова показалось, что она на взводе.

— Это я? Вообще-то, ты ко мне первая обратилась.

— Ну, ты стоишь тут один, не танцуешь. Что я могла подумать? Чёрт, где его носит?

— Куда-то спешишь? — невинно уточнил я, приглядываясь.

Почти сразу возле меня появилась Полина, выхватила свой пиджачок и метнула в меня испепеляющий взгляд. Заметив это, рыжая усмехнулась.

Диджей в этот момент сводил какие-то безумно несочетающиеся между собой мелодии, толпа ревела, демонстрируя всеобщий восторг. Девушка поморщилась и заглянула в сумочку, после чего досадливо фырк­нула.

— Сигаретой хоть угостишь, не-бармен?

— Пошли, — кивнул я, начиная протискиваться через потные колышущиеся тела. — Тебя как зовут?

— Аня.

Заметив, что девушка боится толпы, я взял её за руку и уверенно повёл к двери. Оттуда мы поднялись по железной винтовой лестнице на небольшой балкон, где стояло штук пять столиков-бочек. Знающие ценили это место за возможность выйти на воздух, не выходя на улицу. Я открыл неприметную дверцу в стене, мы поднялись ещё на пару ступенек и оказались под открытым небом.

Крыша. Над нами нависло чернильное небо, разорванное в клочья свинцовыми тучами, сквозь которые мерцали редкие дрожащие звёзды. Здесь было так свежо и тихо после того дурдома, что творился внизу. Мы синхронно глубоко вдохнули ночной разрежённый воздух. Чуть вдали сидела ещё одна парочка, настолько занятая друг другом, что можно было из пушки стрелять — не заметят. Я услышал, как парень пьяно бахвалится перед девчонкой, обещая ради неё набить морду любому в зале. Как по мне, романтика так себе. Вероятно, так думал не только я, его спутница заливисто хохотала.

Аня закурила и выдохнула дым сквозь зубы так, словно из проколотого воздушного шарика вышел воздух.

— Как романтично. Хотела бы я, чтобы из-за меня кто-нибудь рисковал жизнью.

Я шагнул к ней и вполголоса произнёс:

— Если нужна будет помощь, обращайся.

— А эта блондиночка, что чуть меня взглядом не прожгла, не будет возражать?

К этому времени язык мой достаточно развязался, и я вкратце рассказал новой знакомой о хитросплетениях наших с Полей отношений.

— В самом аду нет фурии страшнее, чем женщина, которую отвергли, — продекламировала Аня, а я присвистнул:

— Откуда такие познания?

— Я же на актрису поступила, правда, не с первого раза.

— А с какого?

— В прошлом году провалилась, всё это время подрабатывала. А теперь вот буду учиться. Сейчас надо уехать к себе в Рыбинск, а к сентябрю вернусь.

Мы вернулись в зал, разговор как-то не клеился. Взгляды, которые Аня бросала на входящих, давали понять, что она кого-то ждёт. На мой вопрос, назначена ли у неё с кем-то встреча, она неопределённо помотала головой. Пару раз я отходил к друзьям, но постепенно наша компания распалась: кто-то свалил, кто-то мотался на танцполе, одна девчонка вообще спала на стуле, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Я тоже решил, что пора ехать домой.

— Проводить тебя до такси? — предложил я Ане.

— А ты что, уезжаешь?

— Надоело. Музыка не очень, да и настроения тусоваться что-то нет.

Пока мы пробирались к выходу, ко мне кинулся пьяненький Андрюха:

— Сваливаешь?

Следом подбежала наша староста Таня:

— Иван Царевич, куда так рано? А, понятно, — хихикнула она, заметив за моей спиной Аню. И уже серьёзно добавила: — Девушка, вы его берегите. Он у нас парень знаменитый.

Я фыркнул.

— Да! Не отпирайся! Не про каждого в газетах пишут! — горячо поддержал её Андрюха.

— Дураки вы, друзья мои! — я сделал Тане знак молчать, а Андрюху похлопал по плечу. — Много не пей. А то до второго курса не доживёшь. И Полину домой подвези.

Пока мы шли до стоянки такси, пришлось рассказать заинтригованной Ане про наше весеннее расследование. В конце я даже спросил, неужели она ничего из этого не слышала в новостях.

Аня как-то странно посмотрела на меня и пробормотала:

— Конечно, слышала. И читала. Я просто не знала, что это ты…

В такси Аня сидела тихо, думала о чём-то своём, но потом всё-таки спросила:

— И как тебе удалось…

— Что?

— Ну, чтобы всё это в газеты, чтобы огласка… Это очень смело с твоей стороны. Студент, который думает не только о выпивке и девочках, а рискует жизнью.

— Просто тогда так вышло. Началось всё с тайны, которая мне почудилась за медальоном, а потом… Людям не заткнёшь глаза и уши. Кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал.

— И как ты докопался до всего этого? Извини, но ты выглядишь парнем из приличной семьи, не представляю тебя тусующимся среди разного сброда…

— Работая в морге, всякий люд встречаешь, — обтекаемо ответил я, заметив, что таксист уже вовсю прислушивается к нашему разговору. — Да и я был не один. Мне друг помогал, Вовка, и девушка одна, Лена. По правде, это она начала расследование, а потом мы встретились в какой-то точке и дальше двигались в одном направлении…

То, что перед глазами сразу возникло лицо Лены, совсем меня не удивило. После того как мы вместе бегали по лесам и деревням, собирая доказательства существования страшной секты под предводительством бывшего члена преступной группировки, наши пути разошлись. Конечно, это была красивая формулировка, которая прикрывала неприятный факт: у Лены в Москве оказался парень Стас — богатенький сынок какого-то дипломата, который, сам того не зная, спонсировал её разыскные мероприятия. Когда мы всех «победили», Елена Прекрасная не досталась Ивану, а выбрала своего Стаса. Он явился за ней и увёз в Москву. Потом она пару раз звонила, но сначала я был не готов её простить, пытался забыть, а потом и она перестала звонить. С тех пор прошло всего пару месяцев, а мне казалось, мы не виделись вечность.

— А если бы тебе тогда денег предложили? — вдруг тихо спросила Аня, а я растерялся:

— Денег? Кто? В смысле — за молчание?

— Например.

— Думаю, я бы отказался. Меня бы совесть потом всю жизнь мучила. Я себя знаю. А ты? Ты бы как поступила?

— Остановите мне на углу Кирова, — вместо ответа попросила Аня.

Таксист раздражённо угукнул и свернул на перекрёстке. Я знал, что там находится частный сектор, и удивился:

— Ты там живёшь?

— Нет, надо к знакомой заскочить. Спасибо тебе.

Такси притормозило.

— Мне-то за что? Запиши мой номер. Если что, звони, не стесняйся.

— Набери меня, — Аня продиктовала цифры, я сделал ей пропущенный звонок, и она сохранила контакт.

Таксист постукивал по рулю пальцами и недовольно поглядывал на меня. Аня подхватила свою сумку, хлопнула дверцей чуть сильнее, чем требовалось, и бегом устремилась в сторону частного сектора.

«Оглянется или нет?» — зачем-то подумал я. И она оглянулась. Внимательно посмотрела, а я помахал ей. Аня резко повернулась и скрылась из виду. А такси повезло меня домой, уверенно рассекая отражённый в лужах свет редких фонарей.

Радость без причины — признак дурачины

В моей квартире горел свет — я заметил его из окна машины и удивился: кого принесло? Ключи от моей квартиры были у деда и у братьев. Хотя Васькины, кажется, брал Димка, который свои потерял, а Димка чаще приезжал. Ему нужнее, он постоянно ругался с женой и любил зависать то у меня, то у деда.

Отношения у нас с братьями сложились не самые простые. Когда погибли родители, мне исполнилось восемь. Димка с Васькой были погодками, росли вместе. Когда случилась трагедия, им уже было семнадцать и восемнадцать, это я был поздним ребёнком. Наверное, мама всё-таки хотела девочку, но родился я. Третий сын. Иван-дурак.

Василий и Димка почти сразу уехали. Первый поступил на юридический, второй — через год на журналистику. А я остался с дедом. Бабушка умерла годом раньше, а дед перебрался в город смотреть за мной.

Короче, в Ярославле мы с дедом остались одни. И в глубине души я так и не смог простить братьям их отъезд. Тогда мне показалось, что меня предал весь мир. И только дед, бывший участковый, всегда был на моей стороне. Он заменил мне и мать, и отца: водил в школу, учил постоять за себя, по выходным мы ездили к нему в деревню (тогда для меня это была просто дача), ходили на рыбалку, по грибы.

Мне кажется, у меня было умеренно-счастливое детство. На лето меня иногда забирали родители отца. Они жили в Подмосковье. Отец мой был из очень обес­печенной семьи врачей, поздний ребёнок, которого жутко любили и опекали. И когда он решил жениться на моей маме, вся семья была против. Это мне дед Юра рассказывал. Оттого особенно тёплых отношений у нас с папиной семьёй не сложилось, но со мной всегда общались приветливо. Дед с бабкой по линии отца ушли почти одновременно: жена пережила его буквально на полгода.

В детстве я любил расспрашивать о родителях, иногда доставал деда вопросами о том, почему он ушёл со службы, но старик не был любителем вдаваться в подробности. С возрастом я стал понимать, что воспоминания вгоняют его в тоску, поэтому не настаивал.

Короче, перебрав в голове всех, из родни я поставил бы на Димку. Едва открыв дверь, я и увидел его, развалившегося на диване напротив стенки с телевизором.

— Чего так поздно? — подозрительно спросил он, оглядывая меня.

— Ты точно мой брат Димка? — стаскивая кроссовки, спросил я. — А то, может, это Василий Выславович? Обычно он нудит и придирается, а ты вроде как добрый полицейский. А вообще, и тебе привет. Как тут оказался?

— Да ехал из командировки, припозднился. Решил переночевать у тебя, а тут никого. Даже псины нет, хоть бы под боком повалялась. Живая душа.

— Скалли у деда. Чего такой кислый?

Димка в досаде махнул рукой:

— Надоело. Знаешь, когда долго ничего не происходит, на душе так тошно, хоть волком вой.

— Вам с Викой надо детей завести, — посоветовал я, плюхаясь на диван рядом с Димкой.

— А вот теперь ты на Ваську похож. Он с женой приходил к нам в гости недавно, сидели чинно, как на именинах. Я при его генеральской дочке боялся не ту вилку взять. Вика меня всё время в бок пихала. Один стресс. Ну… хоть племяша повидал. Он тебя вспоминал. Весело, говорит, недавно с дядей время провёл: мороженое ел, матерные частушки слушал, а потом и пел. Ты бы видел, как Васькина жена меня чуть взглядом не прожгла.

— Он сам музыкальный центр включил, я тут при чём? А диск, между прочим, твой. Так что справедливо…

— Сам-то чего с кислой миной? Ты же уже с экзаменами отстрелялся?

— Устал радоваться. Сессию сдал, отметил, потом ещё раз, а потом надоело.

— В твоём возрасте я радовался просто так, солнце взошло — и спасибо. А если ещё и варенья к блинам дали — так и подавно счастья полные штаны.

— Радость без причины — признак дурачины.

— Признак дурачины — шляться по ночам и влипать во всякие мутные истории, — проворчал брат. — Ты у нас по этому делу мастер. Мы ещё от прошлой не отошли, дай пожить спокойно.

После весеннего расследования, во время которого Суслика ранили, а меня едва не убили, братья взялись за меня всерьёз. Закончились наши разговоры по душам принуждением дать слово, что «я никогда так больше не поступлю». Под «так поступлю» имелось в виду всё сразу: и сомнительные знакомства, и сование носа не в своё дело, и неуёмное любопытство.

Тогда этот эмоциональный период я перетерпел, зная, что рано или поздно братья разъедутся по домам, а дед — он вообще добрый. Какие бы косяки за мной ни водились, как бы дед ни злился, за этой маской пряталось любящее сердце, готовое обогреть тебя, несмотря на все огрехи.

Я решил направить Димкино красноречие в нужное русло и спросил:

— Кстати, как там у вас в редакции? Ещё обсуждают дело о «лесных братьях»?

— У нас через пару дней местный чиновник попал на камеру видеонаблюдения вусмерть пьяный, голый и с двумя проститутками, и вся наша журналистская братия разом потеряла интерес к ярославским бандитским разборкам. Вдобавок оказалось, что чиновник за взятки купил себе роскошную яхту и там этих проституток принимал.

— Сильный ход.

— То-то же. Как думаешь, о чём теперь все говорят?

Позвонила Вика, и Димка резко оскудел познавательными и воспитательными речами, вместо этого принялся с ней о чём-то спорить. Я вышел и деликатно прикрыл за собой дверь в зал.

Психология — это не математика

День исчезновения Жени

С утра меня ждал сюрприз не только в виде приготовленного омлета, но и в виде информации о том, что братец планирует задержаться в городе.

— С Викой удалённо развёлся? — подколол его я, уплетая за обе щеки. Живя один, я редко заморачивался на что-то сложнее бутербродов, а тут такое пиршество.

Димка кисло ухмыльнулся:

— Очень смешно. Только что звонил мой шеф, сказал, тут неподалёку намечается кое-что интересное, и я должен курировать эту тему.

— Что у нас может быть интересного? — Как всякий местный житель, я считал, что всё интересное случается где-то там. Говорят же — у соседа трава зеленее.

— Молога… — здесь Димка сделал выразительную паузу, как бы надеясь, что я что-то уже знаю. — Ну, Молога же! Рыбинск. Забыл, что наша бабушка была оттуда? Ты, конечно, не вспомнишь её рассказы, а я вот застал уже в сознательном возрасте.

— Город, руины которого в засушливое лето появляются из-под воды? Когда-то репортаж по телику видел.

— Вот! Храмы и другие памятники архитектуры, что в сороковые годы почили под водами Рыбинского водохранилища, могут быть восстановлены.

— Ух ты…

— Вот ты живёшь тут и ничего не знаешь. Эх, молодёжь!

Тут брат глянул в свои записи и зачитал с выражением:

— Из столицы к вам в город переехал строительный магнат Полесов и сразу заявил о намерении осушить Рыбинское водохранилище. Хочется ему, говорит, восстановить архитектурные памятники, аж сил нет. Администрация Рыбинска, в котором проживают сотни бывших жителей затопленных городов и деревень, конечно, колеблется, но ты только представь, какой резонанс пойдёт!

— Я вообще не в теме, но, кажется, это очень сложно…

— Ещё бы. Год назад я бы поспорил, что даже невозможно. Полесов хочет получить разрешение открыть обе плотины водохранилища, чтобы снизить уровень воды на четыре метра. Этого, по расчётам, хватит, чтобы вода покинула Мологу. А ведь когда-то на этом месте располагался целый уезд Ярославской губернии. Там, где сегодня плещутся волны, стояли густые леса и паслись стада, Ванька.

— Зачем такую красоту загубили?

Димка пожал плечами:

— Запасов нефти или газа в области не было. Поэтому было решено построить гигантскую гидроэнергостанцию. На тот момент это казалось логичным решением, а сколько судеб покалечило… Ладно, Ванька, позже поболтаем, мне сейчас нужно пару звонков сделать и на почту сбегать, а ты давай привыкай, что я пока с тобой поживу.

Быстро допив кофе и сунув чашку с тарелкой в мойку, брат умчался с телефоном, пообещав по дороге заскочить в магазин. Ещё бы. В холодильнике было пусто и глухо, только где-то в углу валялся засохший кусок сыра. Может, конечно, рядом притулилась и дохлая мышь. Я бы не удивился.

Мобильный зазвонил прямо в руке, и я не успел толком рассмотреть номер. Отметил только, что он мне не знаком.

— Привет. Я в городе. Может, пересечёмся? — голос Лены звучал так непринуждённо, да и звонок застал меня врасплох.

Я даже не успел придумать, что ответить, потому просто сказал:

— Давай. Где и во сколько?

— Я как раз сейчас в центре по делам, подъезжай к кинотеатру. Прогуляемся. Или ты занят?

Стоит ли говорить, что после звонка я ещё минут десять сидел как болван? А следующие полчаса провёл у зеркала, выбирая, что надеть, почистил кеды, дважды принял душ и даже воспользовался Димкиным парфюмом.

Когда я уже подходил, Лена стояла боком и не видела меня. Я мог смотреть на неё сколько влезет. Она замерла возле входа, красивая, молодая, какая-то не­здешняя, будто экзотическая бабочка, по случайности залетевшая в мою убогую жизнь.

Мы неловко обнялись, как старые знакомые, которые многое пережили вместе, но теперь редко видятся. Я что-то плёл про экзамены, Лена немного рассказала про свою стажировку. Она тоже разглядывала меня, но стоило мне поднять глаза, торопливо отводила свои.

— Ты просто так позвонила или нужна какая-то помощь? — спросил я через какое-то время, когда мы уже съели по мороженому, прошлись и снова вернулись к кассам.

— Мне нравится проводить время с тобой, потому что ты мой друг. А ещё мне нравится кино. Почему бы не совместить приятное с полезным?

— Я приятный или полезный?

— Ты нудный, — рассмеялась Лена, и мы пошли в кинотеатр.

Фильм оказался каким-то сумбурным, хотя, возможно, я глядел его невнимательно. Близость Лены действовала на меня странным образом. Я злился на себя, потому что должен был злиться на неё. А на деле стоило ей приехать и поманить пальцем, примчался, как дурак. Хотя я тут же осадил себя и подумал, что мы вполне можем быть друзьями. Ведь она меня называла другом, в чём тогда проблема?

— А как там твой Стасик? — спросил я делано-­непринуждённым тоном, когда мы покинули зал и вышли на улицу.

Некоторое время она что-то разглядывала у себя под ногами, потом ответила вопросом на вопрос:

— А что?

— Просто интересно, ты сюда какими судьбами?

— Скоро открытие выставки, которую я готовила. Это мой проект, и я буду его освещать. Но не только из-за этого… Тут похоронены родители. Я раньше сюда вообще не приезжала. Теперь вот совесть замучила, хочу памятник поставить. Заезжала в ритуальный магазин, или как правильно называется эта контора? А Стас сейчас в командировке с отцом, — помолчав, добавила она. — Тот его потихоньку вводит в курс дел, знакомит с нужными людьми.

— Так ты замуж ещё не вышла?

— Я решила, что мне сначала нужно получить образование. А уже потом думать о семье.

— Ну конечно, — буркнул я, и Лена тут же ухватилась за мой недовольный голос.

— А что не так? Ты, кстати, чего не брал трубку, когда я звонила? Обиделся?

— О чём ты?

— Сам знаешь.

В её взгляде сейчас было что-то такое совершенно незнакомое, какая-то злая уверенность в собственной правоте.

— А, ну конечно. Я взбешён, что ты предпочла мне другого. Богатого, с важным папой. От этого я пью горькую и качусь вниз по социальной лестнице. А ты у нас Елена Троянская — яблоко раздора. Очень в твоём духе. Только я так скажу: никакими друзьями нам не стать, это очевидно, так что незачем себя мучить.

Меня понесло, хотя нужно было остановиться, но я так долго проговаривал всё это про себя, что теперь хотел освободиться. Даже если ради этого придётся прервать нашу недодружбу.

Лена тоже завелась и теперь метала в меня словесные молнии:

— Я примерно понимаю, о чём ты думаешь. Ты такой классный, а я дура, которая упустила своё счастье. Меркантильная стерва. Не оценила твой порыв. Только ты забыл, что Стас был в моей жизни до тебя, и я многим ему обязана. Между прочим, его отец тоже надавил на кое-какие рычаги, чтобы в прокуратуре быстрее шевелились. Я не умею предавать людей, я не знаю, как бы сказала ему…

— Извини, — пробормотал я, потому что заметил, как у Лены дрожит подбородок. — Это на самом деле не моё дело. Любишь своего Стасика — живи с ним. Мы тогда зря начали всё это…

— Что — это?

— Поцелуи и всё остальное. Я ещё, как дурак, предлагал тебе остаться…

— Когда предлагают откуда-то уйти, обычно куда-­то зовут, — вдруг тихо заметила Лена.

— Сказал же, любишь его…

— А если нет?

— Что — нет? — я будто споткнулся и теперь выпал из контекста разговора.

— Ничего.

Она молча смотрела перед собой, не желая продолжать. И я почувствовал, как между мной и Леной вырастает стена отчуждения.

— Не стоило поднимать эту тему.

— Я так и думала, — Лена поднялась с лавочки, отряхнула джинсы и помахала мне рукой. — Всё, давай. Спасибо за кино. Звони, если что…

— Стой… Теперь ты обиделась?

— Мне правда пора.

Лена прошла мимо меня с гордо поднятой головой и скрещёнными на груди руками. В последний момент она повернулась и вдруг спросила:

— А как же твой хвалёный профайлинг? Сдулся? Ты же должен был что-то понять по моему лицу, словам, поведению?

— Психология — это не математика. Эта наука не может оперировать сверхточными данными.

Лена, смеясь, покачала головой и, махнув на прощание, побежала через дорогу.

«Какая же она красивая», — вздохнул я с сожалением и подумал, что любовь — тоже не математика. А жаль. И ещё стало казаться, что я перегнул палку. Хотя я считал, что обида даёт мне право на жестокость: меня обидели, и я обижал в ответ, не сознавая, что только множу недопонимание между мной и Леной. На самом деле мне хотелось одного: чтобы она поделилась со мной тем большим куском любви, что жила в её сердце и была отдана этому противному Стасу.

Так хотелось погрузиться в самое приятное из одеял — в тоску по несбывшемуся, но у меня зазвонил телефон. С облегчением я увидел, что звонит Вовка.

— Чем занят? Может, подъедешь ко мне?

Он пыхтел в трубку, как будто куда-то или откуда-­то быстро шёл.

— Угу. Знаешь, с кем я только что встречался? — невесело ответил я, Вовка тут же клюнул:

— С кем?

— Лена в городе.

— Ого! Расскажешь потом? Так я не понял, ты подъедешь или нет?

— Скоро буду.

Я вышел к остановке и успел заскочить в маршрутку, ехавшую в мой район. Достал наушники, включил плеер, и мир растворился в хриплом голосе Бутусова: «Утро Полины продолжается сто миллиардов лет…» 1

А потом мы с Вовкой поехали на вокзал встречать Женю. Женю, которой на вокзале уже не было…

---

Безнадёжность и формальдегид

Утром я никуда не спешил: пил чай вприкуску с халвой и смотрел новости. Спонсором этого был Димка: выходя из квартиры, он не выключил телевизор. Брат поехал на денёк к деду, чтобы набрать овощей и сходить на обожаемую им рыбалку. Я поначалу п