Обычно мужчины смотрят так на небо, если они пьяны или умирают на поле боя, но Витковский был трезвенником, а военное дело презирал от всей души — за нелепость и взаимное неумение.
3 Ұнайды
Всякое желание войны, по сути, есть желание переменить нынешнее состояние самым простым способом. При этом ни один государь никогда не знает, что приобретёт, а что потеряет в итоге.
Жан де Мармиллье. История Столетней войны
1 Ұнайды
Дело не только в том, что Толстому Норов и прочие очевидцы выказывали претензии в неточностях движения войск, они говорили о совершенно другом поведении исторических персонажей, о других мотивировках слов, речей, поведения и принятии решений. И при всех поправках на оскорблённую гордость, это довольно ценные замечания. Из этого не следует, что книга Толстого не является национальным сокровищем. Из этого следует, что это сокровище имеет сложную структуру и им нужно уметь пользоваться. Для какого-то читателя это роман не о войне 1812 года, а о месте человека в истории и прихотливости человеческой гордости и предубеждений. Но для миллионов читателей это текст, из которого выводится история русского похода и (опционально) загадочной славянской души, о чём нам так весело рассказал американский режиссёр Вуди Аллен. Это проблема старая, о неё спотыкался не только обидевшийся Норов, но и русские формалисты. И хоть убейся о памятники на Бородинском поле, неодолимая сила этого романа в том, что он замещает историю Отечественной войны — и ничего теперь с этим нельзя поделать.
Какая культурная значимость этой работы? Она заключается в том, что если ты хочешь читать войну и мир двенадцатого года, то читай документы, а не читай «Войну и мир» Толстого; а если хочешь получить эмоциональную зарядку от Наташи Ростовой, то читай «Войну и мир». Культурный человек тот, который заражается эмоциональным настроением от реальных фактов, а не от выдумки. Замечателен в этом отношении спор Бабеля с Будённым. Будённый говорит: ты исказил Конармию, — а Бабель говорит: я и не собирался её писать. Какой мне нужен был материал, тот я и брал. А если хочешь читать про Конармию, то возьми документы и читай. Будённый требует от писателя фактичности, и в этом мы с ним согласны.
Осип Брик. О работе Виктора Шкловского «Матерьял и стиль в романе Льва Толстого „Война и мир“»
Максим Никифорович плакал, обнимая свой аппарат. Он знал, что поможет товарищам разве что памятью художника. Дело его жизни лежало в его руках, будто мёртвый ребёнок, исполненный линз. Чтобы исправить дело, нужно отставить химию и вернуться к карандашу и кисти.
Запели птицы.
Топографы увидели, что пророчество сбывается буквально: Небесный Иерусалим был отражением Иерусалима земного, только на месте его центра ещё не устоялась погода, и там картина была смазана потоками ветра.
Орлов вспомнил апостольские слова: «...а храма я не видел в нём — Бог и Агнец святыня его», и если так, то храм небесному городу не нужен.
Золото улиц, река, деревья — всё попадало, как на военную карту, капитан по привычке прикинул, выдержит ли мост повозку в пятьсот пудов, и выходило, что выдержит.
За спиной у него со скрежетом елозил карандаш, а подполковник, не отрываясь от небес, налаживал угломер.
Вдруг по Городу пошла рябь, и он вывернулся или, точнее, перевернулся.
Город уже не интересовала земля. Он перестал быть отражением того, что было под ним, и обратился остриями крыш к небу.
Теперь они видели несколько основ у Города. Город стоял на них, как на облачном слоёном пироге. Первая основа была из ясписа, то есть яшмы, вторая — из сапфира, третья — из халцедона, четвёртая — из смарагда-изумруда, пятая — из сардоникса, огненного сердолика, шестая — из простого сердолика, седьмая — из хризолита, восьмая — из вирилла, то есть берилла, девятая — из топаза, десятая — из хризопраза, одиннадцатая — из гиацинта, а двенадцатая была аметистовой.
Всё как им было обещано апостолом, и всё ложилось на карту Города с загадочными пометками «яш.», «1-хрспрз» — и так далее.
Он нравился этому Городу, как и Город нравился ему, несмотря на запахи мочи — ослиной и человеческой, истошные крики иноверцев, которые он слышал через каменные стены, опасности и войны, которые не истончаются на этой земле. Но старик знал, что если бы он сейчас сидел в холодной келье монастыря под Москвой, то думал бы ровно так же.
Всё справедливо, когда достигнуто нужное сочетание — четыре из четырёх, единое целое с четырьмя парами глаз, которые они продирают сейчас, умываются и готовятся в путь.
Что ему смерть, когда он столько лет пролежал в темноте. Лучше этих молодых людей с их войнами, мундирами, саблями и пистолетами он знает, что никакая смерть не прерывает смысл, если он есть в жизни.
Но главное, что сказал Иоанн, — это те слова, которые должны сказать все части тетраморфа друг другу: «Иди и смотри».
Эти трое должны идти на рассвете прочь из Старого города, подняться на Масличную гору и смотреть.
И он, старик, будет с ними, потому что части тетраморфа нераздельны и не зависят от расстояния.
Он увидит то, что видят они, и тогда жизнь его будет исполнена, а смерти вовсе нет.