1. Альберт Эйнштейн. Человек, который показал язык всему миру

Фотография была сделана в тот день, когда Альберту Эйнштейну исполнилось 72 года. Физик разослал ее своим коллегам, друзьям и знакомым. Утверждают, что, завидев приближающихся фотографов, он специально взлохматил волосы, чтобы придать себе типичный «эйнштейновский» вид.

Источник: Alamy Stock Photo

Биограф Эйнштейна Юрген Неффе называет физика «первой поп-звездой глобального масштаба в области науки»[89]. Портрет Альберта Эйнштейна «известен больше, чем чей-либо еще»[90]. Его имя стало синонимом гениальности. Если человека называют «эйнштейном», это говорит о его непревзойденном уме. Но гениальность этого физика заключалась не только в том, что он сформулировал теорию относительности, но и в том, что он владел искусством продавать себя лучше, чем любой другой ученый того времени.

Большинство ученых считают, что их сфера деятельности охватывает преимущественно науку. Они выступают на тематических конгрессах, пишут статьи в специализированные журналы. Тот, кто хочет приобрести авторитет в глазах широкой общественности, может рассчитывать на зависть своих коллег, а если вдобавок попытается изъясняться доступным для понимания языком, то будет низведен ими до ранга «популяризатора науки». Так произошло и с Эйнштейном, который навлек на себя зависть коллег, потому что никто из них «не пользовался такой популярностью у публики»[91].

Проблемы, которыми занимается ученый, зачастую настолько сложны, что большинству непосвященных трудно даже приблизительно понять, о чем идет речь. Эйнштейн в этом отношении не был исключением. Хотя публика была в восторге от него, газеты писали о нем на первых полосах и каждый знал его в лицо, вряд ли кто-то разбирался в его теории. Чарли Чаплин, с которым Эйнштейн вместе выступал перед публикой (тоже одно из средств саморекламы), метко заметил: «Люди аплодируют мне, потому что меня все понимают, а вам – потому что никто ничего не может понять»[92].

В интервью газете New York Times Эйнштейн сам задал себе вопрос: «Как получилось, что меня никто не понимает, но все обожают?»[93] В беседе с другим журналистом он сам же и ответил на него: «Веселит ли меня то обстоятельство, что толпа в восторге от моей теории, хотя ничего в ней не понимает? Да, мне смешно и в то же время интересно наблюдать за этой игрой. Я твердо убежден, что публика находится в плену таинственности непонимания»[94]. «Эта теория подкупала тем, что к ней были применимы и скептическое “Да ладно…”, и восторженное “Вот это да!”, что давало общественности простор для фантазии», – пишет биограф Эйнштейна Уолтер Айзексон[95]. Эйнштейн потешался над этим обстоятельством и говорил, что теперь каждый извозчик и официант ведут дискуссии о правильности теории относительности[96].

В день 50-летнего юбилея Эйнштейна в 1929 году берлинский корреспондент New York Herald Tribune прислал по телеграфу в редакцию полную рукопись его новой научной работы, которую газета тут же опубликовала слово в слово[97]. Разумеется, читатели вряд ли поняли хоть один абзац из нее, но именно это и вызвало невиданный общественный резонанс. Для большинства сам факт того, что они ничего не понимают, стал очевидным доказательством, что Эйнштейн – должно быть, и в самом деле гений тысячелетия.

Физика веселила такая популярность, и в одном из своих стихотворений он даже называет своих почитателей сумасшедшими[98]:

 
Я в последние пять лет
Всюду вижу свой портрет:
На вокзале, над столом,
В магазине за углом.
Мне ни летом, ни зимою
Не дают спокойно жить,
Толпы бегают за мною,
Чтоб автограф получить.
Я вечернею порой
Размышляю сам с собой:
То ли мир с ума сошел,
То ли я совсем осёл.
 

Культ Эйнштейна начался в ноябре 1919 года. К этому времени прошло уже 14 лет с момента опубликования его работы по специальной теории относительности и 4 года после завершения работы «Общая теория относительности». То, что прежде было лишь теорией, впервые было подтверждено 29 мая 1919 года в результате научных экспериментов: Артур Эддингтон во время солнечного затмения измерил отклонение света и тем самым эмпирически доказал теорию Эйнштейна. 6 ноября результаты были оглашены на совместном заседании Королевского общества и Королевского астрономического общества в Лондоне. Биограф Юрген Неффе писал: «В тот день Альберт Эйнштейн родился во второй раз: как легенда и миф, как идол и икона целой эпохи»[99].

Но само по себе научное открытие, о котором впервые сообщила широкой общественности лондонская Times 7 ноября 1919 года, не может объяснить того культа, который сложился вокруг имени Эйнштейна впоследствии. Добиться известности ему помогли не только средства массовой информации. Он и сам активно работал с общественностью, как, пожалуй, ни один ученый до него. И в этом деле он оказался мастером. «Поначалу газеты использовали его имя, но постепенно он научился извлекать для себя выгоду из их влияния на общество, и с каждым годом пользовался этим все более изощренно… Благодаря умелому общению с прессой, радио и киноиндустрией он создал то, что сегодняшние стратеги в области рекламы назвали бы брендом»[100].

Показательна история появления, пожалуй, самой известной фотографии Эйнштейна с высунутым языком. Она стала его фирменным знаком и популярным мотивом для плакатов, значков, рисунков на майках. Снимок был сделан в день, когда Эйнштейну исполнилось 72 года. На оригинале он изображен вместе с еще двумя людьми. Его умение создавать себе рекламу проявилось в том, что он попросил увеличить фрагмент со своим лицом и разослал его многочисленным друзьям, знакомым и коллегам[101].

Айзексон спрашивает: «Смог ли бы он стать самой известной личностью в науке, если бы не ореол гривы и гипнотизирующий пронзительный взгляд?»[102] Другими словами, получилась ли бы из него культовая фигура, если бы он выглядел как его коллеги-физики Макс Планк или Нильс Бор? Но внешний вид Эйнштейна – это не случайность, а результат гениальной стратегии по продаже самого себя.

Он сознательно культивировал имидж ученого, который не придает никакого значения одежде, ненавидит воротнички и галстуки, не расчесывает длинные волосы. По словам Неффе, он «великолепно олицетворял собой клише авангардистского художника от науки»[103] и был «идеальной моделью для фотографов, репортеров и прочих проповедников популярности, с которыми у него сложился необычный симбиоз»[104]. На вопрос о своей профессии он отвечал: «Фотомодель»[105]. Ходили слухи, что, стоило ему завидеть вблизи фотографа, он специально взлохмачивал руками волосы, чтобы придать себе типичный «эйнштейновский» вид[106].

Посетив как-то раз вождя индейского племени хопи вблизи Большого каньона, Эйнштейн «попозировал в полном национальном уборе из перьев перед камерами фотографов»[107]. Он делал все, чтобы повысить свою узнаваемость. Если другие ученые выступали главным образом на научных конференциях, то он читал лекции для широкой публики по всему миру. Неффе писал: «Эйнштейн в манере религиозного миссионера, который отправляется в паломничество, чтобы нести людям свое учение и созывать под свои знамена приверженцев, читал по всему миру лекции в переполненных аудиториях и театральных залах»[108]. Он был в этом столь успешен, что Министерство иностранных дел в Берлине завело особое досье на тему «Выступления профессора Эйнштейна за границей»[109].

В частности, германский посол в Японии докладывал в конце 1922 года о поездке Эйнштейна в эту страну: «Его поездка по Японии превратилась в триумфальное шествие». Как говорилось в докладе, «весь японский народ – от высших чинов до последнего рикши – спонтанно, без подготовки и принуждения принял участие в его чествовании!»[110] Выступления Эйнштейна продолжались порой по пять часов. «Каждый желал хотя бы пожать руку самому знаменитому человеку современности, – продолжал посол. – Пресса была переполнена всякими историями про Эйнштейна, как подлинными, так и вымышленными… Попадались и карикатуры на него, главными отличительными чертами которых были его короткая трубка, густая взлохмаченная грива волос, а также намеки на некоторую небрежность в одежде»[111].

Газета Berliner Tageblatt сообщала о визите Эйнштейна во французскую столицу: «Этот немец покорил Париж. Все газеты напечатали его портрет, сформировался целый корпус литературы об Эйнштейне… Он вошел в моду. Академики, политики, деятели искусства, обыватели, полицейские, извозчики, официанты и воры-карманники хорошо знают, где состоится очередная лекция Эйнштейна… Кокотки из парижских кафе осведомляются у своих кавалеров, носит ли Эйнштейн очки и как он одевается. Париж знает все об Альберте Эйнштейне, а рассказывает еще больше, чем знает»[112].

Американцы встречали его с безграничным восторгом. В Нью-Йорке постоянно разыгрывались сцены культового обожания звезды. Люди протягивали руки, чтобы хотя бы дотронуться до него. Они ликовали так, словно перед ними был спортивный кумир или кинозвезда[113]. После него нечто подобное в Америке можно было наблюдать лишь в 60-е годы на концертах The Beatles. Девушки визжали и готовы были разорвать одежду профессора в клочья. Они скандировали: «Эйнштейн, Эйнштейн!» Сотни экзальтированных молодых женщин встречали его звуками труб, трещоток, песен и криков. Репортеры гонялись за ним по всему городу. «Один из них положил перед ним лист бумаги с формулами и наблюдал, заглотнет ли наживку этот странный зверь. К нему относились, словно к инопланетянину, от которого неизвестно, чего можно ожидать»[114].

Сам Эйнштейн в разговоре с владельцем New York Times Адольфом Оксом охарактеризовал интерес к своей персоне как «психопатологию»[115]. Но ему нравилась вся эта шумиха вокруг него, а после посещения одного супермаркета, где почитатели не слишком сильно досаждали ему, радостно рассказывал: «Все узнаю́т меня на улицах и улыбаются мне»[116]. Правда, иногда он делал вид, что общественное внимание его утомляет. А может быть, так оно и было. В одном из своих стихов он писал:

 
Все знать хотят, как я справляюсь
С огромной славою такою.
А я лишь одного желаю:
Оставьте все меня в покое [117].
 

Эйнштейна забрасывали письмами чудаки всех мастей, усовершенствователи мира и сторонники теории заговора. Один из них писал: «Мой шестнадцатилетний брат не хочет стричься. Он хочет быть похожим на вас и заявляет, что когда-нибудь станет новым Эйнштейном». Ему вторил другой: «Я преемник Иисуса Христа. Пожалуйста, поторопитесь». Или: «Напишите мне, пожалуйста, надо ли учить физику, чтобы продлить себе жизнь»[118].

В прессе можно было найти истории, которые лишь добавляли интереса к нему. New York Times утверждала, что Эйнштейн пришел к своей теории относительности, когда увидел, как с крыши соседнего дома упал какой-то человек. При этом проводилась аналогия с Ньютоном: «Его, как и Ньютона, вдохновило падение, но не яблока, а человека с крыши»[119]. Эйнштейна это не смущало. Он писал в письме одному другу, что журналистам приходится так работать. С помощью подобных преувеличений они удовлетворяют определенные потребности своих читателей[120].

Известность пришла к Эйнштейну не сама по себе. Он сознательно шел к ней. Его биограф Уолтер Айзексон анализировал: «Нелюбовь Эйнштейна к публичности существовала скорее в теории, чем на практике. Он мог бы с легкостью отказаться от всех интервью, заявлений, фотосъемок и выступлений. Тот, кому претит яркий свет прожекторов, не станет, подобно Эйнштейну, вместе с Чарли Чаплином выходить на красную ковровую дорожку на премьерах фильмов»[121]. Эссеист Чарльз Перси Сноу, познакомившись с Эйнштейном, пришел к выводу, что тот наслаждался вниманием к нему со стороны фотографов и с удовольствием посещал всевозможные торжественные приемы. «В нем было что-то от эксгибициониста и комедианта, иначе к нему не тянулись бы фотографы и толпы поклонников. Нет ничего легче, чем избавиться от назойливого внимания к себе. Если оно вам не нужно, у вас его и не будет»[122].

Эйнштейн демонстрировал незаурядные способности в роли гения саморекламы. Физик Фримен Дайсон констатировал: «Чтобы добиться культового статуса, ученому нужно не только демонстрировать гениальность, но и уметь подать себя и наслаждаться аплодисментами публики»[123]. Необходимо учитывать, что в те времена серьезным людям, к которым относились и ученые, представлялось необычным и не совсем пристойным рекламировать себя и потакать вкусам публики.

Друзья и коллеги все настойчивее предостерегали Эйнштейна от излишней шумихи и советовали ему быть сдержаннее, но он, как правило, игнорировал подобные рекомендации. Когда один знакомый Эйнштейна, писавший обычно сатирические рассказы, задумал выпустить книгу, основанную на беседах с Эйнштейном, один хороший друг предупредил физика, что этого нельзя допустить ни в коем случае, так как такая книга может лишь дать повод к его обвинению в самолюбовании[124]. Он убеждал Эйнштейна, что тот ведет себя в подобных ситуациях, словно ребенок, и прислушивается только к негодным советчикам (включая и жену)[125].

Эйнштейн оправдывал свою тягу к саморекламе тем, что хотя в культе личности, в принципе, нет ничего хорошего, но в эпоху материализма бывает полезно, когда героями становятся люди, чьи амбиции основываются на интеллекте и моральных ценностях[126].

Одержимость саморекламой привела к серьезному конфликту между Абрахамом Флекснером, основателем Института перспективных исследований при Принстонском университете, и Эйнштейном, который после прихода Гитлера к власти эмигрировал в Америку. Флекснер написал острое письмо жене Эйнштейна: «Именно эта черта представляется мне абсолютно недостойной профессора Эйнштейна. Она повредит его авторитету у коллег, так как они будут считать, что он ищет славы. А я не знаю, как убедить их в том, что это не соответствует действительности»[127].

Флекснер также опасался, что Эйнштейн своим поведением будет способствовать росту антисемитских предрассудков, поскольку уже сложился стереотип, что самолюбование и самореклама – это типично еврейские черты. Флекснер пригласил Эйнштейна в Принстон, чтобы тот мог спокойно заниматься своими исследованиями, и его раздражало, что гость даже в этой обстановке продолжает саморекламу и проявляет политическую активность. Флекснер даже написал официальное письмо американскому президенту, в котором подчеркивал: «Я сегодня счел необходимым заявить вашему министру, что профессор Эйнштейн прибыл в Принстон, чтобы без помех заниматься научной работой, и что нет абсолютно никакой возможности делать для него какие-то исключения, которые неизбежно привлекут к нему внимание широкой общественности»[128].

В конце концов Флекснер распорядился (без ведома Эйнштейна), чтобы любые приглашения, поступающие на адрес физика, проходили через него. Узнав об этом, Эйнштейн был вне себя и написал жалобу на пяти страницах ближайшему раввину Стивену Вайзе. В качестве обратного адреса он указал: «Концентрационный лагерь Принстон»[129].

Эйнштейн, как и многие другие специалисты по саморекламе, позиционировал себя в роли бунтаря. Он шел на провокации и не хотел подчиняться господствующим нормам, считая их противоречащими здравому смыслу: «Он восстает против любых авторитарных структур, против закостеневших правил, действующих в школах и университетах, против норм буржуазной морали, против условностей в одежде, против догматизма в религии и физике, против милитаризма, национализма и государственной идеологии, против руководителей и работодателей»[130].

Важным инструментом самопиара были сотни афоризмов и стихов Эйнштейна, которые и сегодня часто цитируются. «Хороший афоризм – это мудрость целой книги, содержащаяся в одной фразе», – говорил немецкий писатель Теодор Фонтане. Эйнштейн любил такие бьющие в цель и вызывающие удивление юмористические фразы, в которых проявлялась вся его мудрость.

Вот некоторые примеры, касающиеся самых разных сторон жизни.

«Человеку, который говорит неправду в мелочах, нельзя доверять в больших делах»[131].

«Вся наука является не чем иным, как усовершенствованием повседневного мышления»[132].

«Дети не пользуются жизненным опытом родителей, народы не чтут свою историю. Негативный опыт повторяется раз за разом»[133].

«Брак – это неудачная попытка продлить счастливый случай»[134].

О психоанализе: «Я бы предпочел остаться в темноте, которая не подвергалась анализу»[135].

На вопрос репортера New York Times о книге, соавтором которой он был, Эйнштейн ответил: «Все, что я могу сказать об этой книге, написано в самой книге»[136].

Эйнштейн был абсолютно уверенным в себе человеком. «Он был богом и знал это», – говорил о нем его друг и врач Густав Букки[137]. Эта уверенность появилась в нем еще до того, как он совершил свои великие научные открытия. Результаты своих первых опытов в науке он отправил по почте одному из самых выдающихся физиков того времени, а другому известному физику он «указывал на его ошибки»[138]. Такие вещи не пристало делать молодому человеку, который еще даже не защитил диссертацию. Его первая попытка написать докторскую диссертацию закончилась конфликтом с профессором[139]. Свою специальную теорию относительности он разрабатывал в свободное от службы время, так как работал тогда в патентном бюро по 48 часов в неделю[140].

Многие лично знавшие Эйнштейна подчеркивали, что он так и не сумел повзрослеть в эмоциональном плане. Профессор психологии Гарвардского университета Говард Гарднер считал Эйнштейна «вечным ребенком», а американский психоаналитик немецкого происхождения Эрик Эриксон называл его «победоносным ребенком»[141]. Его биограф Неффе полагал, что Эйнштейн на всю жизнь сохранил в себе частицу детства, и эта черта объединяет его с другими персонажами этой книги, в частности, со Стивом Джобсом, Мухаммедом Али и Дональдом Трампом.

На протяжении жизни Эйнштейн постепенно втягивался в политику. Особенно его привлекали пацифизм и сионизм. Но и будучи политическим активистом, он все равно предпочитал плыть против течения и провоцировать публику противоречивыми взглядами. Была ли политическая деятельность частью рекламной стратегии или самопиар был лишь средством, чтобы обратить внимание общественности на его воззрения?

Если говорить о научных достижениях, то Эйнштейн ясно представлял себе, что никакие лекции и интервью не помогут ему разъяснить профанам суть его работ. У людей были порой совершенно абсурдные представления о теории относительности. Обычно они связывали с этим понятием вещи, которые не имели к ней ни малейшего отношения. Зачастую они не знали об этой теории ничего, кроме самого названия. Одни боролись с этим учением, которое почти никому не было понятно, другие превозносили его как панацею от всех бед и ссылались на него в подтверждение своих политических и философских взглядов и теорий. Эйнштейн был слишком умен, чтобы посвящать широкие слои населения в содержание своего труда. Поэтому можно сразу исключить мысль о том, что его стратегия саморекламы изначально могла быть направлена на разъяснение сути научных достижений.

А что можно сказать о его противоречивых политических воззрениях? Было бы слишком наивно полагать, что Эйнштейн мог изначально считать политику инструментом для привлечения еще большего внимания к собственной персоне. Он искренне выступал за мир, «социальную справедливость» и дело сионизма. И все же его активность на этом поприще была направлена в том числе и на то, чтобы улучшить свой имидж и повысить собственную узнаваемость. И наоборот, известность помогала ему распространять свои политические взгляды. Обе стороны его личности – самопиар и политическое миссионерство – взаимно обогащали друг друга.

Инструменты саморекламы, которыми пользовался Эйнштейн

1. Выступления по всему миру. Эйнштейн посетил множество стран и выступал там с лекциями о своих научных теориях и политических взглядах.

2. Активная работа с прессой. Эйнштейн поддерживал тесный контакт со средствами массовой информации и использовал их для связей с общественностью и продажи самого себя. «Подобно персонажу из мифа, который обращал в золото все, к чему прикасался, я превращаю в газетные сенсации все, что делаю», – сообщал он в письме своему другу Максу Борну[142].

3. Целенаправленные провокации и нарушения норм. Эйнштейн охотно эпатировал публику нестандартными воззрениями и любил плыть против течения. За счет этого он привлекал к себе еще больше внимания.

4. Внешний вид. Эйнштейн поддерживал имидж гениального профессора, которому безразлично, как он выглядит. В этой связи можно упомянуть и длинные нерасчесанные волосы, и нарочито небрежную одежду (например, он в большинстве случаев ходил без носков).

5. Фотографии. Эйнштейн в шутку сам себя называл фотомоделью. Он целенаправленно использовал фотографии для создания собственного бренда. Примером может стать снимок с высунутым языком, который он повсюду распространял. В этом проявилось и его стремление к провокациям.

6. Афоризмы. Важной частью его коммуникации с окружающими были афоризмы и стихи собственного сочинения. Газеты подхватывали их, и они еще больше способствовали саморекламе Эйнштейна.

2. Энди Уорхол. Его мировая слава началась с банки супа

Автопортрет Энди Уорхола, 1986 г. Художник, работавший в стиле поп-арт, стал «воплощением культа славы ради славы», как пишет один из его биографов.

Источник: Alamy Stock Photo

Согласно анализу, проведенному рейтинговой командой Google, Энди Уорхол входит в число 500 самых известных людей всех времен и является единственным по-настоящему знаменитым художником последних шестидесяти лет[143]. Еще при жизни его картины продавались на аукционах по баснословным ценам.

Для Уорхола, который поначалу работал в области рекламной графики, прорывом в мир живописи стала картина «32 банки с супом Campbell», выставленная летом 1962 года в галерее Ferus в Лос-Анджелесе. Его искусство с самого начала было связано с несомненным чутьем к креативному пиару. Когда впервые были показаны картины, на которых изображались огромные консервные банки с супами марки Campbell, расставленные на полках, словно в супермаркете, Уорхола высмеяли. Все говорили, что это не искусство, но Уорхол утверждал обратное. Конкурирующая художественная галерея полностью заставила свою витрину супами Campbell, снабдив их надписью: «Оригинал – всего 33 цента за банку!» Тогда Уорхол отправился в ближайший супермаркет, захватив с собой фотографа, и тот запечатлел момент, когда художник ставил автограф на «оригинале», то есть на настоящих консервных банках. Этот снимок попал в ведущее новостное агентство Associated Press и оттуда разошелся по всему миру[144].

Гениальность Уорхола в области саморекламы проявилась еще раньше, так как о суповых консервах заговорили еще до того, как картина была выставлена в галерее. 11 мая 1962 года в журнале Time появилась статья о новых художниках, работавших в стиле поп-арт (Рой Лихтенштейн, Джеймс Розенквист и Уорхол). Статью предваряла фотография Уорхола, который, стоя перед огромной картиной, изображавшей консервную банку, черпал ложкой суп из настоящей банки фирмы Campbell. Его биограф Аннетта Шпон писала по этому поводу: «Это был первоклассный рекламный трюк, который лишний раз доказывает, что Уорхол прекрасно знал законы рекламы и умел использовать их в своих интересах»[145]. Спустя восемь лет, в 1970 году, одна из его картин с супами Campbell была продана по самой высокой цене, какую только платили за работы американских художников при их жизни[146].

Авторитетный художественный критик Джон Перро писал: «В представлении миллионов людей Уорхол выглядит как настоящий художник. Его бледная, словно у привидения, кожа, серебристые волосы, темные очки и черная кожаная куртка создают ему незабываемый имидж, особенно в сочетании с сенсационными газетными заголовками… Кое-кто утверждает, что главным произведением Уорхола является сам Энди Уорхол»[147]. Уорхол сумел, как ни один другой художник, создать свой собственный бренд. Этим искусством он владел лучше всего.

Он верил в могущество средств массовой информации и умело пользовался ими. В одном интервью он заявил: «Никто не ускользнет от СМИ. Они влияют на умы каждого человека. Это очень мощное оружие. Джордж Оруэлл предвидел могущество СМИ, когда писал в своем пророческом романе “1984”: “Большой Брат следит за тобой”»[148].

Уорхол сконцентрировался на своей главной задаче – выгодно продать себя. Картины за него нередко писали помощники, а он только проставлял на них свое имя. Его биограф Аннетта Шпон писала: «…в делегировании своей работы он демонстрирует такую же гениальность, как и в рекламе»[149]. Зачастую было трудно сказать, кто является автором его картин – он сам или один из его многочисленных ассистентов. В этом отношении Уорхол мало чем отличался от мастера немецкого Ренессанса Лукаса Кранаха-старшего или от Леонардо да Винчи. «Фонд визуального искусства Энди Уорхола» вынужден был созвать специальную комиссию, которая должна была определять, какие из картин на самом деле можно считать работами Уорхола. Вывод: «Если Уорхол что-то придумал, а затем поручил кому-то реализовать свой замысел и при этом наблюдал за процессом работы и говорил: “Вот так хорошо. Именно этого я и хотел”, то можно считать, что он является автором этой картины»[150]. Однако так было далеко не всегда, даже если на картине стояло его имя. В многочисленных интервью он и сам признавался, что картины писали за него другие люди[151].

Он не раз говорил, что произведение искусства не обязательно должно создаваться самим художником. Достаточно, если он только поставит на картине свою подпись, когда ее снимут с конвейера[152]. Потому-то его ателье и получило название «Фабрика». Выполнение отдельных этапов, а иногда и всей работы целиком он регулярно перепоручал ассистентам. «Уорхол ставил свою подпись даже на картинах, в которых ему принадлежала только концепция, но к написанию которых он вообще не приложил руки. Таким образом он продолжил сомнительную традицию, зародившуюся еще во времена Ренессанса»[153].

Но примером ему служили не художественные студии Ренессанса, а их более современный вариант – система студий Голливуда. Биограф Уорхола Гэри Индиана сравнивал его с кинопродюсером Ирвингом Тальбергом, который лишь контролировал ход работ и оценивал конечный результат, но не принимал никакого участия в процессе съемок[154]. Другой биограф, Уэйн Кестенбаум, метко называл его помесью Пикассо и Генри Форда: «Производительность Уорхола стремительно выросла, когда он обнаружил, что может зарабатывать еще больше денег, если поручит написание картин своим ассистентам, а сам тем временем будет искать новых заказчиков. В основе этого замысла, превратившего его в помесь Пикассо и Генри Форда, лежало понимание того, что ателье художника можно превратить в фабрику, если механизировать написание картин с помощью трафаретов и свести к минимуму ручной труд»[155]. Даже поиск идей для будущих полотен он нередко перекладывал на чужие плечи. «Я никогда не стеснялся спросить человека, что именно я должен ему нарисовать», – говорил сам Уорхол[156].

Тот же принцип, что при написании картин, использовался и для съемок кинофильмов. Один из его звездных актеров так описывал обстановку на съемочной площадке: «На самом деле не имело значения, кто работал за камерой, а кто режиссировал сцены. Как только Энди появлялся в павильоне, это уже был фильм Энди». Лишь один-единственный раз Энди дал ему указание относительно актерской игры, шепнув на ухо: «Не суетись так сильно!»[157] В некоторых фильмах Уорхола неподвижная камера в течение нескольких часов показывала спящего мужчину.

Уорхол постоянно производил впечатление человека, который сам себя считает лишним. Нередко он на публичные выступления направлял вместо себя своего двойника – Аллена Миджетте. Этот актер не раз выступал вместо него с лекциями. В других ситуациях Уорхол сам заявлял, что вместо него будет робот. «Идея клонировать себя или поручить выступления перед публикой двойнику отлично вписывалась в его принцип работы, который заключался в том, что любой человек может написать картину за него и что о нем самом можно узнать все, лишь бросив поверхностный взгляд на его работы, так как больше в них ничего обнаружить не удастся. Его известные слова, что он хотел бы быть машиной, прекрасно сочетались с техникой механического репродуцирования, с помощью которой он изготавливал свои произведения»[158]. Разумеется, история с двойником вскрылась, но гениальный пиарщик Уорхол наверняка предвидел такое развитие событий и рассчитывал на него, так как это давало новую тему для СМИ.

Уорхол блестяще владел умением заставить говорить о себе. Одним из методов была целенаправленная провокация. Однажды он получил заказ на создание панно для павильона США на Всемирной выставке 1964 года в Нью-Йорке. Картина должна была представлять Соединенные Штаты перед всем миром, и Уорхол изобразил на ней портреты 13 самых разыскиваемых преступников США. Но перед открытием выставки власти заявили, что недопустимо представлять США с помощью таких картин. За две недели до начала работы архитектор павильона Филип Джонсон поставил Уорхолу ультиматум с требованием убрать все портреты в течение 24 часов. Поводом якобы было то, что губернатор штата Нью-Йорк Нельсон Рокфеллер опасался, что портреты преступников (преимущественно итальянского происхождения) негативно повлияют на важные для его избирательной кампании группы населения. Уорхол сделал встречное предложение: заменить портреты преступников на 25 портретов президента World’s Fair Corporation Роберта Мозеса. Это предложение было отклонено, и Уорхол решил замазать 13 портретов преступников алюминиевой серебряной краской, что лишь еще больше привлекло внимание ко всей этой истории.

Уже в первые годы своей карьеры художника Уорхол обнаружил, что с помощью провокаций можно привлекать к себе внимание. В 1949 году он послал на художественную выставку в Питсбург фотографию мальчика, ковыряющего в носу. Под ней была подпись: «Лицо я унаследовал от какой-то телки, но в своем носу могу ковыряться сам». Жюри, оценивавшее поступавшие работы, не могло прийти к единому мнению, считать ли эту фотографию «значимой» или просто вызывающей отвращение. Позднее этот эпизод назвали «первым скандалом Уорхола в области искусства»[159].

Уорхол был гением пиара и оценивал каждое событие с точки зрения того, какую историю для СМИ можно из него создать. 3 июня 1968 года он стал жертвой покушения. Агрессивная активистка, боровшаяся за права женщин, вытащила два пистолета и несколько раз выстрелила в него. На допросе она сказала, что стреляла в него за то, что «он приобрел слишком большую власть над ее жизнью»[160]. Уорхол получил серьезные ранения. Было даже объявлено, что он перенес клиническую смерть, но после многочасовой хирургической операции ему удалось выжить. Едва выписавшись из больницы, он задумался над тем, как выгоднее продать газетчикам историю покушения и его последствий. Его тело было покрыто многочисленными шрамами, и чтобы продемонстрировать их публике, он решил пригласить знаменитого фотографа Ричарда Аведона и художницу-портретистку Элис Нил. Легендой стал его собственный комментарий по поводу ран: «Я выглядел, как платье от Диора. Нет, как от Ива Сен-Лорана – сплошные швы»[161].

Уорхол был эксцентриком и всячески поддерживал этот имидж. «Кто бы ни приходил на “Фабрику”, – рассказывал он, – я просил его снять брюки, чтобы можно было сфотографировать его член и яйца. Вы будете удивлены, если узнаете, кто соглашался на это, а кто нет»[162]. Все это происходило в присутствии других людей.

Как и другие мастера саморекламы, Уорхол следил за тем, чтобы его одежда и внешний вид были узнаваемыми и позволяли легко отличать его от других. Это началось уже на ранних этапах карьеры. В то время он постоянно носил темные водолазки, которые хорошо подчеркивали его бледное лицо с красным носом[163]. В 1957 году он сделал пластическую операцию, что было очень необычно для того времени. Он начал носить парики и темные очки. Даже когда он стал неплохо зарабатывать и мог позволить себе дорогую одежду и аксессуары, перед тем как надеть костюм или туфли, он специально обрабатывал их, чтобы они выглядели поношенными и лучше подходили к облику эксцентричного художника[164].

Уорхол носил черный кожаный пиджак, черные джинсы (а под ними колготки), майки с короткими рукавами и сапоги на высоких каблуках. Серебристо-серые парики хорошо подходили к интерьеру его «Фабрики», тоже выдержанному в серебристых тонах. Серебряный цвет стал узнаваемым брендом, помогавшим ему продавать себя. Иногда он дополнительно подчеркивал с помощью косметики свои славянские черты лица и бледность[165]. Позднее он поменял стиль одежды и начал носить бархатные пиджаки, красивые рубашки, галстуки и сапоги на высоких каблуках. «Сейчас все снова хотят одеваться красиво, – гласил его новый девиз. – Время хиппи прошло»[166].

В отличие от других персонажей этой книги вроде Мухаммеда Али или Арнольда Шварценеггера, Уорхол не был шумным экстравертом. Его даже нередко описывали как очень робкого человека. Соседи и друзья, знавшие его по юным годам, говорили о нем как о чудаке не от мира сего, очень милом и очаровательном, но жутко стеснительном. «Окружающим редко удавалось услышать от него что-либо, кроме произнесенного шепотом “Привет”, хотя он все время находился на людях и постоянно что-то рисовал, как заведенный, пока все остальные беседовали… Он был тихим и молчаливым молодым человеком»[167]. Его ассистент Вито Джалло рассказывал: «Хотя Энди иногда был застенчивым и рассеянным, всем хотелось пообщаться с ним. Он же только слушал. Так было всегда. Он не давал никаких комментариев, вообще ничего не говорил, но при этом всем нравился»[168]. Однако говорить о нем только как о робком и стеснительном человеке было бы неправильно. Кестенбаум был несколько точнее в характеристике, демонстрируя двойственность его натуры и контраст между робостью и эксгибиционизмом: «На некоторых наблюдателей Уорхол производил впечатление спокойного, пассивного и даже сонного человека, словно пытающегося скрыть свою истинную натуру. В то же время ему доставляли удовольствие всевозможные эмоциональные эксцессы (в которых в качестве сообщников могли участвовать его друзья). Интервью с Уорхолом всегда являли собой контраст между застенчивостью и эксгибиционизмом, и мне постепенно становилось ясно, что эта двойственность отражает истинный характер Энди»[169].

Эта противоречивость была частью его натуры. Будучи в обществе или беседуя с кем-то один на один, художник часто бывал немногословен, «но это не мешало ему лихорадочно записывать все, что он не мог сказать кому-либо ни в лицо, ни по телефону, и сразу же вносить в книгу, предназначенную для печати»[170]. Это необычное сочетание застенчивости и эксгибиционизма только добавляло загадочности его имиджу, который Уорхол сознательно старался поддерживать. Другие художники пытались многословно объяснять содержание своих произведений и рассказывать, какие мысли их посещали во время работы над ними. Но Уорхолу это было не нужно. Он привнес в искусство нечто новое, в частности, сделал объектом искусства обычные продукты питания вроде консервированных супов или бутылок с кока-колой. И люди гадали, пытается ли он выразить таким образом любовь или отвращение к этим продуктам, является ли он левацки настроенным критиком американского общества потребления или, наоборот, восхищается им (а может быть, и то и другое вместе). «Он демонстрировал обществу пропитанную безразличием мистерию», – писал Гэри Индиана[171].

Уорхол постоянно подчеркивал, что его искусство говорит само за себя. Оно не оставляет места для каких-либо толкований и интерпретаций. «Другие представители поп-арта, – писал Индиана, – были всегда готовы разъяснить свои художественные замыслы. Уорхол же, воздерживавшийся от подобных объяснений, а точнее говоря, заменявший их либо высокопарными самовосхвалениями, либо короткими и противоречивыми шутливыми репликами, стал самым востребованным и известным представителем этого движения, и вдобавок единственным, кто добился славы сначала у себя в стране, а потом и во всем мире»[172]. Все толкования, которые приписывали творчеству Уорхола, были досужими догадками зрителей. Сам же он всегда настаивал на том, что его произведения ничего не выражают и ничего не значат – «уникальный феномен в истории живописи»[173].

Уорхол не хотел, чтобы его известность ограничивалась только элитарными кругами, философствовавшими о том, что именно художник намеревался сказать своей работой, какие тайные послания она в себе несет и что может рассказать о его душе. Уорхол понимал, что добиться славы и денег можно проще. Надо только создавать произведения, которые говорят сами за себя. Зритель должен испытывать радость при их созерцании, а не размышлять о «глубинном смысле». «Если уж картина и должна что-то донести до зрителя, то только мысль о том, что консервная банка с полки в супермаркете тоже может быть прекрасна в своей монументальной банальности»[174].

Для интервьюеров он был тяжелым, но именно поэтому и очень интересным собеседником. У него была привычка не отвечать на вопросы. Иногда он вместо ответа просто повторял вопрос. Нередко он менялся ролями с интервьюером и сам начинал задавать вопросы. В его ответах порой не было никакого смысла, но его необычность, загадочность и привычка сбивать людей с толку делала его востребованным собеседником для СМИ. В изданном Кеннетом Голдсмитом сборнике «Я буду вашим зеркалом» (I’ll Be Your Mirror) приводятся многочисленные примеры неожиданных поворотов в ходе интервью. Часто Уорхол отвечал на вопросы простой фразой: «Не знаю». Вот несколько примеров.

«Что поп-арт пытается сказать людям?» – «Не знаю».

«Как получилось, что вы начали снимать фильмы?» – «Э-э-э… ни малейшего понятия».

«В чем заключается ваша роль и функция на съемках фильма, который вы режиссируете?» – «Понятия не имею. Я пытаюсь это выяснить»[175].

Неожиданные, бессмысленные и провокационные ответы Уорхола в интервью стали его отличительной чертой. В 70-е годы было решено выпустить сборник, в котором одни знаменитые художники высказывали свои мнения о других, не менее знаменитых. Когда Уорхола попросили оценить роль абстрактного экспрессиониста Барнетта Ньюмана, он ответил: «О Барни я знаю только то, что он, как мне кажется, чаще бывал на вечеринках, чем я»[176]. На вопрос о Пикассо он высказался следующим образом: «Единственное, что меня с ним связывает, – это его дочка Палома… Я просто рад, что у него такая замечательная дочь»[177]. Что же касается основоположника движения стиля поп-арт Джаспера Джонса, то ему в голову пришел только такой ответ: «Ну-у-у… он хорошо готовит. У него есть классный рецепт приготовления курицы. Он набивает ее петрушкой»[178]. Иногда в ходе беседы он начинал флиртовать с интервьюером и даже делал ему недвусмысленные предложения сексуального характера[179].

Отказ Уорхола следовать каким бы то ни было правилам был частью детской стороны его натуры. Как и многие другие гении самопиара, он в душе оставался ребенком, что подмечали и его биографы: «Острый ум Уорхола могла замутить только капризность восьмилетнего ребенка. Широта его взглядов и проницательность были настолько же подкупающими, насколько утомительной была его незрелость. Холодная и расчетливая оценка людей шла рука об руку с абсолютной неспособностью поддерживать с ними зрелые отношения»[180]. Уже будучи взрослым человеком, он никак не мог избавиться от своих инфантильных привычек и поэтому постоянно пребывал в младшем подростковом возрасте[181]. Кстати, вплоть до самой смерти матери он жил в одной квартире с ней.

Уорхол сам хотел непременно стать знаменитым, и его очень занимала тема славы и известности. Он был воплощением «культа славы ради славы», как писал о нем один из биографов[182]. Уже в детском возрасте он был без ума от всяких знаменитостей, проявлял безудержный интерес к журналам о кино и собирал открытки с автографами кинозвезд[183]. Так образовалась самоподдерживающаяся спираль: он систематически искал общения с известными людьми, и в этом ему помогала его собственная набирающая обороты слава, которая в результате еще больше усиливалась. «Во-первых, по числу приглашений можно было определить, насколько он популярен и востребован в этой среде, а во-вторых, это создавало для него возможность повстречаться со знаменитостями, что было его детской мечтой и навсегда осталось целью в жизни»[184].

Работа по заказам известных людей также способствовала его узнаваемости. К примеру, он разработал для фабрики грампластинок своего друга Мика Джаггера из Rolling Stones знаменитый логотип, на котором был изображен красный рот с высунутым языком. Ему также принадлежит концепция альбома Sticky Fingers. Его обложка представляла собой изображение задней и передней сторон джинсов. Молния на них расстегивалась, и становились видны белые трусы. «Уорхол виртуозно использовал известность своих друзей и заказчиков в собственных целях и тем самым в очередной раз доказал незаурядные способности к саморекламе»[185].

Его все чаще можно было увидеть в кругу знаменитостей – киноактеров, политиков, королей моды, известных музыкантов и других звезд. В число знакомых Уорхола входили Лиз Тейлор, Джеки Онассис, Ширли Маклейн, Палома Пикассо, Генри Киссинджер, Джимми Картер, Ив Сен-Лоран, Дайана Росс, Пьер Карден и Джон Леннон[186]. Уорхол вроде бы был одним из них, но в то же время соблюдал определенную дистанцию. Чаще всего у него с собой были фотоаппарат и кассетный магнитофон, чтобы делать фотографии и записи.

При выборе мотивов для своих произведений он постоянно исходил из того, насколько это добавит ему общественного внимания. Для одной из своих первых крупных выставок в Нью-Йорке он отобрал портреты Мэрилин Монро, Элвиса Пресли, а также картины, изображавшие катастрофы (например, дорожные аварии). Выбор Монро и Пресли диктовался тем, что они были идолами миллионов американцев и каждый их знал. Был также удачно подобран возраст персонажей на портретах. 4 августа 1962 года, всего через несколько дней после смерти Мэрилин Монро, Уорхол приобрел фотографию актрисы, сделанную в 50-е годы. Он, недолго думая, отрезал нижнюю часть фотопортрета и, не меняя больше ничего, изготовил методом шелкографии печатную форму.

На более поздних этапах карьеры он перешел к массовому производству портретов известных людей, готовых заплатить за них. 25 тысяч долларов по нынешним меркам кажутся не такой уж большой суммой, но если учесть инфляцию, то на сегодняшний день она равнялась бы 165 тысячам долларов за один портрет. Начиная с 70-х годов он изготавливал в среднем от 50 до 100 таких картин за год. Многие из заказчиков были знамениты, но Уорхол мог взяться и за портрет никому не известного человека, если тот готов был платить[187].

За это его все чаще критиковали в среде художников. Коллеги усматривали в бесконечных повторениях одной и той же темы проявление творческого застоя у Уорхола. «Количество заказов, которые изготавливались на скорую руку без всякого чувства, было слишком велико. Их безжизненные краски, безразлично нанесенные тени создавали впечатление, что художник совершенно лишился творческого чутья»[188]. В самом деле, после покушения он утратил значительную долю своих творческих способностей. Его роль в ряду других художников все чаще подвергалась сомнению, но «его месту в культурной памяти уже ничто не могло угрожать»[189].

Инструменты саморекламы, которыми пользовался Уорхол

1. Радикальное пренебрежение всеми правилами. Художник рисовал огромные консервные банки и без зазрения совести утверждал, что это искусство.

2. Креативные идеи самопиара. Когда конкурирующая художественная галерея выставила настоящие консервные банки с супом, чтобы высмеять творчество Уорхола, тот заказал фотографа и на глазах у него начал ставить свою подпись на «оригиналах» банок в соседнем супермаркете. Эти фотографии разошлись по всему миру.

3. Превращение художника в машину, а его ателье – в фабрику. Уорхол поручал написание многих своих картин ассистентам и только ставил свою подпись. Основное внимание он уделял главной задаче – созданию собственного бренда.

4. Получив приглашение выступить перед публикой или поучаствовать в вечеринке, он иногда отправлял вместо себя двойника и добивался этим еще большей шумихи вокруг своего имени.

5. Провокации. Получив заказ на оформление павильона США на Всемирной выставке, он вывесил на стенах портреты 13 самых разыскиваемых преступников Америки. Когда разразился скандал, он просто замазал их серебряной краской и в очередной раз стал объектом пересудов.

6. В целях саморекламы использовались даже шрамы. После покушения все тело у него было в рубцах, и Уорхол решил запечатлеть их, наняв для этого знаменитого фотографа и художницу Элис Нил.

7. Уорхол был без ума от знаменитых людей, старался вращаться в их обществе и за счет этого повышать собственную узнаваемость.

8. Нарушения правил общения с прессой. Уорхол во время интервью давал порой крайне обескураживающие ответы. Иногда он сам начинал задавать вопросы журналистам или делал им непристойные предложения. А иногда его ответы не имели никакого смысла.

9. Даже свой внешний вид Уорхол превратил в бренд. Для этого он, к примеру, носил парики серебристого цвета.

10. Уорхол поддерживал имидж непроницаемой, загадочной и противоречивой личности – человека, который каждое воскресенье ходил в церковь и при этом снимал порнографические фильмы. Кроме того, он сам признавался, что картины пишут за него другие люди.

11. Странное сочетание экстремальной застенчивости и безудержного эксгибиционизма стало неподражаемой чертой его натуры.

3. Карл Лагерфельд. Бренд «Я»

Карл Лагерфельд на гала-концерте «Кино против СПИДа» в Антибе, Франция, в мае 2010 года. Напудренная коса, воротник-стойка, солнцезащитные очки и перчатки без пальцев были его торговыми марками. «Я больше не человек. Я абстракция. Марионетка, которой я управляю».

Источник: Alamy Stock Photo

Многие люди определяют себя через свою профессию. Карл Лагерфельд называл себя «человеком многих профессий» – в отличие от «людей досуга»[190]. У него было столько профессий, что идентифицироваться с какой-то одной из них просто невозможно. В одном из интервью он обмолвился, что обозначения для его профессии не существует и его еще предстоит придумать. «Его сферы деятельности меняются, подобно цвету хамелеона, – пишет Пауль Занер в книге, посвященной Лагерфельду. – Модельер, открыватель топ-моделей, фотограф, архитектор интерьеров, производитель парфюмерии, предприниматель, режиссер немых фильмов, владелец замка, галерейщик, автор книг, коллекционер фарфора, мастер рекламы, специалист по связям с общественностью, издатель, книготорговец»[191]. Лагерфельд – это Лагерфельд. Как, пожалуй, никто другой, он сам себя сделал брендом, а нарциссизм – своей религией. «Я, только я и никто, кроме меня», – таков был его девиз, как утверждает Занер[192]. На протяжении жизни, по его собственным словам, он делал из себя карикатуру, абстракцию: «Я уже не человек. Я абстракция. Марионетка, движениями которой управляю я сам. И я хочу быть таким. У меня мало общего с земными проблемами»[193]. Теперь становится понятно, почему он как-то раз заявил одному журналисту: «Знаете, я ведь когда-то тоже был человеком, как вы»[194]. Но именно этого ему и не хотелось – быть таким же, как все: «Я больше не чувствую себя человеком»[195].

Такие слова, сказанные кем-то другим, могли бы неприятно удивить. Но Лагерфельду это прощалось, и одной из причин была, пожалуй, самоирония. Он гордился тем, что в результате диеты потерял до 40 процентов своего веса, но после этого говорил: «Когда я без одежды, зеркало подсказывает мне, что перед ним стоит нечто напоминающее скелеты в анатомическом зале для студентов-медиков»[196]. Лагерфельд утверждал, что самый веселый смех для него – это смех над собой. По его словам, это лучшее лекарство, если знать, как оно действует. «В некоторых ситуациях мы доходим до гротеска. Если внимательно присмотреться, мы и сами можем это заметить. Разумеется, если быть честным перед самим собой»[197].

Он не боялся, что его поймают на слове, вспомнив ранее сказанное и найдя противоречия в высказываниях. Он выработал в себе иммунитет против критики, постоянно подчеркивая, что все, что он говорит, относится только к текущему моменту. «Не принимайте мои слова всерьез. Если я что-то сейчас и говорю, то завтра об этом могу уже и не вспомнить. Завтра я буду совершенно другим человеком»[198].

Можно, конечно, усомниться, действительно ли Лагерфельд хотел, чтобы его не воспринимали всерьез и не уделяли слишком пристального внимания его взглядам. Подчеркнуто ироничное отношение к себе было для него скорее стратегией саморекламы. Оно позволяло ему открыто проявлять самонадеянность и снобизм, чего не простили бы никому другому. Он говорил, что если уж и напишет автобиографию (а он этого так и не сделал), то только на английском языке и не позволит делать переводов. «Если люди во Франции или Германии захотят прочесть мою автобиографию, но не владеют английским, то, значит, эта книга не для них!»[199] Он также заявлял, что раз уж большинство его поездок оплачивают приглашающие фирмы, он всегда пользуется частным самолетом. «Я полагаю, что если кто-то не считает, что я достоин частного самолета, то к нему и ехать не имеет смысла. Я позволяю себе такое, чтобы быть уверенным, что приглашающая сторона ценит меня и мою работу. В противном случае я лучше останусь дома, почитаю какую-нибудь книгу или просто побездельничаю»[200].

Кем был Карл Лагерфельд? Он родился в 1933 году в Гамбурге, но позже указывал другие годы своего рождения. По его словам, ему уже в детстве говорили: «Ты – единственный». «А потом я и сам в это поверил»[201]. В школе ему хотелось отличаться от одноклассников, хотя они и дразнили его за это. «А ты в зеркале себя видел? Сам виноват!» – сказала ему как-то мать, когда он пожаловался на издевки. Позднее Лагерфельд признавал: «Она была права. Все остальные мальчишки носили короткие стрижки, а я был словно экзотический цветок – с длинными вьющимися волосами»[202]. Он хотел отличаться от одноклассников и в одежде. Те в послевоенное время приходили в школу в обносках, а Лагерфельд появлялся на уроках в сшитых на заказ пиджаках и безупречных рубашках с накрахмаленным воротником и шелковым галстуком[203]. Он мог себе это позволить, будучи выходцем из состоятельной семьи фабриканта. Позже он занялся бодибилдингом и демонстрировал свое тренированное тело на пляжах[204].

Будучи большим любителем сладостей, он в какой-то момент сильно растолстел и весил больше 100 килограммов. Пройдя курс похудения, он потерял за 13 месяцев 42 килограмма[205] и устроил из этого целое событие, которое вместе с ним праздновал весь мир. Он ничего не делал для себя – только напоказ, в том числе и худел. Вместе со своим врачом он решил написать книгу о своей диете. Руководитель его ателье Арно Майяр был удивлен: «Я не знаю, что он на самом деле задумал – написать бестселлер или просто заставить СМИ говорить о себе. Не могу себе представить, чтобы кто-то еще из модельеров его масштаба сделал достоянием гласности подробности своего питания»[206]. Книга Лагерфельда стала бестселлером, журналисты дрались за право взять у него интервью о формуле диеты. «Он, правда, стонет для приличия, но такое внимание прессы доставляет ему явное удовольствие», – писал Майяр, работавший вместе с ним 15 лет[207].

Как и некоторые другие гении самопиара, Лагерфельд делал вид, что журналисты досаждают ему, и часто заявлял, что ему совершенно безразлично, что говорят о нем люди. Разумеется, это неправда. Он покупал и читал все газеты, где были опубликованы статьи о нем. И он угождал журналистам, как лишь немногие знаменитости. Пауль Занер, бывший в то время главным редактором журнала Bunte, вспоминает, как Лагерфельд пригласил его в Биарриц и как его впечатлило то, что шофер, доставлявший его из аэропорта, передал ему написанное от руки письмо на бумаге цвета яичного желтка. «Если уж вечно занятый Карл находит время, чтобы так сердечно отметить мой приезд, это говорит о его исключительном гостеприимстве. Он продумывает все до мелочей, словно церемониймейстер при дворе короля, хотя и роль короля ему тоже подходит»[208].

Лагерфельд на протяжении всей жизни заботился об узнаваемости своей марки. Она возникла не в одночасье, а вызревала годами. «Мой образ, в отличие от Чарли Чаплина, родился не сразу. Прическа, темные очки лишь со временем стали частью моего имиджа. Я медленно, но верно сам делал из себя карикатуру»[209].

В конечном итоге сложился узнаваемый бренд: перчатки без пальцев, напудренный хвостик на затылке, стоячий воротник, темные очки, а иногда еще и веер в придачу. Карикатуристам не нужно было прилагать особых усилий, чтобы изобразить Лагерфельда. Но его бренд – это не только внешность, но и дерзкие высказывания и стиль речи. По словам Занера, Лагерфельд – большой мастер ритмического рисунка. «Он может говорить быстро, а потом вдруг меняет темп, и его слова звучат медленно и тягуче. Иногда в его фразах слышен ритм боссановы, а иногда пасторальные мотивы»[210].

В начале 50-х годов Лагерфельд переехал в Париж и приступил к работе в домах моды Balmain, Patou и Chloé. В 80-е годы он прославился как креативный директор и главный дизайнер фирмы Chanel. Имидж этой фирмы, основанной Коко Шанель, к тому времени изрядно потускнел. Благодаря Лагерфельду фирма пережила сказочное возрождение и превратилась в международный концерн с миллиардными оборотами. «Только я смог сделать из Chanel то, что она представляет собой сегодня, – говорил Лагерфельд. – Без меня эту фирму уже давно бы закрыли. Последний из наследников, пригласивший меня, сказал: “Если вы не придете, то тогда уйду я”»[211].

Но было бы несправедливо отводить ему только роль модельера элитных модных домов. Если кому-то захочется перечислить все, чем занимался Лагерфельд, то такой список выйдет далеко за рамки этой главы. Он создавал мягкие игрушки для компании Steiff и губную помаду для Faber-Castell, а кроме того, разрабатывал дизайн бутылок для Coca-Cola light, браслетов, кулонов и брошей для Swarowski, знаменитые духи Chloé for Women, а также линейку духов, которые выпускал под собственным именем. Он создавал костюмы для театральных спектаклей, был фотографом, разработал концепцию рекламной кампании для шампанского Dom Pérignon и для модели Phaeton концерна Volkswagen. Он основал собственное издательство и прославился собранием книг, которое насчитывало 300 тысяч произведений. Ему удавалось одновременно работать над образцами эксклюзивной моды и коллекциями одежды и духов для шведской масс-маркет-компании H&M. Он умел соединять в себе элитарность с общечеловеческими потребностями: «Богатая верхушка всегда была жертвой собственного снобизма. Самое лучшее для них – это обязательно самое дорогое. Но нельзя пренебрежительно относиться к массовому продукту. Нет никаких причин покупать дорого то, что можно купить дешево»[212].

Свобода была для Лагерфельда высшей ценностью. Уже на ранних этапах карьеры он сумел то, что редко кому удавалось, – одновременно работать на несколько фирм. «Он быстро стал человеком, который может все. Это завидное качество, которое дано лишь немногим, – пишет Занер. – Пальто из верблюжьей шерсти для Max Mara? С удовольствием, это мой любимый материал. Шуба для Fendi? Отлично, я люблю пушистых зверушек. Коллекция одежды для Patou? Хорошо, добавим в нее несколько моделей для игры в гольф. Женский костюм для Chloé? Замечательно, будет готов через пару дней»[213].

Он успевает так много, потому что созданный им стиль работы позволяет сконцентрироваться именно на том, что ему удается лучше всего, – на разработке дизайна. Все остальное он поручает другим. За счет этого он зарабатывает намного больше, чем если бы владел только какой-то одной маркой или работал на одного заказчика. «Имея на руках множество контрактов и лицензий, а также располагая широкими связями, он умудряется свалить с себя груз неприятных забот, а сам занимается любимым делом. Он разрабатывает сумки, туфли, ткани, обои, очки, трикотажные и меховые изделия, дорогую и дешевую одежду. Иногда под своим именем, но нередко и под чужими»[214].

Сам Лагерфельд говорил, что творчество для него – естественное состояние. «Чем больше я занят, тем больше хороших мыслей приходит в голову. Это как у пианиста – чем больше он играет, тем сильнее становится способность к импровизации. Когда я постоянно рисую, мне легче находить новые идеи»[215]. Порой к нему приходит озарение, но он не слишком полагается на него. Однажды он рассказывал, как искал новую идею для купальника. Он сел и приказал себе не вставать, пока не разработает 50 новых моделей купальников. Через три часа 50 моделей были готовы, но он продолжал работать[216].

Дисциплинированное отношение к труду – это еще один из важных признаков его бренда. Это тем более примечательно, что он жил в гедонистическом мире, полном соблазнов и искушений. Лагерфельд им не поддавался. Он не курил, не принимал наркотики, почти никогда не пил. Возможно, дисциплина нужна была ему еще и потому, что он чувствовал: по своей натуре он склонен к приобретению зависимости. Например, временами он выпивал по несколько литров кока-колы в день и съедал гору сладостей. Дизайнер моды Вольфганг Йооп говорил о нем: «Один совет от Лагерфельда стоит действительно взять на вооружение: надо держать в узде свои чувства и желания, потому что иначе можно стать их жертвой. Со многими из окружавших его людей именно так и случилось… Он превосходно демонстрировал, что значит дисциплина и умение владеть собой. В этом отношении он представляет собой величайший феномен, с которым мне только доводилось встречаться. Гениальный человек»[217].

Многие из его друзей умерли от СПИДа, другие страдали от злоупотребления наркотиками. Он все это видел и спасался за счет строгой дисциплины. Когда он кого-то хвалил, то не забывал упомянуть и о таком качестве, как самообладание. В частности, про открытую им модель Клаудию Шиффер он говорил, что ей, в отличие от остальных моделей, была свойственна «железная дисциплина». «Другие были более веселыми, но менее дисциплинированными»[218].

Постепенно дисциплине отводилось все больше места в бренде Лагерфельда. Его невозможно было представить расхлябанным, а его сказанная в ходе какого-то телешоу фраза, что человек, который повсюду ходит в спортивных штанах, утратил контроль над своей жизнью, цитируется, пожалуй, чаще, чем другие его высказывания. «Люди говорят мне: “Вы немец, вам свойственна дисциплина…” На самом деле все еще хуже. Я сам себе фашист и диктатор, который сам себя угнетает. По отношению к себе я не допускаю никакой демократии. Здесь не может быть дискуссий. Я отдаю себе приказы, и меня это нисколько не тяготит. Приказ есть приказ, и баста»[219].

И все же было бы большим заблуждением считать, что Лагерфельд с помощью самодисциплины заставлял себя работать. Дисциплина нужна была только для того, чтобы противостоять искушениям и соблюдать диету. Правда, в его ателье тоже царила жесточайшая дисциплина. Все контролировалось чуть ли не с военной точностью. Руководитель ателье следил за строгим соблюдением всех указаний Лагерфельда, а сроки исполнения были очень жесткими[220].

Что же касается его проектов, то они у него, как он сам говорил, выходили сами собой. «Я не знаю, что такое стрессы. Мне известны только стразы – я ведь работаю в сфере моды»[221]. Если рассматривать дисциплину как средство, заставляющее человека заниматься тем, что не доставляет удовольствия, то такая дисциплина Лагерфельду была не нужна. «Мы и так целый день занимаемся только тем, что нам нравится, – заявлял он. – Дизайн для меня – такое же естественное занятие, как дыхание»[222]. По его словам, он даже во сне думал о работе, а утром записывал возникшие мысли. Так, однажды ему приснилась целая коллекция одежды. «На следующее утро я ее нарисовал – и все срослось наилучшим образом»[223].

Что мотивировало Лагерфельда? Деньги, как считают многие? Ведь он в конце концов стал одним из самых богатых людей в Париже и не раз открыто признавался, что любит зарабатывать. Или это была тяга к славе и признанию? «Меня чествуют больше, чем Гальяно и всех остальных. Никто не может похвастать такими успехами. Никто не может со мной сравниться. Мне уже на улицу выйти нельзя, так как приходится расталкивать любителей автографов. Со всего мира приходит почта с просьбами об автографе. Уму непостижимо». Но за этим следуют слова, которые можно услышать почти от всех знаменитых людей: ему от этого «выть хочется», хотя он и не может объяснить почему[224].

Правда, веры в этом плане нет ни Лагерфельду, ни другим гениям самопиара. Майяр вспоминает, как однажды зашел вместе с Лагерфельдом в магазин Diesel. Все взгляды тут же устремились на него. «В конце концов группа улыбающихся японцев, прикрывая ладошками рты и держа в руках ручки, рискнула подойти ближе. Следом за ними потянулись и другие. Карл подмигнул мне: “Видишь, молодежь меня тоже знает! Неплохо, да?”»[225]

Конечно, каждую звезду иногда тяготит чрезмерное внимание и связанная с ним утрата личного пространства. Но Лагерфельд смиряется с этими побочными эффектами, потому что альтернативный вариант – ходить неузнанным среди людей и ничем не отличаться от них – был бы для него совсем невыносимым. Свое нежелание иметь детей он объяснял тем, что всегда считал себя уникальной личностью и поэтому не испытывал ни малейшей потребности «клонировать эту уникальность»[226].

Чтобы оставаться в центре внимания, он сознательно шел на рискованные провокации. В 1993 году он вывел на подиум Клаудию Шиффер, которая шла, прижав к груди Коран. Посыпались протесты, потому что мусульмане усмотрели в этом оскорбление Корана и Пророка. Чтобы сгладить волны недовольства, было принесено формальное извинение, но Лагерфельд сказал по этому поводу: «Скандалы вредят лишь тому, кто их избегает»[227].

Несмотря на всю провокационность высказываний, Лагерфельд точно угадывал современные веяния моды и сам способствовал их появлению. Тот, кто постоянно плывет против течения, не добьется успеха ни в бизнесе, ни – тем более – в мире моды. Правда, то же самое можно сказать и о тех, кто плывет только по течению. Искусство заключается в том, чтобы немного опережать всех, развиваться чуть быстрее остальных и одновременно сохранять неповторимую основу своего бренда. «Для этого необходимо сдерживать свои личные порывы и в то же время действовать в духе времени. А еще интереснее – создавать что-то новое, не повторяясь»[228].

После смерти Лагерфельда журнал Spiegel написал: «Он сам изобрел себя и сделал сначала событием, а затем и брендом в мире искусства. Он был провозвестником эры, в которой доминирующими факторами станут инсценировка и внешнее впечатление. Он был радикален, свободен и неповторим»[229].

Его не трогали обвинения в нарциссизме, и он не пытался скрывать эту свою черту. Майяр пишет, что Лагерфельд зачастую даже не удостаивал своих сотрудников взгляда во время разговора с ними. Вместо этого он смотрел через плечо собеседника на свое отражение в зеркале. Даже во время примерок он интересовался главным образом собой. «Его орлиному взгляду требовалась лишь доля секунды, чтобы принять решение. Но, к сожалению, несмотря на весь его потрясающий профессионализм, такая манера поведения создавала впечатление, что его ничто и никто не интересует, кроме собственной персоны. Любая фотосъемка была для него поводом, чтобы попутно изготовить и собственные фотопортреты, которые затем выкладывались на письменный стол его пресс-секретаря для раздачи всем журналистам»[230].

Когда его спрашивали, не намерен ли он основать собственный фонд, он отвечал, что не видит в этом никакого смысла: «Все, что во мне есть, начинается и заканчивается вместе со мной»[231]. Лагерфельд как нечто само собой разумеющееся изрекал такие вещи, за которые любого другого можно было бы, пожалуй, обвинить в бестактности и эгоизме: «Я хочу, чтобы моя жизнь была приятной и без проблем. Я – свое собственное начало и конец. Только я сам решаю, чего мне хочется достичь. Я не обязан никого слушать и брать на себя ответственность за других»[232]. Вероятно, люди прощают ему такие слова, потому что в глубине души придерживаются схожих взглядов, но никогда не осмелятся открыто высказать их. А может быть, они считают, что он на самом деле так не думал, а просто провоцировал окружающих своими словами, которые не следует принимать буквально и всерьез.

Жизненную концепцию Лагерфельда можно выразить следующим образом: безграничная свобода и ничем не сдерживаемое стремление к постоянному развитию. Он говорил: «Счастье – это вопрос воли. Я являюсь результатом всего того, что когда-либо представлял, изображал и придумывал. Всего того, чем я хотел стать»[233].

Как ему, в отличие от многих других знаменитостей, удавалось не раздражать людей, несмотря на то что его везде было слишком много? Пожалуй, это можно объяснить тем, что он каждый раз изобретал себя заново и поэтому никогда не вызывал скуки. Его влекла сила творческой неудовлетворенности, суть которой лучше выразить его собственными словами: «Я никогда не бываю довольным. Мне всегда кажется, что я мог бы сделать что-то лучше. Лучшее шоу, лучшую коллекцию. Все можно сделать лучше»[234].

Другое объяснение заключается в том, что ему всегда удавалось сохранить в себе какую-то тайну, несмотря на множество интервью, которые он давал. Темные очки тоже не позволяли заглянуть к нему в душу. Человек, который повсюду расставлял зеркала, чтобы смотреть на свое отражение, прятал глаза, которые в народе называют «зеркалом души». Он никогда не связывал себя крепко ни с какой-то одной ролью или профессией, ни с какими-то своими конкретными высказываниями, сделанными в определенные моменты. Другие люди с возрастом начинают все больше жить своим прошлым. Лагерфельд считал такие воспоминания угнетающими и говорил, что если у человека появляется мысль, что все хорошее уже в прошлом, то лучше уж тогда сразу убить себя. «Меня интересует только будущее. Это связано с моей профессией. Я не помню, какую одежду я создавал вчера. Мне это уже не интересно»[235].

Инструменты саморекламы, которыми пользовался Лагерфельд

1. Будучи дизайнером, он конструировал и собственный имидж, в который входил и внешний облик: перчатки без пальцев, напудренный хвостик, стоячий воротничок, темные очки, а временами и веер. Он сам считал, что создал из себя карикатуру.

2. Его высказывания и необычные сентенции («Человек, который повсюду ходит в спортивных штанах, утратил контроль над своей жизнью») обладают высокой степенью узнаваемости.

3. Он не стеснялся своего нарциссизма, а выставлял его напоказ. В сочетании с самоиронией (возможно, показной) его безграничный эгоизм и зацикленность на собственной персоне становились терпимыми.

4. Умелая смена ритма речи также была частью его неповторимого бренда.

5. Лагерфельд был сторонником радикальной свободы и индивидуализма. Нежелание подчиняться кому-либо уживалось в нем с железной самодисциплиной.

6. Он всегда сохранял некую долю таинственности. Этому способствовали и темные очки, скрывавшие глаза.

7. Он сочетал элитарный внешний вид, делавший его похожим на аристократа прошлых веков, с открытостью по отношению к массовой культуре (он разрабатывал, в частности, дешевые продукты для сети магазинов H&M).

4. Стивен Хокинг. «Повелитель Вселенной»

В своей автобиографии Стивен Хокинг указывал одну из причин своей популярности: «…во-вторых, я олицетворяю собой стереотипный образ гения с ограниченными возможностями. Мне не нужны ни парики, ни черные очки. Их роль выполняет инвалидная коляска».

Источник: Alamy Stock Photo

В 1959 году Стивен Хокинг приступил к изучению математики и физики в своем родном Оксфорде. В 1962 году он получил степень бакалавра. В последний год обучения юноша заметил, что с ним творится что-то неладное. Он дважды падал без всяких видимых причин. Это обеспокоило его, и он пошел к врачу, но тот лишь сказал ему: «Прекратите пить пиво». После окончания учебы в Оксфорде он перебрался в Кембридж для написания диссертации по космологии. Хокинг вспоминал: «Катаясь на коньках по льду озера возле Сент-Олбанса, я упал и никак не мог подняться. Мать заметила, что у меня проблемы, и повела к врачу. Тот направил меня к специалистам, и незадолго до моего 21-го дня рождения я лег в больницу на обследование»[236].

На протяжении нескольких недель сын специалиста по тропическим болезням и экономиста подвергался все новым тестам. Врачи не говорили точно, что с ним, но он понял, что болезнь неизлечима и что через пару лет он, вероятнее всего, умрет.

В конце концов ему сообщили, что у него боковой амиотрофический склероз (БАС) – болезнь, при которой нервные клетки головного и спинного мозга сначала деградируют, а потом затвердевают. Он узнал, что люди с таким заболеванием постепенно теряют способность управлять своими движениями, говорить, есть и, в конце концов, дышать. Врачи дали ему всего два года, но на самом деле он прожил еще 50 лет[237].

Разумеется, это известие стало для него шоком. Сначала Хокинг впал в тяжелую депрессию и мог часами слушать оперы Вагнера, включая музыку на полную громкость. «Он запирался в своей комнате в Кембридже, слушал музыку, читал фантастические романы, боролся с кошмарами и не проявлял интереса к учебе»[238]. Но, оглядываясь на то время, можно сказать, что в известии о болезни была и одна очень положительная черта. Хокинг вспоминал: «Мои мечты в то время были довольно хаотичными. До болезни моя жизнь была скучной. Мне казалось, что никакая цель не стоит потраченных усилий. Однако вскоре после того, как я выписался из больницы, мне приснилось, что меня должны казнить. И я вдруг понял, что есть еще много чего хорошего, что я должен успеть сделать, если мне будет предоставлена отсрочка»[239].

К своему огромному удивлению, он понял, что жизнь теперь доставляет ему больше удовольствия, чем раньше. Это объяснялось еще и тем, что он влюбился. Чтобы жениться, ему нужно было найти себе работу и защитить диссертацию. «Поэтому я впервые в жизни по-настоящему взялся за работу. И, к своему удивлению, обнаружил, что это мне нравится»[240].

За время учебы в Оксфорде Хокинг, по его собственному признанию, изрядно обленился. Учеба давалась легко, успехи приходили сами собой. Но теперь, после постановки диагноза, он усердно взялся за исследования. Работа и супруга Джейн, на которой он женился в 1965-м, помогли ему обрести смысл жизни.

Здесь уже проявляется черта, которая роднит Хокинга со многими другими великими личностями: умение находить хорошее в плохом и черпать энергию из кризисов. Вместо того, чтобы жалеть себя и жаловаться на болезнь, он вдруг увидел в ней большое преимущество. «Мне не нужно было читать лекции и быть наставником у первокурсников. Я не обязан был принимать участие в скучных и отнимающих много времени институтских заседаниях. Вместо этого я мог неограниченно посвятить себя исследованиям»[241]. По его мнению, всем больным людям следует «сосредоточиться на вещах, которые им по силам, а не сожалеть о тех, что стали недоступными»[242]. Его биографы Майкл Уайт и Джон Гриббин считают, что Хокинг никогда не смог бы достичь таких высот в науке, если бы ему приходилось тратить свое время на всякие комитеты, конференции или собеседования[243].

Хокинг быстро сделал себе имя в науке. В 1974 году он разработал теоретические основы явления, которое в его честь получило название «излучение Хокинга». В тот же год он стал членом престижного Королевского общества, хотя на тот момент был еще не профессором, а всего лишь научным ассистентом. Спустя три года он получил звание профессора. «Моя работа о черных дырах пробудила во мне надежду, что мы можем создать Теорию всего»[244]. Затем последовали другие значительные открытия, которые принесли ему многочисленные научные награды.

Хокинг был большим ученым, но при этом хорошо осознавал: «Для моих коллег я всего лишь один из многих физиков, но для общественности – чуть ли не самый известный в мире ученый»[245]. Этого нельзя объяснить одними только научными открытиями, тем более что они, как и в случае с Эйнштейном, остаются совершенно непонятными для широкой публики. Хокинг был более известен, чем многие лауреаты Нобелевской премии, однако сам так и не удостоился этой награды – хотя бы потому, что, согласно правилам, для ее присуждения открытие должно быть подтверждено экспериментами или наблюдениями, что для Хокинга было невозможно. Ведь речь шла о теориях, основанных на математических построениях, которые не могут быть подтверждены эмпирически.

Так что Хокинг прав: для своих коллег он вовсе не великий ученый, каким его привыкла считать общественность. В одном из опросов, который журнал Physics World проводил в канун нового тысячелетия, физики не включили его даже в десятку наиболее значимых ученых из числа ныне живущих[246].

Но для общественности, да, возможно, и для самого Хокинга, он был скорее героем той серии фильма про звездолет «Энтерпрайз», где он вместе с Исааком Ньютоном и Альбертом Эйнштейном принимал участие в виртуальной игре в покер[247].

Каким же образом Хокингу, который сам считал, что для коллег он всего лишь один физик из многих, удалось стать самым известным ученым нашего времени? На этот вопрос Хокинг дает ответ в автобиографии: «Во-первых, это объясняется тем, что ученых, за исключением Эйнштейна, никогда до этого не чествовали, словно рок-звезд, а во-вторых, я олицетворяю собой стереотипный образ гения с ограниченными возможностями. Мне не нужны ни парики, ни черные очки. Их роль выполняет инвалидная коляска»[248].

Но ни один ученый, какими бы важными ни были его исследования, не станет всемирной знаменитостью, если он сам об этом не позаботится, даже если он сидит в инвалидной коляске и страдает редкой болезнью, как Хокинг. Для этого потребуется его активное участие, как мы уже наблюдали в случае с Эйнштейном.

Для начала Хокинг с умом выбрал себе область исследований. Сам он объяснял свой выбор следующим образом: в то время много внимания уделялось физике элементарных частиц. Эта область быстро развивалась и привлекала к себе большинство талантливых физиков. В то же время космология и общая теория относительности все еще находились на уровне 30-х годов[249]. Хокинг понял, что здесь легче обратить на себя внимание новыми исследовательскими работами. Уже вскоре он заявил о себе как эксперт по теме, которая разжигала фантазию публики, – черные дыры во Вселенной. Черная дыра – это бездонный провал в пространстве-времени, из которого не может выйти наружу ни свет, ни материя, ни информация. Она возникает, когда массивное тело – например, очень большая звезда – под действием гравитации сжимается в одну точку невообразимо высокой плотности. Физики называют ее центральной сингулярностью.

Биографы Хокинга Майкл Уайт и Джон Гриббин пишут: «Из него сделали космонавта черных дыр, который заключен в искалеченном теле. Второго Эйнштейна, проникшего в тайны Вселенной и посетившего те ее области, куда даже ангелы не решаются заглядывать. По мере того как дилетанты постепенно узнавали все больше о черных дырах, нимб Хокинга, сложившийся в конце шестидесятых годов в Кембридже, начал распространяться за пределы сообщества физиков. Черные дыры стали излюбленной темой в СМИ, а Стивен Хокинг считался человеком, который может кое-что рассказать о них»[250]. Как и в случае с Эйнштейном, главным аспектом, интригующим журналистов и общественность, стало все таинственное и непонятное для простого обывателя. Вдобавок информация исходила от человека, который страдал таинственной болезнью и общался с простыми смертными странным «компьютерным» голосом.

Из-за болезни Хокингу все труднее давалось общение с людьми. Даже его дети понимали его с трудом. После перенесенного воспаления легких понадобилась трахеотомия, иначе бы он умер. После этого он уже вообще не мог говорить. Единственной возможностью для контакта с окружающими осталось составление слов из отдельных букв. Он поднимал брови, когда собеседник указывал на нужную букву в таблице[251]. Позднее стала использоваться компьютерная программа с синтезатором речи. С помощью специального прибора он выбирал нужные буквы и фрагменты слов, которые синтезатор преобразовывал в произносимые слова. Со временем он все лучше осваивал эту систему, и, хотя она позволяла произносить не более 15 слов в минуту, общаться получалось даже лучше, чем до трахеотомии[252]. Синтетический голос Хокинга стал его фирменной маркой, которая даже была защищена авторским правом[253].

Но коммуникация с окружением заключалась не только в этом. Хокинг был известен своей вспыльчивостью. В состоянии раздражения он мог наехать колесами своей инвалидной коляски на пальцы ног собеседника. А если ему казалось, что кто-то попусту крадет его время, он просто разворачивался и, ни слова не говоря, уезжал из комнаты[254].

Известность пришла к Хокингу не без его участия и уж, разумеется, не против его воли. Наоборот. Он сам создавал свою легенду, будучи, как и Эйнштейн, гением самопиара. Он постоянно подчеркивал, что родился 8 января 1942 года, ровно в трехсотую годовщину смерти Галилея. Правда, он добавлял, что в тот же день родились еще примерно 200 тысяч детей, но дата рождения тем не менее стала частью придуманной легенды[255].

Уже в своих первых книгах, которые носили чисто научный характер, а не научно-популярный, как впоследствии, он проявлял некоторые странности, не характерные для ученого. Так, он вел ожесточенные споры с издательством насчет обложки книги «Суперпространство и супергравитация» (Superspace and Supergravity), так как ему хотелось, чтобы на суперобложку был вынесен рисунок с доски в его кабинете[256]. В издательстве отказывались это делать под предлогом, что они никогда не работали с полноцветной печатью и что дополнительные расходы при издании научной литературы не оправдывают себя, тем более что обложка никак не повлияет на объем продаж книги. Тогда Хокинг пригрозил, что если обложка не будет такой, как ему хочется, то книга вообще не выйдет в печать. И он добился своего[257].

После первых научных публикаций Хокинг решил писать научно-популярные книги. Говорят, что здесь важную роль сыграли финансовые мотивы, так как уход за ним требовал денег[258]. Пожалуй, в этом есть доля истины. Но важнее было скорее всего то, что Хокингу хотелось приобрести мировую известность, и не только в научных кругах, но и далеко за их пределами: «Раз уж я решил потратить время и силы на написание книги, то ее должны прочесть как можно больше людей»[259].

Хокинг решил написать бестселлер. Своему литературному агенту он заявил, что это должна быть такая книга, которую можно будет продавать даже в книжных киосках аэропортов. Агент возразил, что это абсолютно невозможно. В лучшем случае ее читателями станут ученые и студенты, но не стоит рассчитывать, что она будет продаваться так же, как романы Джеффри Арчера[260].

В отличие от других ученых, Хокинг всегда внимательно прислушивался к советам редакторов. Редактор с самого начала сказал ему: «Стивен, в книге все еще слишком много математики. Исходите из следующего правила: каждая формула сокращает количество продаж книги вдвое».

Хокинг, который целый день напролет имел дело с математикой, поначалу не понял и потребовал обоснований. «Все очень просто, – объяснил редактор, – выбирая книгу в магазине, люди ее быстро пролистывают, чтобы решить, стоит ее читать или нет. А у вас почти на каждой странице уравнения. Если люди увидят их, они подумают: “Да в этой книге полно формул” – и вернут ее на полку»[261]. Редактору удалось убедить Хокинга, но тот в конце концов решил издать книгу не в научном издательстве (Cambridge University Press), а в другом, более крупном, нацеленном на более широкую читательскую аудиторию и готовом предоставить ему более высокий аванс в счет гонорара. Хокинг и его агент провели переговоры с несколькими издательствами и в конце концов остановили свой выбор на американском агентстве Bantam. Решающим доводом стало обещание издательства, что книгу можно будет купить в книжном киоске любого американского аэропорта. «Эта мысль понравилась Хокингу. Его манила перспектива выпустить свою книгу в одном из крупнейших издательств мира»[262].

Большинство авторов не любят, когда редакторы делают какие-то замечания, и уж тем более когда они требуют полностью переписать всю книгу. В случае с Хокингом, которому приходилось излагать свои мысли на бумаге значительно медленнее, чем здоровому человеку, переработка требовала очень больших усилий. Но Хокингу хотелось, чтобы книга обязательно стала бестселлером, и он был готов на все ради этого. Редактор потребовал, чтобы книга была понятна любому человеку без научного образования, вроде него самого. Хокинг вспоминал: «Каждый раз, когда я высылал ему заново переписанную главу, она возвращалась ко мне с длинным списком вопросов и возражений, на которые ему хотелось получить ответ. В какой-то момент мне уже казалось, что так мы никогда ни к чему не придем. Но он был прав: в конечном итоге книга стала намного лучше»[263].

Редактор научного издательства, от услуг которого Хокинг в свое время отказался, предупреждал его: «Вы должны уяснить себе, что если вам нужны деньги и вы хотите продать как можно больше книг, то не следует слишком привередничать по поводу маркетинговых методов, которые они будут применять». На вопрос Хокинга, как это понимать, он ответил: «Я уверен, что издательство начнет рекламную кампанию под девизом: “Смотрите, какими крутыми могут быть калеки!” Так что не стройте иллюзий»[264].

Однако книга, которая первоначально вышла в США под названием «Краткая история времени», смогла и без таких примитивных маркетинговых методов стать бестселлером и превзошла ожидания издательства. Она на протяжении 147 недель была в перечне бестселлеров New York Times и 237 недель (что стало рекордом) – в перечне лондонской Times[265]. В Германии она продержалась в аналогичном списке журнала Spiegel 41 неделю. Книга была переведена на 40 языков, а ее общий тираж составил свыше десяти миллионов экземпляров.

Почему книга имела такой успех? Сам Хокинг считал, что большинство рецензий (хотя в целом они были положительными) не раскрывали сути книги. Как правило, все они строились по одной схеме: Стивен Хокинг страдает тяжелой болезнью, сидит в инвалидной коляске и едва может шевелить пальцами. Тем не менее он написал книгу, посвященную величайшему вопросу всех времен: откуда мы и куда идем? Если Хокинг прав и мы сможем найти всеобщую объединительную теорию, то нам станет известен план Бога. По словам Хокинга, он хотел вычеркнуть последнюю фразу книги, где как раз и говорилось о плане Бога. «Но если бы я это сделал, то цифры продаж, скорее всего, уменьшились бы вдвое»[266].

Хокинг оставил эту фразу и тем самым доказал, что у него есть маркетинговое и коммерческое чутье. Он признавал, что успех книги отчасти объяснялся «простым любопытством людей – как это мне удалось, несмотря на инвалидность, стать физиком-теоретиком?»[267] В вышедшей позже автобиографии он энергично отметал обвинения в том, что издательство беззастенчиво эксплуатировало факт его болезни и что он сам в этом участвовал, так как дал разрешение на использование на обложке фотографии, на которой он, по его же собственным словам, выглядел «жалко»[268] – в инвалидной коляске на фоне звездного неба. В свое оправдание он приводил тот аргумент, что издательство не дало ему права голоса при обсуждении проекта обложки. «Тем не менее мне удалось при подготовке нового английского издания поменять эту устаревшую фотографию из американского издания. Что же касается американского варианта в издательстве Bantam, то его уже не изменишь, потому что, как утверждает правообладатель, американская публика твердо идентифицирует эту фотографию с книгой»[269].

Все это звучит не очень правдоподобно. Если бы Хокингу не понравилась первоначальная обложка, он бы наверняка высказал свои возражения. Ведь, как уже было сказано, он даже в свое время пригрозил издательству, где выходил его научный труд, что вообще откажется от печатания книги, если будет отвергнуто его предложение по поводу обложки. Хокинг умел отстаивать свои интересы и был очень тверд в переговорах. Показательно, что в автобиографии он нигде прямо не указывает, что пытался отговорить издательство от использования его фотографии в инвалидной коляске. Он только ссылается на обычную для всех издательств юридическую формулировку, что решающее слово в оформлении обложки остается за издательством.

Редактор тоже высказался по поводу обвинений, будто издательство использовало Хокинга, вынеся на обложку фото в инвалидной коляске: «Вы плохо знаете Стивена, если считаете, что его можно использовать. Это никому не удастся. Стивен вполне способен постоять за себя». В другой ситуации он сказал: «Человек, находящийся в таком физическом состоянии, как Хокинг, может считать для себя беспримерным триумфом, если его фотография публикуется на обложке книги»[270].

Хокинг высказался также по поводу ходивших в то время разговоров насчет того, что многие купили книгу, но так и не прочли ее. В опровержение он приводил письма от читателей, которые ясно давали понять, что «люди читали книгу, хотя и не всегда всё правильно понимали в ней». Кроме того, он рассказывал, что незнакомые люди на улице порой вступали с ним в разговор, чтобы сказать, как им понравилась книга. Из этого он делал вывод, что «бóльшая часть людей, купивших книгу, действительно прочли ее»[271]. Конечно, для ученого это довольно слабая аргументация. Но Хокинг, как и любой автор, естественно, хотел, чтобы его книги не просто покупали, но и читали и понимали. Тем не менее вся эта шумиха вокруг «Краткой истории времени» доказывает прежде всего талант Хокинга в области саморекламы.

Ученые, особенно математики и физики, в большинстве своем не пишут научно-популярные книги. Эта книга отнюдь не случайно стала бестселлером. Хокинг был готов на все, чтобы она имела успех. Он разорвал договоренность с первоначальным научным издательством и решил обратиться в издательство, нацеленное на широкую аудиторию, которое заверило его, что книгу можно будет купить в киосках любого американского аэропорта. Он не раз переделывал книгу, хотя это было связано для него со значительными трудностями. Он убрал из нее все, что могло бы помешать ее восприятию со стороны читателей, не имеющих научного образования. И он согласился на использование на обложке фотографии, изображавшей его в инвалидной коляске.

Хокинг очень активно участвовал в предпродажной рекламной кампании. Многих удивляло, что он был готов давать по этому поводу интервью даже бульварным газетам вроде Sunday Mirror[272]. После выхода книги из печати люди начали вступать с Хокингом в разговоры прямо на улице, и ему это очень нравилось[273]. «Я рад, что книга на естественно-научную тему может потягаться с мемуарами поп-звезды», – заявлял он[274].

После «Краткой истории времени» Хокинг опубликовал еще двенадцать научно-популярных книг, в том числе одну детскую, которую он написал вместе со своей дочерью. Они тоже стали бестселлерами, но не смогли достичь такого же беспримерного успеха, как первая книга[275].

Шумиха вокруг его личности и книги имела и оборотную сторону. Многие из коллег-физиков критиковали Хокинга за то, что он смешивает доказанные и признанные всеми теории со своими довольно спорными воззрениями и не указывает непосвященному читателю, где проходит граница между ними. Другие обвиняли его в чрезмерном самомнении за то, что он в конце книги поместил краткие биографии Галилея, Ньютона и Эйнштейна, как бы ставя себя в один ряд с ними[276].

Смешивание научных истин с догадками и личными мнениями автора, а также тяга Хокинга к высказываниям на темы, вызывающие всеобщий интерес, послужили моделью успеха и в других публикациях. К примеру, в книге «Краткие ответы на большие вопросы» (Brief Answers to the Big Questions) Хокинг подробно осветил следующие темы.

• Существует ли Бог?

• Есть ли разумная жизнь во Вселенной?

• Возможны ли путешествия во времени?

• Выживем ли мы на Земле?

• Нужно ли нам заселять космос?

• Каким будет наше будущее?

Ответы на эти вопросы имели мало общего с научными знаниями. В частности, Хокинг утверждал, что человечество не сможет достаточно долго жить на Земле, потому что столкновение с большим метеоритом будет означать конец всей жизни на планете. Все это давно более или менее известно, и в этом нет ничего нового. Из этого он делал вывод, что мы должны заселять другие космические тела.

Помимо этого, Хокинг утверждал, что исследователи с помощью генной инженерии смогут создать «сверхчеловека». Как следствие, возникнут политические проблемы с людьми, которые не подверглись изменениям и усовершенствованиям и поэтому неконкурентоспособны. «Вероятно, они вымрут или окажутся бесполезными. Тон будут задавать существа, которые смогут конструировать сами себя и за счет этого быстрее оптимизируют свою деятельность»[277]. Такая смесь из науки и фантастики в немалой степени способствовала повышению популярности Хокинга и его книг.

Хокинг, как и Эйнштейн, нередко высказывался на политические темы, придерживаясь при этом левых и «зеленых» взглядов: «Земля становится слишком маленькой для нас. Наши ресурсы (в частности, полезные ископаемые) стремительно истощаются. Мы стали причиной катастрофических изменений климата на нашей планете»[278].

Время, оставшееся до апокалипсиса, становилось у Хокинга все короче. В 2016 году он заявлял, что катастрофа практически неизбежна в период от тысячи до десяти тысяч ближайших лет. В 2017-м он предупреждал, что изменение климата уже через 600 лет превратит Землю в огненный шар с температурой 250 градусов и сернокислыми дождями. Позднее этот срок сократился уже до одного столетия – большего времени человечеству не отпущено, и оно должно переселяться на другие планеты[279]. Еще в 90-е годы Хокинг занимался составлением сценариев конца света, в которых менялись только причины. Это были то компьютерные вирусы и манипуляции с генами, то атомная война или столкновение с астероидом, то агрессивность искусственного интеллекта.

Никаких исследований по этим темам Хокинг не проводил, но мрачные пророчества из уст видного ученого приобретали больший вес и привлекали к себе внимание. По тем же причинам мы обращаем внимание на всевозможные заявления и акции со стороны голливудских актеров и других знаменитостей. СМИ охотно предоставляют слово известным людям, хотя те не обладают никакой компетентностью в подобных вопросах.

У Хокинга всегда было немало удачных идей насчет того, как «засветиться» в прессе. Другие ученые практически никогда не занимались такими темами, как путешествия во времени, а если и писали об этом, то только в специальные научные журналы. У Хокинга была на этот счет другая точка зрения. 28 июня 2009 года он организовал в своем колледже Гонвилл-энд-Киз в Кембридже вечеринку для путешественников во времени и подготовил фильм на эту тему. В зале были приготовлены закуски, и он был украшен воздушными шариками и транспарантами с надписью «Добро пожаловать в будущее». Чтобы обеспечить присутствие на мероприятии только настоящих путешественников во времени, приглашения были разосланы лишь после вечеринки, о чем было объявлено в телепрограмме с его участием в 2010 году. «В тот день, когда была назначена вечеринка, я сидел в колледже и надеялся, но никто не пришел. Я был разочарован, но не удивлен, так как доказал этим, что путешествия во времени невозможны, если общая теория относительности верна, а плотность энергии имеет положительное значение. Но я был бы чрезвычайно рад, если бы эти мои предположения не подтвердились»[280].

В другой раз поводом для разговоров о нем стало пари с физиком Кипом Торном. Речь в нем шла о том, входит ли в состав двойной звезды Х-1 в созвездии Лебедя черная дыра. Необычным был не сам предмет спора, а выигрыш, который причитался победителю. Хокинг пообещал своему партнеру, что если тот выиграет пари, то он оплатит ему годовую подписку на эротический журнал Penthouse. «По прошествии нескольких лет были получены настолько убедительные доказательства существования черных дыр, что я признал свое поражение и вручил Кипу абонемент – к большому неудовольствию его жены»[281], – писал он впоследствии.

Даже в тех случаях, когда Хокинг ошибался, ему удавалось превратить признание своего промаха в повод для привлечения к себе внимания прессы и, как следствие, повышения собственной популярности. На одной научной конференции в 2003 году он сравнил своего научного оппонента Леонарда Сасскинда с солдатом, который заблудился в джунглях и до сих пор не знает, что война закончилась. Это был намек на длившийся уже более 20 лет спор между обоими физиками о судьбе информации, которая попадает в черную дыру. «На следующий год он опять высказался на эту тему, что прозвучало для многих как публичное опровержение своих прежних взглядов. Хокинг устроил из этого привычное шоу, объявив, что официально огласит свое заявление на конференции в Дублине. Как следствие, СМИ всего мира ринулись на эту конференцию». Там он в принципе признал, что его критики были правы, и передал своему оппоненту энциклопедию бейсбола как приз за выигранный спор. «Однако поскольку в его признании присутствовало некое “но”, некоторые коллеги сочли, что здесь есть какая-то недоговоренность и тяга к зрелищности, направленная на принижение роли конференции и создание шумихи в прессе»[282]. Но и это стало еще одним подтверждением гениальности Хокинга в области саморекламы. Даже из научного заблуждения можно устроить шоу для средств массовой информации и отвести в нем центральное место самому себе.

Хокинг все больше становился медийной суперзвездой. Бóльшую часть своего времени он тратил уже не на научную работу, а на популярные инсценировки. После 2000 года он уже почти постоянно пользовался частным самолетом, так как все время проводил в поездках. В 2007 году большой ажиотаж вызвал его полет по параболической траектории, который позволил ему, обычно прикованному к инвалидной коляске, наслаждаться невесомостью в течение четырех минут[283]. Участие в телевизионных шоу, транслируемых на весь мир, сделало его «самым узнаваемым и знаменитым ученым нашей планеты». Он был главным персонажем или одним из участников восьми документальных фильмов, в том числе фильма «Стивен Хокинг – повелитель Вселенной» (Stephen Hawking: Master of the Universe), снятого в 2008 году. В одной из его биографий говорится: «Возможно, Хокинг и не самый великий космолог со времен Эйнштейна и не входит в первую лигу современных физиков, но его книги штурмуют рейтинги бестселлеров, он встречался с понтификами и президентами, выступал перед переполненными концертными залами, словно рок-звезда. Он объездил весь мир, испытал воздействие невесомости и был запечатлен на киноэкране»[284]. Без сомнения, он был гением. Гением по продаже самого себя.

Инструменты саморекламы, которыми пользовался Хокинг

1. Хокинг выбрал для себя поле деятельности, где не было большой конкуренции и где легче было привлечь к себе внимание. Физика элементарных частиц привлекала в то время большинство талантливых физиков, и он решил заняться космологией и общей теорией относительности – двумя областями, в которых работало не так уж много ученых.

2. Свою инвалидность Хокинг сумел превратить из недостатка в преимущество. На обложке его бестселлера была помещена его фотография в инвалидной коляске, а синтезированный компьютером голос он защищал с помощью авторского права. Он сознательно пользовался своими физическими недостатками для саморекламы и работы с прессой.

3. Хокингу было безразлично, что коллеги завидовали ему и обвиняли в «дешевом популяризаторстве». Он хотел быть популярным и прилагал все усилия, чтобы написанные им научные книги были понятны всем и продавались как можно лучше. Одно из условий, которое он выдвинул перед издательством, заключалось в том, что книга должна продаваться в книжных киосках любого аэропорта.

4. Хокинг придавал большое значение работе с общественностью и охотно давал интервью даже бульварным изданиям, а также участвовал в различных телевизионных шоу.

5. Хокингу не была присуща ложная скромность. В свою книгу он включил краткие биографии Галилея, Ньютона и Эйнштейна, давая тем самым понять, что тоже стоит в ряду самых знаменитых ученых в истории. В сериале «Звездолет Энтерпрайз» он играет в покер с Ньютоном и Эйнштейном. Он всегда подчеркивал, что родился в день трехсотой годовщины со дня смерти Галилея.

6. Хокинг проявлял чудеса фантазии, чтобы дать пищу средствам массовой информации. Так, он однажды пригласил путешественников во времени на вечеринку, но разослал приглашения на нее только после мероприятия, чтобы пришли лишь настоящие путешественники во времени. Разумеется, обо всем этом он рассказал по телевидению. Он заключал публичные пари с коллегами-физиками и привлек к себе внимание необычными призами, в частности годовой подпиской на журнал Penthouse.

7. Свои неудачи он умел обращать в успех. Даже из признания своего поражения в научном споре он умудрялся устраивать большое шоу и медийное событие.

5. Мухаммед Али. «Я самый великий!»

Двадцатилетний Кассиус Клей, ставший впоследствии Мухаммедом Али. Как вспоминает фотограф Нил Лейфер, часто работавший с ним, «этот боксер был мечтой любого фотографа… Али умел позировать. Я думаю, его поведением перед камерой управляло честолюбие… Работая с Али, фотограф просто неспособен был допустить ошибку. Его появление в кадре неизменно делало результат успешным».

Источник: Alamy Stock Photo

Если раньше он вызывал всеобщую ненависть, то впоследствии превратился в спортсмена, которого боготворили в США. Он стал национальной иконой. Мухаммед Али был самым известным спортсменом ХХ века и трижды завоевывал звание абсолютного чемпиона мира по боксу в тяжелом весе. Его достижения в этой престижной дисциплине были выдающимися, но не они стали главной причиной его популярности. Он в первую очередь был гениальным продавцом самого себя.

Кассиус Клей – так его назвали при рождении – стал знаменитостью еще до того, как в 1964 году выиграл свой первый титульный бой против чемпиона мира в тяжелом весе Сонни Листона. Еще за год до этой победы журнал Time (который на тот момент имел тираж 10 миллионов экземпляров) опубликовал его фотографию на своей обложке. Спортсмен был изображен с гордо задранной головой и открытым ртом. Над головой Клея были помещены боксерские перчатки и томик стихов – намек на его привычку сочинять короткие стишки. В статье к фотографии можно было прочесть: «Кассиус Клей – это Геракл, совершающий свои двенадцать подвигов. Это Ясон, отправившийся в путь за золотым руном. Это рыцарь Галахад, Сирано, д’Артаньян. Когда он смотрит, нахмурив брови, сильных мужчин бросает в дрожь, а когда он улыбается, тают женские сердца. Он соткан из загадок Вселенной. Он повелевает громом и мечет молнии»[285]. В то время, когда все это было написано, Клей находился еще в самом начале своей карьеры. Но уже тогда он заявлял на весь мир, что он самый великий, самый красивый и никто не сможет его побить.

Компьютерный анализ съемок его боев показал, что в первой фазе карьеры, с 1960 по 1967 год, процент попаданий в цель составлял 61,4 процента. Во второй фазе – после 1970-го – этот показатель снизился до 50 процентов. В ходе дальнейших анализов сравнивалось соотношение нанесенных и пропущенных ударов. Разница между этими показателями составляла у боксера полусреднего веса Флойда Мейвезера – младшего 25,2 процента, у Джо Фрейзера – 18,9 процента, в то время как у Мухаммеда Али она была значительно хуже – минус 1,7 процента. Даже если принять во внимание такие дополнительные факторы, как число тяжелых ударов, Али не дотягивает до лучших тяжеловесов в истории бокса.

Его биограф Джонатан Эйг подводит итог: «С точки зрения статистики, результаты этого человека, который называл себя “великим”, были ниже среднего уровня на протяжении большей части его карьеры»[286]. Эйг задает вопрос: «Уж не присуждали ли ему судьи незаслуженные победы в раундах только потому, что он демонстрировал зрелищный стиль боя и не показывал никакой видимой реакции на удары своих соперников? Может быть, он выигрывал раунды только потому, что был великим Мухаммедом Али?»[287] Действительно, некоторые его победы считаются спорными. То, что на судей влияют известность и харизматичность спортсменов, мы знаем на примере многих других спортивных звезд. Уже сам факт, что ему выпал шанс участвовать в титульном бою, можно объяснить его умелой саморекламой. «Если бы Клей был обычным боксером, добившимся 17 побед подряд без единого поражения, причем над боксерами, которые не относились (или уже не относились) к элите, то ни о каком титульном бое не могло бы идти и речи», – считает Эйг. Но Клей был не таким, как другие боксеры. Помимо безудержного хвастовства у него еще была привычка давать точные предсказания, в каком раунде ляжет его соперник, а также приятный внешний вид. Но главной причиной Эйг считает то, что он с малых лет «умел рекламировать себя, как никто другой»[288].

У Клея было очень слабое образование, он с трудом читал и писал. В 1957 году при прохождении теста на интеллект он показал удручающе низкий результат. По окончании школы ему выдали «справку о посещении» – более низкой оценки успехов система образования не предусматривает[289]. Из 391 школьника, окончившего школу в тот год, он занял 376-е место[290]. Интеллектуальный тест для призыва в армию был им дважды провален. В конце концов он все же показал минимально допустимый результат, но только потому, что армейское начальство снизило планку требований в связи с вьетнамской войной[291]. Позже он признавался, что за всю жизнь не прочел ни одной книги[292].

Единственное, что ему нравилось в школе, – это публика, перед которой можно было покрасоваться. «Я любил привлечь к себе внимание, “повыступать”, – вспоминал Клей. – Уже вскоре я был самым известным парнем в школе»[293].

На чтение газетного столбца, который другие успевали одолеть за четыре-пять минут, ему требовалось 20–30 минут[294], но у него был невероятный талант к самопиару, и он, еще будучи подростком, подробно разъяснял свою стратегию общения с журналистами[295].

В качестве примера его изобретательности можно привести историю с фотографом, который должен был сделать о нем репортаж для журнала Sports Illustrated. Амбициозный Клей спросил его, на какие издания он еще работает, и моментально навострил уши, когда фотограф обмолвился, что частенько фотографирует для Life – журнала, имевшего на тот момент самый большой тираж в США. Клей поинтересовался, сможет ли он сфотографировать его заодно и для Life, но фотограф ответил, что таких решений не принимает, а редакция вряд ли даст ему такое задание. Но Клей, который был лишь на самом начальном этапе карьеры, не собирался сдаваться. Он засыпал фотографа вопросами, какими еще видами съемок он владеет, и когда тот ответил, что специализируется в числе прочего и на подводной фотографии, заявил: «Я этого еще никому не рассказывал, но у нас с Анджело есть секрет. Знаешь, почему я самый быстрый тяжеловес в мире? Потому что я тренируюсь под водой». Далее он поведал, что подводные тренировки нужны ему по той же причине, по которой некоторые бегуны, тренируясь, используют тяжелую обувь. «Да, я захожу по горло в бассейн и отрабатываю удары, а потом, когда выхожу из воды, мои движения становятся молниеносными, так как исчезает сопротивление»[296]. Фотограф сначала слушал его с недоверием, но Клей предложил побывать на его тренировке и сделать эксклюзивный репортаж для Life. Тот созвонился с редакцией и в конце концов получил задание на фотосессию, после чего Life опубликовал материал о тренировках чемпиона под водой. Конечно же, Клей выдумал всю эту историю, но репортаж, появившийся в самом популярном журнале США, того стоил.

Как вспоминает фотограф Нил Лейфер, часто работавший с ним, «этот боксер был мечтой любого фотографа… Али умел позировать. Я думаю, его поведением перед камерой управляло честолюбие… Работая с Али, фотограф просто неспособен был допустить ошибку. Его появление в кадре неизменно делало результат успешным»[297]. По оценке одного из самых известных спортивных репортеров США Дика Шаапа, Клей дал больше интервью, «чем кто-либо еще в истории… Я не могу вспомнить ни одного политика или деятеля шоу-бизнеса, который бы так часто и долго общался с таким большим количеством слушателей, как он»[298].

Майк Кац, тоже известный спортивный журналист, работавший главным образом на New York Times, уверен, что «в истории не было еще такого спортсмена, который бы так много рассказывал о себе прессе, как Али. Ему нужно было внимание, от него он расцветал». Кац добавлял, что если бы вблизи не было людей, то Али был бы рад вниманию даже кошки. «Но он умел сотрудничать с журналистами и понимал их лучше, чем кто-либо из тех, кого я знаю». Он находил время даже для самых мелких изданий. «Али мог потратить столько же времени на беседу с десятиклассником, который писал статью для школьной стенгазеты, как и на репортера New York Times, пишущего о боксе», – вспоминал Кац[299].

По словам репортера ведущего новостного агентства Associated Press Эда Шулера, еще никогда не было такого спортсмена-суперзвезды, «который был бы доступнее для прессы, чем Али. Его тренировочный лагерь был всегда открыт, и к нему можно было обращаться в любое время суток… Как только он видел микрофон или журналистов, которые что-то пишут в своих блокнотах, в нем словно щелкал выключатель и загорался свет»[300].

Уже в начальной фазе своей профессиональной карьеры Клей начал носить белые футболки, на которых красными буквами было выведено его имя. У других боксеров имена были написаны на спине халатов, но их можно было увидеть только в дни боев. «Пожалуй, это был первый случай, когда американский спортсмен использовал свое имя как элемент повседневной одежды. Тем самым он показал, что лучше всех умеет продавать себя в мире спорта»[301].

Клей постоянно выдумывал все новые рекламные трюки. Еще задолго до своего первого титульного боя он заказал в магазинчике на Тайм-сквер распечатку газеты, в которой сам придумал заголовок на первой странице: «Кассиус вызывает Паттерсона на бой». «Дома все поверили, что это правда», – рассказывал Клей[302]. Он был известен как вечный хвастун («Я самый великий»), но однажды явился на взвешивание перед боем с заклеенным скотчем ртом. Даже его противник не смог удержаться от улыбки[303].

Перед первым боем за титул чемпиона мира против Сонни Листона он прикрепил к бортам автобуса большие плакаты: «Самый великий», «Самый яркий боец в мире» и «Сонни Листон проиграет в восьмом раунде»[304]. Обзвонив несколько газет и радиостанций, он посреди ночи подъехал на этом автобусе к дому Листона и дурачился под его окнами, громко крича на всю округу, как он побьет его[305].

Особой «фишкой» Клея были точные предсказания насчет того, в каком раунде его противник упадет на помост. Раньше так не делал ни один боксер, и уже одно это создавало ажиотаж вокруг боя. Кроме того, Клей уже давно начал сочинять короткие стишки, которые стали впоследствии его фирменной маркой. Так, например, он заявил одному репортеру:

Этого парня я накажу, на первой минуте его уложу[306].

В другом бою он предсказал, что его противник ляжет в шестом раунде. Комментаторы сходились в том, что для того, чтобы сбылось его предсказание, он мог целый раунд работать на холостом ходу.

«Ему самому очень нравился этот рекламный трюк, который позволял привлечь к себе дополнительное внимание. Он был убежден, что чем больше шумиха вокруг его имени, тем скорее состоится бой за очередной титул»[307]. Клей считал свои предсказания на бой уникальной рекламной акцией и не переставал хвастаться этим: «Я самый великий. Я великий вдвойне. Я не просто укладываю противников на пол, но и определяю, в каком раунде это произойдет. Я сегодня самый крутой, самый красивый, самый сильный, самый умный и способный боксер на ринге. Я единственный из боксеров, кто ходит по клубам и разным прочим заведениям, чтобы пообщаться с болельщиками. Ко мне приковано больше общественного внимания, чем к любому другому боксеру в истории. Я могу говорить с журналистами до тех пор, пока у них пальцы не заболят»[308].

С одной стороны, Клей вел себя агрессивно и нахально, но с другой – сопровождал свои слова веселым прищуром глаз и юмором. И это только добавляло ему популярности. Перед боем с Листоном он сказал: «Я хочу стать не только чемпионом мира, но и чемпионом всей Вселенной. После того как я надеру задницу Сонни Листону, я проделаю то же самое с маленькими зелеными человечками с Юпитера и Марса. Их вид меня не напугает, потому что они не могут быть уродливее, чем Сонни Листон»[309].

Явившись на совместное с Листоном взвешивание перед боем, что раньше было обычной и довольно скучной процедурой, Клей словно с цепи сорвался. Он кричал, ругался, колотил африканской тростью по полу. Его пришлось держать шестерым сильным мужчинам, чтобы он уже в ходе взвешивания не накинулся с кулаками на Листона. Большинство наблюдавших эту сцену решили, что с ним истерика, и пришли к выводу, что в таком состоянии он не сможет провести бой. Но один из присутствовавших, внимательно присмотревшись, заметил ряд деталей, которые говорили о том, что это всего лишь инсценировка и что многие действия были отрепетированы заранее[310].

То, что в 80-е годы Арнольду Шварценеггеру удалось в плане популяризации бодибилдинга – сначала в США, а затем и во всем мире, – Клей сумел в 60-е годы сделать в боксе. Но он считал себя не просто спортсменом, а еще и деятелем индустрии развлечений. Еще в самом начале карьеры он говорил: «Мне уже кажется, что я занимаюсь не боксом, а шоу-бизнесом»[311]. Как утверждал его биограф Эйг, «Клей был самым большим специалистом по саморекламе в мире бокса»[312].

В 1963 году он даже записал грампластинку со своими монологами и стишками, содержание которых сводилось главным образом к самовосхвалению: «Я настолько великолепен, что это даже меня самого впечатляет… Трудно быть скромным, когда ты так велик… Все проигрывают именно в том раунде, который я назначаю… Я – идеальный пример для детей: хорошо выгляжу, воспитан, скромен и пристойно себя веду»[313].

У многих из описанных в этой книге людей окружающие замечали ярко выраженный нарциссизм и эмоциональную незрелость. Это относится и к Клею. Так, Джерри Айзенберг, один из самых известных спортивных репортеров США, подмечал: «Он любит людей в целом. Он может на короткое время уделить кому-то свое индивидуальное внимание, но бóльшую часть времени сосредоточен на себе самом, причем это не производит отталкивающего впечатления. Такое ощущение, будто вы общаетесь с ребенком»[314].

Особой приметой Клея с самого начала и до конца его карьеры были короткие стишки, которые он поначалу сочинял сам. Они стали такой же неотъемлемой его частью, как стихи и афоризмы Альберта Эйнштейна или Карла Лагерфельда. В 1963 году к спортсмену прибился Бундини Браун, который считал себя писателем и обладал достаточными способностями, чтобы писать стихи и меткие высказывания за Клея. Именно ему принадлежит самый известный девиз Клея, который стал его фирменной маркой: «Порхать, как бабочка, и жалить, как пчела». Так Браун сформулировал суть боксерского стиля Клея. Сам Клей повторял это выражение тысячи раз[315]. Если у кого-то складывалось впечатление, что Клей спонтанно придумывает свои высказывания, то оно зачастую было ошибочным. Эссеист Уилфрид Шид вспоминал: «Я надеялся, что его остроумные замечания рождаются на ходу, но затем обнаружил, что у него был заранее подготовлен солидный их запас»[316].

Клей быстро учился у других звезд. Однажды он участвовал в какой-то радиопередаче вместе со знаменитым чемпионом по реслингу Джорджем Вагнером по прозвищу Великолепный Джордж. Спорт приносил ему большие деньги, но он помимо этого уделял много времени и энергии саморекламе. После совместного радиоинтервью Клей пошел посмотреть на схватку, которую Великолепный Джордж проводил в переполненном зале. «Я увидел 15 тысяч человек, которые хотели, чтобы его наконец кто-нибудь побил, – рассказывал он. – И все это только из-за того, что он постоянно восхваляет себя. Я решил, что это о-о-очень хорошая идея!»[317]

Клей сознательно провоцировал окружающих своими высказываниями и хвастовством. Он считал, что зрители приходят только для того, чтобы посмотреть, «кто же все-таки начистит морду этому черному болтуну». Впоследствии он ударился в политику и стал защитником прав черного населения и противником вьетнамской войны. Но в первые годы своей боксерской карьеры эти темы не играли для него большой роли. Напротив, руководители движения за гражданские права в США высказывали разочарование по поводу того, что Клей слишком мало интересуется их проблемами. Они критиковали его, говоря, что его уничижительные высказывания о других черных боксерах подпитывают расистские стереотипы[318]. В то время Клей очень редко высказывался о положении чернокожих и о политике в целом[319].

Однако постепенно он все больше сближался с движением «Нация ислама», которое, в отличие от Мартина Лютера Кинга, отрицало любую интеграцию и противопоставляло белому расизму черный. Сегодня о Клее часто говорят как о лидере борьбы за равноправие афроамериканцев и за интеграцию, но это не соответствует действительности. На самом деле он придерживался расистских взглядов, например: «В дикой природе львы живут со львами, тигры с тиграми, малиновки с малиновками, а синицы с синицами»[320]. В связи с этим он считал, что интеграция – это тупиковый путь и что черные и белые должны жить порознь. Всемирное объединение цветных должно лишь облегчить победу черных над белыми[321].

Лидер движения за равноправие афроамериканцев Мартин Лютер Кинг критиковал Клея: «Примкнув к черным мусульманам и начав называть себя Кассиус Икс, он превратился в сторонника расового разделения, против чего мы боремся»[322]. Клей даже одобрительно высказывался о крайне правом белом политике Джордже Уоллесе за его непримиримую позицию по вопросам расовой сегрегации[323].

Таким образом, у Клея, который после принятия ислама в марте 1964 года стал называть себя Мухаммедом Али[324], было немало противников как среди белых, так и среди черных. «Пожалуй, можно утверждать, что в 1965 году Али был самым непопулярным человеком в Америке», – писал его биограф Эйг[325].

Али был известен и тем, что отказался служить в армии и выступал против вьетнамской войны. Причины, которыми он оправдывал свою позицию, постоянно менялись, что не добавляло доверия к нему. Однажды он заявил, что США – это христианское государство, а его религия запрещает ему воевать на стороне «неверных»: «В соответствии со священным Кораном мы не имеем права даже подать воды раненому иноверцу. Так что речь здесь идет о вере»[326].

Но самое известное его высказывание, которым он оправдывал свой отказ от военной службы, звучало так: «Мне Вьетконг ничего не сделал». Эту фразу цитировали повсюду в Америке и писали на майках. Оно стало, пожалуй, самым цитируемым высказыванием Али. Таким образом он стал частью критически настроенного поколения, которое в 60-е годы протестовало во всем мире против вьетнамской войны. Одни считали его за это героем, но многие американцы отзывались о нем отрицательно из-за отсутствия патриотизма. В своей статье в New York Times Артур Дейли призывал бойкотировать Али и никогда больше не посещать его бои: «Клей мог бы стать самым популярным чемпионом всех времен. Но он примкнул к организации, пропитанной духом ненависти, и восстановил всех против себя своим хвастовством и пренебрежением такими ценностями, как патриотизм»[327].

В 1965 году Всемирная ассоциация бокса (WBA) и Комитет по делам спорта штата Нью-Йорк отозвали боксерскую лицензию Али. К этому решению присоединились и другие боксерские ассоциации страны. В конечном итоге у него отобрали даже титул чемпиона мира[328]. В июне 1967 года Али был приговорен к пяти годам тюрьмы за отказ от прохождения военной службы. Однако до отбытия наказания дело так и не дошло, а три года спустя этот приговор был отменен.

К конфликту с государством добавились и разногласия с черными мусульманами, которые выражали свое недовольство тем, что Али высказал намерение продолжать боксировать, чтобы зарабатывать деньги. То, что против этого выступил даже лидер «Нации ислама» Элайджа Мухаммед, кажется не совсем логичным, потому что раньше он одобрительно отзывался о спортивных успехах Али, а его сын зарабатывал на этом немалые деньги. Хотя Али, как и раньше, заявлял о своей приверженности делу черных мусульман, но Элайджа Мухаммед объявил о его исключении из рядов движения[329]: «Мы больше не признаем за мистером Мухаммедом Али права на это священное имя, – говорилось в его заявлении от 4 апреля 1969 года. – Отныне он для нас Кассиус Клей. Мы отбираем у него имя, данное Аллахом, пока он не докажет, что достоин его»[330]. Но Клей продолжал называть себя Мухаммедом Али и заверял, что верен «Нации ислама» и своей вере.

Вынужденный трехлетний перерыв (с 1967 по 1970 год) после лишения чемпионского звания и запрета на участие в соревнованиях пошел Али на пользу, как писал историк Джим Джекобс: «В определенном смысле эта пауза была наилучшим исходом для Али». Дело в том, что до нее значительная часть американской общественности относилась к Али отрицательно. «И что еще хуже, люди просто устали постоянно слышать о нем». Вынужденный перерыв изменил ситуацию. Али стал символом даже для тех людей, которые раньше никогда не интересовались боксом[331].

Али тем временем продолжал свою общественную работу, но уже несколько иначе. Он ездил по стране и выступал на различных мероприятиях. «В каком-то смысле, – писал Джекобс, – это напоминало предвыборное турне, в ходе которого кандидат сеет семена своего будущего президентства»[332]. Когда Али после более чем трехлетнего перерыва вернулся на ринг, настроения в обществе поменялись в его пользу. Несмотря на долгую паузу, он получал теперь больше денег за бои и стал самым высокооплачиваемым спортсменом. За один только бой с Фрейзером, который называли «схваткой века», ему гарантированно полагалось 2,5 миллиона долларов, что в пересчете на сегодняшние деньги составляло бы более 15 миллионов. Это был самый высокий гонорар, который кто-либо из боксеров получал на тот момент[333].

Перед легендарным боем с Джо Фрейзером Клей снова вернулся к старой привычке предсказывать итог боя, но на этот раз придумал кое-что новое. Он объявил, что за пять минут до начала схватки достанет перед телевизионными камерами из запечатанного конверта лист бумаги, на котором будет записан его прогноз, в каком раунде Фрейзер будет нокаутирован[334].

Али удалось создать в глазах общественности образ Фрейзера (тоже, кстати, чернокожего) как надежды белого населения. «Он всячески отстранял Джо от черного сообщества, постоянно увязывал его личность со структурами власти белых и говорил о нем: “Каждый черный, вставший на сторону Фрейзера, будет предателем”». В одном ток-шоу Али заявил: «Единственные люди, которые болеют за Джо Фрейзера, – это белые субъекты в костюмах, алабамские шерифы и члены Ку-клукс-клана. Я же буду биться за маленьких людей из гетто»[335].

Джо Фрейзер всю жизнь выражал негодование по поводу этой несправедливой пропаганды: «Как он смеет называть меня дядей Томом и чемпионом белых? Это вранье имеет целью настроить людей против меня. Оно идет на пользу только ему, а не черным»[336]. Али придерживался этой тактики не только в бою против Фрейзера, но и во всех других случаях, когда выступал против чернокожих боксеров.

На 30 октября 1974 года был назначен его бой с Джорджем Форманом в Заире, которому суждено было войти в историю бокса. Перед началом «драки в джунглях» Али организовал рекламное турне по Заиру, чтобы настроить население этой страны в свою пользу. Во время полета в Киншасу советники объяснили Али, что некоторые из его нападок на Формана в Заире не будут иметь того же эффекта, что в США. Большинство населения в Заире составляли христиане, и им ничего не говорило уничижительное выражение «дядя Том», которым Али обычно награждал своих чернокожих соперников. Задумавшись на минутку, Али спросил: «А кого они ненавидят?» Ему объяснили, что население этой бывшей бельгийской колонии больше всего ненавидит бельгийцев, и Али понял, что надо делать. Прибыв в Киншасу, он первым делом крикнул в толпу: «Я самый великий». И тут же добавил: «А Джордж Форман – бельгиец». До этого он обычно называл Формана белым, хотя тот был таким же черным, как и он сам. Теперь же он назвал его колонизатором и угнетателем конголезцев. В какой-то момент он даже договорился до того, что «Форман – угнетатель всех черных народов»[337], – подобно тому, как Стив Джобс всегда изображал конкуренцию между Apple и IBM как борьбу добра и зла[338], Али представил встречу двух черных боксеров как свой бой против врага всех чернокожих. «Если он победит, мы останемся рабами еще на 300 лет, – заявил Али в своем предматчевом телевизионном интервью, – а если победа будет на моей стороне, мы будем свободны»[339].

Но порой подобные преувеличения со стороны Али оборачивались крупными промахами. Скандалом обернулось его высказывание, которое он допустил перед боем с Форманом: «Все те, кто не принимают меня всерьез и думают, что Джордж Форман надерет мне задницу, должны знать: как только вы приедете в Африку, люди Мобуту засунут вас в котел, сварят и съедят». Диктатор Мобуту, который организовал и финансировал этот бой в Заире, был, естественно, недоволен, так как он намеревался за счет этого матча, который должен был транслироваться по всему миру, поправить имидж своей страны. Спустя два дня после того, как Али произнес эти слова, министр иностранных дел Конго позвонил его менеджерам и сказал: «Передайте, пожалуйста, мистеру Али, что мы не каннибалы. Мы не едим людей. Мы организовали этот бой, чтобы наладить торговлю и помочь нашей стране, а его высказывания вредят нашему имиджу»[340].

Али победил нокаутом в восьмом раунде, вернул себе звание чемпиона мира и опроверг казавшееся до этого незыблемым правило, что бывшие чемпионы не возвращаются. До него нечто подобное удалось только Флойду Паттерсону.

В последующие годы Али значительно умерил свой пыл в высказываниях на политические темы. Он намного реже, чем раньше, называл белых «голубоглазыми дьяволами». Сохраняя, как и прежде, преданность духовному лидеру «Нации ислама» Элайдже Мухаммеду, он все реже открыто говорил об этом[341].

В своих публичных выступлениях он уже не упоминал о вьетнамской войне и воздерживался в целом от резких политических заявлений. «Он представлял собой образ человека, который в первую очередь доволен тем, что вновь может посвятить себя боксу»[342]. Легендарный игрок в американский футбол Джим Браун говорил: «Когда Али вернулся из ссылки, он стал любимцем Америки, и это было хорошо, потому что он объединил черных и белых. Однако тот Али, которого наконец полюбила Америка, был уже не тем, которого любил когда-то я сам. У меня уже не было прежних чувств к нему, потому что я не видел в нем бойца. Он стал в определенном смысле частью истеблишмента»[343].

Али даже публично отрекся от своих слов, что Вьетконг ему ничего не сделал. Теперь он заявлял, что хотя и сохраняет верность принятому ранее решению уклониться от службы в армии, но уже не стал бы говорить таких вещей про Вьетконг. «И насчет армии я не был бы так категоричен. Мне не стоило вызывать гнев у столь многих людей»[344]. Свое сожаление по поводу сказанного раньше он выражал при любой удобной возможности. Значительно более умеренный характер приобрели и его прежние пацифистские взгляды. Теперь он утверждал, что готов сражаться за Америку, если она подвергнется нападению[345].

Али, бывший в 60-е годы кумиром левацки настроенных студентов, привел в замешательство своих бывших поклонников, открыто поддержав на президентских выборах Рональда Рейгана, которого ненавидели все левые[346]. Полное примирение Али с Америкой состоялось, когда он в 2005 году принял из рук президента-республиканца Джорджа Буша – младшего медаль Свободы – высшую гражданскую награду страны[347].

Разумеется, изменился не только Али, но и сама Америка. Они прошли путь навстречу друг другу. Али так долго пользовался популярностью еще и потому, что, с одной стороны, восставал против заведенных порядков, с другой – стал частью нового мейнстрима. В 60-е годы он был частью протестной культуры и воспринимался как участник (хотя и очень радикальный) движений за гражданские права чернокожих и против вьетнамской войны. Но одни любили его за это, а другие ненавидели. После того как эта борьба сошла на нет и Америка претерпела изменения в 70-е и 80-е годы, Али уже было легче приспособиться к новому духу времени и примириться со своей родиной. «Бои на ринге были нужны мне для популярности, – признавался Али. – Я никогда не любил бокс. Мне не нравилось причинять людям боль, отправлять их в нокаут. Но этот мир признает только силу, богатство и славу. Таков порядок вещей»[348].

Инструменты саморекламы, которыми пользовался Мухаммед Али

1. Неприкрытое самовосхваление. Даже Дональд Трамп не доходит до таких вершин хвастовства, как Али («Я самый великий, самый красивый» и т. п.). При этом он осознавал, что поначалу многие зрители приходили только для того, чтобы посмотреть, как «начистят физиономию этому черному нахалу».

2. Неутомимая работа с прессой. Вряд ли кто-то давал столько интервью и так активно поддерживал контакты со средствами массовой информации, как Али. Это принесло ему известность еще до первого боя за звание чемпиона мира.

3. Креативный пиар. Чтобы добиться фоторепортажа в журнале Life, он придумал историю о тренировках под водой. Перед боями он делал предсказания, в каком раунде нокаутирует соперника, и тем самым подогревал зрительский интерес. Взвешивание перед боем он превращал в шоу для журналистов.

4. Короткие стишки и меткие изречения с самого начала стали фирменной маркой Али: «Порхать, как бабочка, и жалить, как пчела».

5. Провокация. Он не боялся создавать себе врагов открытым высказыванием своих воззрений (в том числе и политических). Это повышало его известность.

6. Он ассоциировал свои бои с борьбой за освобождение чернокожих. Даже выступая против таких же черных боксеров, он навешивал на них клички вроде «дядя Том» и «надежда белых» или говорил: «Если он победит, мы останемся рабами еще на 300 лет, а если победа будет на моей стороне, мы будем свободны».

7. Он сопротивлялся заведенному порядку вещей, но одновременно формировал современные тенденции и становился частью мейнстрима, чем разочаровывал некоторых поклонников.

6. Дональд Трамп. Его трофеи – недвижимость, женщины и президентский пост

Успех, роскошь, богатство и красивые женщины – неотъемлемая составная часть его жизни. Президент Дональд Трамп со своей женой Меланией Трамп на 83-й ежегодной церемонии вручения премии «Оскар» в Голливуде в феврале 2011 года.

Источник: Alamy Stock Photo

Дональд Трамп поляризует общество. Сегодня это человек, которого, возможно, ненавидят больше всего в мире. И все же в ноябре 2020 года ему удалось завоевать голоса более чем 74,2 миллиона американцев, увеличив общее число своих приверженцев по сравнению с выборами 2016-го. Но его оппонент Джо Байден получил 81,2 миллиона голосов, большинство из которых, возможно, было не за Байдена – просто против Трампа.

Трамп поляризировал общество еще задолго до того, как окунулся в политику. Чем бы он ни занимался в жизни, все было подчинено одному: как стать еще более знаменитым? Некоторые из его компаний были не слишком успешны с экономической точки зрения, но вряд ли кто-то другой понимал лучше него, как удачно продать свое имя и заработать на этом. Даже когда предприятия, носившие его имя, теряли деньги, он продолжал зарабатывать на них как держатель лицензий. «Дональд Трамп, – пишут его биографы Краниш и Фишер, – всегда жил с убеждением, что любое внимание, будь оно лестным, критическим или каким-то другим, идет ему на пользу, а его личный имидж является определяющим для бренда, которым он сам и является»[349].

Трамп не такой, как большинство богачей. Те обычно всеми силами скрывают частную сторону своей жизни. Карл и Тео Альбрехты, основатели торговой сети Aldi, долгое время были самыми богатыми людьми в Германии. Они следили за тем, чтобы никто случайно их не сфотографировал, и почти никогда не давали интервью. Никто ничего не знал об их личной жизни. Они жили, отгородившись от всех, как и большинство других богатых людей. Трамп же был «одним из немногих миллиардеров, для которых личное пространство ничего не значило. Он специально приглашал к себе фоторепортеров, чтобы покрасоваться перед объективами на фоне своего кабинета. Он выставлял свое богатство напоказ, швырял деньги направо и налево и заигрывал с прессой, чтобы постоянно присутствовать в светской хронике, в экономических и спортивных рубриках и, конечно же, на первой странице»[350].

«За последние несколько десятилетий никто другой не приковывал такого внимания нации», – пишет его биограф Майкл д’Антонио[351]. Уже в 80-е годы опрос, проведенный институтом Гэллапа в США, показал, что Трамп занимает седьмое место среди людей, вызывающих наибольший общественный интерес. Его опережали только Папа Римский, польский народный герой Лех Валенса и четверо живших на тот момент американских президентов[352].

Складывается впечатление, будто для него неважно, что о нем пишут газеты. Главное, чтобы писали. Темы могут быть самыми разными: деньги, политика, женщины – что угодно. Тенденция изложения тоже имеет второстепенное значение. Ему важен объем написанного. На протяжении нескольких десятилетий у него выработалась привычка начинать день с просмотра кипы газетных вырезок, где есть упоминания о нем. Задолго до того, как он стал 45-м президентом Соединенных Штатов, его товарные знаки были известны всему миру и он сам был узнаваем практически всеми американцами. По данным опросов, 96 процентов американцев знали его имя[353]. Важнейшими составными частями бренда «Трамп» были и остаются:

Успех. Трамп – это символ американской мечты об успехе, а все остальное имеет второстепенное значение. Независимо от того, приобретал ли он престижную недвижимость, завоевывал ли красивых женщин, получал ли высокие рейтинги на телевидении или избирался на пост президента США, все должно было доказывать, что имя Трампа – это синоним успеха. «Никто в деловом мире, – пишет д’Антонио, – не пользуется такой известностью на протяжении долгого времени. Этим не могут похвастать ни Билл Гейтс, ни Стив Джобс, ни Уоррен Баффет. Его имя, которое поначалу ассоциировалось с проектами застройки на Манхэттене в 70-е годы, вскоре стало синонимом благосостояния и роскоши»[354]. Вот почему Трамп не смог принять своего поражения на выборах в 2020 году. Он был готов скорее распространять миф о фальсификациях на выборах, чем признать, что он проиграл.

Деньги. Если другие мультимиллионеры и миллиардеры часто радуются тому, что им удалось ускользнуть от внимания таких журналов, как Forbes, которые ежегодно составляют списки самых богатых людей, то Трамп требовал от этих изданий, чтобы они завышали размеры его состояния. Он постоянно вел дискуссии с Forbes на эту тему. «Мы руководствовались правилом делить на три все, что нам сообщал Трамп»[355], – рассказывал Гарольд Зенкер, работавший в редакции Forbes. В 1999 году Трамп заявил, что данные Forbes, который оценил его состояние в 1,6 миллиарда долларов, занижены почти на 3 миллиарда. «Мы любим Дональда, – говорили издатели Forbes. – Он обязательно сам позвонит и оплатит нам обед. Более того, он еще и сам оценит свое состояние (4,5 миллиарда долларов). Но как бы мы ни старались, мы не можем найти доказательств этому»[356].

Трамп постоянно указывал больший размер своего состояния, чем наблюдатели со стороны, потому что включал в него чрезвычайно высокую оценку своего имени. Однажды он объяснил различие между двумя оценками своего имущества (в одном случае 6, а в другом 3,5 миллиарда долларов) тем, что не учтена стоимость бренда «Трамп». По его словам, она составляла на тот момент 2,5 миллиарда долларов[357]. И хотя такой бренд не входил в международные рейтинги, он в 2010 году написал в одной статье, что независимая оценка определила его стоимость в размере 3 миллиардов долларов. Он считал, что его имя – это самый крупный актив в его инвестиционном портфеле[358], потому что ни недвижимость, ни другие инвестиции не дотягивают до этой суммы. Можно предположить, что унизительный исход Трампа из Белого дома значительно уменьшил стоимость его бренда – если таковая вообще имеется сегодня (например, для посетителей отелей).

Красивые женщины. Когда Трамп был состоятельным молодым человеком, он имел успех у женщин, но ему хотелось создавать у окружающих впечатление, что женщины буквально дерутся за него. Он окружал себя красотками, в частности, фотомоделями и победительницами конкурсов красоты (которые сам же и организовывал), и это было доказательством его успеха. «На протяжении многих лет он обзванивал газеты, предлагая им опубликовать комментарии по поводу его последних романтических завоеваний или хотя бы дать оценку их внешних данных по десятибалльной шкале»[359]. В прежние годы он представлялся при этом журналистам чужими именами (Миллер или Баррон). Выдавая себя за своего секретаря по связям с прессой, он после развода со второй женой Марлой Мейплз сообщил в газеты, что у его «босса» целый список красивых женщин, из которых он выбирает себе очередную подругу. «Ему постоянно звонят очень известные красивые женщины», – рассказывал этот якобы «секретарь» и называл при этом такие имена, как Мадонна. «Он упоминал чуть ли не каждую красотку в Голливуде», – писал один журналист[360]. Кроме того, он намекал, что во время супружества с актрисой Марлой Мейплз у Трампа одновременно было еще три любовницы[361].

В своей книге «Мысли по-крупному и не тормози» (Think Big And Kick Ass) Трамп пишет: «Красивые, знаменитые, успешные, замужние – все они тайком перебывали у меня. Их имена знают во всем мире, но я, в отличие от Джеральдо, не распространяюсь об этом. Если бы я так сделал, книга разошлась бы в десяти миллионах экземпляров (думаю, оно в любом случае так и будет)». Его женщины – самые красивые в мире: «Я мог себе это позволить, потому что у меня есть то, чего нет у многих мужчин. Я не знаю, что это, но женщинам оно всегда нравилось»[362].

Поляризация, острые высказывания. Трамп никогда не пытался нравиться всем. Он сознательно провоцировал окружение своими высказываниями, так как знал, что это привлечет внимание СМИ. «Я знаю о прессе только одно, – говорил он. – Журналисты хватаются за любую историю, и чем она сенсационнее, тем лучше… Если кто-то в чем-то отличается от всех, слишком выделяется на фоне окружающих, допускает смелые и противоречивые поступки, то о нем будут писать. У меня всегда был несколько иной подход к вещам, я не боялся конфронтаций и амбициозных сделок»[363].

Эта стратегия стала одним из важнейших факторов его победы на выборах 2016 года. Трамп провоцировал всех, поскольку знал, что пресса обязательно будет писать об этом. И его расчеты оправдались. Ни одному кандидату СМИ не уделили столько внимания, сколько Трампу. То, что комментарии были преимущественно негативными, ничуть не повредило его имиджу в глазах сторонников. Напротив, поклонники считали его критику в прессе доказательством того, что ненавистный «истеблишмент» хочет помешать его успеху. С одной стороны, Трамп приходил в негодование от негативных отзывов о нем, но с другой – придерживался мнения, что это пойдет ему на пользу. Он знал это еще в те времена, когда занимался недвижимостью: «Самое смешное заключается в том, что даже критические статьи, которые могут задеть вас лично, идут только на пользу бизнесу»[364].

Даже скандальные репортажи о его разводе с первой женой Иваной он оценивал положительно. В то время как его отец жаловался, что из-за всей этой истории его инфаркт хватит и что от этого страдают дети, сам Трамп заявлял в интервью журналу Newsweek, что этот скандал – «настоящее благо для бизнеса»[365].

Сознательное игнорирование политкорректности. Для имиджа Трампа характерно, что он вслух говорит то, о чем другие думают, но не решаются сказать. В США политкорректность играет важную роль: многие воздерживаются от обсуждения тех или иных тем, опасаясь, что их обзовут расистами или сексистами. Предшественнику Трампа Обаме пришлось даже извиняться за то, что он одобрительно высказался о внешности генерального прокурора, пост которого на тот момент занимала женщина. Подобный комплимент сочли неполиткорректным. Что же касается Трампа, то он демонстративно игнорировал все нормы и запреты, и его сторонники считали это признаком свободы. Хотя не раз было доказано, что Трамп очень часто лжет, его приверженцы считают его честным человеком, который говорит то, что думает: «Я могу дать ответ, который устроит всех. Это никого не заденет, и никто по этому поводу и слова не скажет. Или я могу дать честный ответ, который вызовет резонанс… Мне кажется, люди уже действительно устали от политкорректной болтовни»[366].

Роскошь. Трамп охотно выставлял напоказ свой роскошный образ жизни. Все у него должно было быть выполнено в золотых тонах, хотя многие находят это безвкусным. Не будучи любителем прогулок на яхтах, он купил себе одну из самых больших в мире за 29 миллионов долларов и еще 8 миллионов вложил в ее перестройку под свои нужды (включая позолоченные умывальники и даже шурупы)[367].

Но то, что вызывало неприятие у интеллектуалов и образованных граждан, пришлось по душе простым американцам. Особенно восхищались статьями о Трампе рабочие и иммигранты. Журналист Джордж Раш писал: «Он служит для них воплощением американской мечты. Избыточная и выставляемая напоказ роскошь не воспринимается многими людьми в Нью-Йорке как нечто отрицательное. Его поведение было комичным, и у меня сложилось впечатление, что он это прекрасно осознавал. Он понимал, что перебарщивает, но такой уж он человек»[368].

Человек из народа. Многих политических обозревателей удивляло, что именно представители нижних слоев общества охотнее всего идентифицировали себя с миллиардером. Однако эти простые люди видели, что их отделяет куда бóльшая дистанция от интеллектуалов, которые начитаны и умеют говорить так красиво, что их порой и не понять.

В имидже Трампа намного больше гламура, чем в его реальной жизни. Редактор, который работал над его книгой в издательстве Random House, говорил по этому поводу: «Трамп непременно хотел быть центром внимания и культивировал свой статус знаменитости. Но его стиль жизни был на удивление непритязательным. В определенном смысле это очень дисциплинированный человек. Не курит и не пьет, живет прямо над своим офисом. Он никогда не был нью-йоркским салонным львом. После работы он поднимался к себе домой и с удовольствием смотрел телевизор. Его больше интересовала предпринимательская деятельность: строительство, недвижимость, тотализатор, реслинг, бокс»[369].

В своих предпочтениях Трамп, как правило, был ближе к простым американцам, чем к образованным людям. Реслинг и бокс были ему ближе, чем высокая культура. Телевизионные реалити-шоу он предпочитал книгам или театру. Многие американцы из нижних слоев хотели бы оставаться такими, как есть, просто иметь намного больше денег. Трамп был как раз таким. Он разговаривал на их языке и разделял их вкусы, в отличие от интеллектуалов, которые считают себя выше окружающих, так как читают серьезную литературу и интересуются искусством и культурой. Его не занимали вещи, о которых говорят интеллектуалы, но зато он многое знал о поп-культуре. Когда актриса Кристен Стюарт закрутила очередной роман, он написал, что она «бросила своего друга, как последнюю собаку». Он посоветовал певице Кэти Перри держаться подальше от Джона Мэйера, потому что тот, «едва вступив в отношения с кем-то, тут же рассказывает об этом всем остальным». «Вращаясь в телевизионных кругах, он знал, насколько важно всегда быть в курсе происходящего»[370], – писал д’Антонио о Трампе, который приобрел известность не только как бизнесмен или политик, но и как деятель шоу-бизнеса и ведущий телевизионного реалити-шоу «Кандидат».

Недвижимость. Даже тип недвижимости, которую он строил или покупал, определялся исходя из той пользы, которую она могла принести бренду «Трамп». Если его отец разбогател за счет широкомасштабного строительства обычного жилья для среднего класса в Бруклине, то Трампа тянуло на Манхэттен, где он покупал за бешеные деньги такие объекты, как отель «Плаза», потому что имидж этого здания с его фасадом в стиле ренессанс был ему важнее, чем экономические соображения. Действительно, «Плаза» – это легенда Нью-Йорка и единственный отель, который включен в национальный реестр исторических ценностей США. Первая запись в книге гостей выглядит так: «Мистер и миссис Альфред Г. Вандербильт со слугами». Отель служил декорацией для многочисленных фильмов и телесериалов. Поэтому Трамп непременно хотел владеть им, хотя такое вложение денег было бессмыслицей по всем нормальным меркам.

Трамп и сам признавал: «Я никогда не отобью те деньги, которые заплатил за “Плазу”, какую бы экономическую отдачу она ни давала»[371]. Но ему нужен был «трофей», который работал бы на повышение его имиджа. Он добавлял: «Но зато я дал Нью-Йорку возможность стать городом, где есть отель, который превосходит все остальные! Я твердо намерен сделать “Плазу” самым великим отелем Нью-Йорка, если не всего мира»[372]. Если немного вдуматься, нетрудно разглядеть в этих словах абсурд: Трамп говорит о том, что дал Нью-Йорку возможность «стать городом, где есть отель, который превосходит все остальные». Но ведь этот отель давным-давно был в городе. Он всего лишь сменил владельца.

Ни один рационально мыслящий инвестор в недвижимость не стал бы платить за отель такие деньги, как Трамп: «Чтобы этот проект окупил себя, “Плаза” должна каждый день сдавать все свои 814 номеров по цене 500 долларов за ночь, то есть вдвое больше, чем она запрашивает сейчас»[373]. Отель оказался крайне неудачной инвестицией, и Трамп вынужден был отдать половину здания кредиторам, чтобы те согласились снизить совершенно неподъемные проценты по кредиту. К тому же он передал им право продать при необходимости весь отель целиком. Инвесторы начали получать хоть какую-то прибыль лишь позднее, когда переоборудовали 450 номеров с видом на Центральный парк и 5-ю авеню в 150 квартир, а в качестве гостиничных номеров оставили только 348 комнат из 805, выходивших на 58-ю улицу. Аналогичные истории случались у Трампа и с другими инвестициями, когда он покупал объекты недвижимости по завышенным ценам из соображений престижа.

Значительно лучше обстояли дела с другими объектами, многие из которых ему даже не принадлежали, хотя на них красовалось имя Трампа, написанное гигантскими и чаще всего золотыми буквами. За них он получал высокие лицензионные отчисления, которые владельцы платили за право использования его имени. Таким образом, Трамп зарабатывал деньги на своем бренде, который ему удалось создать, несмотря на несколько банкротств. Однако непосвященным могло показаться, что и сами здания, на которых можно было прочесть имя Трампа, либо принадлежат ему, либо построены им, хотя это далеко не всегда соответствовало действительности[374]. Для него это был прекрасный бизнес, потому что держатель лицензии зарабатывал даже в том случае, когда у его партнеров, которые приобрели право пользования брендом, начинались серьезные финансовые проблемы[375].

Самовосхваление. Представить себе, что Трамп преуменьшает свои заслуги, просто невозможно. Есть бесчисленное множество примеров его высказываний, в которых он объявляет себя самым великим и самым лучшим в мире за всю историю человечества. Вот лишь некоторые из них: «Никто не сможет построить стену лучше, чем я»; «Никто не уважает женщин больше, чем я»; «Никто в истории этой страны не располагал бóльшими познаниями в инфраструктуре, чем Дональд Трамп»; «Никто не разбирается в военных вопросах лучше, чем я»; «Я знаю об ИГИЛ больше, чем генералы, можете мне поверить»; «Никто не знает о торговле больше, чем я»; «Никто не разбирается в проблеме рабочих мест лучше меня»; «Никому не известны ужасы ядерной войны лучше, чем мне»; «Я думаю, что во всей мировой истории не найдется никого, кто знал бы о налогах больше, чем я»; «Извините, неудачники и хейтеры, но мой IQ – один из самых высоких, и вам всем это известно! Только не считайте себя дураками и не страдайте от собственной неполноценности – в этом нет вашей вины»[376]. «Я первоклассный человек, – заявляет Трамп, – и делаю все по высшему разряду»[377]. А когда он сталкивается с критикой (например, за расистские взгляды), то и тут находит повод похвалить себя: «Если уж говорить о расизме и расистах, то вы не найдете человека, который был бы меньшим расистом, чем я»[378]. После выборов 2020 года, в которых он проиграл, он зашел настолько далеко, что заявил: ни один президент за всю историю Соединенных Штатов еще не завоевывал такой ошеломительной победы – и многие его приверженцы поверили ему, несмотря на тот факт, что более 60 американских судов отклонило иски о предполагаемых фальсификациях.

Трамп объяснял, с какой целью он допускает подобные преувеличения: «Последний фрагмент мозаики в моей рекламной стратегии – это хвастовство. Я играю на фантазиях людей. Люди не всегда умеют сами мыслить масштабно, но охотно идут за теми, кто умеет. Поэтому небольшое преувеличение никогда не помешает. Люди хотят верить, что существует что-то самое лучшее, великое и достойное восхищения. Я называю это честным преувеличением»[379].

То, что Трамп описывает свои высказывания как «небольшое преувеличение», – это, конечно, эвфемизм. И к честности все это не имеет ни малейшего отношения. Однако он, очевидно, делает ставку на то, что люди хотя и не все принимают за чистую монету, но в конце концов верят, что «в этом что-то есть». А поскольку большинство людей порой преувеличивают, хотя и не так сильно, то они все же склонны находить в подобных заявлениях какую-то долю правды. К тому же слабые люди могут в подобных случаях идентифицировать себя с тем, кто умеет нахально пробиваться наверх, к чему сами они неспособны.

Конкуренты Трампа – другие бизнесмены, работающие в сфере недвижимости – смеялись над ним и считали его недостойным вруном[380]. Они-то лучше других знали, что он далеко не самый успешный инвестор в Нью-Йорке и США, каким пытается себя изобразить. Но для Трампа не имело значения, что думают о нем конкуренты. Ему было важнее максимальное внимание общественности.

Неразборчивость в средствах. Для Трампа годилось все, что становилось поводом для сенсационных заголовков в прессе. Он совершал шаги, на которые никогда не пошли бы другие предприниматели или политики. Так, он сам занимался реслингом и в одном из своих телешоу «Битва миллиардеров» поспорил, что выбранный им борец весом 140 килограммов одержит победу над уроженцем Самоа, весившим 180 килограммов. В случае проигрыша партнер Трампа по пари должен был побрить ему голову перед 82 тысячами беснующихся болельщиков. Этот случай обернулся для Трампа успехом, о котором он пишет в своей книге «Мысли по-крупному и не тормози»: «Даже New York Times опубликовала большой репортаж о том, какой успех имело это мероприятие… Вокруг него была такая шумиха…»[381]

Включение провалов в историю успехов. Многие предприятия Трампа в начале 90-х годов обанкротились или были на грани банкротства. В последний момент его выручили банки. Трамп не скрывает эти проблемы, а, наоборот, делает их частью своей истории успеха. В классических сагах героям приходится превозмогать трудности, которые кажутся непреодолимыми, и от этого их победы выглядят еще более впечатляющими. Римский философ и оратор Марк Туллий Цицерон говорил: «Чем выше преодолеваемые трудности, тем величественнее победа». В своей книге «Мысли по-крупному и не тормози», которую Трамп написал вместе с Биллом Занкером, он признается: «В начале 1990-х годов я потерял почти все, но выжил, и теперь у меня опять все в порядке»[382]. Однажды они вместе с его тогдашней женой Марлой шли по улице и встретили бездомного. Указав на него, Трамп сказал: «У этого нищего на 900 миллионов долларов больше, чем у меня, потому что у меня 900 миллионов долгов, а у него есть хоть какие-то деньги в кармане»[383]. В то время он, по его словам, прошел через ад. «Я с большим уважением отношусь к людям, которые пережили нелегкие времена и вновь поднялись на ноги. В начале 90-х я тоже принадлежал к ним. Мне пришлось пережить множество трудностей, я узнал многое о себе самом, а затем вернулся еще лучше и сильнее, чем был»[384]. Вот так даже неудачи превращались в неотъемлемую составную часть бренда «Трамп», который, по мнению его почитателей, является воплощением американской мечты о безграничном успехе. Однако после своего поражения на выборах 2020 года Трамп не остался верным своему принципу. Вместо того чтобы признать проигрыш и взять личную ответственность за него, он стал его отрицать, совершив, возможно, одну из крупнейших ошибок в своей жизни.

Чтобы донести до людей свои послания, Трамп постоянно использовал все виды средств массовой информации – прессу, телевидение, выступления с лекциями, интернет, книги и т. д. По его словам, впервые его имя появилось в местной газете в репортаже о студенческом бейсбольном матче: «Трамп добывает победу для военной академии». Позднее он вспоминал: «Было приятно увидеть свое имя напечатанным в газете. Многие ли попадают в газеты? Да никто. Со мной такое было впервые, и это было здорово»[385]. Вообще-то и эта цитата может послужить очередным примером абсурда, если внимательно вчитаться в нее: оказывается, «никто» до него не видел свое имя в газетах.

Его биограф д’Антонио считает, что этот «первый контакт со славой» стал той искрой, которая «рано или поздно должна была осветить всю жизнь Трампа… Этот случай стал подтверждением того, что Дональд Трамп был особенным юношей. Он привел его к пониманию, что многие мечтают о славе, но достается она лишь единицам»[386].

Трамп написал несколько книг, хотя сам почти не читает их. Конечно, их писали за него другие люди. Он занимался только маркетингом и пиаром. Кампании, которые он проводил перед выходом книг из печати, напоминали его предвыборную борьбу за пост президента. Чтобы выгоднее продать себя и свои книги, он закупал под рекламу целые газетные развороты[387].

Новая грань Трампа раскрылась в уже упомянутом телевизионном реалити-шоу «Кандидат». Теперь у него было свое шоу, в котором он имел 50-процентную долю и неплохо зарабатывал на нем. По сути, все это шоу было сплошной рекламой Трампа. «Я самый крупный застройщик Нью-Йорка», – объявил он в начальном эпизоде, садясь в лимузин на фоне сидящего на скамейке бездомного. – Мне принадлежат здания повсюду в мире. Я владелец модных агентств, конкурса “Мисс Вселенная”, самолетов, полей для гольфа, казино и частных курортов вроде Мар-а-Лаго… Я сделал бизнес искусством. Я сам овладел этим искусством и превратил имя Трамп в ведущий бренд»[388]. Шоу, пережившее 14 сезонов, стало одним из самых успешных на американском телевидении. Уже после первых выпусков оно вошло в десятку самых популярных передач в США, а последнюю серию первого сезона посмотрели почти 30 миллионов зрителей[389]. Благодаря этой передаче Трампу удалось сделать свой имидж более человечным и предстать перед зрителями в образе «миллиардера с сердцем, очень эмоционального и всегда готового поменять свое мнение»[390].

Свою выросшую благодаря шоу популярность Трамп сумел обратить в звонкую монету. Он расширил подразделение лицензирования и начал раздавать свое имя самым разным продуктам. Сюда входили отели и одежда, предметы интерьера, очки и матрацы, финансовые компании и авиалинии. В 2016 году Трамп получал доходы по лицензиям от 25 различных предприятий[391]. Если продукты и фирмы, которым он давал свое имя, были успешными, Трамп грелся в лучах успеха, а если терпели неудачу, то он подчеркивал, что не имеет с ними ничего общего и что речь идет только о лицензии на использование имени.

Успех Трампа основывается еще и на том, что он всегда использует весь комплекс средств для повышения своей популярности. Помимо газет, телевидения и книг, необходимо упомянуть и выступления перед публикой. Трамп брал по 100 тысяч долларов за участие в мотивационных семинарах Тони Роббинса[392].

Решение Трампа податься в политику было продиктовано не какими-то политическими убеждениями или программами. Он чрезвычайно часто менял свою точку зрения по всем мыслимым вопросам – от налоговой политики и торговли оружием до абортов. В период с 1999 по 2012 год он семь раз менял свою партийную принадлежность[393]. Точно так же менялись и его позиции. Так, в начале 90-х годов он выступал за то, чтобы отменить введенные Рональдом Рейганом налоговые послабления и повысить максимальную налоговую ставку с 50 до 60 процентов[394]. В данном случае он отстаивал левые позиции, которых придерживаются, к примеру, Джордж Сорос, Уоррен Баффет и некоторые другие американские миллиардеры. Будучи кандидатом от так называемой «Реформистской партии», он занимал самые разные позиции левого толка. «В свою пеструю и эклектичную предвыборную программу Трамп включил такие требования, как повышение налогов для богатых с целью снижения бюджетного дефицита, разрешение геям служить в армии и введение всеобщего медицинского страхования за счет работодателей или социальных ведомств (для нуждающихся)»[395].

Но хотя его убеждения менялись, постоянной оставалась потребность находиться на виду. Он лучше, чем его соперники, использовал в предвыборной борьбе возможности социальных сетей, и прежде всего твиттера. Этот сервис с его короткими сообщениями был идеален для Трампа. С его помощью он мог напрямую общаться со своими приверженцами, не вовлекая в этот процесс прессу, которая зачастую относилась к нему весьма критически. Он мог рассылать короткие провокационные сообщения, добиваясь куда большего эффекта, чем другие политики с их интервью и заявлениями для прессы. Именно поэтому таким ударом для Трампа стало то, что в последние недели на посту его президентства твиттер удалил его аккаунт – Трампа обвинили в подстрекательстве его сторонников к штурму Капитолия. Другие социальные медиаплатформы, такие как, например YouTube, быстро последовали примеру твиттера.

Пожалуй, не так уж много найдется предпринимателей и политиков, которые бы столь последовательно стремились привлечь к себе внимание. На вопрос, что движет ее бывшим мужем, бывшая жена Трампа Ивана после долгих раздумий ответила: «Пожалуй, желание быть замеченным»[396].

Этому стремлению подчинены все стороны жизни Трампа. Он даже свою прическу превратил в фирменный знак, который ни с чем не перепутаешь. Прическа отражает всю личность Трампа: в ней нет ничего красивого, но она неповторима и сразу бросается в глаза. «Разумеется, можно потешаться над этой тщательно уложенной конструкцией и тем шумом, который создается вокруг нее, – пишет его биограф д’Антонио, – но зато ее ни с чем не перепутаешь. Без такой прически он мог бы сколько угодно стоять перед Башней Трампа, и на него никто бы не обратил внимания. А так его осаждают со всех сторон. Его волосы притягивают взгляды, хотя поначалу он, пожалуй, вряд ли намеревался использовать свою голову для саморекламы»[397].

Хотя в отдельные периоды своей жизни Трамп был очень богат (пусть даже и не настолько, как утверждают многие), а под конец даже занял весьма важный политический пост – должность президента США, – его мотивы никогда не сводились только к деньгам или власти. Деньги и власть были для него не самоцелью, а всего лишь средством к обретению славы, которая должна пережить его самого. Ему хотелось, чтобы весь мир каждый день говорил только о нем.

Инструменты саморекламы, которыми пользовался Трамп

1. Поляризация и провокации. Трамп постоянно провоцировал свое окружение острыми высказываниями, которые попадали в газетные заголовки. Ему важен сам факт, что о нем пишут, а не содержание написанного.

2. Трамп постоянно давал СМИ новые поводы для шумихи вокруг своей частной жизни.

3. Он позиционировал себя как «победителя» среди «неудачников». Выставляемыми напоказ атрибутами успеха были богатство, красивые женщины, роскошный образ жизни (все в золоте). Даже инвестируя средства в недвижимость, он ставил на первое место не экономические соображения, а престиж (как, например, в случае с отелем «Плаза» на Манхэттене).

4. Преувеличения и безудержное самовосхваление. Трамп любит преувеличивать и надеется, что его поклонники поверят, что «в этом что-то есть», даже не принимая абсолютно все за чистую монету и зная, что он нередко грешит против истины.

5. Трамп сознательно игнорирует требования политкорректности и поэтому слывет у своих приверженцев смелым человеком, который не боится говорить о том, что другие скрывают.

6. Несмотря на свое богатство, он всячески выставляет себя человеком из народа, которого интересуют телевидение, реалити-шоу, тотализатор, реслинг, бокс и т. п., а не литература и высокая культура.

7. В прошлом, терпя неудачи, он делал их частью своей героической истории. В результате провал приобретал позитивную окраску и становился доказательством его гениальной способности преодолевать самые тяжелые кризисы и выходить из них еще более сильным, чем прежде. Эта стратегия отлично на него работала. По крайней мере, до его поражения на выборах в 2020 году, когда он, кажется, потерял способность читать настроения людей. Вместо того чтобы признать поражение, он решил его отрицать и несправедливо объявил, что его оппонент, Джо Байден, одержал победу только благодаря масштабным фальсификациям, «украв» голоса у Трампа.

8. Из своей прически он сделал фирменный знак, который ни с чем не спутаешь.

7. Арнольд Шварценеггер. Бодибилдер, актер, политик – три карьеры гения пиара

Арнольд Шварценеггер в 1974 году. «Что бы ты ни делал, это нужно хорошо продать… Можно проделать замечательную работу, но если люди ничего не узнают о ней, то она была сделана напрасно!» – пишет он в автобиографии.

Источник: Alamy Stock Photo

Результаты опроса в 1993 году оказались неожиданными: большинство американцев пожелали, чтобы их собеседником во время длительного полета был Арнольд Шварценеггер. Единственным человеком, который все же составил ему конкуренцию в этом вопросе, была женщина – Опра Уинфри. Бывший в то время президентом США Билл Клинтон и певица Мадонна отстали от них с большим отрывом[398].

«Я хотел быть непохожим на других. Я считал себя особенным и неповторимым, а не середнячком», – пишет Арнольд Шварценеггер в автобиографии «Вспомнить все» (Total Recall)[399]. Его биограф Марк Гуйер очень точно подмечает: «Он всегда хочет быть не таким, как все, и не желает подстраиваться под окружающий мир, а, наоборот, создает для себя такое окружение, которое подстраивается под него»[400].

Уже в детстве Арнольд увлекался спортом, но командные виды были не для него, потому что в команде было труднее показать себя во всей красе, чем в одиночных видах. «Мне не нравилось, когда мы выигрывали, а меня лично не хвалили»[401]. Он добавлял: «Хуже всего для меня было ощущать себя таким же, как все. Поэтому я и начал заниматься бодибилдингом. Там ты не член команды и несешь личную ответственность за результат»[402].

Он стал тем, кем есть, благодаря пиару. В автобиографии он пишет: «Снявшись в фильме, я понимал, что работа выполнена только наполовину… Можно снять лучший в мире фильм, но если он не дойдет до кинотеатров и люди ничего не узнают о нем, то все не имеет никакого смысла. То же самое касается литературы, живописи, изобретений». Он считает, что многие художники потерпели финансовый крах только потому, что не понимали этого и были плохими продавцами. Пикассо за еду в ресторане рисовал или расписывал тарелки, а сегодня эти работы оцениваются в миллионы долларов. «С моими фильмами такого не должно было произойти. Тот же подход у меня был и к бодибилдингу, и к политике. Что бы ты ни делал, это нужно хорошо продать»[403].

В тех направлениях карьеры, которые Шварценеггер выбрал для себя, он добился всего чего только можно. Мальчишка из австрийской деревни, выросший в небогатой семье, решил стать самым знаменитым бодибилдером в мире – и стал им. Семь раз он завоевывал титул «мистер Олимпия» – высшее звание в бодибилдинге. Позднее он поставил перед собой цель стать самым высокооплачиваемым актером кинобоевиков – и действительно одно время был самым известным и высокооплачиваемым актером в Голливуде, хотя все обстоятельства были против этого. Говорят, что он хотел бы стать и американским президентом, но эта возможность была для него исключена, так как он родился не в США. Однако его дважды избирали губернатором Калифорнии – одной из самых больших административно-экономических единиц в мире.

Шварценеггер рассказывал, что в возрасте десяти лет был абсолютно убежден: он особенный и создан для чего-то великого. «Я знал, что в один прекрасный день стану самым лучшим, хотя и не предполагал, в чем именно. Но в том, что я обязательно буду знаменитым, я не сомневался»[404]. Нормальная жизнь, которую хотел обеспечить ему отец, была для него наихудшим из вариантов, который только можно было себе представить. Она никогда не принесла бы ему счастья. «Я со своими мечтами и амбициями, безусловно, не был нормальным. – вспоминает Шварценеггер. – Нормальные люди счастливы, когда ведут нормальную жизнь, а я был другим. Я чувствовал, что жизнь приготовила для меня нечто большее, чем посредственное существование»[405].

Для такой жизни Австрия была слишком мала. Уже в то время его целью была Америка. В каком-то журнале он увидел фотографию бодибилдера Рега Парка, который к тому же был актером. «Я понял, что актерская профессия сделает из меня мировую знаменитость. Снимаясь в фильмах, я смогу зарабатывать деньги… За мной толпами будут бегать красивые девушки, что для меня в ту пору было немаловажно»[406]. В отличие от многих других молодых людей, которые мечтали о том же, он отнесся к этим целям серьезно и подчинил им свою жизнь.

Арнольд Шварценеггер еще подростком тонко чувствовал ситуации, которые могут помочь ему продать себя. Однажды холодным ноябрьским днем он в одних плавках пробежался по торговой улице Мюнхена, а его наставник Альберт Бузек позвонил нескольким знакомым редакторам: «Помните Шварценеггера, который в пивной “Левенброй” выиграл соревнования по подниманию камней? Так вот, он теперь “Мистер Вселенная” и стоит в одних трусах на Карловой площади»[407]. На следующий день в одной из газет можно было увидеть фотографию, где бодибилдер стоит на морозе в плавках на стройплощадке, а на него с изумлением смотрят рабочие.

Прорыву Шварценеггера в Америке, куда он переехал в 21 год, способствовал его американский наставник Джо Вейдер. Он был в то время ведущей фигурой в американском бодибилдинге и зарабатывал большие деньги, продавая пищевые добавки. Как рассказывал Шварценеггер, «он создал вокруг моей персоны целый миф. По его словам, я был немецкой машиной, которая надежно работала всегда и при любых условиях, и он хотел использовать все свои ноу-хау и влияние, чтобы, словно Франкенштейн, вдохнуть в меня жизнь. Мне это показалось забавным. Мне совсем не мешало, что он пытался изобразить меня своим творением. Наоборот, это прекрасно отвечало моим планам стать лучшим бодибилдером мира»[408].

В то время бодибилдинг был совершенно неизвестным видом спорта – «субкультурой внутри субкультуры»[409]. Фитнес-клубы, в отличие от наших дней, существовали еще далеко не в каждом городе мира. «Накачка мышц, – писал Марк Гуйер в биографии Шварценеггера, – считалась спортом сумасшедших чудаков, которым хотелось, чтобы грудь у них была больше, чем у их подруг, и которые считали красивым иметь бицепс толщиной с ногу. В то время бодибилдинг был не спортом, а чем-то вроде цирка»[410].

Шварценеггер выигрывал одно соревнование за другим, но за пределами узкого круга бодибилдеров об этом мало кто знал. Особенностью Шварценеггера было то, что такое положение дел его не устраивало, и он поставил перед собой цель сделать бодибилдинг популярным в Америке. «Я хотел, чтобы люди знали об этом спорте. С одной стороны, это увеличило бы количество занимающихся им, а с другой – пошло бы на пользу моей карьере»[411].

Для решения этой задачи он использовал необычные средства. Фотографу Шварценеггера удалось договориться о проведении показа шоу бодибилдеров в помещении солидного нью-йоркского музея американского искусства Уитни. Шоу называлось «Тело как искусство». 25 февраля 1976 года Шварценеггер и еще два бодибилдера демонстрировали свои мышцы на вращающемся подиуме. «Визуальным сопровождением служили показываемые через диапроектор скульптуры Родена и Микеланджело. За всем этим наблюдали 3000 человек, купивших билеты. Шоу оказалось самым посещаемым мероприятием, которое когда-либо проводилось в музее Уитни… New York Times захлебывалась от восторга»[412].

Шварценеггер наладил контакт с журналистами, причем не только с теми, кто работал в специальных журналах для бодибилдеров, издававшихся малыми тиражами, но и с теми, кто писал для таких журналов, как Life, которые читали миллионы человек. Его наставнику Вейдеру это поначалу не очень нравилось[413], но Шварценеггер всеми силами старался вырваться из ниши, в которой обосновался бодибилдинг. По его словам, бодибилдеры только и знали, что жаловаться на журналистов, которые писали о них всякий негатив. «Конечно, это так и было, но кто-нибудь из них пытался поговорить с прессой? Нашелся хоть один бодибилдер, который объяснил бы им, чем мы занимаемся?»[414] Шварценеггер был буквально одержим идеей популяризации. Риелторы говорят, что три важнейших фактора, влияющих на цену недвижимости, – это местоположение, местоположение и еще раз местоположение. «Наш девиз гласил: пиар, пиар и еще раз пиар»[415].

Шварценеггер уже в то время обладал невероятным чутьем на все, что касалось пиара. Но он не полагался только на это, а нанял профессионального консультанта по пиару. Куки Ломмел пишет в его биографии: «Особое внимание Шварценеггер уделял настроениям общественности и для своего продвижения наверх пользовался услугами одного из лучших менеджеров по пиару, которого только можно было найти в США»[416].

Шварценеггер приобретал все большую известность. Он стал постоянным участником ток-шоу. То, что в глазах большинства населения бодибилдер ассоциировался с умственно недоразвитой горой мышц, он считал даже определенным преимуществом, потому что его юмор и легкость в общении буквально ошарашивали людей, и ему было легко привлекать их на свою сторону. «Зрители видели бодибилдера, который в одежде выглядел совершенно нормально, умел разговаривать и даже рассказывать интересные истории. Внезапно этот спорт приобрел для них лицо и стал ассоциироваться с конкретным человеком, и люди говорили: “Подумать только, оказывается, у бодибилдеров есть юмор. Они обычные люди. Здорово!”»[417]

Но хотя благодаря стараниям Шварценеггера бодибилдинг начал постепенно выходить из своей ниши, ему было понятно, что в этой сфере он никогда не добьется той популярности, какой пользовался любой голливудский актер. К тому же он уже добился в бодибилдинге всего что только можно и всем все доказал. Поэтому он решил начать новую карьеру киноактера. «Мне нравилось постоянно быть голодным и испытывать дискомфорт. В десять лет я хотел добиться признания, научившись делать что-то лучше всех остальных. Теперь мне вновь хотелось обрести признание уже в другой области, которая была значительно обширнее, чем бодибилдинг»[418].

На первый взгляд, все обстоятельства были против него. Шварценеггеру постоянно говорили, что европейцев вообще с трудом принимают в Голливуде, тем более с таким телосложением, сильным австрийским акцентом и фамилией, которую американцы не могут выговорить. «Забудь про это, – слышал он отовсюду. – У тебя ужасный внешний вид, ужасный акцент. У тебя ничего не получится. Послушай, Арнольд, твои шансы в этой области крайне малы. Мы не знаем ни одного приезжего из Европы, будь то из Германии, Италии или еще откуда-то, который бы действительно добился успеха в этой стране»[419]. И это действительно было так, если говорить об актерах-мужчинах.

Однако Шварценеггеру все же доверили участие в некоторых фильмах, где он главным образом играл мышцами и почти ничего не говорил. В первом (неудачном) фильме «Геркулес в Нью-Йорке» (Hercules in New York) он на протяжении 90 минут всего лишь выставлял напоказ свои мышцы, пока вокруг него развивался какой-то запутанный сюжет[420]. Фильм провалился в прокате. В специализированном бюллетене International Movie Database он значится в числе 100 худших фильмов за всю историю[421]. Однако Шварценеггера это не смутило.

В последующих фильмах «Качая железо» (Pumping Iron) и «Оставайся голодным» (Stay Hungry) Шварценеггер по-прежнему главным образом демонстрировал свое тело. Но уже тогда он понял, как нужно рекламировать кино. Важным инструментом саморекламы стали для него провокационные и непривычные высказывания, которые расходились на цитаты. Так, в фильме «Качая железо» он сравнивает накачку мышц на тренировках с оргазмом: «Когда ты тягаешь железо, кровь струится по твоим мышцам. Они напрягаются, и ты словно готов взорваться… Мне это приносит такое же удовлетворение, как оргазм. Тебе же не надо объяснять, что такое секс с женщиной»[422]. Позднее он объяснял: «Если ты хочешь что-либо продать по телевидению, надо чем-то выделиться, сделать что-то необычное. Поэтому я и начал с заявления, что тренировка мышц – это круче, чем секс»[423].

Рекламируя фильмы со своим участием, Шварценеггер полагался исключительно на пиар. Он пристально наблюдал за работой нью-йоркского агента по связям с прессой Бобби Зарема. «Зарем учил меня, что обычные пресс-релизы – это пустая трата времени, особенно когда ты хочешь привлечь к себе внимание телевизионщиков»[424]. Вместо этого Зарем лично обращался к журналистам и придумывал для каждого особую историю, отвечавшую его интересам. «Бобби был знаменит своими длинными, написанными от руки обзорами. Однажды он показал мне письмо на четырех страницах, адресованное главному редактору Time. В нем он объяснял, почему журнал должен опубликовать статью о бодибилдинге… Я многому научился от Бобби во время продвижения фильма “Качая железо” и перенял от него многие методы работы»[425].

Шварценеггеру удалось превратить свои недостатки в достоинства. «В ходе рекламной кампании фильма “Качая железо” и бодибилдинга в целом я попутно рекламировал и сам себя». Люди постепенно привыкали к его акценту и речевым особенностям. «Таким образом я обратил себе на пользу как раз те качества, на которые указывали агенты в Голливуде, отклоняя мою кандидатуру. Мои габариты, акцент и необычное имя уже не отпугивали людей, а стали моим фирменным знаком. Вскоре люди, даже не видя меня, узнавали меня по имени и голосу»[426].

Написав вместе с соавтором свою первую книгу «Карьера бодибилдера» (Karriere eines Bodybuilders), Шварценеггер настоял на необычайно широкомасштабной рекламной кампании. «Люди купят книгу только в том случае, если предварительно услышат о ней, – заявил он в издательстве. – Где они могут о ней услышать? Если вы хотите добиться успеха, то не надо ограничиваться моей отправкой всего в шесть городов. Давайте объедем тридцать городов за тридцать дней». Представитель издательства был настроен скептически: «Тридцать городов за тридцать дней? Это безумие!» Шварценеггер же считал, что надо посетить те города, куда звезды обычно не ездят. «Таким образом мы сможем чаще засвечиваться в утренних телепередачах»[427].

Во время рекламного турне Шварценеггеру предстоял перелет из Атланты в Бирмингем, штат Алабама. В самолете он обратил внимание на оживленно беседовавшую группу писателей, которые летели на литературный семинар в университет Атланты. Он спросил у одного из них, о чем пойдет речь на семинаре, и тот ответил, что о литературе, искусстве и политике. «То есть там даже не будут говорить о том, как продавать свои книги? – удивленно переспросил Шварценеггер. – Пригласите меня на этот семинар. Я научу их, как это делается»[428]. Биограф Шварценеггера Эндрюс пишет: «Продажа самого себя постепенно становилась все более заметной его чертой, доходя до одержимости»[429].

У Шварценеггера все было подчинено формированию собственного имиджа. «Да, я контролирую свой имидж, – говорил он. – Если этого не буду делать я, то кто тогда? Каждый старается извлечь из общения с прессой максимум пользы. Я хочу, чтобы меня считали серьезным руководителем студии, серьезным бизнесменом, серьезным актером. Политики занимаются этим постоянно. Каждый пытается создать положительный образ»[430].

То, что Шварценеггер, завершив карьеру бодибилдера, решил посвятить себя кино, позволило ему достичь новых измерений своей известности. Особенно это касается его первого по-настоящему большого фильма «Конан-варвар». «Кино в корне отличается от первенства по бодибилдингу. Посмотреть фильм придут миллионы людей, в отличие от соревнований, где число зрителей не превышает 5 тысяч человек. А еще сюда нужно добавить один-два миллиона тех, кто смотрит кино по телевизору. “Конан” – это действительно серьезно. Журналы и газеты всего мира поместят рецензии на фильм», – говорил Шварценеггер[431]. «Я посещал все телевизионные ток-шоу, куда меня приглашали… Давал интервью журналистам любых газет и журналов – от крупных до самых маленьких»[432].

Шварценеггер подходил к делу глобально и всегда подчеркивал: «Мой рынок – это весь мир»[433]. Специалисты по маркетингу посоветовали ему провести рекламное турне по «Конану» не только в США, но и в Италии и Франции. «Хорошо, – ответил Шварценеггер, – но если вы взглянете на глобус, то обнаружите, что там есть еще и другие страны, кроме Италии и Франции… Почему бы не подойти к делу более системно? Давайте отведем два дня на Париж, два на Лондон, два на Мадрид, два на Рим. А потом двинемся на север, скажем в Копенгаген, Стокгольм, Берлин. Кто нам мешает?»[434] В конечном счете киностудия согласилась с рекламной кампанией «Конана» в пяти-шести странах. «Я решил, что это уже неплохой прогресс»[435].

Просматривая сценарии, он обращал внимание на то, чтобы действие фильма происходило не только в США. «Затронет ли фильм чувства зарубежной публики?» – спрашивал он первым делом. Этот глобальный подход проявлялся даже в мелочах: «На азиатских рынках не приветствуется растительность на лице. Так почему я в этой роли должен носить бороду? Нам что, лишние деньги не нужны?»[436]

По мнению Шварценеггера, другие актеры и авторы книг неохотно занимались рекламой. Большинство из них придерживалось следующей точки зрения: «Я не хочу быть проституткой. Я творческий человек и не собираюсь торговать плодами своего труда, будто пивом. Деньги меня не интересуют»[437]. Они считали маркетинг занятием ниже своего достоинства. Но, по убеждению Шварценеггера, «что бы ты ни делал, это нужно хорошо продать…»[438]

Шварценеггер никогда не довольствовался какой-то одной ролью, будь то бодибилдер или звезда кинобоевиков. Он везде искал возможности достучаться до еще более широкой публики и снискать еще больше симпатий. Для этого он использовал в качестве козыря свой юмор. «От других киногероев типа Сталлоне, Иствуда или Норриса меня отличал юмор. Мои персонажи всегда были немного ироничнее, а я еще от себя добавлял пару шутливых словечек»[439]. Эти шутки стали его фирменным знаком, и он был уверен, что юмор выбивает почву из-под ног критиков, говорящих, что в боевиках показывают только насилие. «Добавление в фильм комизма расширяет состав публики»[440].

Шварценеггер не хотел, чтобы его воспринимали только как гору мышц. Просматривая комедийные фильмы, он все время думал: «Я бы тоже так смог!» Но никто не предлагал ему таких ролей. Он решил, что его следующий фильм будет комедией[441]. Для него это было логичной ступенью в развитии, чтобы его перестали воспринимать только как Конана или Терминатора. «Я убежден, что надо систематически двигаться вперед, – говорил он. – Дело не в том, что какая-то студия навязывает мне комедийную роль. Я просто верю, что смогу это сделать»[442].

Он познакомился с ведущими комедиантами и начал учиться у них юмору. Комедия «Близнецы» (Twins), в которой он играет роль брата-близнеца Дэнни де Вито, повысила степень его известности и расширила рамки актерского амплуа, а ее прокат принес больше денег, чем любой из его фильмов про Терминатора (в автобиографии он пишет, что сборы составили 35 миллионов долларов, но с тех пор эта сумма наверняка увеличилась еще на несколько миллионов)[443].

Президент Джордж Буш-старший назначил этого уже вполне состоявшегося киноактера своим советником по физической культуре и спорту. Ничего особенного в этой должности не было. До него на этом посту перебывало много разных людей, которые ничем себя не проявили. Но здесь выразилась гениальность Шварценеггера в области самопиара. Он сумел извлечь из этой должности намного больше, чем кто-либо до него. Он объявил Бушу, что считает своей главной задачей пропаганду физической культуры среди населения. Буш удивился, когда Шварценеггер сказал, что собирается объехать все 50 штатов, чтобы добиться решения этой задачи. «Я люблю путешествовать, люблю знакомиться с новыми людьми, люблю рекламировать хорошие идеи. У меня это хорошо получается», – заявил он[444].

Обычно пресс-служба Белого дома ограничивалась в таких случаях коротким сообщением для прессы, в котором указывалась только фамилия нового советника. Это сообщение наверняка затерялось бы среди многих других. Но Шварценеггер попросил, чтобы Буш принял его в Овальном кабинете. Во время этой встречи всегда делаются фотографии, которые попадают в газеты. А затем Шварценеггер организовал пресс-конференцию, на которой рассказал, как он представляет себе будущую работу, и попутно заметил, что президент считает его самым подходящим человеком для решения этих задач[445].

Но и этого ему было мало. Шварценеггер предложил провести публичное занятие по фитнесу прямо на лужайке перед Белым домом. Он уговаривал Буша, что из этого можно устроить настоящий праздник «наподобие 4 июля»[446]. Представление состоялось 1 мая 1990 года. Его транслировали по телевидению, и президент появился точно в 7:19, потому что было известно, что в это утреннее время в большинстве семей смотрят за завтраком передачи «Сегодня» и «Доброе утро, Америка». Шварценеггер впоследствии писал по этому поводу: «Меня и до этого приглашали на утренние передачи, но я никогда не следил за временем и все время опаздывал на них. Однако после той спортивной передачи я твердо решил, что теперь буду приходить не позднее 7:30»[447].

Пиар был для Шварценеггера подходящим инструментом решения проблем в любой ситуации. После операции на сердце ему стали предлагать меньше ролей, потому что в Голливуде сомневались, достаточно ли он готов к съемкам физически. К тому же стоимость медицинского страхования была очень высокой. В этой ситуации он запустил машину пиара и позаботился о том, чтобы в газеты попали снимки, где он бегает по пляжу, катается на горных лыжах и поднимает штангу, чтобы весь мир смог удостовериться, что он опять в полном порядке[448]. Однако пиар не всесилен, и поэтому прошло еще некоторое время, прежде чем ему опять предложили подходящую роль.

Правда, к тому времени Шварценеггер вновь решил покорить очередную ступень своей карьерной лестницы. Он уже на ранних этапах время от времени задумывался о политической карьере. Когда его в 1977 году в ходе интервью для журнала Stern спросили о планах, он ответил: «Когда ты стал лучшим и в кино, это уже неинтересно. Может быть, попробовать пойти во власть? Заняться политикой и стать губернатором, президентом или что-то в этом роде»[449]. Президентом ему не суждено было стать, так как он родился не в США. Однако подвернувшиеся кстати выборы губернатора в Калифорнии дали ему возможность попробовать себя в политике.

Прежде чем всерьез окунуться в политические проблемы, он продумал стратегию пиара: «Мы даже не должны были пытаться перетянуть СМИ на свою сторону. Нам нужно было напрямую обращаться к избирателям. Я должен был появляться на экранах телевизоров главным образом в популярных ток-шоу (у Джея Лено, Опры Уинфри, Дэвида Леттермана, Ларри Кинга, Криса Мэтьюза), и только на самых значимых телеканалах… И самое главное, чтобы все это было солидно и стильно»[450].

Необычным было то, что он объявил о своем намерении баллотироваться на пост губернатора Калифорнии в популярном шоу «Сегодня вечером». Чтобы продемонстрировать свою компетентность в вопросах экономики, он включил в команду своих советников известного инвестора Уоррена Баффета, хотя тот был убежденным демократом, а Шварценеггер баллотировался от республиканской партии. Тем самым он хотел ясно показать, что не будет послушным винтиком партийной машины[451]. На пресс-конференциях и телевизионных шоу Шварценеггер набирал очки с помощью своего ума и находчивости. На совместной пресс-конференции кандидата и его советников один из журналистов задал вопрос: «Уоррен Баффет говорит, что вы хотите изменить 13-ю поправку к основному закону Калифорнии и повысить налог на имущество. Что вы скажете по этому поводу?» Ответ Шварценеггера: «Вообще-то я предупреждал Уоррена Баффета, что если он хотя бы раз заикнется о 13-й поправке, ему придется 500 раз выполнить подъем корпуса из положения сидя». Публика расхохоталась, а Баффет сидел и тоже улыбался, пытаясь сделать хорошую мину при плохой игре. После этого Шварценеггер добавил, что налог на имущество не будет повышаться ни в коем случае[452].

В теледебатах он старался не давать никаких конкретных политических обещаний, но по возможности вызывать к себе симпатии и демонстрировать юмор. «Как только обстановка накалялась и кандидаты начинали повышать голос друг на друга, я произносил что-нибудь вызывающее, чтобы развеселить публику»[453]. В ходе американских выборов доскональному разбирательству подвергается вся биография кандидата, особенно в личной сфере, чтобы отыскать что-нибудь компрометирующее. Шварценеггера обвиняли в сексуальных домогательствах по отношению к женщинам и в том, что он одобрительно высказывался об Адольфе Гитлере. Сталкиваясь с подобными обвинениями, он всегда следовал главному правилу: если обвинение было ложным, он защищался всеми доступными средствами, но если оно соответствовало действительности, то признавал свою вину и при необходимости извинялся[454].

Чтобы донести до избирателей свои взгляды и привлечь к себе внимание, Шварценеггер использовал силу зрительных образов. Выступая в Сакраменто перед 20 тысячами человек, он стоял на ступенях местного Капитолия с большой метлой в руке. «Это был намек для прессы: Шварценеггер намерен расчистить накопившийся мусор»[455]. Эта фотография обошла весь мир.

Все это время он разъезжал на автобусе с надписью «Бегущий человек», что можно было понять и как отсылку к названию фильма, в котором он снимался, и как намек на его предвыборный статус (Running Man означает участника предвыборной кампании). Одним из эпизодов этой кампании стало сбрасывание строительной гири, используемой для сноса зданий, на автомобиль. Этим он хотел продемонстрировать, как он поступит с сильно завышенным налогом на регистрацию автомобилей, введенным его предшественником[456].

В 2003 году Шварценеггер победил на выборах губернатора Калифорнии с большим отрывом от соперников, а через пять лет был переизбран на эту должность. Он продемонстрировал поразительное умение приспосабливаться к меняющейся обстановке. Если выяснялось, что настроения населения были оценены им неправильно, он готов был к радикальным коррективам. В конце автобиографии он вкратце сформулировал свои правила успеха и то, что вынес из жизненного опыта. Одно из правил гласило: «Что бы ты ни делал, это нужно хорошо продать… Можно проделать замечательную работу, но если люди ничего не узнают о ней, то она была сделана напрасно! То же самое и в политике. Не имеет значения, выступаешь ли ты за охрану окружающей среды, развитие образования или науки. Самое главное, чтобы это заметили люди»[457].

Американский журнал Newsweek писал: «Сделать себе рекламу для Шварценеггера так же естественно, как напрячь трицепс». В интервью журналу Cigar Aficionado он заявил: «Мир должен знать, что я существую»[458]. Но самореклама для него – это не просто средство, помогающее добиваться определенных целей. Создание собственного имиджа было для него предпосылкой обретения свободы. «Больше всего я хочу чувствовать себя совершенно свободным, – заявил он в 1977 году в одном интервью. – Я хочу иметь возможность делать абсолютно все что угодно, а это значит, у меня должен быть соответствующий имидж, который позволит делать это, то есть невероятно мощное имя, известное каждому»[459]. Его жизненным девизом были слова «Оставайся голодным». Это значит, что нужно испытывать постоянный голод к признанию и славе. «Будь голодным к успеху, к стремлению создать себе имя, к желанию быть замеченным, услышанным и способным на что-то повлиять»[460].

Инструменты саморекламы, которыми пользовался Шварценеггер

1. Бодибилдинг стал для него той нишей, где было проще стать номером один, а затем он популяризировал этот вид спорта и сделал свое тело личным брендом.

2. Во всех карьерах, которые он построил, ключом к успеху было умение продать себя. Его девиз: «Что бы ты ни делал, это нужно хорошо продать… Можно проделать замечательную работу, но если люди ничего не узнают о ней, то она была сделана напрасно!»

3. Строя карьеру в кино, он превращает свои недостатки – необычное телосложение, непроизносимое имя и акцент – в преимущества.

4. Запоминающиеся (иногда провокационные) словечки и юмористические высказывания становятся его фирменным знаком. Так, например, он заявил, что тренировка мышц сродни оргазму. А цитаты из его фильмов («I’ll be back», «Hasta la vista, baby») он и сам повторял при каждом удобном случае.

5. «Мой рынок – это весь мир». В отличие от многих американцев, Шварценеггер мыслил глобально. Рекламируя свои фильмы и книги, он организовывал заграничные турне с посещением множества городов.

6. Шварценеггер непрерывно и охотно учился. Он выбрал в качестве примеров для подражания других специалистов по саморекламе, в первую очередь Мухаммеда Али, и многое перенял от них.

7. Хотя журналисты не воспринимали бодибилдинг всерьез и подсмеивались над ним, он не считал их врагами, а терпеливо и с юмором разъяснял им особенности этого вида спорта.

8. Он старался из всего извлечь максимум пользы в плане саморекламы. Став советником президента по физической культуре и спорту, он не довольствовался кратким сообщением пресс-службы об этом событии, а превратил его в масштабный медиаповод.

8. Опра Уинфри. Воплощение «американской мечты»

Восковая фигура Опры Уинфри в музее мадам Тюссо в Бангкоке. Уинфри говорила: «В этом обществе никто тебя не будет слушать, если у тебя нет некоторой доли гламура, денег, влияния и доступа к определенным людям».

Источник: Alamy Stock Photo

В перечне 10 самых влиятельных женщин США, добившихся всего собственными силами, журнал Forbes указывает и имя Опры Уинфри. Но она намного известнее, чем остальные девять женщин из этого списка. Журнал Life назвал ее «самой могущественной женщиной Америки», а Time отнес ее к числу «самых влиятельных людей столетия»[461]. В 2003 году Forbes впервые включил ее в список миллиардеров. На тот момент в мире было 476 миллиардеров, и она была первой чернокожей женщиной, заработавшей свой миллиард самостоятельно[462]. Сегодня ее состояние оценивается в 2,7 миллиарда долларов. По известности в США с ней могут сравниться только жены президентов, в том числе Хиллари Клинтон, которая вряд ли стала бы когда-нибудь кандидатом в президенты, если бы не была до этого первой леди. Ни одна американка не добилась собственными силами такой славы, как Опра.

Опра Уинфри выросла в весьма стесненных финансовых условиях, хотя, как пишет ее биограф Китти Келли, ее семья была не такой уж бедной, как любит изображать Уинфри в сочиненной ею самой легенде[463]. Она с детства мечтала быть известной. Со школьных времен осталась ее анкета, в которой она на вопрос «Кем я буду через 20 лет» ответила: «Знаменитостью»[464]. Многие люди, знавшие ее в то время, рассказывали, что она всегда утверждала, что станет очень богатой звездой[465]. Богатство было для нее в первую очередь средством привлечения к себе внимания: «В этом обществе никто тебя не будет слушать, если у тебя нет некоторой доли гламура, денег, влияния и доступа к определенным людям»[466].

Умение говорить она проявила уже тогда, когда зачитывала в различных церквях Нэшвилла библейские тексты. Затем она одержала победу на конкурсе ораторов штата Теннесси[467]. Опра участвовала во всех соревнованиях, которые могли добавить ей известности. Одержав победу в конкурсе пожарных добровольцев, она окликнула телеоператора: «Эй, где камера? Идите сюда, я здесь»[468].

Ее профессиональная карьера началась в январе 1974-го в одной из телекомпаний Нэшвилла[469]. На тот момент ей только исполнилось 20 лет. На телевизионном рынке США Нэшвилл занимал в то время 30-е место по величине и предоставлял новичкам хорошую возможность для приобретения опыта. Однако настоящий успех принесла ей в 1976 году работа в телекомпании Балтимора. Уинфри посылали в качестве репортера в различные районы города, где она брала интервью у людей на улицах. Она использовала эти задания в первую очередь для того, чтобы повысить свою узнаваемость. «Это был для меня хороший опыт, – рассказывала она. – У меня появилась прекрасная возможность показать себя городу»[470].

Однако роль ведущей выпусков новостей оказалась ей явно не по плечу. Не зная значения латинского слова «априори», она преподнесла новость так, будто это название города неподалеку от Сан-Франциско, где состоялись выборы. Признаком непрофессионализма было и то, что она порой снабжала новости собственными комментариями («Надо же, ужас какой»). Один из ее коллег вспоминал: «Я с самого начала понял, что у нее ничего не получится. Опра была слишком неопытной, не имела понятия о том, что происходит в мире, и обладала слишком слабыми познаниями в географии по сравнению со своим напарником по новостям»[471]. Поэтому уже через восемь месяцев она потеряла свою перспективную должность в телекомпании[472]. Ее понизили до «репортера выходного дня», что было, по ее словам, самым низшим уровнем в иерархии новостных программ[473]. Теперь ей доверяли только такие темы, как день рождения какаду в местном зоопарке[474]. Тем не менее она все еще оставалась сотрудником редакции новостей. Как очередное понижение она восприняла предложение поработать в новом формате утренней передачи «Люди говорят». Ее тогдашний начальник вспоминает: «Ей непременно хотелось работать в новостных программах. Она знала, что новости на телевидении в то время были единственной престижной сферой деятельности. Дневное ток-шоу было для нее равносильно краху и доказательству полной профессиональной непригодности. Она разразилась плачем. “Пожалуйста, не надо, – умоляла она. – Это же абсолютное дно…” А ведь я предложил ей постоянное место работы, да и выбора у нее, честно говоря, не было»[475]. Билл Бейкер пообещал ей повышение зарплаты, увеличение бюджета передачи и другие вещи, которые должны были скрасить ее переход. В конце концов она согласилась, но вышла из его кабинета вся в слезах[476].

Однако, к чести Уинфри, следует сказать, что она выжала из ситуации максимум возможного, и это «понижение» в должности стало для нее превосходным шансом для начала новой карьеры. Шоу «Люди говорят» впервые вышло в эфир 14 августа 1978 года. Уинфри брала интервью у двух актеров своего любимого сериала «Все мои дети», и тут до нее дошло, что она наконец-то нашла свое место на телевидении. «Когда передача закончилась, я уже была уверена: именно этим мне и надо заниматься… Это мое. Я для этого родилась… Эту работу я выполняла так же просто, как дышала. Для меня это было самым естественным делом на свете»[477]. Ее напарнику по передаче важнее был собственный имидж[478] – ведь многим журналистам хочется лучше выглядеть в глазах коллег и начальства. Но для Уинфри главным было понравиться своим зрителям. Она следовала совету, который ей кто-то дал: спрашивай все, что тебе только в голову придет, и не думай о том, насколько умно прозвучит твой вопрос. Так, например, она как-то раз спросила сиамских близнецов: «А если ночью кому-то из вас захочется в туалет, второму тоже надо идти?»[479]

В 1983-м она сделала очередной шаг в своей карьере – на этот раз на третьем по значимости телевизионном рынке США в Чикаго. Едва запустив свое новое шоу в Чикаго, она принялась раздавать бесчисленные интервью. В конце 1985 года газета Chicago Tribune назвала Уинфри «самой переоцененной знаменитостью города»[480]. В плане самовосхвалений Опра Уинфри временами ничуть не уступала ни Мухаммеду Али, ни Дональду Трампу. К примеру, в одном интервью она заявила: «Я сильна как профессионал… очень сильна. Я знаю, что ни вы, ни кто-либо другой не могут сообщить мне ничего такого, что мне уже не было бы известно. Во мне есть эта внутренняя сила, которая меня ведет и направляет… Я действительно очень нравлюсь себе. Если бы я была не я, то с удовольствием познакомилась бы с собой»[481]. В это время о ней начала писать уже и межрегиональная пресса. А поскольку ее шоу пользовалось популярностью, то вскоре его стали транслировать на всю страну. После того как права на трансляцию были проданы 100 местным телекомпаниям, она получила свой первый бонус в размере одного миллиона долларов[482].

Вскоре она приобрела такую известность, что даже получила роль (правда, второго плана) в фильме Стивена Спилберга «Цветы лиловые полей» (The Color Purple). Фильм и участвовавшие в нем актеры одиннадцать раз номинировались на «Оскар», но так и не получили ни одной-единственной награды[483]. Уинфри обиделась на Спилберга за то, что он отказался написать ее имя большими буквами на рекламном плакате, хотя это было бы крайне необычно по отношению к снявшейся в эпизоде актрисе (к тому же не такой уж знаменитой на тот момент)[484].

Однако участие в фильме, как и тот факт, что ее шоу можно было увидеть повсюду в США, резко повысили ее популярность. В январе 1987 года журнал People впервые поместил ее фото на обложке. В последующие двадцать лет ее фотография появлялась на обложке двенадцать раз – всего на два раза меньше, чем портрет легенды кино Элизабет Тейлор[485]. По данным журнала Variety, Уинфри в 1987 году заработала более 31 миллиона долларов и стала самой высокооплачиваемой телеведущей. Она опередила даже знаменитого Джонни Карсона, который получал 20 миллионов за свое шоу «Сегодня вечером»[486]. Но и этого ей было мало. Она заявила, что теперь намерена сама продюсировать свое шоу и продавать его телеканалам, как Билл Косби[487].

Особый успех в те годы приносили Уинфри ток-шоу на сексуальную тематику. Именно в чопорной и ханжеской Америке такие темы становятся причиной высоких рейтингов. Все началось еще с самых первых шоу. К ней на передачу приходил то мужчина с крошечным пенисом, то женщина, испытавшая оргазм продолжительностью 30 минут[488]. Фантазия при выборе тем била через край: изнасилованные мужчины; женщины, зачавшие детей от собственных отцов или изнасилованные во время беременности; учительницы, вступавшие в половую связь со своими учениками; королева красоты, изнасилованная собственным мужем, и т. п.[489]

Однажды она пригласила в телестудию голых нудистов. Правда, на экранах их обнаженные тела не были видны, но телезрители знали, что Уинфри беседовала на глазах у присутствовавших в студии с голыми людьми, что только добавило изюминки в шоу и повысило рейтинги[490]. В другой раз ее собеседницей была женщина, которая за 18 лет супружеской жизни ни разу не испытала оргазма. В пару к ней был приглашен инструктор, который вел курсы оргазма. Перед ее камерами представала то женщина, которая за ночь переспала с 25 мужчинами[491], то три порнозвезды, разглагольствовавшие о мужской эякуляции[492]. Для Уинфри годились любые темы – и домохозяйки, подрабатывавшие проституцией, и полигамия, и сексуально выглядящая одежда, и жены, испытывавшие аллергию к собственным мужьям[493]. Публика же проглатывала все это с удовольствием. Другими популярными темами были всевозможные диеты и семейные отношения.

Упор делался на сексуальное насилие по отношению к детям. Особое внимание привлекло одно шоу, в котором приглашенная женщина сообщила, что была изнасилована в детстве, в ответ на что Уинфри заявила, что то же самое случилось и с ней в девятилетнем возрасте[494]. Родственники ведущей не раз говорили, что она выдумала это изнасилование, как и многие другие события из своего детства и юности, чтобы привлечь к себе внимание[495]. Однако, как и во многих других случаях, трудно сказать, так ли это на самом деле.

Исследование, проведенное Гарвардской школой бизнеса по поводу телевизионных шоу Уинфри, показало, что успех ей приносили главным образом темы, так или иначе связанные с жертвами: «Это были жертвы изнасилований, семьи похищенных заложников, жертвы физического и психического насилия, малолетние алкоголики, женщины-трудоголики, люди, пережившие несчастную любовь или психические травмы в детстве. В число других тем входили помощь психотерапевта в семейных отношениях, любовные треугольники, супружеские измены во время служебных поездок, НЛО, гадание на картах, медиумы и другие паранормальные явления»[496].

Энди Берман, работавший у Уинфри представителем по связям с общественностью, вспоминает:

«Бóльшую часть начального периода своей карьеры она посвятила всяким сексуальным историям из бульварной прессы, которые обеспечивали высокий рейтинг. В придачу к ним шли передачи о том, как найти и удержать мужа, и, разумеется, советы по похудению. Все это были темы, которые по-настоящему интересовали людей в ее узком мирке. В отличие от аудитории Фила Донахью, ее зрители не знали практически ничего о текущих политических событиях и о большом мире за пределами США, да им это было и неинтересно»[497]. Когда Уинфри перебралась в Чикаго, Фил Донахью стал для нее серьезным конкурентом, и многие предсказывали, что ей невозможно будет соперничать с ним. Однако Chicago Tribune подметила: «Своими историями о мужской импотенции, о женах, которые по-матерински опекают своих мужей, о мужчинах, которые после секса отворачиваются к стене, она обеспечивает высокие рейтинги, в то время как Донахью пытается одолеть ее с помощью таких тем, как крайне правые радикалы и компьютерная преступность»[498]. Биограф Уинфри Китти Келли пишет: «Опра, которой в то время было 34 года, приглашала на передачи ревнивцев и фанатиков, людей, страдающих зависимостью от порнографии, и ведьм. Ее рейтинги позволяли одерживать верх над 52-летним Филом Донахью, чьи ток-шоу писатель Дэвид Хэлберстам называл “главным университетом Америки”, в котором миллионы людей получали знания о том, как меняется общество и мораль»[499].

Целевой аудиторией Уинфри была другая публика, которую мало интересовала международная политика. Если Донахью нередко приглашал в студию таких политиков, как Джимми Картер, Рональд Рейган или Билл Клинтон, то Уинфри на протяжении многих лет принципиально отвергала такую возможность, так как опасалась оттолкнуть от себя своих зрителей[500]. Но зато ей удавалось то, что было недоступно другим ведущим ток-шоу, – например, большое интервью с Майклом Джексоном, который 14 лет не давал вообще никаких интервью. Уинфри беседовала с ним в его поместье «Неверленд», и за этим наблюдало 90 миллионов американцев[501]. С каждым таким знаменитым гостем росла и ее собственная известность.

С течением времени ток-шоу Донахью и Уинфри все больше сближались. Под давлением рейтингов Донахью тоже начал браться за темы, которые были больше свойственны таблоидам. «Я не собираюсь умирать, как герой», – заявлял он[502]. С другой стороны, тематика Уинфри тоже менялась. В 1989 году она заявила: «Раньше были секс и оргазм. На их место пришли диеты. Тенденция 90-х годов – это семья и воспитание»[503]. Все чаще в ее передачах затрагивались такие темы, как «Счастье в семьях с приемными детьми» или «Эксперименты за семейным ужином»[504].

Позднее она порой даже весьма самокритично высказывалась по поводу передач, принесших ей первоначальный успех: «Я должна сознаться, что превращала телевидение в помойку, даже не задумываясь об этом»[505]. Теперь же она обратилась к темам, отвечающим вкусам более взыскательной публики. В качестве примера можно привести ее шоу, где она представляет новые книги. Наряду с рейтингом ее все больше интересовал собственный имидж. Ей уже не хотелось, чтобы ее передачу ассоциировали с помойкой. Однако смена тематики таила в себе риск утраты статуса ток-шоу № 1 в Америке. После того как шоу Джерри Спрингера 46 раз опередило ее на протяжении 47 недель, Уинфри с горечью сетовала: «Я знакомлю зрителей с книгами, а они рассуждают про пенисы»[506].

Теперь она позиционировала себя как специалист по мотивации. В конце 90-х в ее репертуаре появилась тема «Измени свою жизнь». Свою роль она определяла следующим образом: «Мир видит во мне ведущую ток-шоу. Но я знаю, что способна на большее. У меня есть душа, связанная с высшим Духом»[507]. Уинфри заявляла, что является воплощением американской мечты: женщина, выросшая в бедности, подвергшаяся сексуальному насилию, сделала невиданную карьеру и стала первой чернокожей женщиной-миллиардером, добившейся всего собственными руками. Эта история вдохновляла миллионы людей, причем не только в Америке, но и в других странах, где показывали ее шоу. Для Опры и ее поклонниц такой беспримерный успех служил доказательством силы позитивного мышления. «Если смогла я, то и вы сможете», – такими словами она мотивировала своих сторонников[508].

Левые критики, не приемлющие капиталистические ценности, считали, что подобные истории успеха лишь создают иллюзию того, будто люди своими силами могут вырваться из тисков бедности и достичь каких-то высот: «В то время как люди фактически лишились контроля над своими материальными условиями жизни, а власть капитала непрерывно растет, Опра Уинфри становится культурной иконой американского мейнстрима. Она пытается доказать нам, что мы способны на все, что только придет нам в голову. Подобные обещания сродни лотерее»[509].

По мнению левых критиков, Опре просто повезло. Но Уинфри возражала: «Удача требует хорошей подготовки». По ее словам, успех в жизни зависит не от внешних обстоятельств, которые могут складываться более или менее удачно. «Если ты ищешь ответы на вопросы где-то вне себя, то ты ищешь не там»[510]. Она все чаще становилась выразительницей принципа собственной ответственности за успех:

• «…все, что с тобой происходит – хорошее или плохое – ты притягиваешь к себе сам. Я уже на протяжении многих лет искренне убеждена в том, что энергия, которую ты посылаешь в этот мир, всегда возвращается к тебе»[511].

• «О чем я говорю в этом шоу вот уже 21 год? О том, что нужно брать ответственность за свою жизнь в собственные руки, зная, что любое принятое вами до сих пор решение вело вас туда, где вы в данный момент и находитесь. Хорошая новость заключается в том, что любой человек, в каких бы обстоятельствах он сейчас ни находился, способен прямо сегодня изменить свою жизнь»[512].

• «Суть моего послания всегда одна и та же: каждый сам несет ответственность за свою жизнь»[513].

Ток-шоу Уинфри становились предметом многочисленных научных исследований. Мэриэнн Джанет Кросби подробно проанализировала содержание десяти ее передач за разные периоды времени[514]. В них был обнаружен постоянно повторяющийся мотив: «Ее концепция заключается в том, что каждый человек способен полностью контролировать свою жизнь и текущую ситуацию»[515]. Уинфри пропагандировала послания из книги «Секрет» (The Secret), которая благодаря ее шоу стала бестселлером, и сама верила в них. В общих чертах они сводились к тому, что зрителям «доступны те работа, любовь и жизнь, которых они сами пожелают»[516].

Ток-шоу были лишь одним из многочисленных инструментов, с помощью которых она добивалась успеха. Помимо этого, она выступала на различных мотивационных семинарах, а затем организовала собственный семинар «Проживите свою лучшую жизнь», на который приходили тысячи людей, преимущественно женщины[517]. В апреле 2000 года она начала издавать журнал O, The Oprah Magazine, представлявший собой смесь мотивирующих материалов, жизненных советов, сплетен и культа личности. Журнал имел колоссальный успех и еще больше способствовал ее известности. В течение года число подписчиков выросло до 2,5 миллиона человек[518]. В первом же номере на обложке красовалась фотография Опры. И так продолжалось на протяжении девяти лет: Опра была на обложке каждого номера[519].

Она всю жизнь мечтала, чтобы ее фотография появилась на обложке журнала Vogue. Однако редакция журнала объяснила Опре, которая бóльшую часть жизни страдала от лишнего веса, что ей для этого нужно прежде всего основательно похудеть. Опра пообещала скинуть до начала фотосессии не меньше 9 килограммов. Она записалась на курсы похудения, соблюдала строгую диету и тренировалась, чтобы появиться на обложке Vogue. В октябре 1998 года ее мечта исполнилась, а номер с ее фотографией разошелся в 900 тысячах экземпляров. Такого еще не было в истории журнала, который издается с 1892 года[520]. Ее друг Стедман Грэм рассказывал, что похудение стало для нее незабываемым событием: «Это был апогей, ради которого она работала все это время… Дойти до такого веса – это все равно что одержать одну из величайших побед, на которые только способен человек»[521].

На протяжении нескольких десятилетий Уинфри то резко худела, то точно так же резко прибавляла в весе. Как и Карл Лагерфельд, она сообщала общественности все подробности своей диеты и заработала немало денег на продаже книг о питании и фитнесе. Однажды она похудела на 30 килограммов, и чтобы продемонстрировать публике, как это много, выкатила в студию 30 килограммов жирного мяса, погруженного на маленькую красную тележку. Нарочито напрягаясь, она попыталась поднять этот пакет с мясом со словами: «Ну разве это не противно? Просто удивительно, что сейчас я не могу его поднять, а раньше таскала на себе целыми днями»[522].

Этот выпуск шоу стал самым успешным в карьере Уинфри. Его посмотрели 44 процента от числа всех телезрителей, ежедневно включавших телевизор[523], а когда она упомянула название средства для похудения «Оптифаст», около миллиона зрителей сделали попытку дозвониться по указанному ею номеру телефона, чтобы заказать его[524]. На протяжении еще многих дней диета Уинфри была одной из самых обсуждаемых тем в СМИ. О ней вели дискуссии врачи, диетологи и комментаторы[525].

После похудения она заявила, что теперь навсегда сохранит достигнутый вес. Нечто подобное она обещала и раньше, но потом всегда снова прибавляла в весе. Ее зрители, большинство которых составляли женщины, относились к этому сочувственно, потому что многие из них на себе испытывали этот «эффект качелей». Слушательницам легче было идентифицировать себя с женщиной, которая частенько страдала от избыточного веса и всю жизнь мучилась с диетами, чем с ведущей, обладавшей модельными параметрами. Однако (независимо от своего текущего веса) Уинфри всегда выставляла эту тему на всеобщее обозрение – как в своем шоу, так и в многочисленных интервью.

Книга о фитнесе и диетах, моментально ставшая бестселлером, была первой в рамках ее нового проекта – собственного книжного клуба, который Уинфри основала в 1996 году. Она заявила, что хочет вновь сделать американцев читающей нацией. Этот проект также оказался чрезвычайно успешным. За один только первый год клуб продал почти 12 миллионов книг на общую сумму 130 миллионов долларов[526]. Объединив свои публицистические и коммерческие навыки, Уинфри умело рекламировала книги в своем шоу. Издательства расталкивали друг друга локтями, чтобы их книги стали предметом обсуждения на ток-шоу Опры, так как это было гарантией, что они будут бестселлерами. Она была удостоена многочисленных призов и премий от различных объединений книготорговцев, а журнал Newsweek назвал ее самым влиятельным человеком в мире книг и других печатных изданий[527].

Ток-шоу Уинфри показывали не только в США. Его трансляциями в конечном счете были охвачены 145 стран[528]. Зрителями были преимущественно женщины. По данным исследования, проведенного в 2007 году, их доля составляла от 73 до 78 процентов[529].

Несмотря на все свое богатство и известность, Уинфри, как и Дональду Трампу, удавалось создавать впечатление, что ей близки проблемы маленьких людей и что она на самом деле тоже принадлежит к ним[530]. В определенном смысле так оно и было. Ведь проблемы, которые не давали ей покоя в личной жизни, – и лишний вес, и взаимоотношения с мужчинами – были свойственны и ее зрительницам. «Женщины восхищались тем, что у нее далеки от идеала как имидж, так и телосложение. Многим она служила источником вдохновения на пути к достижению целей и к здоровому образу жизни», – пишет Кросби, подводя итог анализу Опры Уинфри и ее шоу[531].

Чем выше становилась ее известность, тем больше людей, которые ее знали (или утверждали, что знали), сообщали о ней журналистам компрометирующие данные. Один бывший друг грозил выступить с разоблачениями о злоупотреблении наркотиками. Якобы он в прошлом вместе с ней употреблял кокаин. Сначала Уинфри пыталась предотвратить распространение подобных материалов, но, когда увидела безнадежность этих попыток, решилась на упреждающую стратегию. Они пригласила к себе в студию какого-то наркомана и в ходе беседы с ним якобы спонтанно призналась, что когда-то и сама принимала наркотики[532]. Это был ловкий ход, так как публичное признание лишало эффекта новизны те сведения, которые могли сообщить о ней бывший друг и другие люди.

Снявшись в фильме «Цветы лиловые полей», Уинфри не раз заявляла, что хотела бы быть не только телеведущей, но и знаменитой актрисой. Прорыв в эту сферу деятельности она надеялась совершить за счет экранизации книги «Возлюбленная», принадлежавшей перу Тони Моррисон, первой афроамериканки, удостоенной Нобелевской премии в области литературы. Этот фильм, в котором Уинфри сыграла главную роль, вышел в прокат в октябре 1998-го. Ему предшествовала гигантская рекламная кампания, на которую было потрачено 30 миллионов долларов[533], не считая личных усилий самой Уинфри. Однако фильм потерпел провал и разрушил ее мечту стать знаменитой киноактрисой. Пожалуй, трудно отыскать другой такой фильм, на рекламу которого было бы потрачено столько денег, но в данном случае тщеславие Уинфри сыграло с ней злую шутку. У многих людей сложилось впечатление, что она слишком выпячивала свою личность, вместо того чтобы раскрывать серьезную тему рабства, поднятую в фильме. То, что она все это время позировала для журналов Vogue, TV Guide, Time, USA Weekend и т. д. и делилась с ними подробностями своей диеты, никак не соответствовало теме фильма. Вупи Голдберг, которая в свое время играла вместе с ней в фильме «Цветы лиловые полей», высказалась весьма критично: «Конечно, здорово, что Опра способна создать такую шумиху вокруг своей персоны, но это не пошло на пользу фильму»[534]. Известный кинорежиссер Джонатан Демме заявил, что готов, несмотря на провал, снять Уинфри в другом фильме, возможно, комедийном. «Но только мы не будем устраивать такой ажиотаж, как вокруг “Возлюбленной”»[535].

Для Опры всегда было важным держать свой имидж под максимально возможным личным контролем. У нее уже был негативный опыт, когда какая-то бульварная газета заплатила ее страдавшей наркоманией сестре деньги, чтобы та поделилась информацией о нежелательной беременности Опры, употреблении ею наркотиков и, главное, о том, что она, еще будучи подростком, спала с мужчинами за деньги. После этого каждый, с кем ей приходилось иметь дело, – сотрудники, участники шоу, дизайнеры интерьеров в ее доме, распорядители вечеринок, садовники, летчики, охранники и даже ветеринары, лечившие ее собак[536], – должен был подписывать обязательство о неразглашении сведений о ее личной и деловой жизни под страхом судебного преследования[537]. Чем известнее она становилась, тем сильнее оказывала влияние на освещение своей жизни в прессе и нередко даже лично определяла, кому из фотографов доверить съемку для газетной статьи[538].

Все знаменитости следят за своим имиджем, но редко кто столь целенаправленно и последовательно работал над созданием своего образа, как Уинфри. Она хотела, чтобы ее личность, включая внешность и биографию, трактовалась окружающими так, как этого хочет она сама.

Инструменты саморекламы, которыми пользовалась Опра Уинфри

1. Она не пыталась переиграть конкурентов – ведущих других ток-шоу – на их поле и поэтому не занималась политической или интеллектуальной тематикой. На ранних этапах карьеры она не обращала внимания на упреки в поверхностности и погоне за дешевыми сенсациями. Рост рейтингов и популярности у зрителей был для нее важнее, чем мнения критиков.

2. Ей постоянно приходилось заново изобретать себя. В частности, ей удалось избавиться от имиджа ведущей легковесного шоу, создав свой книжный клуб и начав рекомендовать зрителям книги.

3. Несмотря на статус знаменитости, ей удавалось создавать у зрительниц ощущение, что она одна из них. Они считали, что она разбирается в их проблемах, потому что сталкивается с теми же заботами о фигуре или с трудностями во взаимоотношениях с противоположным полом. Музыкальной заставкой к ее шоу долгое время была песня «Я такая же женщина».

4. Она максимально тщательно контролировала свой имидж. Участникам шоу было запрещено фотографировать ее. Нередко она диктовала прессе, кто именно из фотографов будет осуществлять съемку.

5. Хотя в ее шоу часто обсуждались ситуации, в которых люди выступали в роли жертв, она внушала зрителям сильную надежду, что они способны сами определять свою судьбу и имеют возможность изменить свою жизнь и добиться успеха. Рассказываемая ею история собственной жизни о том, как чернокожая женщина, жившая в ранние годы в бедности и пережившая сексуальное насилие, стала одной из самых влиятельных фигур мира, должна была служить лучшим доказательством этого.

6. Она никогда не ограничивалась только своим ток-шоу и построила целую медиаимперию, включавшую в себя продюсирование телепередач, съемки в кино, статьи в журналах, книжный клуб, интернет, выступления с лекциями и т. п. В отличие от других журналисток, она недолго оставалась в роли наемной сотрудницы, а стала предпринимательницей, построившей собственный бизнес.