А.Ю. Сизова

Российская высшая школа в 1917 году между самодержавием и большевизмом

Монография

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 93/94

ББК 63.3(2)6-7

С34

Автор:

Сизова А. Ю., кандидат исторических наук, доцент кафедры истории России новейшего времени Историко-архивного института РГГУ.

В работе рассмотрены социально-политический и институциональный аспекты трансформации высшей школы России в результате революционных событий 1917 г., вузовское сообщество, состоящее из двух составных частей, профессорско-преподавательской и студенческой корпораций, находящихся под непосредственным влиянием одних и тех же общественно-политических факторов.

Впервые исследуется деятельность Временного правительства по реформированию системы высшего образования России в 1917 г., участие профессоров и студентов вузов в общественно-политической жизни страны. Рассматривается общественно-политический облик студенчества и профессуры на момент свержения самодержавия, общественная деятельность студентов и преподавателей вузов в 1917 г., расклад политических сил в высшей школе, отношение учащих и учащихся вузов к основным политическим вопросам и событиям, динамика изменений этих характеристик на протяжении 1917 г.

УДК 93/94

ББК 63.3(2)6-7

© Сизова А. Ю., 2017

© ООО «Проспект», 2017

Введение

Временное правительство добрым словом в России вспоминают редко. По большому счету о либералах у власти в 1917 г. либо не говорят вовсе, либо вспоминают как о мягкотелых эгоистах, не способных к государственной работе, которые не просто не смогли решить ни одну из насущных социально-политических проблем, но и довели страну до тотального разложения, чем и подготовили победу большевиков.

Оценивать степень вины Временного правительства в распаде страны в 1917 г. не входит в задачи данного исследования. Автор сосредоточил своё внимание на реформаторской деятельности Временного правительства в сфере высшего образования и попытался оценить эффективность принятых мер в условиях войны и стремительного развития революционной ситуации.

Институт высшей школы был важнейшей составляющей государства в России начала XX в. Быстрые темпы развития капиталистической экономики требовали столь же быстрого внедрение в производство наукоемких технологий. Для этого требовались тысячи специалистов в самых разных отраслях знаниях. Этого потенциала у России не было. Экономика и разросшийся бюрократический аппарат испытывали острый дефицит специалистов с высшим образованием.

Развитие системы высшего образования в России в начале XX в. затруднял целый комплекс проблем.

Программа решения этих проблем разрабатывалась российской либеральной профессурой на рубеже XIX–XX вв. С победой Февральской революции эта программа оказалась востребованной Временным правительством, которое и осуществило попытку провести её в жизнь. По сути это была уникальная попытка построения системы высшего образования на принципах полной университетской автономии: академических свобод и институциональной независимости. Долгое время этот опыт остается в тени отечественной историографии. Возможно, по причине того, что ему не суждено было стать успешным.

Однако изучение реформаторской деятельности Временного правительства в сфере высшего образования является немаловажной гранью истории российского либерализма, так как иллюстрирует попытку воплощения либерально-демократической программы в жизнь, в специфической российской революционизировавшейся среде.

Нельзя сказать, что Временное правительство сделало мало для развития высших учебных заведений в России, напротив, всего за восемь месяцев ему удалось произвести прорыв в развитии системы высшего образования. Победные лавры за многие их начинания достались впоследствии большевикам.

Активными участниками событий в России в 1917 г. были студенты. Ни одно сколько-нибудь заметное явление социально-политической жизни не обходилось без них. Студенческие волнения на несколько месяцев опередили начало Февральской революции. А после её свершения университеты превратились в арены острой политической борьбы. Студенты были участниками всех без исключения массовых мероприятий в городах (демонстраций, сходок, митингов, забастовок и т. д.). Студенчество приняло активное участие в борьбе за автономию высшей школы и т. д.

В истории немало примеров, когда учащаяся молодежь вносила свежую струю в общественно-политическую жизнь государств и даже получала возможность влиять на ход политических событий. Достаточно вспомнить революционное движение в российских вузах в конце XIX в., студентов-народников, первые университетские марксистские кружки. Ярким примером влияния студентов на ход истории являются волнения во Франции в 1968 г. Две революции в России (1905 и февраль 1917 г.) также проходили при непосредственном и активном участии студенчества. И так же, как французские студенты, российские за пятьдесят лет до этого боролись за свободу, справедливость и возможность творчески распоряжаться своей судьбой.

Студенчество всегда было и до сих пор остается одной из самых восприимчивых к новым веяниям времени общественных групп. С одной стороны, оно является непосредственной частью молодежи, имеющей и осознающей в себе реальную силу изменить закостеневшие принципы общественного устройства. С другой — имеющей непосредственное отношение к интеллектуальной части общества, а значит — обладающей возможностью не просто ломать традиционные общественные институты, а творчески трансформировать их.

В исследуемый период в России существовало 11 центров высшего образования, которые и стали объектом авторского внимания: Петроград, Москва, Киев, Харьков, Казань, Саратов, Ростов-на-Дону, Томск, Юрьев (Тарту), Одесса, Пермь.

Дореволюционная высшая школа достаточно подробно исследована в отечественной историографии в работах, посвященных истории высшего образования и различным его аспектам на протяжении продолжительного времени (от XVIII до начала XX в.). Эти работы стали базой для нашего исследования. Наиболее фундаментальными в этом направлении являются труды А. Е. Иванова1. Они акцентируют внимание на истории высшей школы конца XIX — начала XX в., доводя исследование до 1917 г., но почти не затрагивают революционный период. В них подробно исследована структура, профессиональная ориентация, численность, географическое размещение высших учебных заведений России в конце XIX — начале XX в., социальный, национальный, вероисповедальный и прочий состав студенчества и профессорско-преподавательского корпуса, способы самоорганизации студенчества, его политическая ориентация и многое другое. Фундаментальный вклад Анатолия Евгеньевича Иванова в историю российского высшего образования является неоспоримым фактом. Другие работы подобного плана, сборники статей «Власть и наука», «Российские университеты», работы Т. Ю. Красовицкой, А. Маркова и др.2 в различных аспектах дополняют тему истории российского высшего образования XVIII — начала XX в., исследуя взаимоотношения власти и научной интеллигенции, научную и просветительскую деятельность университетов, общественно-политическую жизнь студенчества и проч. Однако основное своё внимание эти работы концентрируют на ситуации, которая сложилась в высшей школе в пореформенной России, или на тех изменениях, которые были внесены в неё в первые годы существования советской власти. Ситуация же, сложившаяся в вузах в 1917 г., и степень участия их представителей в революционных событиях почти полностью выпадают из сферы внимания историков.

Источниковую базу исследования можно разделить на четыре группы: распорядительные и делопроизводственные документы, отложившиеся в фондах государственных учреждений; опубликованные официальные документы; пресса и публицистика, несущие ощутимый заряд общественного настроения исследуемого периода, что немаловажно для раскрытия социальной составляющей исследования; источники личного происхождения (воспоминания и дневники), представляющие уникальную информацию об эмоциональном восприятии и оценках непосредственных участников событий.

Основу источниковой базы составили 10 архивных фондов трех российских архивов: Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), Российского государственного исторического архива (РГИА) и Центрального исторического архива г. Москвы (ЦИАМ).

Документы о деятельности Временного правительства в сфере высшего образования, ставшей попыткой законодательного воплощения либеральной политической программы российской профессуры, сохранились в четырех архивных фондах: в отчетах и журналах Комиссии по реформе высших учебных заведений (ЦИАМ. Ф. 418); в фонде Министерства народного просвещения (ГАРФ. Ф. 2315); в фонде Департамента народного просвещения Министерства народного просвещения (РГИА. Ф. 733); в фонде Департамента общих дел Министерства народного просвещения (РГИА. Ф. 740).

Общественно-политическая жизнь преподавателей вузов отразилась в фонде Московского государственного университета (ЦИАМ. Ф. 418); в фонде Московских высших женских курсов (ЦИАМ. Ф. 363); в фонде Университета Л. А. Шанявского (ЦИАМ. Ф. 635).

Общественно-политическая деятельность студенчества нашла свое отражение в фонде Министерства народного просвещения (ГАРФ. Ф. 2315); в фонде Особого отдела Департамента полиции (ГАРФ. Ф. 102.); в фондах охранного отделения при московском градоначальнике (ГАРФ. Ф. 63.) и петроградском градоначальнике (ГАРФ. Ф. 111); в фонде П. Н. Милюкова (ГАРФ. Ф. 579); а также в фонде Департамента народного просвещения Министерства народного просвещения (РГИА. Ф. 733); в фонде Московского государственного университета (ЦИАМ. Ф. 418); в фонде Университета Л. А. Шанявского (ЦИАМ. Ф. 635).

К работе были привлечены также опубликованные источники. Среди них стоит выделить Университетский устав 1884 г., который регламентировал жизнь университетов вплоть до 1917 г., а также программы политических партий, те их части, которые непосредственно касались позиции их составителей относительно высшей школы.

В работе использованы официальные органы печати, такие как Вестник Временного правительства, Журнал Министерства народного просвещения, представлявшие позицию правительства относительно высшей школы; партийные печатные органы: «Борьба» (с-д), «Правда» (РСДРП(б)), «Раннее утро» (кадеты) и др., которые отразили работу политических партий в высшей школе; органы местной печати, «Голос Казани» и др., рассказывавшие о жизни местных высших учебных заведений; публицистические издания «Вестник воспитания», дававшие возможность на своих страницах высказывать собственное понимание проблем высшего образования вузовским преподавателям. Пресса в этот уникальный период безудержной свободы слова является интереснейшим зеркалом преломления общественного мнения, так как зачастую была проводником позиций различных ведомств, политических партий, социальных групп, а то и отдельных журналистов и публицистов.

Отдельной группой являются источники личного происхождения, вносящие живой человеческий элемент в сухие буквы официальных документов. В данном случае к ним относятся, прежде всего, воспоминания и дневники представителей научной интеллигенции, преподававшей в 1917 г. в вузах, а также мемуары бывших студентов3, коих насчитывается чрезвычайно много. Часть из них, которая касается бывших студентов-большевиков и преподававших в 1917 г. в вузах ученых, сумевших наладить сотрудничество с советской властью, была опубликована в СССР4. Часть воспоминаний представителей вузов — участников революционных событий была опубликована ими в эмиграции5. Большое количество подобных изданий появилось в России после 1990 г.6

Все эти издания представляют живой интерес для нашего исследования, обогащая его предмет оценками непосредственных участников событий.

В целом источниковая база данной темы представляет богатое поле для всестороннего исследования. Документы, обладая разной степенью достоверности, тем не менее раскрывают тему с различных её ракурсов, представляя таким образом картину в наиболее полном объеме.

В работе впервые исследуется процесс модернизации российской высшей школы, разработанный профессорами-либералами в начале XX в. и развернувшийся в 1917 г. Вводятся в научный оборот соответствующие архивные источники, освещающие работу Министерства народного просвещения Временного правительства. Анализируется участие студенчества в революционных событиях 1917 г.: выявляются причины стремительного затухания революционного движения в вузах в 1917 г. На протяжении конца XIX — начала XX в. студенчество было активным участником общественно-политической жизни страны, «студент с красным бантом» стал одним из символов Февральской революции. Но к октябрю 1917 г. (всего за восемь месяцев) студенчество полностью сходит с политической арены страны и больше на неё не возвращается. Почему так произошло? Этот вопрос волновал автора на протяжении всего исследования.

Глава 1.
Рождение и смерть либерализма Реформа высшей школы Временного правительства

В тот короткий промежуток времени, который был ему отведен, Временное правительство успело начать широкомасштабную и комплексную реформу всей системы высшего образования в России. Основу её составила широкая автономия вузов. Управление высшими учебными заведениями практически полностью сосредоточилось в руках советов вузов, в состав которых входила профессура, а к осени 1917 г. и младшие преподаватели.

Временное правительство с самого начала, как известно, сформированное в большинстве своем из либералов, близких к научному сообществу, активно привлекало к работе в государственных органах вузовскую профессуру. Поэтому нет ничего удивительного в том, что разработчиками законопроектов по реформированию высшей школы были профессора, они же занимались проведением их в жизнь в советах вузов.

В начале XX в. институт высшей школы являлся чрезвычайно важным фактором существования российского государства. Для жизнедеятельности государственной жизни необходимы были управленческие кадры, как для разбухшего бюрократического аппарата, так и для органов общественного самоуправления. Расширение капиталистического производства постоянно требовало профессионалов в самых различных областях знания. Высшая школа готовила специалистов для большинства отраслей российской промышленности, сельского хозяйства, органов земско-городского самоуправления, народного образования, искусства.

К февралю 1917 г. институт высшего образования в России насчитывала 124 учебных заведения, 109 из них были светскими. Высшая школа светского профиля включал в себя 11 университетов и 40 школ универси­тетского типа; 9 педагогических институтов и высших курсов; 9 учебных заведений музы­кально-театрального и изобразительного искусства; 19 инженерных, 15 сельскохозяйственных, 6 коммерческих институтов. Из всех высших учебных заведений России 65 были государственными, 59 общественными и частными7.

По числу высших учебных заведений Россия значительно отставала от ведущих европейских стран. Например, в Германии, уже в 70-е гг. XIX в. насчитывалось более 20 университетов8. Если сопоставить территорию и количество населения двух государств, вырисовывается существенная разница. По заключению А. Е. Иванова, на каждые 100 тыс. человек российского населения приходилось 88 студентов9. О масштабах отставания можно судить и по следующим данным: в 1917 г. в России число учащихся в университетах мужчин на 10 тыс. населения составлял 2,2 чел.; в Италии — 6; в Англии — 7; в Германии — 8; во Франции — 910. Об отсталости российского высшего образования по отношению к европейскому не раз говорили такие крупнейшие общественные деятели и ученые, как акад. В. И. Вернадский11 и др.

То, что высшее образование было доступно лишь немногим «счастливчикам» естественным образом поднимало его престиж в глазах российской молодёжи, количество желающих поступить в вуз неуклонно росло с каждым годом, а новые учебные заведения открываться не спешили.

По подсчетам Комиссии по реформе вузов Министерства народного просвещения Временного правительства, объявленным на заседании 21 марта 1917 г., число лиц, имеющих право и желающих поступить в вуз, составляло 27 тыс. человек в год, число же поступающих туда реально — 22 тыс. Таким образом около 5 тыс. человек оставалось за стенами высшей школы12, притом что список учебных заведений, дающих своим выпускникам право на поступление в высшую школу был весьма невелик. Вопрос о его расширении неоднократно поднимался общественностью, однако его разрешение неизбежно задерживалось по причине недостаточного количества высших школ. Число же студентов с каждым годом росло, что приводило к тому, что высшим учебным заведениям с большим трудом приходилось справляться с обеспечением учебного процесса. Особенно это касалось вузов технического и народно-хозяйственного профиля. Так, в Петербургском политехническом институте число студентов с 1907/1908 по 1913/1914 учебные годы возросло с 2468 до 4977 чел.13 А на металлургическом отделении, по свидетельству проф. М. А. Павлова, преподававшего на этом отделении, за несколько предвоенных лет количество студентов выросло с 40 до 160 чел.14 В Московском коммерческом институте с 3470 чел. в 1913/1914 учебном году до 6647 в 1917 г. За тот же период времени более чем на тысячу увеличился контингент студентов Киевского коммерческого института и в два раза — Харьковского15. Только за один предвоенный год количество учащихся в ведущих технических вузах страны увеличилось в два и более раза.

С другой стороны, темпы развития капиталистической промышленности требовали квалифицированных специалистов в самых различных отраслях знания (медицина, экономика, юриспруденция, банковское дело и др.). В связи с вступлением России в Первую мировую войну резко повысилась значимость высшей школы как поставщика дипломированных специалистов для оборонной и фармацевтической промышленности

До начала войны фармацевтической промышленности в России не существовало. В условиях военного времени повышенный спрос на лекарственные препараты привел к тому, что необходимость закупать их за границей стала непозволительной роскошью для российской экономики, и без того находившейся в состоянии стресса. Встала необходимость создания собственной фармацевтической промышленности, а это, в свою очередь, поставило вопрос о наличии квалифицированных специалистов данной отрасли, которых в России в начале XX в. не было. Проблема создания фармацевтического образования стоял на повестке дня чрезвычайно остро.

Одной из самых востребованных на рынке труда стала профессия врача. Особенную потребность в квалифицированных специалистах — медиках ощущали армия и флот. Военно-медицинская академия из-за малочисленности слушателей не могла обеспечить армию квалифицированными специалистами, поэтому эта функция была возложена на медицинские факультеты университетов и частично на негосударственный сектор вузов. В целом количество выпускаемых высшей школой дипломированных врачей во время Первой мировой войны отнюдь не покрывало насущных потребностей России в медицинских кадрах. По словам министра народного просвещения П. Н. Игнатьева, дефицит врачей мог быть исчерпан при условии открытия 10 новых медицинских высших школ16.

Серьёзно страдала в кадровом обеспечении и средняя школа. Острый дефицит ощущался в учителях математики, физики, химии, географии, русского и древних языков, истории. Государственная высшая школа: историко-филологические и физико-математические факультеты университетов, историко-филоло­гические институты в Петербурге и Нежине, Петербургский женский педагогический институт не могли покрыть потребности российской средней школы в педагогических кадрах, в первую очередь историко-филологической специализации. Чрезвычайно острый, год от года возраставший их дефицит испытывали, напри­мер, классические гимназии17. Ситуация усугублялась тем, что далеко не все выпускники этого профиля стремились в среднюю школу. Неспособность государственной высшей школы справиться с данной проблемой заставила царское правительство подключить к ее решению общественные и частные высшие учебные заведения, прежде всего высшие женские курсы.

Ещё более плачевная ситуация создалась в производственной отрасли. Промышленные предприятия испытывали острейший дефицит инженеров самых различных специализаций. Дефицит специалистов с инженерным образованием ощущался на предприятиях горной промышленности. Внедрение электричества в работу промышленных предприятий и быт вызвало повышенный спрос на услуги инженеров-электротехников. Особенно остро их нехватка выразилась в годы Первой мировой войны. Они руководили электрообеспечением фабрик, заводов, являлись экспертами по элект­ричеству и телефонно-телеграфной связи. Подготовка специалистов с инженерным образованием почти полностью была сосредоточена в государственных высших учебных заведениях, которые катастрофически не справлялись с запросами времени. Подготовка инженеров-электротехников, например, велась в единственном в России вузе — Петербургском электротехническом институте. Об этом 13 июня 1916 г. докладывал царю П. Н. Игнатьев, где он особо подчеркивал, что коренной реорганизации требует прежде всего инженерное образование.18

Не справлялась российская высшая школа и с обеспе­чением специалистами высшей квалификации аграрного сектора экономики. Свою лепту в развитие сельскохозяйственного высшего образования вносила неправительственная высшая школа. Однако дефицит агрономических кадров для сельского хозяйства и лесоводства продолжал оставаться чрезвычайно острым19. Животноводство испытывало сильный недостаток в ветеринарах. 4 ветеринарных института: Казанский, Харьковский, Юрьевский и Варшавский не удовлетворяли кадровый спрос животноводческого хозяйства ещё и потому, что профессия ветеринара не пользовалась популярностью среди российской молодежи20.

Многообразие потребностей государственной и обществен­ной жизни не удовлетворялись в полной мере и специалистами с высшим юридическим и финансово-экономическим образованием.

Таким образом, в начале XX в. в России существовал комплексный дефицит квалифицированных специалистов в самых различных областях социально-экономической жизни. Именно такой вывод сделал помощник министра народного просвещения Временного правительства Н. Палечек, указывавший в своих рукописях на острый недостаток в стране медицинского персонала, ветеринарных врачей, преподавательского персонала, лиц с высшим юридическим и техническим образованием, при этом, отмечавшего колоссальную перегрузку Московского, Петроградского, Киевского и Харьковского университетов21.

Вся эта ситуация вплотную ставила перед российскими правящими кругами вопрос о расширении сети высших учебных заведений: открытии новых университетов и специализированных институтов. Министерство народного просвещения отлично осознавало всю тяжесть ситуации и неоднократно предпринимало попытки сдвинуть дело с мертвой точки, вступая в переговоры об открытии новых вузов с местными общественными и деловыми кругами22. Однако неповоротливая бюрократическая машина государственного аппарата неизменно тормозила любое начинание в этом направлении, и к 1917 г. никаких решительных шагов к уменьшению остроты этой проблемы так и не было сделано.

Другой масштабной проблемой был вопрос о женском высшем образовании. Индустриализация конца XIX — начала XX в. неизбежно подтолкнула процесс эмансипации российских женщин. Выйдя из «скорлупы домашнего очага», женщина впервые открыла для себя, что мир таит в себе массу неизведанных возможностей: финансовую независимость, овладение профессией, достойное положение в обществе и многое другое. С каждым годом все большее число женщин считало высшее образование насущной необходимостью.

С другой стороны, целые отрасли народного хозяйства (фармацевтическая, ветеринарная, сельскохозяйственная и др.) испытывали острый недостаток в квалифицированных специалистах. Единственное, что оставалось государству в этой ситуации — это наладить канал взаимообмена между спросом и предложением.

Каким же образом оно решало этот вопрос? По подсчетам А. Е. Иванова «61 из 65 государственных высших учебных заведе­ний (по состоянию на 1917 г.) были мужскими. И только три из них, занимавшие в этой системе периферийное по­ложение, предназначались исключительно для женщин, и одно принимало в число своих студентов не только мужчин, но и женщин23.

Диапазон предлагаемых женщинам профессий в высшей школе был не велик и ограничивался традиционным набором учительниц и докторов.

По мере сил ситуацию пытались исправить общественные и частные высшие учебные заведения, которые и были ориентированы преимущественно на женский контингент учащихся (73% вузов)24, но неправительственная высшая школа также не справлялась с общественным спросом на женское высшее образование. Контингент их слушательниц постоянно рос25. Но диапазон предлагаемых профессий был примерно тем же.

Во многом это обуславливалось преобладающим в России в начале XX в. общественным мнением по поводу того, какие профессии полагалось, и какие не полагалось иметь женщинам. Полное отсутствие женщин в управленческом аппарате привело к тому, что спрос на профессию женщины — юриста был крайне незначительным. Не женским делом считался и труд инженера, поэтому, несмотря на острый недостаток специалистов с высшим техническим образованием, женским техническим образованием занимались всего два вуза негосударственного сектора, расположенные в столицах, и один частный политехнический институт для мужчин и женщин еврейской национальности в Екатеринославле26.

В целом к 1917 г. вопрос о женском высшем образовании оставался не решенным, ситуация, тем временем, все настойчивее требовала его разрешения.

Количество университетов в Российской империи во многом обусловило и число центров высшего образования. По целому ряду причин царское правительство стремилось открывать высшие учебные заведения в тех городах, где уже существовали университеты.

В 1917 году в России существовало 11 университетских центров: Петроград, Москва, Варшава (в связи с переездом Варшавского университета — Ростов-на-Дону), Киев, Харьков, Юрьев (Тарту), Одесса, Саратов, Казань, Томск, Пермь. Сеть высших учебных заведений фактически охватывала только европейскую Россию, при этом почти половина вузов, располагалась в западной её части. Спрос на высшее образование наиболее обширного региона Российской империи — Восточной и Западной Сибири призван был удовлетворять лишь один город — Томск (не считая Восточного института во Владивостоке). Томск, с тремя высшими учебными заведениями, находившимися в нем: государственным университетом, технологическим институтом и городским народным университетом им. П. И. Макушина, стал средоточием высшего образования сибирского региона. На Кавказе и в Средней Азии высшие учебные заведения отсутствовали вовсе.

Аппарат управления высшей школой не мог обеспечить рационального размещения высших учебных заведений в соответствии с социально-экономическими потребностями страны.

Одной из причин этому служила охранительная политика государства, стремление как можно меньшего создания новых очагов революционных беспорядков, какими являлись университеты в конце XIX — начале XX в.

На решение вопроса о новых высших учебных заведениях воздействовали и великодержавные амбиции царского прави­тельства. Так, открытие высшего учебного заведения на Кавказе во многом тормозилось опасениями, что оно станет «средо­точием и орудием распространения сепаратистских идей» и уси­лит «националистическо-армянское движение»27. Царизм не допускал также открытие университетов и в ряде западных городов Российской империи.

Охранительные тенденции дополнялись недостатком финансовых средств на открытие и содержание новых вузов. Государство полагало создание новых центров образования слишком обременительным для казны делом. Гораздо проще и с точки зрения локализации революционных выступлений, и с точки зрения экономии денежных средств, было открытие новых вузов в тех городах, где они уже существовали. Это упрощало возможность кадрового обеспечения учебного процесса и его учебно-методического оснащения. Однако неизбежным следствием этого была чрезмерная концентрация высших учебных заведений в немногочисленных центрах Европейской России, а также просчеты в выборе мест организации народнохозяйственных вузов с социально-экономической точки зрения. В итоге вновь открываемые вузы не давали той отдачи, которую могли бы принести. Народное хозяйство продолжало испытывать нужду в специалистах. А высшее образование оставалось прерогативой немногих материально обеспеченных счастливцев, которые могли себе позволить жить вдали от дома в отнюдь не дешевом университетском центре, внося, при этом ещё плату за обучение.

Проблема эта в начале XX в. привлекала самое пристальное внимание общественности. Об этом говорят многочисленные ходатайства об учреждении новых высших учебных заведений от торгово-промышленных организаций, земств, городских дум, научно-технических обществ, дворянских собраний, торгово-промышленных съездов, а также от некоторых администраторов самых разных городов России. На страницах печати разворачивались горячие дискуссии о перспективах развития сети высших учебных заведений, так ни к чему в итоге и не приведшие. К 1917 г. даже не было намечено конкретных географических пунктов для будущих университетов и институтов28.

Первая мировая война внесла существенные коррективы в географию российской высшей школы. Военная угроза Петрограду привела к созданию в 1916 г. пермского отделения Петроградского университета29 (в 1917 г. стало самостоятельным университетом). В 1915 г. в связи с близостью театра военных действий Варшавский университет был эвакуирован в Ростов-на-Дону30. Рижский политехнический институт оказался эвакуированным в Москву, занятия его проходили в здании университета Л. А. Шанявского31. Юрьевскому университету повезло меньше всего. Город Воронеж, куда первоначально планировалось его перевезти, оказался и без того переполнен и не был способен принять университет. В итоге преподавательский персонал Юрьевского университета был размещён в Воронеже, а имущество разделено и частично размещено в Нижнем Новгороде, частично в Перми32. Все это, безусловно, дестабилизировало академическую жизнь вузов и одновременно стимулировало социальную активность студенчества.

Самодержавие постоянно пыталось держать высшие учебные заведения под своим неусыпным контролем, считая их, и не всегда безосновательно, кузницей революционной крамолы. «Оком государевым» в данном случае служило ведомство попечителей учебных округов. Оно являлось связующим звеном между министерством и учебным заведением. В обязанности Попечителя учебного округа входило наблюдение за ходом университетского преподавания, надзор за дисциплиной в университете, в его непосредственном подчинении находился студенческий инспектор, фискал, призванный надзирать за «соблюдением порядка и благочиния» в университетах. Попечитель имел право «давать ректору обязательные для него предложения о надзоре за студентами», мог по своему усмотрению созывать совет, правление и факультетские собрания, присутствовать на самих этих заседаниях, мог запрещать лекции приват-доцентов, если, по его мнению, они были направлены на распространение между слушателями вредных воззрений и др.33

Должность попечителя учебного округа давно уже стала лишним звеном в цепи управления высшей школой. Это прекрасно осознавалось либеральной профессурой, неоднократно ставившей этот вопрос на многочисленных совещаниях, посвященных разработке новых уставов университетов и специальных институтов. Не было этой должности и в проектах новых уставов, разработанных под руководством либерального министра народного просвещения П. Н. Игнатьева (1915–1916 гг.), так и не введенных в жизнь. Для самодержавия попечитель до самого конца представлялся твердой опорой в зыбком пространстве революционизировавшейся высшей школы.

Профессионально-правовое положение профессоров и преподавателей вузов также жестко регламентировалось уставами высших учебных заведений и ведомственными административно-бюрократическими предписаниями. Профессорско-преподавательский состав высшей школы приравнивался к чиновникам различного ранга: доктор наук — к чину VIII класса, а магистр — IX. Государство оказывало непосредственное влияние на формирование профессорско-преподавательского корпуса высших школ, рассматривая их как своих служащих, одной из важнейших обязанностей которых было насаждение самодержавно-охранительной идеологии в среде студентов.

Университетские уставы этого периода стали одним из звеньев в цепи взаимоотношений патерналистского государства и вузовской интеллигенции. По университетскому уставу 1884 г. ректор назначался министром народного просвещения сроком на 4 года с правом продления в должности ещё на один срок. Декан назначался попечителем учебного округа и утверждался в должности министром также на четырехлетие с правом продления. При замещении вакансии профессора министру предоставлялось право решать: заместить эту должность по собственному усмотрению, или предоставить это право совету университета, но с обязательным утверждением кандидатуры в министерстве. Приглашение на кафедру приват-доцентов требовало обязательного разрешения попечителя учебного округа34.

Полицейско-охранительные идеи, пронизывавшие университетский устав 1884 г., были перенесены и в уставы прочих казенных высших учебных заведений, которыми определялось отношение самодержавия к российским ученым вплоть до февраля 1917 г. Немного свободней чувствовали себя преподаватели неправительственных высших учебных заведений.

Серьезным тормозом для развития высшего образования стали жесткие рамки, в которые были поставлены абитуриенты и студенты. Доступ в высшую школу был ограничен целым рядом норм и запретов, делавших высшее образование привилегией немногих.

Препятствием для многих молодых людей, особенно из провинции, к получению высшего образования была плата за обучение, а в сумме с дальностью российских расстояний и дороговизной жизни в столицах, сводила перспективу обучения в вузе провинциала, даже со средним достатком в семье, практически к нулю. Аттестационные требования при приеме в высшие учебные заведения полностью закрывали доступ в университеты выпускникам реальных училищ, делая университетское образование привилегией выпускников классических гимназий — по большей части детей дворянско-чиновничьей элиты общества. Целый ряд национальных и вероисповедальных ограничений (для лиц иудейского вероисповедания и др.) ограничивали доступ в высшие учебные заведения представителям не русских национальностей. О строго ограниченном доступе женщин в государственные вузы было сказано выше. Требования, касавшиеся доказательства своей политической благонадежности при поступлении в вуз, давно уже воспринимались прогрессивной частью общества как уродливые диспропорции режима, унижающие человеческое достоинство, так же как и политические и гражданские ограничения для студентов (запрет на коллективные заявления, ограничения для студенческих собраний и организаций и др.). Закон о прикреплении к учебным округам сильно затруднял переход учащихся из одного высшего учебного учреждения в другое.

В целом вопрос о демократизации доступа в высшую школу стоял в контексте глобальных проблем Российской империи. Модернизационный процесс, связанный с промышленным переворотом в России на рубеже XIX–XX вв., неизбежно повлек за собой кризис традиций сословного общества. В масштабах Российской империи происходило повсеместное смешение традиционно привилегированных и не привилегированных слоев общества, на арену общественной жизни уверенно выходили женщины. Закостеневший бюрократический аппарат российского самодержавия не успевал за все ускоряющимся «локомотивом времени», поэтому ему приходится прилагать все усилия для того чтобы его остановить, или, во всяком случае, сдержать. Однако попытки сдерживать объективные процессы развития в угоду старомодным догмам несут опасный потенциал социальных взрывов, что и произошло в России в 1917 г. И высшая школа в этом смысле не являлась исключением.

На момент 1917 г. управление высшими учебными заведениями в России было многоведомственным. Все государственные, общественные и частные высшие учебные заведения распределялись между десятью ведомствами. Каждое министерство само определяло свою «академическую политику». Самое большое количество высших учебных заведений было сосредоточено в ведении Министерства народного просвещения — 67 вузов (37 из которых были государственными и 30 негосударственными35). В Министерстве торговли и промышленности — 13. Министерство земледелия управляло 11 сельскохозяйственными вузами. Еще 11 вузов находилось в ведомстве Министерства внутренних дел. В военном ведомстве — 6, мор­ском — 3, Св. Синода — 5, путей сообщения — 2, юстиции — 2, имп. Двора — 1, имп. Марии — 2, иностранных дел — 136. Зачастую высшие учебные заведения одного и того же профиля находились в подчинении разных министерств. Так, высшей юридической школой руководили министерства юстиции, народного просвещения, а также ведомство имп. Марии. В первом находилось Училище правоведения, во втором — юридические факультеты универси­тетов, Катковский и Демидовский лицеи, в третьем —Александ­ровский лицей. В ведомстве учреждений имп. Марии был обособ­лен Женский педагогический институт, в то время как все прочие учебные заведения педагогического профиля подчинялись Ми­нистерству народного просвещения. Подготовка востоковедов курировалась министерствами народного просвещения, иностранных дел, торговли и промышленности. Наиболее разительную картину ведомственная чересполосица представляла в сфере инженерно-промышленного и сельско­хозяйственного высшего образования. Так, министерства торговли и промышленности и народного просвещения руководили инже­нерным образованием. Руководство архитектурно-строительным образованием было раздроблено между министерствами внутрен­них дел, торговли и промыш­ленности, народного просвещения37.То, что одним и тем же делом пытались заниматься одновременно несколько руководителей, чрезвычайно затрудняло процесс управления.

Сама по себе ситуация различного ведомственного подчинения вузов не является негативной, профильное ведомство зачастую лучше знает потребность той отрасли, за которую отвечает в квалифицированных кадрах, поэтому существует ряд стран успешно использующих этот опыт. Однако ситуация, когда вузы одного профиля подчиняются различным ведомствам, неизбежно дезорганизует процесс управления. Кроме того, специфические условия, в которых находилась Россия в начале XX в., делали подобного рода чересполосицу серьезным тормозом на пути развития высшего образования. В этот период перед Россией стоял ряд совершенно конкретных задач, касающихся системы высшего образования в целом. Среди них, такие как увеличение количества специалистов с высшим образованием практически во всех отраслях знания; удовлетворение, постоянно увеличивавшегося, спроса на высшее образование среди молодежи. Чтобы решить эту задачу необходимо было провести общую демократизацию правил приема во все российские государственные вузы; насущной необходимостью было также значительное расширение сети высших учебных заведений; сложнейшей задачей государства была корректировка серьезных географических диспропорций размещения высших учебных заведений внутри страны. Эти задачи имели глобальный характер и касались системы высшего образования в целом.

Ведомственная чересполосица чрезвычайно затрудняла разработку какого-либо единого плана развития высшего образования, делала невозможным определение конкретных целей и осуществление единых задач. Зато она являлась благоприятной почвой для междуведомственных тре­ний, несогласованной политики министерств и преследования узко­ведомственных целей. Одним словом, создавалась ситуация, когда «правая рука не знает, что делает левая». Таким образом, вряд ли стоит удивляться тому, что, несмотря на всю остроту проблем высшего образования, никакого сколько-нибудь конкретного плана их решения российская государственная бюрократия выработать так и не сумела.

Таким образом, Февральская революция 1917 г. застала высшую школу в состоянии глубокого кризиса, который выражался, прежде всего, в неумении сбалансировать спрос молодежи на высшее образование с реальными потребностями экономики в квалифицированных специалистах. Эта ситуация усугублялась неадекватным взаимодействием рычагов управления патерналистского государства со стремительным развитием капиталистического производства и гражданского самосознания интеллигенции.

Все эти проблемы осмысливались и неоднократно обсуждались российской общественностью38. Но самым наболевшим вопросом российской профессуры, был вопрос об университетской автономии. Под автономией вузов подразумевалось: свобода преподавания; изъятие вузов из ведения попечителей учебных округов; расширение компетенции советов вузов; расширение прав и закрепление управленческих функций высшей школы за советами вузов; предоставление младшим преподавателям права представительства в ученых коллегиях вузов; свободная организация студенчества.

Однако в условиях существующего самодержавного режима эти требования разрешены быть не могли.

Все основные политические течения в России 1917 г. в той или иной степени уделяли внимание проблемам образования. В наибольшей степени этот вопрос был разработан кадетскими теоретиками (профессорами). В их интерпретации процесс реформирования института высшей школы должен был быть направлен, прежде всего, на демократизацию высшего образования и на проведение в жизнь основных принципов автономии вузов. Кадеты ратовали за установление прямой связи между различными ступенями школ и облегчение перехода от низших её ступеней к высшим; полную автономию и свободу преподавания в высших учебных заведениях; развитие профессионального образования; уменьшение платы за обучение; организацию просветительской работы в высшей школе для широких слоев населения; свободную организацию студенчества39. Центральным моментом в кадетской программе была мысль о том, что образование должно существовать, прежде всего, для человека и быть направлено на человека. Главной целью образования, таким образом, признавалось развитие личности как таковой. В этом основное отличие кадетской образовательной программы от позиции большевиков, у которых присутствовал скорее утилитарный взгляд на образование.

У большевиков вплоть до июня 1917 г., когда вышли в свет «Материалы по пересмотру партийной программы», сколько-нибудь четко сформулированной образовательной программы не было. Их аргументы строились в основном на критике деятельности правительства, при этом не столько с профессиональной точки зрения, сколько с политической. И в условиях острой борьбы за власть играли чисто инструментальную роль, являясь средством политического давления на оппонентов. С методологической точки зрения большевики относились к образованию как к части культуры, которая, в свою очередь, рассматривалась ими как надстроечный фактор по отношению к базисному — экономическому. Культура не представляла для большевиков ценности сама по себе, а являлась лишь средством для достижения экономической цели — построения социалистического общества40. Подобное утилитарное отношение к культуре и образованию являлось основной точкой взаимного неприятия в марксистском и либеральном подходах к образованию.

Меньшевики и эсеры в целом разделяли взгляды кадетов на образование. Единственным существенным отличием их программы от либеральной являлось требование установления для всех обязательного светского образования за государственных счет41. Эта же идея была близка и большевикам.

Февральская революция 1917 г. предоставила возможность российской профессуре претворить в жизнь либеральную программу обновления системы высшего образования.

После свержения самодержавия портфель министра народного просвещения кадеты держали за собой вплоть до 26 сентября, когда этот пост занял близкий к правым эсерам — С. С. Салазкин, придерживавшийся, по сути, таких же либеральных взглядов на образование, как и его предшественники.

Первым министром народного просвещения стал А. А. Мануйлов, выпускник юридического факультета Новороссийского университета, ученый-экономист и общественно-политический деятель, в 1905–1911 гг. — ректор Московского университета, в 1907–1911 гг. — член Государственного совета, с 1905 г. член ЦК кадетской партии. В 1911 г., будучи ректором Московского университета, из-за конфликта Совета университета с министром Л. А. Кассо, в знак протеста против гонений правительства на студенчество и профессуру подал в отставку. С 1911 по 1917 г. Мануйлов преподавал в университете Л. А. Шанявского, в Московском коммерческом институте и на Московских высших женских курсах. А со 2 марта по 2 июля 1917 г. был министром народного просвещения первых двух составов Временного правительства42. Назначение Мануйлова министром чрезвычайно обрадовало профессуру, особенно Московского университета, видевшей в нем «своего человека», способного адекватно оценивать проблемы высшей школы и наилучшим образом представлять её интересы43.

Со 2 июля по 26 сентября пост министра народного просвещения занимал С. Ф. Ольденбург, также кадет, член ЦК партии, академик-востоковед, ученый с мировым именем, с 1904 по 1925 г. непременный секретарь Академии наук, несмотря на свои политические воззрения сумевший найти общий язык с большевиками и остаться в России. Именно он в 1917 г. привлек акад. В. И. Вернадского к реформаторской деятельности Временного правительства.

С 26 сентября на этом посту оказался С. С. Салазкин, представитель группы «земцев», выпускник физико-математического факультета Петербургского университета, в студенческие годы сотрудничавший с И. М. Сеченовым и И. П. Павловым; известный специалист-биохимик; в молодости — активный пропагандист кружка народников. В сентябре 1905 г. он стал первым выборным директором Петроградского женского медицинского института. Во время его директорства институт стал центром медицинской и общественной жизни Петербурга. А сам Салазкин — известным оппонентом власти в противостоянии против полицейского вмешательства государства в общественную жизнь вузов. В 1911 г. он также покидает свой пост в связи с конфликтом профессуры с Министерством народного просвещения. Не будучи по природе революционером, С. С. Салазкин, как и многие его коллеги, выражал демократические взгляды на общественную жизнь и по мере возможности отстаивал их на деле44.

Политика всех трех министров просвещения Временного правительства была выдержана приблизительно в одном ключе и, по сути, являлась попыткой воплощения в жизнь кадетской образовательной программы.

Реформа высшего образования, намеченная Министерством народного просвещения, была нацелена на долговременную перспективу.

Одной из первостепенных задач была признана необходимость приблизить высшую школу к экономическим и социальным задачам общества.

Для этого в первую очередь необходимо было реформировать систему технических вузов: пересмотреть условия приема в них, изменить их организацию45, расширить сеть высших учебных заведений. Было запланировано открыть высшие учебные заведения чуть ли не в каждом губернском городе. На ближайшее будущее намечалось к открытию 12 новых университетов в самых отдаленных провинциях46.

Другой основополагающей задачей виделось проведение в жизнь основных принципов автономии высшей школы, как то: расширение полномочий советов вузов; расширение их состава за счет младших преподавателей; предоставление гражданских прав студентами др., т. е. предстояло кардинальным образом реформировать Университетский устав47.

Вопрос об автономии высшей школы формировался в умах российской профессуры в сложных условиях постоянных трений и вспышек взаимонепонимания с государством (как во время конфликта с министерством Л. А. Кассо в 1911 г.), перемежающихся с поиском диалога между обеими сторонами (министерство П. Н. Игнатьева). В 1917 г. профессура формулировала своё понимание принципов автономии высшей школы как способ управления, который наилучшим образом соответствовал бы интересам науки и научного преподавания. По словам нового ректора Московского университета в 1917 г. проф. М. А. Мензбира, «если политика не должна расшатывать дело научного развития и научного преподавания снизу, в той же степени она не должна оказывать давление на высшую школу и сверху, и лучшим средством защиты для высшей школы от насильственного проведения в ней тех или других идей является

...