Сокол над Босфором
Военные преобразования в Османской империи в XVIII веке
Александр Свистунов

© Александр Свистунов, 2016

ISBN 978-5-4483-1869-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Существует мнение, что всемирную историю следует изучать по истории войн. Это утверждение не лишено смысла, особенно если мы говорим о Новом времени, и Османской империи в частности. На протяжении всей мировой истории на Востоке армии традиционно играют одну из ведущих ролей во всех сферах жизни государства, активно влияя на политику, экономику, культуру и т. д. Держава османов в этом контексте является хрестоматийным примером такого влияния – о янычарских бунтах и переворотах написаны увесистые тома на множестве языков. Однако этим влияние армии не ограничивалось – именно для военных нужд складывалась система логистики, возводились различные инженерные и фортификационные сооружения, многие научные открытия были продиктованы в первую очередь военной необходимостью, и уже затем нашли свое применение в повседневности. Именно поэтому изучение истории османской армии является ключевым вопросом в понимании исторической судьбы этой некогда грозной империи.

Для того, чтобы иметь сколь-либо полное представление об изменениях в османской военной системе в интересующий нас период времени, мы должны, помимо прочего, рассмотреть ее путь от всесокрушающей угрозы христианскому миру, каковой ее видели интеллектуалы и политические деятели XV – XVII вв., до огромной, но неповоротливой и моральной устаревшей оборонительной силы, которая, словно скрепами, пыталась в окружении сильных врагов, таких как Россия и Австрия, удерживать под своими знаменами пограничные территории. Помимо этого мы должны рассмотреть процессы, происходившие внутри самой армии на протяжении XVIII в., которые отрицательным образом сказались как на ее боеспособности в целом, так и на ее главной ударной силе – янычарах1, сипахах2 и тимариотах (тимарлах)3.

За отправную точку в нашем повествовании мы возьмем 1683-й год и осаду Вены, которая закончилась для турок, возможно, величайшей военной катастрофой в истории империи в Новое время. Именно это поражение поставило точку в завоевательном периоде истории Порты, ознаменовав собой наступление длительного кризиса в военной организации государства.

Сокол над Босфором

Карловицкий мир 1699-го года установил границу между Османской империей и державой Габсбургов по Дунаю, и это отрицательно сказалось на дальнейшем наступательном потенциале империи против австрийцев. Новые реалии и результаты войны вынудили власти Порты пересмотреть свою стратегию в пользу обороны своих рубежей. Новый великий визирь Хусейн-паша сократил численность пограничных корпусов наполовину, чтобы хоть как-то уменьшить финансовое бремя казны.

Параллельно с этим на фоне кризисов увеличивалась власть региональных губернаторов, с чем Стамбулу приходилось считаться. Ответственность за оборону пограничных провинций теперь в большей степени ложилась на плечи местных губернаторов и аянов, а не собственно султанской армии. Губернаторы к тому времени уже обладали фактически своими личными армиями, организацией которых занимались исключительно сами.

Одним из ярких примеров организации такого местного ополчения являлась Босния, где стараниями губернатора Хакимоглу Али-паши эти отряды довольно быстро превратились в грозную силу с высоким уровнем морали, и эффективно действовали против Габсбургов в войне 1737 – 1739 гг. В самом начале кампании лучшие силы в количестве 5 тысяч человек были переброшены для действий против России, чем не преминули воспользоваться австрийцы, которые начали наступление силами пяти корпусов в конце июня 1737-го года. Тем не менее, силы местного ополчения смогли дать им бой и разбили один из корпусов под Остравицей 22 июля. Затем они атаковали главный корпус князя Хилдьбургхаузена, который осаждал городок Баня-Лука. Османы скрытно подошли к осаждающим, которые не ожидали нападения, и молниеносно напали на их лагерь, опрокинули, захватив большую часть артиллерии, и стали теснить к реке Врбас. Обескураженные австрийцы бросались в реку, надеясь ее переплыть, но удалось это лишь половине из них. Это была полная катастрофа, даже если учесть, что османские сообщения, называющие цифру в 40 тысяч убитых солдат неприятеля, были преувеличены. Австрийское командование утратило наступательную инициативу и постепенно потеряло все территории, отошедшие к ним в ходе предыдущих кампаний, включая Белград.

Справедливости ради нужно сказать, что боснийский опыт был скорее исключением, чем правилом – в других областях правительству империи подчас стоило огромных усилий заставить местных губернаторов воевать. В итоге османам приходилось делать ставку на оборонительную тактику, в рамках которой такие мощные крепости как Карс, Эрзерум, Аккерман и т. д. должны были не только сдерживать неприятеля до подхода основных сил, но и гарантировать лояльность местных элит. В этих условиях правительство вынуждено было тратить все большие деньги на поддержание обороноспособности этих крепостей.

Пожаревацкий мирный договор, заключенный в 1718-м году4, стал серьезным ударом по военному престижу Османской империи. Правящим кругам Порты стало очевидно научно-техническое превосходство соседей, и это стало началом так называемой Эпохи Тюльпанов5 – периоду, когда османы обратились к передовым образцам европейской научной мысли. Султан Ахмед III возвел своего зятя Ибрагима-пашу в звание великого визиря, и поручил ему разработку реформ, которые могли бы хоть отчасти сократить отставание от Европы. При нем же началась практика отправлять послов в европейские страны – первым из них стал посол во Франции Мехмед Челеби-эфенди, который находился там в 1720 – 1721 гг. Он составил подробные отчеты о всех местах, которые посещал, так что на выходе получился небольшой экскурс в жизнь французского общества. По возвращении посла домой, его записки вызвали немалый ажиотаж среди сановников и интеллектуалов империи. Несмотря на то, что работа посла была оценена очень высоко, элита страны сделала неверные выводы из полученных сведений – вместо того, чтобы попытаться модернизировать страну по французскому образцу, султанский двор захватила эпидемия франкофилии. Влиятельные люди империи старались копировать манеры французского высшего общества, в моду вошли особняки европейского типа с роскошными садами и фигурно-подстриженными кустами. Особой любовью пользовались тюльпаны, что и дало название этому историческому периоду.

Ахмед III

Помимо отправки послов за границу, империя и сама «открывалась» – были открыты представительства многих европейских стран, и бывшая до этого во многом terra incognita, Порта стала излюбленным местом для некоторых европейцев. Это были люди из разных слоев общества и преследовали самые разные цели. Например, офицер-гугенот Рошфор предлагал свои услуги в качестве военного специалиста в обмен на то, что султан примет под свое покровительство других беженцев-гугенотов и позволит им поселиться в империи. В обмен на это Рошфор предлагал создать современные оружейные мастерские. Правительство долго раздумывало на его предложением, однако в итоге отклонило его, во многом – из-за интриг французского посла маркиза де Боннака. Однако в Турцию продолжали прибывать европейцы, предлагавшие свои услуги султану, и многие из них были в итоге наняты, правда, после того, как согласились принять ислам. При этом от них не требовалось быть правоверными мусульманами – достаточно было лишь формального обращения в новую веру. Тем нем менее, не все европейцы были готовы пойти на выполнение этого условия, и в итоге предлагали свои услуги другим европейским дворам, в том числе и русскому.

Кепрюлю Хусейн-паша

Одним из главных достижений этого времени было создание первой турецкой типографии в 1727-м году, благодаря венгерскому перебежчику Ибрагиму Мутеферрике, которого взял под свой патронаж визирь Ибрагим-паша. Это новшество напрямую никак не влияло на военный потенциал государства, однако впоследствии его плоды были использованы в сфере военного образования.

Ибрагим Мутеферрика

Свою роль играли и консервативные настроения османских элит – они предпочитали во всем действовать медленно и осторожно, боясь, что резкие перемены повлекут необратимые процессы в обществе. Поэтому типография Мутеферрики опубликовала свою первую книгу – словарь – лишь через два года после открытия. Из семнадцати книг, выпущенных за первые годы работы, лишь три были посвящены научным изысканиям. При этом религиозная общественность никак не противодействовала работе типографии, и угасание этого начинания, закончившегося в итоге банкротством, было вызвано слабой поддержкой развития собственной массовой печати среди высших сановников.

Эпоха Тюльпанов закончилась в 1730-м году восстанием Патрона Халила6, в котором объединились практически все социальные слои столицы. Несмотря на то, что восставали мятежники не против реформ как таковых, а против сибаритствующей знати, новое правительство империи поспешило от греха свернуть все преобразования. При дворе сохранилось «реформистское» крыло, но оно было куда слабее «консервативного», и глобального влияния на политику страны не оказывало.

Патрона Халил

Другим видным европейцем при дворе султана был Клод Александр де Бонневаль, который в 1729-м году предложил свои услуги в качестве военного специалиста, приняв ислам и взяв имя Ахмед. Его взял под свое крыло новый великий визирь Топал Осман-паша, который затем пожаловал ему титул бейлербея7 и назначил главным артиллерийским инспектором. Бонневаль при помощи трех других французских перебежчиков реорганизовал артиллерийский корпус, при котором учредил техническую школу «Хендешехане» («школу геометрии»). Это был первое учебное заведение в империи, организованное по европейским образцам. Тем не менее, из-за консервативных взглядов правящих кругов, эта школа оставалась закрытым заведением с ограниченным числом студентом и не послужила делу прогресса в той мере, в которой могла. Позднее, великий визирь Рагиб-паша пытался оживить захиревший корпус и школу, и даже провел несколько учений, однако во что-либо более серьезное это начинание не переросло.

Бонневаль-паша

Одним из представителей нового поколения реформаторов был Ахмед Решми-эфенди – посол при австрийском (1757 – 1758 гг) и прусском (1763 – 1764 гг) дворах, и затем – переговорщик с турецкой стороны при заключении Кючук-Кайнарджийского мирного договора 1774-го года. Он много контактировал с европейскими военными, видел маневры австрийской и прусской армий, и, конечно, видел в действии русскую армию. Он составил подробные описания прусской военной системы и был буквально очарован прусским королем Фридрихом II, который ему представлялся непобедимым полководцем (что хоть и было близко к истине, все же ей не соответствовало). Именно эта германофилия Решми заложит фундамент будущей германской ориентации империи, которая ровнялась на немцев во всех военных преобразования до самого своего конца в первой половине XX века.

Русско-турецкая война 1768 – 1774 гг обернулась тяжелым поражением для империи. Ее солдаты ничего не могли противопоставить русским ветеранам, прошедшим Семилетнюю войну, в которой они отточили искусство взаимодействия разных родов войск и маневрирования на поле боя. Единственное, чем могли крыть турки – это умением создать численный перевес за счет привлечения большого числа наемных отрядов. В это же время начинает распадаться великолепная система военной логистики Порты, затрудняя материальное обеспечение полевых армий и гарнизонов. В итоге последние нередко оказывались отрезаны от помощи и сдерживали неприятеля своими силами. Кампания 1770-го года выдалась особенно тяжёлой благодаря тому, что в Греции началось восстание, всячески поощряемое из Петербурга, и туркам пришлось перебрасывать войска на этот новообразовавшийся фронт. Помимо этого, русский Балтийский флот неожиданно для всех оказался в Средиземном море и уничтожил турецкий флот в Чесменском сражении 7 июля. На сухопутном театре победоносно наступала армия графа Петра Румянцева, которая 1 августа разбила главную турецкую армию в битве при Кагуле.

Надир-шах Иранский

Эти поражения наконец развеяли пелену перед глазами стамбульского двора – командование войсками спешно было передано опытным ветеранам8, но эти меры были безнадежно запоздалыми. У империи уже не было ни войск, ни денег, чтобы компенсировать неудачи первых лет войны. При этом, османское правительство продемонстрировало полное бессилие на международной арене – оно не смогло найти союзников и не обратило внимание на потенциального союзника в лице восставшего Емельяна Пугачева, в отличии от России, всячески поддержавшей мятежных греков.

На удачу турок, серьезное усиление России обеспокоило Францию, которая направила в Стамбул своего агента – барона Франсуа де Тотта, который должен был оценить военный потенциал Османской империи. Французский посол Сен-При вообще предлагал султану помощь в отправке в Турцию целой группы военных специалистов для усиления ее вооруженных сил, но консервативное крыло правительства и тут сказало свое решающее слово, вследствие чего наняли лишь Тотта, который занялся реорганизацией артиллерии и инспекцией крепостей у Босфора и Дарданелл.

После того, как 20 июня 1774-го под Козлуджи уступавший в численности русский корпус наголову разбил султанскую армию, собранную из последних резервов, турецкому правительству ничего не оставалось, кроме как просить мира. По условиям Кючук-Кайнарджийсого мирного договора Турция, помимо прочего, теряла своей контроль над Крымом. Это был крах. Поражение воспринималось как трагедия не только правящей элитой, но и простыми гражданами империи. Даже самые упертые консерваторы начали постепенно осознавать неизбежную необходимость перемен. Уже упомянутый выше Ахмед Решми-паша составил подробный отчет, в котором указывал причины поражений армии и давал неутешительную оценку текущему состоянию военной системы страны. Он писал, что войска совершенно не соответствуют требованиям времени в вопросах выучки и вооружения, что процветает коррупция, а на должности главнокомандующих назначаются некомпетентные люди.

К сановникам империи пришло понимание, что надо что-то менять, но как это делать, они по прежнему не имели представления. Они продолжали принимать на службу отдельных военных специалистов, таких как англичанин граф Рамси Кэмпбелл, который возродил созданную Бонневалем геометрическую школу и начал готовить артиллерийские и инженерные кадры для армии. В 1776-м году один из немногих турецких флотских офицеров, положительно проявивши себя при Чесме, адмирал Гази Хасан-паша открыл военно-морскую школу для подготовки кадров на флот. Впоследствии, в 1784-м году эта школа была аккредитована в качестве Императорской Военно-Морской академии.

Османские мушкеты XVIII века

Военных советников продолжала предоставлять Франция – если в 1775-м году из было двадцать, то в 1780-м их число возросло до трехсот. И все шло хорошо до того момента, когда на должность посла в империю был назначен граф Огюст де Шуазель-Гуфье, известный своими про-греческими взглядами. Тут же, как назло, вскрылись тайные сделки между Францией и египетскими сепаратистами. Ну а гвоздем в гроб франко-турецкой дружбы стало обнаружение тайной переписки между шахзаде (принцем) Селимом и Людовиком XVI, в которой, помимо прочего, обсуждалась возможность смещения дядюшки принца – султана Абдул-Гамида I. Прикинув риски возможного скандала, султан решил, что шахзаде, как и жена Цезаря – «вне подозрений». Главным виновником всех бед и профранцузским интриганом был объявлен великий визирь Халил Гамид-паша (один из немногих действительно прагматичных и умных людей двора), которого сначала сместили с должности, а затем, в 1785-м году, казнили. Что же касается французских военных советников, то они спешно покинули Стамбул и не возвращались до новой войны, вспыхнувшей в 1787-м году. Враг моего врага, как говорится.

Абдул-Гамид I

Шахзаде-интриган взошел на престол под именем Селима III в самом разгаре войны 1787 – 1791 гг. Он был всерьез настроен проводить реформы в стране, и его в этом начинании поддерживало реформистское крыло двора. Попав «с корабля на бал», он не мог коренным образом изменить ход войны, обернувшейся для Турции очередной катастрофой, но использовал ее неутешительные результаты как наглядную пропаганду необходимости перемен, стараясь достучаться даже до самых твердолобых консерваторов.

Селим III

Все военные преобразования в Турции были порождены неудачами в войнах, не стал исключением и комплекс реформ, получивших название Низам-и Джедид. Обсуждать грядущую реформу начали еще во время войны – в мае 1789-го года султан собрал консилиум из более чем двухсот высокопоставленных сановников. После череды жарких споров было выработано несколько проектов преобразований. Большинство из них, впрочем, напоминали те вялые попытки половинчатых реформ, которые Порта делала на протяжении всего XVIII века и не могли быть решением проблемы. Кто-то предлагал просто набирать больше наемников, кто-то – выписать еще специалистов из Франции, чьи-то проекты были более смелыми, чьи-то – предлагали перемены лишь номинально. Но никто из участников совещания не заикнулся о реорганизации корпуса капыкулу9. Это уже давно стало больной мозолью империи, однако мало кто решался предложить средства для решения этого вопроса. Янычары, главная сила капыкулу, из опоры трона и лучших воинов империи, которыми они некогда были, к концу XVIII века превратились в обузу, которая своими смутами и коррупцией максимально усложняла жизнь султанам. Султан Селим, в общем, оказался удовлетворен советом, записав наиболее понравившиеся ему идеи как свои собственные. Для того, чтобы иметь полные сводки о происходящем в Европе, он при первой возможности отправил в Вену своего эмиссара Абубакира Ратиба-эфенди. Во время своего недолгого пребывания в Австрии в 1791 – 1792 гг тот посетил ряд местных библиотек, а также инженерную школу и военную академию, составив два подробных доклада, которые были поданы султану по возвращении. В частности, он утверждал, что мало лишь закупать вооружение, нужно воспитывать собственные квалифицированные кадры, для чего нужно расширять и усовершенствовать систему профильных учебных заведений. Учитывая нехватку преподавательского состава, считал эфенди, нужно массово привлекать его из-за границы, не удовлетворяясь парой десяткой военных специалистов на всю страну, как это было раньше. В пример он ставил преобразования Петра I, которые в долгой перспективе привели Россию в ранг европейской сверхдержавы к концу XVIII века. Свой доклад он закончил фразой «Если смогли русские, то почему не сможем мы?». Ратиб-эфенди занимал видное месте среди новых реформаторов и во время своего пребывания на посту министра иностранных дел в 1794 – 1796 гг привлек из-за границы большое количество европейских специалистов, однако, как это часто бывало при султанском дворе, в итоге пал жертвой подковерных интриг придворных группировок и был казнен в ноябре 1799-го года. Это стало еще одним примером специфики преобразований, проводимых в империи – придворные партии в первую очередь боролись за усиление личного влияния, и использовали реформы как инструмент для возвышения, а не как глобальное прогрессивное начинание.

Османская армия в Болгарии, 1788-й год

По окончании войны 1787 – 1791 гг Селим III все-таки решился реформировать капыкулу, и в 1792-м году была опубликована программа реорганизации корпуса. Эта программа предполагала реорганизацию офицерского состава капыкулу, сокращение штатной численности подразделений, борьбу с продажей чинов, строительство новых казарм и закупку современных вооружений. В итоге, однако, все закончилось пшиком – янычары, обладавшие огромным влиянием (в том числе и финансовым) всячески противились вмешательству в свои дела, и даже такая скромная попытка преобразований не принесла никакого результата. Реформы инженерного корпуса, в свою очередь, все-же дали некоторые плоды – командный и рядовой состав был вычищен от различных сомнительных элементов, был введен новый единый стандарт униформы, приглашены европейские специалисты и закуплено новое вооружение. Параллельно с этим внедрялись новые технологические приемы в литейном и пороховом производстве (Порта наконец смогла избавиться от порохового «голода», мучившего ее весь XVIII век). Помимо Франции, своих советников стали охотно присылать Великобритания и Швеция.

Битва под Фокшанами, 1789-й год

Тем не менее, и султан, и лояльное ему окружение понимали, что с капыкулу надо что-то делать. В тайне они начали планировать создание войск новой формации – элитного пехотного корпуса, созданного по образцу и подобию европейских, и затем использовать его в качестве ядра новой армии, организованной по последним западным нормам. Этот корпус получил название Низам-и Джедид (буквально «новый полк»), и этим же названием стали называть весь пакет реформ по созданию армии нового образца.

У этого подразделения была интересная судьба. Еще во время последней русско-турецкой войны тогдашний великий визирь Коджа Юсуф-паша собрал из австрийских и русских пленных и перебежчиков необычный отряд численностью около роты, которым роздали оружие и провели серию маневров и учений в тылу. Именно действия этого необычного подразделения заложили основу для создания в дальнейшем полков новой османской армии, созданной по западным образцам.

Коджа Юсуф-паша

После окончания войны, в апреле 1792-го года этот странный полк тайно перебросили в уединенное место под Стамбулом, и стали потихоньку набирать новых рекрутов уже из числа подданных империи. Посольство Великобритании содействовало поставками современного оружия, а так же предоставляло опытных военных инструкторов для работы с этим новым подразделением. Этот полк продолжали тайно готовить в течение еще двух лет, все финансирование подразделения шло через специально учрежденную казну (ирад-и джедид) в обход основного бюджета империи. Однако все тайное всегда становится явным, и информация о Низам-и Джедид все же просочилась в большой свет. Тогда полк был официально заявлен как личная султанская гвардия, и под этой личиной продолжал скрывать свое истинное предназначение.

Первый полк новой армии был окончательно сформирован в готовом виде к 1795-му году, в 1799-м был создан второй полк. Воодушевленный Селим отдал приказ о создании новых формирований в Анатолии, «сердце империи». Новая армия росла как на дрожжах – если в 1801-м году ее численность составила девять с лишним тысяч человек, то к 1806-му году она возросла до 24 тысяч.

Еще в 1795-м году была создана современная военная школа – Императорское военно-инженерное училище, причем открывали ее без помпы, так что даже не все представители реформистского крыла были в курсе ее существования. При ее создании был учтен опыт предыдущих военных учебных заведений, которые открывались в годы минувших реформ, однако на этот раз султан не собирался ограничиваться полумерами и шел ва-банк, беря за образцы современные военные академии европейских стран. И хотя на практике все получалось далеко не так хорошо, как на бумаге, деятельность этой школы во многом облегчила проблему квалифицированных офицерских кадров в войсках.

Однако, как это нередко бывает, ставший привычным ход событий нарушила война – новое республиканское правительство Франции пересматривало старые альянсы и договоренности, сосредоточив свое внимание на борьбе с Великобританией. Одной из арен этой глобальной борьбы стал османский Египет – французский экспедиционный корпус под командованием Наполеона разметал местные войска и 22 июля 1798-го года захватил Каир. Турция, поглощенная новыми реформами, была совершенно не готова к войне. Новая армия находилась еще в зачаточном состоянии, старая была небоеспособна, и вся надежда была на войска провинциальных губернаторов. На счастье турок, англичане разбили французский флот при Абукире, а губернатор Сирии Джезар Ахмед-паша, отбил французов под Акрой (Акко) весной 1799-го года и в итоге заставил их отступить. Тем не менее, восстановить контроль над Египтом у турок не получалось – две попытки десанта в 1799-м году закончились неудачей, а война продолжала пожирать финансы империи. Армия Зияюддина Юсуф-паши, включавшая и части капыкулу (те, которые, все-таки соизволили отправиться на фронт) представляла собой скорее разрозненную толпу, чем боеспособное войско. Армия страдала от массового дезертирства, болезней (в том числи чумы) и низкой дисциплины. Некоторые подразделения дезертировали вместе с командирами, Юсуф-паше приходилось буквально из-под палки набирать новых рекрутов прямо по дороге, чтобы хоть как-то компенсировать эти потери. Наконец, достигнув цели, это воинство было разгромлено генералом Клебером у развалин древнего Гелиополиса вблизи Каира 20 марта 1800-го года. Выдавить французов из Египта в конечном итоге удалось лишь благодаря новым подкреплениям и действиям британцев, однако все это в очередной раз продемонстрировало полную беззубость старой османской военной системы. На этом фоне отлично себя проявили части Низам-и Джедид, тоже участвовавшие в кампании, в частности – в обороне Акры.

Битва при Абукире

Едва страна выдохнула после мира с Францией, заключенного в 1802-м году, как приключилась новая напасть – в 1806-м году русская армия вторглась в Молдавию и Валахию, началась война, которая продлилась до 1812-го года. Османская армия опять проявила себя не лучшим образом, проиграв большую часть сражений. На фоне эти событий империю потрясают внутренние противоречия – вспыхивает рад восстаний, фактически отпадают Египет, Сирия и Багдад. Но этих сложных условиях корпусом Низам-и Джедид пытались закрыть все дыры, отчего армия нового образца понесла ощутимый ущерб, и хотя ее численность увеличилась за счет экстренных наборов, качество чинов падало. Мобилизовать все новые и новые силы становилось сложно, к тому же, новобранцы, не прошедшие необходимую подготовку и не обладавшие дисциплиной, создавали массу проблем для мирного населения так же, как и янычары.

Битва при Абукире

На фоне этих неудач вновь оживилось консервативное крыло двора, особенно его представителей окрылила неудача на фронте одного из «птенцов» системы Низам-и Джедид Кади Абдурахман-паши. В мае 1807-го года в стране вспыхнули полномасштабные волнения, а султан не решился бросить полки нового строя на их подавление. Вместо этого он пытался договориться с восставшими, что лишь подстегивало их, т.к. они видели слабость и нерешительность правителя. Бунтовщики нападали на солдат и казармы, фактически брошенные правительством на произвол судьбы.

Мустафа IV

В итоге Селим III был вынужден отречься, и на престол взошел его двоюродный брат, сын Абдул-Гамида I, Мустафа IV. Селим и многие его сторонники были взяты под стражу, а руководители мятежа – возвышены. Сохранивший верность свергнутому султану губернатор Рущука Байрактар Мустафа-паша летом 1808-го года со своими войсками двинулся на Стамбул с целью уничтожить мятежников и восстановить власть Селима. Мустафа IV не смог грамотно организовать оборону, и, видя проигрышность своего дела, приказал казнить томившегося в заточении Селима, а также своего младшего брата шахзаде Махмуда, однако тот смог скрыться. Байрактар Мустафа-паша штурмом взял султанский дворец и приказал арестовать Мустафу IV, а шахзаде Махмуд был провозглашен новым султаном Махмудом II.

Мустафа Байрактар

Свежеиспеченный султан прекрасно знал, кому был обязан троном (и, возможно, жизнью), и сделал Мустафу Байрактара великим визирем. Тот продолжил реформистские начинания Селима III, в том числе как следует взялся за в конец распустившихся янычар, чьи привилегии были основательно «порезаны». В ноябре 1808-го года янычары устроили бунт, сопровождавшийся резней и погромами в столице. В ходе этих событий погиб и сам Мустафа Байрактар, а так же некоторые сторонники реформ. Султан Махмуд же, воспользовавшись неразберихой, поквитался со старшим братцем (свергнутым султаном Мустафой IV), которого приказал по тихому убить (впрочем, помимо личных счетов Махумуд руководствовался вполне прагматичными намерениями – он опасался, что мятежные янычары сделают его брата знаменем восстания и будут пытаться вернуть его на трон). Погромы длились почти неделю, и в итоге Махмуд был вынужден пойти на уступки, а именно – свернуть реформы и восстановить все привилегии капыкулу.

После того, как мятеж затих, Махмуд долгое время не предпринимал никаких решительных действий, оставаясь очень умеренным правителем, однако на янычар он крепко затаил, и ждал лишь момента, когда его положение станет настолько крепким, что можно будет разрубить этот «Гордиев узел». Он терпеливо укреплял собственную власть и позиции преданных ему членов правительства. Помимо этого он старался ослабить влияние провинциальных губернаторов, и это ему в основном удавалось без особых сложностей, кроме некоторых исключений вроде Али-паши Янинского, губернатора Янина и фактического правителя Албании и части Греции. Для борьбы с непокорным пашой он отрядил армию, и после длившихся два года боевых действий Али-паша был вынужден капитулировать. Ему отсекли голову и доставили ее в Стамбул. На фоне всего этого бардака вспыхнуло восстание в Греции, для подавления которого султан обратился за помощью к другому сепаратисту – правителю Египта Мухаммеду Али-паше. Последний был известен тем, что являясь номинальным вассалом султана, фактически никому не подчинялся и все директивы из Стамбула считал «филькиными грамотами». Он в 1811-м году начал проводить в Египте реформы аналогичные Низам-и Джедид, для чего пошел на сближение с Францией и постоянно привлекал военных специалистов оттуда. Египетский корпус под командованием Ибрагим-паши показал отличную выучку и тактическую состоятельность. Главнокомандующим собственно султанскими силами был назначен талантливый Мехмед Рашид-паша, который смог наладить эффективное взаимодействие двух корпусов и одержать ряд побед, включая битву у Месолунги в 1826-м году. Повстанцы были разбиты, и если бы не вмешательство великих держав – Великобритании, России и Франции, выступивших единым фронтом против Порты, вряд ли греческое восстание увенчалось бы успехом.

Махмуд II

Махмуд II прекрасно видел качество египетских войск, и это стало еще одним примером необходимости продолжения реформ. Еще в 1822-м году он потихоньку начал устранять от власти представителей консервативного крыла, назначая на их места своих сторонников. Параллельно с этим он привлекал на свою сторону новых союзников из числа влиятельных людей империи – где обещаниями высоких постов, а где – простым подкупом. Наконец, когда в его руках оказалось сосредоточено достаточное количество власти и сторонников, султан принял решение бросить открытый вызов капыкулу.

Тем не менее, прежде чем перейти к радикальным мерам, султан попытался в последний раз договорится с консерваторами и янычарами по хорошему, предложив очередной план реорганизации капыкулу, предусматривавший их переобучение на манер полков армии нового строя и регулярные совместные учения для приобщения янычар к современной тактике. Этот пакет мер был единогласно принят правительством 28 мая 1826-го года.

Янычары отреагировали бурно и в июне снова подняли мятеж, однако на этот раз власть султана была велика, и действовал он безжалостно. Войска Махмуда вступили с ними в вооруженное столкновение и довольно быстро оттеснили янычар к их собственным казармам, где те заперлись. Султанские артиллеристы начали обстреливать казармы из пушек, в результате чего там начался пожар, повлекший за собой большие жертвы. Руководители бунта и их приближенные были казнены, большое количество янычар было арестовано, а остальные рассеялись по империи и занялись ремеслами и торговлей. Янычары в провинциях пробовали было сопротивляться, но их постигла аналогичная участь. Корпус, бывший некогда самой грозной силой империи, был ликвидирован армией нового образца, построенной благодаря реформам, которым янычары так отчаянно стремились противодействовать.

Слуги государевы

На протяжении всего «золотого века» османских завоеваний фундаментом военной организации империи была система тимаров10, а также специальная повинность – девширме11. Воины империи получали в свое владение лен, доходы с которого шли на поддержание их боеготовности и обеспечение надлежащей амуницией, чтобы в случае войны они могли без колебаний явиться на зов султана в войско. Система тимаров сочетала в себе экономические, административные и военные функции, и позволяла взымать налоги как в денежном эквиваленте, так и в натуральной форме. В свою очередь, это способствовало постепенному разрастанию бюрократического аппарата, т.к. требовался постоянный контроль за тем, как тимариоты исполняют свои обязанности.

На сипаха12 помимо непосредственно военной повинности ложились экономическая и административная функции – он должен был сдавать землю арендаторам, следить за тем, насколько качественно они ее возделывают, собирать с них налоги. Помимо этого тимариот исполнял функции надзора за порядком в своем лене, однако права самому вершить суд не имел. В военное время он не только лично выступал в поход, но и был обязан снарядить по тяжеловооруженному всаднику (джебели) на каждые 3 тысячи акче13 дохода со своих владений. При этом государство четко регулировало количество владетелей тимаров – сын не мог стать тимариотом при живом отце (за некоторыми частными исключениями). Также активно применялась практика ротации, когда время от времени сипахи должны были возвращать свои тимары государству, в то время как срок ожидания для получения нового надела мог составлять до семи лет. При этом, если какой то сипах умирал или погибал на войне, они могли получить освободившийся тимар лишь при условии, что не имели надела в течение минимум двух лет.

Акче Мурада II, реверс

Такая система имела некоторую общность с европейской феодальной традицией, которая основывалась на лояльности вассала сюзерену в обмен на земельный надел, однако в Османской империи вся земля считалась собственностью султана, который обладал исключительным правом передавать или отторгать ее. Это снижало риск возникновения сепаратизма в отдаленных областях империи, и не позволяло какому-нибудь сильному и влиятельному помещику делегировать себе функции султанской власти и тем самым усиливать свои позиции в регионе, угрожая целостности империи.

Акче Мурада II, аверс

Несмотря на том, что временем деградации системы тимаров принято считать XVIII век, изменения внутри нее начались еще во времена расцвета османской военной мощи. Если в третьей четверти XVI века абсолютное большинство тимаров передавалось от отцов к сыновьям, то концу столетия более половины пожалованных тимаров были признанием военных заслуг сторонних людей, а не продолжением семейных традиций. Это связано, конечно, с тем, что в этот период империя вела постоянные войны чуть ли не со всем христианским миром, что с одной стороны стабильно подкашивало число тимариотов, а с другой – позволяло выдвигаться людям, проявившим себя на войне. В этой связи «наследники» оказывались как-бы оттерты на второй план. Уже к началу XVII века случаи прямой передачи тимара сыновьям после смерти отцов стала редкостью – лишь в одном случае из десяти тимар получал отпрыск предыдущего владетеля.

Помимо этого, постепенно менялась роль и самих сипахов – к середине XVII века, когда султанская казна испытывала постоянные трудности в связи с ведением затратных войн, стала распространяться практика откупа от личного несения службы. Теперь тимариот мог не собираться на войну, а внести специальный выкуп (бедель). С другой стороны, постепенное распространение такой практики начало приводить к превышению потребностей султанской военной машины над реальными возможностями. Особенно остро это проявлялось когда империя вела войну на несколько фронтов и нуждалась в крупных контингентах хорошо экипированных бойцов.

Постепенно на смену старой системе тимаров стали приходить чифтлики14 – помещичьи владения, которые со временем стали наследственными. Новые помещики, не обязанные более ездить на войну, и передававшие землю по наследству, усиленно эксплуатировали податное население, что было особенно чувствительно в христианских владениях страны, и вызывало бунты и массовые побеги крестьян из империи.

Сипах

Однако новые войны в XVII веке принудили султанов серьезно заняться насущными проблемами системы тимаров. Для того, чтобы пополнить казну новыми финансовыми вливаниями, при султане Мураде IV началась ревизия этих владений по всей империи. Оказалось, что существенная часть наделов попросту пустовала, т.к. местные крестьяне из-за невозможности платить налоги просто разбежались, и убыточные земли оказывались брошены. Большое количество тимаров вообще оставались без заявки на владение и, находясь в таком «подвешенном» состоянии, не могли приносить доходов казне. Выход нашли просто – небольшие убыточные наделы объединялись в один более крупный, который мог приносить прибыль помещику и обеспечивать налоговые отчисления. Помимо этого была организована раздача тимаров проявившим себя на войне воинам низкого происхождения, активно «приманивали» землей янычар (правда, больше для того, чтобы спровадить их из столицы, где они нередко занимались различным криминалом). Чтобы понять масштабы кризиса этой системы, достаточно знать, что более чем 14 тысяч тимариотов, номинально отправившихся на войну с Речью Посполитой в 1621-м году, 4 тысячи выполняли административные функции, являясь по сути нон-комбатантами. Например, нередки были случаи, когда тимариот мог выставить требуемое количество воинов, но для того, чтобы обеспечивать их в походе, особенно из дальних областей империи, средств у него уже не было.

Османская артиллерия

Несмотря на это, начинание Мурада IV, в общем то, лишь замедлило распад системы тимаров. К 1654-му году число плательщиков беделя перевалило за половину, что же касается непосредственного количества наделов в империи, то если в 1475-м году оно составляло 63 тысячи, то, например, к 1610-му – сократилось до 45 тысяч, продолжа движение по нисходящей и в XVIII веке. Османские султаны, придерживаясь консервативных взглядов, несколько раз предпринимали попытки реформировать военно-административную структуру государства – в 1707-м, 1732-м, 1777-м и 1792-м. Ферман (указ) от 1777-го года запретил практику продажи офицерских чинов, сделав эти должности выборными среди держателей тимаров в каждом санджаке15, а резервные части должны были формироваться из кандидатов на получение тимара. Тем не менее, это было как мертвому – припарки. Система тимаров продолжала деградировать на протяжении всего XVIII века, а султаны не могли заставить себя решиться на кардинальные реформы, вновь и вновь обращаясь к опыту Мурада IV, несмотря на то, что эта модель давным-давно морально устарела. Наконец, Селим III принял решение об окончательном переводе системы тимаров из военной плоскости в экономическую, при нем последние сипахи выполняли чаще полицейские функции, нежели непосредственно военные, что же касается их детей, то в их отношении действовала практика поощрений при переходе в постоянный офицерский корпус, благодаря чему к концу столетия сипахи, как вид поместной конницы, окончательно исчезли из армии Порты.

Мурад IV

Изменения в социально-экономической сфере не могли не оказать влияние на характер войн, которые вела Османская империя. Ее победоносное шествие по полям Европы застопорилось в Венгрии, и постепенно перетекло в вялотекущую длительную войну, где стороны больше полагались на локальные операции и мощные крепостные укрепления с сильными гарнизонами, чем на открытые полевые столкновения. Крупные сражения стали происходить все реже и реже, и постепенно к концу XVII века Порта перешла от стратегии завоевания к тому, чтобы закрепить за собой и удержать то, что уже было подчинено. Крепости у Дуная были максимально усилены янычарами и наемными формированиями. Впоследствии, в XVIII веке, когда империя окончательно перешла к оборонительной стратегии вследствие усиления грозных соседей, таких как Австрийская и Российская империи, эта тенденция сохранялась.

Основной задачей такой позиционной войны является сохранение своих опорных пунктов, а также обеспечение взаимодействия между ними для того, чтобы их гарнизоны могли осуществлять снабжение в случае осад и перебрасывать подкрепления. Из-за того, кто характер войны менялся с мобильного на позиционный, резко возрастала значимость пехоты, которая была много дешевле конницы, и при этом обладала всем необходимым для воплощения оборонительной стратегии. В этих условия все больше возрастала роль янычар, которые были идеальным родом войск как для обороны крепостей, так и для осад, включая различные работы вроде рытья траншей.

Другим бичом сипахов как рода войск была морально устаревшая экипировка – в пору повсеместного доминирования огнестрельного оружия на полях сражений, они, как и полтора столетия назад, были вооружены пиками, щитами, саблями и т. д. При этом, многие из них просто не могли себе позволить закупить огнестрельное оружие ввиду материальных трудностей (тимариоты-сипахи, напомним, свои сборы на войну оплачивали сами). Султаны, в свою очередь, тоже не стремились помочь сипахам перейти на современное вооружение, исходя из интересов государственной безопасности – в условиях кризисов и перманентной нестабильности султанского двора, такое сильное усиление провинциальных землевладельцев могли потенциально нести угрозу территориальной целостности государства, ведь в случае серьезных потрясений и утраты Стамбулом авторитета, вчерашние «слуги государевы» могли превратиться в отлично экипированных сепаратистов. В таком положении владыки Порты между военной необходимостью и государственной безопасностью выбирали последнее – им за глаза хватало и янычар, которые уже взяли за моду устраивать бунты в любой непонятной ситуации. При этом, как уже было сказано, армии европейских держав массово переходили на мушкеты, и два главных соперника Османской империи – Австрийская и Российская империи – в том числе. В Австрии увеличивать число мушкетеров в пехоте начал еще знаменитый полководец Раймондо Монтекукколи во второй половине XVII века, а в России молодой энергичный царь Петр I в первой четверти XVIII столетия построил по европейским лекалам новую модернизированную русскую армию. Сипахам, слишком медленным в своих тяжелых устаревших доспехах, и лишенным огнестрельного оружия, фактически было нечего противопоставить шеренгам мушкетеров, ведущих плотный огонь. Тем не менее, к середине XVIII века кавалерия в общем составляла до двух пятых от общей численности османской армии, во многом, правда, за счет наемных формирований.

Раймондо Монтекукколи

С другой стороны, при определенных раскладах это численное преимущество в коннице могло играть на руку османам, т.к. на протяжении всего XVIII века доля кавалерии в армиях европейских государств снижалась, и при грамотном использовании больших масс опытных всадников султанские паши (военачальники) могли бы добиваться существенных успехов, ведь конница незаменима при глубоких фланговых охватах, окружении и преследовании неприятеля. Но для этого, безусловно, техническое оснащение этой конницы должно было соответствовать веяниям времени.

Угасание системы тимаров в середине XVIII века не обезопасило Стамбул от центробежных процессов в империи – земельные наделы, остававшиеся после тимариотов, не могли простаивать, и этот вакуум заполнили представители другого социального класса – аяны16, которые утверждались в бывших тимарах, но военной функции уже не выполняли, выставляя для султана отряды наемников. Это привело, во первых, к усилению влияния аянов в провинциях, а во вторых – к увеличению в султанской армии процента наемных формирований, которые зачастую представляли собой едва ли не откровенные банды.

Лучшие из лучших

Когда заходит речь об османской армии, первые, кто приходит на ум – янычары. Этот род войск появился в 1365-м году при султане Мураде I, и на столетия стал символом военной мощи империи. Янычары были главной ударной силой капыкулу, и во многом именно им Порта обязана своим превосходством на полях сражений в XV – XVII веков.

На первых порах янычарский корпус отличала строжайшая дисциплина – им не разрешалось жениться во время службы, а так же заниматься любыми другими делами, не сопряженными с войной или военной подготовкой. Взятые на службу в качестве султанских рабов по системе девширме, они утрачивали всяческие связи со своей родиной и корнями. Как только султан провозглашал соответствующий ферман, отобранные христианские юноши отправлялись в земли Анатолии (Малую Азию), «сердце империи», где обращались в ислам, изучали турецкие обычаи и язык. Османский источник того времени объясняет, почему набор шел исключительно среди христианских подданных империи: «Если рабами султана будут турки, то они станут злоупотреблять этой привилегией, а их родственники будут угнетать крестьян и перестанут платить налоги. Они обратятся против своих беев и сделаются мятежниками. Но если христианские дети обращаются в ислам, они становятся ревностны в вере и будут злейшими врагами для своей родни».

Янычары

Уже само название янычар (ены-чери, «новое войско») говорило о том, что они не были составной частью армии султана, а являлись отдельным автономным корпусом, который решал особые тактические задачи, мог нанести решающий удар войску противника, взять в осаду или захватить штурмом крепости неприятеля.

Тем не менее, постепенно, по мере разрастания янычарского корпуса, их качественный уровень неуклонно снижался. Этим изменениям способствовал ряд причин.

Одной из причин деградации янычарского корпуса была экономика империи. Еще в конце XVI века, в 1584 – 1586 гг произошла девальвация османского акче, доля серебра в котором снизилась на 40%. Причин для этого было несколько – во-первых, в Европу хлынуло серебро из испанских колоний в Южной Америке, во-вторых, европейские державы развивали морские торговые пути, которые обходились быстрее и дешевле, нежели сухопутные, пролегавшие через Ближний и Средний Восток, и контролировавшиеся османами. Как следствие, стоимость серебра в Европе снизилась по отношению к Леванту (Ближний Восток), что привело к скачку спроса у европейских купцов на местных рынках. Это, в свою очередь, привело к росту цен на торговых площадках Леванта. Параллельно с этим, в обращении находились монеты одинакового достоинства, но с разным содержанием серебра, что привносило дополнительную сумятицу в денежные операции. Экономику Порты лихорадило, и несмотря на ряд реформ, которые провели великие визири из рода Кепрюлю во второй половине XVII века, эти процессы было уже практически невозможно остановить. Серебряный куруш17 в период с 1690-го по 1760-й годы потерял до 40% драгоценного металла, а к 1790-му году содержал в себе лишь треть от изначальной доли серебра. Еще одной причиной инфляции можно считать демографический скачок в империи, явившийся последствием обширных территориальных приобретений, сделанных османами в XVI и XVII веках.

Главной статьей расходов империи в это время остается армия – например, на военные нужды ушло 62% из бюджета 1669 – 1670 гг, из которых, в свою очередь, 57% ушли к капыкулу. Общая доля жалования для янычар в имперском бюджете к тому времени увеличилась до 21% (за сто лет до этого она составляла лишь 10%). В то же время, число самих янычар увеличилось в семь раз, что привело к снижению уровня их жалования. Если в 1582-м году янычар зарабатывал в среднем 34 золотых в год, то к 1669-му году эта сумма сократилась до 11 золотых.

В XVIII веке расходы на армию лишь увеличивались, достигнув в 1780-х годах, во время войны с Российской империей, астрономических трех четвертей всего бюджета Порты, доля же капыкулу составляла чуть больше половины от этой суммы. Что же касается янычар, то их численность увеличилась с 50-ти с лишним тысяч (вторая половина XVII века) до 128 тысяч в 1785-м году, из чего следует нехитрый вывод, что на протяжении всего этого времени их материальное состояние неуклонно ухудшалось, что и являлось одной из причин деградации корпуса.

Янычарский ага

Янычары, чьи кошельки пострадали от затяжного экономического кризиса, были вынуждены искать сторонний заработок, что доселе не практиковалось. Элитные воины султана становились пекарями, ремесленниками, мясниками, и, что хуже, некоторая часть из них уходила в так называемую теневую экономику, проще говоря – в разный криминал. Как следствие, в XVIII веке они из мощной полевой армии превратились в полурегулярное формирование, испытывавшее затруднения с получением жалования (помимо невысокой ставки, сами выплаты зачастую проводились не в срок), и занимавшееся сторонними заработками разной степени законности. У чинов корпуса имелись существенные претензии к государству, которое, по их мнению, недостаточно заботилось о первых солдатах империи, и они все чаще стали уклоняться от выполнения своих прямых обязанностей.

Все это привело к соприкосновению интересов янычар и различных малообеспеченных представителей низов, которые, в свою очередь, видели в янычарском корпусе возможность получать определенные привилегии и уклоняться от уплаты налогов. Были известны случаи, когда злостные неплательщики из сельской голытьбы утверждали, что они – бывшие янычары, дезертировавшие из корпуса ввиду тяжелого материального положения и вынужденные заняться сомнительными делами «на гражданке». При этом султанская канцелярии один за другим издавала ферманы, запрещавшие набирать новых янычаров из турецких крестьян, пытаясь поддерживать изначальную традицию рекрутинга в корпус (впервые практика набора янычар из собственно мусульманского населения империи имела место еще в 1594-м году). Однако, несмотря ни на что, социальные границы между простонародьем и янычарами продолжали постепенно размываться. Янычары все больше сращивались с народными массами, нередко становясь проводниками интересов различных ремесленных и торговых классов, членами которых являлись сами, ведя сторонний бизнес в этих сферах экономики. При этом, продолжая оставаться грозной военной силой, они существенным образом влияли на решения османских элит и на политику султана (янычарский ага18 был одним из наиболее влиятельных людей империи). Ремесленные цехи во всех крупнейших городах Порты контролировались янычарами, они же «крышевали» продуктовую логистику, делая на этом огромные деньги. Например, одним из самых желанных постов в корпусе была должность чорбаши (полковника, букв. «суповар») 56-го орта (полка), который контролировал поставки провизии в Стамбул и попутно делал «гешефт» на продаже некоторой ее части на иностранные суда в гавани столицы. Часто процесс вхождения в бизнес выглядел так – тот или иной янычар просто вывешивал над лавкой цвета и номер своего орта, и становился партнером (и, как следствие, заинтересованным лицом и защитником) ее владельца. Помимо внутренней торговли, янычары проникали и во внешнюю, путем подкупа офицеров на таможнях. Например, Ибрагим Кетхуда, командир каирских янычар, нажил на этом свыше 50 миллионов акче в период с 1748-го по 1753-й годы (при том, что сумма налогов, перечисленных из Каира в Стамбул за то же время составила около 30 миллионов акче). При этом, каирское купечество активно стремилось проникнуть в корпус, чтобы подкрепить свое положение силой и влиянием янычар – например, брат кофейного магната Касима ас-Серайби, Абдурахман, унаследовавший бизнес после смерти брата, был янычаром.

Османские султаны и визири прекрасно видели, какой оборот принимает ситуация – попытки снизить темпы набора в янычарский корпус и внести какой то баланс в армию за счет привлечения наемных отрядов начались еще во второй половине XVII века19. С другой стороны, в связи с угасанием системы тимаров (и фактическим выпадением тимариотов из военной организации империи), правителям Порты нужно было кем то заполнять этот вакуум, поэтому несмотря на увеличение количества наемных отрядов, численность капыкулу также неуклонно росла, и в итоге получался некий замкнутый круг, приемлемый выход из которого османские султаны и визири искали весь XVIII век. К концу столетия янычары уже не были ударной силой армии султана – они превратились в городскую пехоту, уже давно не набиравшуюся из христианских мальчиков – чины корпуса передавали свое членство в нем по наследству сыновьям, которые рождались мусульманами. Проблему утраты янычарами боевых качеств и дисциплины решали путем привлечения в армию контингентов из Крымского ханства, прочих наемников, а также левендов20 («лишних людей») – маргинализированных выходцев из крестьянства и различной городской шантрапы.

Первый серьезный удар по вольностям янычар нанесли еще реформы семьи Кепрюлю во второй половине XVII века. Великий визирь Кепрюлюзаде Фазиль Мустафа-паша приказал в 1689 – 1691 гг уволить из корпуса три тысячи янычар, которые были наименее пригодны для службы. В 1701-м году визирь Амджазаде Хусейн-паша (Хусейн-паша Кепрюлю) издал ферман, который, по сути, провозглашал чистку в рядах корпуса – были уволены крестьяне, которые самовольно записались в янычары для того, чтобы не платить налоги, а также те чины корпуса, которые уклонились от участия в боевых действиях (незадолго до этого, в 1699-м году был подписан Карловицкий мир, положивший конец Великой турецкой войне). Другой мерой, ударившей по янычарам, стал указ, требовавший от янычар отправлять их претензии на наследство погибших товарищей на утверждение в султанскую канцелярию. Это было вызвано тем, что вопрос наследования имущества не был никак отрегулирован, и нередко случались ситуации, когда молодые янычары, наложившие в обход официальных лиц руки на имущество погибших товарищей, тут же выходили на пенсию с довольством, в три раза превышавшим заработок янычара, состоявшего на действительной службе. Новый закон, обязавший заверять наследственные права в канцелярии султана, установил также норму выплаты наследства – один акче из каждых десяти от стоимости имущества умершего. В феврале 1782-го года была приведена очередная ревизия корпуса, которая ставила своей целью выявить янычар, которые состояли в корпусе, но не выполняли свои прямые обязанности и уклонялись от службы. Этих людей брали «на карандаш» для того, чтобы проконтролировать их переброску на фронт во время будущих военных кампаний – просто уволить их всех для агонизирующей османской военной машины было уже непозволительной роскошью.

Эти меры пришлись кстати – в 1787-м году Порта, пытаясь расквитаться за потери предыдущих войн, начала новый конфликт с Австрией и Россией. Война, впрочем, закончилась плачевно – и без того нестабильная империя понесла огромные потери и была вынуждена заключить невыгодный Ясский мир. Эта война в полной мере продемонстрировала техническую отсталость и бессилие турецкой армии и деградацию янычарского корпуса. Те, кто некогда были сильнейшей пехотой в Малой Азии и Восточной Европе, стали опасной обузой, неимоверным грузом лежащей на плечах терзаемой кризисами Османской державы.

В XVIII веке власти Порты предприняли в общей сложности девять попыток реформировать янычарский корпус, однако эти попытки потонули в пучине повсеместной коррупции и кумовства, понизавших все административные слои страны. Сами янычары также всячески противодействовали попыткам стамбульского двора как-либо поменять положение дел. С другой стороны, они проявляли недовольство, когда султаны привлекали европейских офицеров в качестве военных специалистов (в частности – барона Франсуа де Тотта), усматривая в этом угрозу своему положению. К концу века янычары стали камнем на шее турецких султанов, но лишь Махмуд II в 1826-м году смог найти силы радикальным образом решить эту проблему, ликвидировав корпус.

Охотники за удачей

Сложная социально-экономическая обстановка в империи стимулировала увеличение количества выходцев из крестьянства, которые желали наняться в армию. Как уже было сказано выше, сил капыкулу и тимариотов далеко не всегда хватало для удовлетворения военных надобностей Порты, которая вела постоянные войны, подчас – на нескольких фронтах сразу. В XVII веке, на фоне то и дело вспыхивавших бунтов и появления большого количества маргинализированных вооруженных банд, султанские правительства всячески поддерживали стремление крестьян вооружаться для того, чтобы защищать свои хозяйства в неспокойные времена. Нередко бунтовщики собирали целые армии, как, например, во время мятежа эрзерумского бейлербея Абазы Мехмед-паши, который в 1628-м году поднял против султана войско численностью около 40 тысяч человек. С другой стороны, такая милитаризация скрывала в себе и определенные риски – вооруженные крестьяне, в свою очередь, могли стать базой для армий мятежников. Например, после мятежа Абазы Хасана-паши в середине XVII века в Анатолии у неблагонадежных лиц было конфисковано 80 тысяч мушкетов. В то же время, государство стало все чаще и чаще привлекать вооруженные крестьянские отряды на службу в качестве наемников, обозначив тем самым некий дуализм в отношении них – в зависимости от обстоятельств, эти люди могли быть и потенциальной угрозой империи, и ее надеждой на полях сражений.

Абаза Мехмед-паша

Не существовало какой-то жесткой регламентации присвоения офицерских чинов в подобных формированиях, и хотя капитан такого отряда, имевший титул бея, был подчинен паше султанской армии, он, при этом, зачастую не имел за плечами какой бы то ни было военной школы и становился офицером путем прямых выборов в качестве вожака своего отряда (подобным образом выбирали своих вожаков, например, германские ландскнехты). Это означало, что при определенных условиях и простом везении, обычный бандит мог за некоторое время сделать блестщую карьеру и стать титулованной особой. Одним из ярчайших примеров подобного вознесения «из грязи в князи» был Йеген Осман-паша, который в 1687—1688 гг сделал головокружительную карьеру от капитана анатолийской наемной банды до, сначала, санджак-бея Карахисара, затем – бейлербея Румелии (sic!), и, наконец, губернатора Белграда (все это – за два года!)21. К концу XVII века Йеген Осман и несколько других одиозных командиров были мертвы, но новый вид войск, известный как секбан (sekban) и левенды22 стал неотъемлемой часть османских вооруженных сил.

Командиры на местах были прямо заинтересованы в том, чтобы крестьянство вооружалось. Они старались сделать свои свиты как можно более большими, что увеличивало бы их авторитет и вес на поле боя. Это, в свою очередь, повышало шансы на награду от султана и карьерные перспективы. Одним и ярких примеров такой тенденции был Хаджи Омер-паша, губернатор Диярбекира в начале 70-х годов XVII века. В его личных войсках состояли двадцать три капитана со своими отрядами, и затраты на всех этих наемников составляли 13% от всех расходов в его провинции. Петроварадинский паша Али в конце того же столетия в качестве своей личной армии содержал около семи тысяч воинов. Эти процессы несли в себе двоякий эффект – с одной стороны султаны поощряли такое рвение провинциальных пашей вооружать и приводить на поле боя личные отряды, с другой, усиление этих региональных «царьков» в перспективе могло угрожать территориальной целостности государства и положению султана.

Финансовое обеспечение «домашних» левендов не было никак регламентировано, и все зависело исключительно от состоятельности того или иного наместника, который содержал это войско за счет доходов от собственных имений и земель, а также за счет незаконных поборов с крестьян. Не существовало никаких нормативов найма левендов – их количество на поле боя и боевые качества зависели лишь от состоятельности их нанимателя. Они могли самовольно наниматься к тому или иному лицу и покидать службу, сочтя, что где-то есть более привлекательные условия найма. Как следствие, эти банды зачастую слонялись по империи в поисках работодателей с наилучшими условиями, что негативно сказывалось на спокойствии в провинциях.

Османская артиллерия под Петровардином, 1716-й год

Что касается содержания «государственных» левендов, которые набирались беями, пашами и аянами в соответствии с указаниями из Стамбула, то оно состояло непосредственно из жалования и единовременной выплаты (бакшиш) при зачислении на службу. Бакшиш был нужен для того, чтобы обеспечить все потребности воина в начале кампании, в том числе – для приобретения надлежащего огнестрельного вооружения. Левенды набирались на полгода с возможностью дальнейшего продления контрактов каждые два месяца. В походах левенды получали аналогичный янычарскому рацион питания – две буханки хлеба и около 700 грамм мяса в день. Кавалеристы получали около 400 грамм мяса и рис, приготовленный на жиру, а также 6 с половиной килограмм ячменя для лошади.

Офицерская иерархия левендов в XVIII веке выглядела следующим образом: юзбаши (командир отряда в 100 человек), беш-юзбаши (отряд в 500 человек), бинбаши (отряд в 1000 человек)23.

Численность левендов, привлекаемых для кампаний неуклонно росло – если в конце XVII века под Веной их число составляло 10 тысяч человек, то, например, во время русско-турецкой войны 1768 – 1774 гг они насчитывали уже около 90 тысяч человек. В целом, что касается левендов, то здесь была ситуация во многом схожая с янычарами – они нужны были Порте в годы войн, но создавали, при этом, массу неудобства и беспокойства региональным губернаторам. К концу XVIII века стало очевидно, что военная организация империи нуждается в коренных преобразованиях, и левенды были номинально упразднены ферманом от 1775-го года, однако фактически окончательно исчезли из военной практики лишь в первой четверти XIX века.

Близкие враги

Пожалуй, самым грозным врагом Османской империи в XVIII веке стала Россия. Рассматривая это противостояние сквозь призму истории, можно найти определенный символизм – обе эти державы изначально были далеки от общеевропейских тенденций в военном деле, и обе взяли осознанный курс на вестернизацию. Но если Россия смогла пройти это путь относительно быстро, и к концу XVIII столетия уже была европейской сверхдержавой, то дорога Порты к построению армии по европейским образцам была куда более долгой и извилистой.

Тут нужно отметить, что Россия и начала свою вестернизацию намного раньше Порты. Попытки перенять те или иные приемы и инновации начались задолго до Петра I – еще в 30-х годах XVII столетия Россия закупала у голландцев артиллерию, активно привлекала военных специалистов из Европы и начинала постепенную трансформацию своей военной доктрины. Османская военная машина, хоть и переживала кризисы, начавшиеся еще в XVI веке, до поры до времени продолжала исправно выполнять возложенные на нее задачи. Однако во со второй половины XVII века делать это становилось все труднее, пока, наконец, катастрофа под Веной не стала той точкой преломления, которая размежевала собой эпоху успехов и эпоху неудач для Турции.

Театр военных действий русско-турецких войн XVIII – XIX веков

Русская армия даже во время петровских преобразований насчитывала большой процент кавалерии (около 40%), а если брать в расчет иррегулярные части татар, калмыков и казаков, то эта доля станет намного больше. Сохранение такого большого процента кавалерийских частей было продиктовано географическими особенностями – в отличие от армий Западной Европы, восточноевропейским армиям приходилось зачастую вести боевые действия на обширных территориях, в том числе и в степях (как, например, в Крыму), и в этих условиях для того, чтобы полководец мог вести мобильную войну, совершать операции на коммуникациях противника и т. д. ему были просто необходимы крупные отряды конницы.

Ярким примером необходимости учитывать географический фактор войны стали два крымских похода фаворита царевны Софьи Василия Васильевича Голицына в 1687-м и 1689-м годах. Крымский хан Селим Гирей вел с русской армией войну на истощение, уничтожая посевы и запасы продовольствия, а войско Голицына, не имя нужного количества дисциплинированных мобильных конных отрядов ничего с этим не могло сделать. В итоге в войске начался голод, и фаворит царевны потерял в первом походе в общей сложности более 30 тысяч человек, не добившись, по сути, ничего. В кампании 1689-го года он усвоил некоторые уроки, которые преподал ему крымский хан, и запас достаточное количество провианта на тот случай, если Гирей вновь подожжет поля и будет отступать. Однако на этот раз преимущество крымчаков в кавалерии сыграло по другому – войска Голицына, обремененные большими обозами, передвигались крайне медленно, чем вовсю пользовался хан, неустанно терзая их наскоками своей быстрой как ветер конницы. В условиях, когда ему приходилось играть по чужим правилам и не имея возможности переломить ситуацию в свою пользу, Василий Голицын был вынужден отступать.

Австро-турецкая война 1716 – 1718 гг

Другим крупным столкновением полевых армий Порты и России стал Прутский поход Петра I в 1711-м году. Петровская армию уже более десяти лет находилась в стадии коренного переформатирования под западные образцы, в то время как османская армия продолжала использовать традиционную организацию и методы. Казалось бы, технически прогресс был на стороне русского царя, и поход должен был закончиться победой петровской армии. Однако опять сыграл свою роль географический фактор. Армия Петра насчитывала 56 тысяч человек, где более существенную часть составляла пехота (26 территориальных полков и 4 гвардейских), кроме того царь рассчитывал на поддержку господарей Молдавии и Валахии, которые обещали привести свою иррегулярную конницу. Османская армия насчитывала по разным источникам до 120 тысяч человек, помимо этого, при ней были свыше 30 тысяч крымских татар – вассалов турецкого султана. Подавляющим количественным превосходством турки обладали и в артиллерии (407 их орудий против 122 у русских), причем артиллерийский парк османов включал и тяжелые осадные орудия, что позволяет предположить, что военачальники султана рассчитывали и на осадные действия в ходе кампании, а не только на полевое сражение. Петр рассчитывал форсировать реку Прут быстрым маршем, отчего его армия была истощена, и немалое количество солдат погибли, перепив воды с долгой дороги. И здесь как раз сыграло превосходство турецкой армии в кавалерии – пока русская армия двигалась к реке, отряды крымской конницы уже были там, и в итоге армия царя оказалась зажата между основными османскими силами и татарской кавалерией, курсировавшей у нее в тылу. После нескольких столкновений Петру стало очевидно, что вырваться из западни с боем он не сможет, ион был вынужден откупаться, дав огромную взятку великому визирю.

В условиях, когда крупные армейские силы вынуждены действовать на большом удалении от своих баз, на недружественной (или на вражеской) территории, они всегда подвергаются риску быть окруженными более мобильным противником, и в этом случае даже сила и вооружение окруженной армии уже не будут иметь решающего значения.

С похожими проблемами столкнулся фельдмаршал Бурхард Христофор Миних в 30-х года XVIII века во время русско-турецкой войны 1735 – 1739 гг. Несмотря на серию из ярких побед, армия Миниха несла огромные небоевые потери, вызванные все теми же проблемами с обеспечением (татары по старой доброй традиции опять использовали тактику выжженной земли), ко всему прочему русскую армию подкосила чума24.

Османы, хоть и воевали в основном на своей земле (мы уже говорили, что в XVIII веке Порта вела боевые действия преимущественно оборонительного характера), тоже время от времени сталкивались, как и русские, с проблемой продуктовой логистики. Как писал военачальник Ахмед Джавдет-паша, во время русско-турецкой войны 1787 – 1792 гг почти все османские крепости на Балканах и в Северном Причерноморье голодали ввиду того, что не была нормально налажена поставка зерна гарнизонам. Как следствие, не имея достаточного количества провизии, армии султана не могли вести каких-либо наступательных действий, и вынуждены были держать оборону. Многие отряды просто не доходили до фронта, разбегаясь по дороге. И чем больше русские война на протяжении XVIII столетия продвигались и закреплялись в степных областях Причерноморья, тем сложнее становилось полагаться на степь туркам, т.к. она превращалась из союзника во врага, обрушивая на подданных султана те же беды, которые она несла русским во времена Петра I.

Бой при Чесме

Как уже было сказано, XVIII век превратил Россию в одну из ведущих европейских держав, и во многом это было достигнуто форсированной милитаризации общества, старт которой дал еще Петр I, который ввел наказания для дворян, уклонявшихся от военной службы, а так же, в годы войны со шведами, установил норму в виде одного рекрута с двух хозяйств. В результате, к середине столетия Россия была самым милитаризованным государством Европы – она постоянно держала под ружьем три с половиной процента населения, в то время как среднеевропейский показатель составлял полтора процента. Процент крепостных рекрутов в русской армии в разные годы различался – в 30-х годах в солдаты забирали в среднем одного человека из 179 душ, в конце 60-х годов – одного из 150. Общее число рекрутов, набранных во время русско-турецкой войны 1768—1774 гг составило около 300 тысяч человек. При этом, до 1793-го года в солдаты забирали пожизненно, позднее срок службы был сокращен до 25 лет.

Штурм Очакова. Гравюра А. Берга, 1792-й год

Другой главный соперник Порты, Австрия, с середины XVIII века взяла на вооружение прусскую военную модель, ввела муштру и увеличила парк артиллерии. Вена смогла поставить под ружье для войны с Турцией в конце 80-х годов 300 с лишним тысяч человек. Параллельно с внедрением прусской модели, австрийцы уделяли большое внимание подготовке офицерских кадров – так, например, в 1752-м году была основана Военная Академия в Вене, а в 1760-м – военно-инженерное училище.

Штурм Хаджибея, 1789-й год

На фоне того, как усиливались ее извечные соперницы, Блистательная Порта, находящаяся в глубоком кризисе, не могла предпринимать сколь-либо эффективных модернизационных мер. С каждым десятилетием мобилизовать войска на фронт становилось все сложнее – янычары были рассеяны по всей империи и куда охотнее занимались бизнесом разной степени законности, нежели своими прямыми обязанностями, система тимаров агонизировала и готовилась отдать Аллаху душу, а наемные формирования доставляли порой едва ли не меньшие хлопоты, нежели войска противника. Нередко оказывалось, что численность войска, прибывшего на фронт, была существенно меньше ожидаемой в силу того, что часть солдат по пути дезертировала. По факту, в современной историографии до сих пор с трудом можно установить, насколько численность османских армий в кампаниях XVIII века соответствовала истине, ибо есть все основания предполагать, что она нередко была завышена, причем – самими османами25. Например, одной из причин потери османами крепости Измаил можно считать массовое дезертирство, которое ослабило силы их корпусов в придунайских областях. Нередко наемники отказывались идти в дальние походы, особенно к северным форпостам империи, таким как Очаков, так как считали, что эти территории недостаточно богаты, и там попросту будет нечего грабить. К концу столетия султанская армия больше походила на конгломерат бандитских группировок, чем на сильную дисциплинированную армию – командиры меньших рангов нередко игнорировали прямые приказы своих пашей, а то и покидали войско со своими отрядами, нередко рекруты оказывались старыми или увечными, и с каждой войной эта армия была все менее боеспособна.

В противовес этим тенденциям относительно неплохо проявляло себя региональное ополчение, сформированное на средства местных аянов. Боснийское ополчение довольно эффективно противостоял австрийским войскам в войне 1737 – 1739 гг, отряды ополченцев помогли Мехмеду-паше подавить греческое восстание в 1770-м году. Аяны также взвалили на себя существенную часть бремени по обеспечению армий на фронте – например, аян Эдирне обеспечивал за свой счет продовольствием гарнизоны Аккермана и Очакова, аян Рущука (ныне болгарский город Русе) из своего кармана профинансировал капитальный ремонт дунайской флотилии.

Штурм Измаила. Гравюра С. П. Шифляра на основе натурной зарисовки.

Создавая и обкатывая в войнах новую армию, Россия заложила фундамент для становления и собственного офицерского корпуса. Если при Петре I среди высших военных чинов русские составляли меньшинство (что было логично, учитывая то, что они являлись представителями «старой школы»), то затем приобретенный военный опыт первых лет империи позволял вспыхивать уже доморощенным звездам, таким, как Петр Александрович Румянцев и Александр Васильевич Суворов. Что же касается османской армии, то здесь мы можем наблюдать скорее обратный процесс.

До второй половины XVI века для Порты было обычным делом, когда боевыми действиями командовал лично султан. Взлет империи в это время напрямую связан с личностями талантливых правителей-полководцев, величайшими из которых были Мехмед II Завоеватель и Сулейман I Великолепный26. Однако с конца XVI столетия султаны начинают все реже лично водить свои армии в бой, Мустафа II, разгромленный Евгением Савойским при Зенте в 1697-м году был последним правителем Порты, который лично возглавлял войска на поле боя. Это отнюдь не означает, что военные успехи турок в XVIII веке были бы более значительны, если бы государи лично водили армии в бой, однако военная система, опиравшаяся ранее на личный авторитет султанов и их волю, была отдана от откуп сановникам, многие из которых были более бюрократами, чем военачальниками, к тому же, немало из них своими интригами заслуживали недоверие своих султанов, что приводило к постоянным чисткам кадров и перестановкам. С 1730-го по 1798-й годы поменялось сорок восемь визирей, а самый короткий срок пребывания на этом посту составил семнадцать месяцев. В такой ситуации даже у талантливых и преданных отчизне вельмож просто не было достаточного количества времени, чтобы провести в военной организации надлежащие изменения, да и просто в полной мере освоиться в полученных полномочиях. Только во время русско-турецкой войны 1735 – 1739 гг сменилось пять великих визирей, так что говорить о каком-то единоначалии и последовательной стратегии не приходится в принципе27. Многие из этих визирей, занявшие свои посты благодаря придворным интригам, в качестве военных командиров не обнаруживали и десятой доли той изворотливости и хитроумности, которая приводила их к власти (что и не удивительно, ведь они не были военными). Так, например, на одном из военных советов в ходе кампании 1769-го года великий визирь Мехмед Эмин-паша вообще отказался что-либо обсуждать с другими участниками, заняв позицию самоустранения, что, в итоге, не позволило прийти к какому то консенсусу относительно дальнейших действий армии. Как отмечал современник, Ахмед Джавдет-паша, многие из визирей командовавших армиями вообще не имели никакого представления о военном деле. Впрочем, были и исключения, такие как Мухшинзаде Мехмед-паша, который организовал успешную оборону в Румелии в ходе войны 1737 – 1739 гг, но подобные люди были скорее исключением, лишь подтверждавшим правило. Горькая правда состояла в том, что в XVIII веке у Порты не было военачальников такого калибра, которыми располагали ее противницы – Россия и Австрия.

Карта Российской империи с указанием территориальных приобретений по Кючук-Кайнарджийскому договору

Еще одной серьезной проблемой была увеличивавшаяся децентрализация империи. Если все действия российских полководцев на театрах военных действий были согласованы с Петербургом и подчинены общей стратегии, то провинциальные наместники в Порте зачастую не могли согласовать свои действия даже по самым простым вопросам, а нередко и прямо вредили друг другу, ставя личные интересы превыше государственных. Например, в 1741-м году, когда восточные провинции империи ожидали нападения правителя Ирана Надир-шаха, губернатор Багдада Ахмед-паша отправил армию во главе с Курт Осман-пашой осадить османский же Мосул, так как вел борьбу с тамошним губернатором за контроль над Басрой. Хусейн Джалили-паша, губернатор Мосула, за несколько лет до этого в одиночку с огромным трудом отразил вторжение Надир-шаха, его провинция сильно пострадала от войны и в его распоряжении оставалось чуть более 30 тысяч войска. Тем нем менее, он смог мобилизовать все население, созвать ополченцев и прогнать Курт Османа восвояси. Однако это подточило и без того слабые силы турок в регионе, поэтому на следующий год они не смогли выставить армию и нанести Надир-шаху ответный удар. Османские границы полыхали по всему периметру, и хотя иногда появлялись самоотверженные и достойные полководцы, способные сдерживать угрозы и временно стабилизировать положение, страна неуклонно катилась к военному краху.

В середине XVIII века русская армия обратилась к опыту прусского короля Фридриха Великого, продемонстрировавшего в ходе Войны за Австрийское наследство, что дисциплина, выучка и мобильность армии в существенной степени нивелируют недостаток финансов и могут стать ключом для победы не самого богатого государства. В ходе Семилетней войны русская армия, дойдя до Берлина, смогла продемонстрировать, что она способна отлично перенимать и адаптировать опыт соседей, чтобы потом использовать его против них самих. При этом, русские военные мужи прекрасно помнили и опыт русско-турецких войн, делая ставку, в том числе, и на мобильную артиллерию и большие контингенты кавалерии. Русская армия переняла европейский опыт построения колоннами и активно использовала формацию каре, для того, чтобы защищаться по всему фронту от неприятельской конницы. Это был синтез европейской военной практики и собственного эмпирического опыта, выработанного за годы турецких походов, и адаптированного русскими для войны в актуальных для них географических условиях.

Мемориальная доска на месте подписания договора в 1774 г., село Кайнарджа, Болгария

Что же касается османской армии, то она по прежнему строилась не из рационального принципа, но отражала собой диалог вельмож со властью. Чем ближе к султанскому знамени (или знамени великого визиря) располагал свой значок тот или иной вельможа, тем выше было его влияние. По этой же логике армия располагалась на стоянку и развертывалась непосредственно для битвы, так что в итоге войска нередко оказывались расставлены на поле не из рациональных тактических соображений, но в рамках этой традиции.

Во время кампаний, которые проводила Порта, удержать войска в повиновении и заставить их нормально сражаться всегда стоило серьезных денег. Особые трудности вызывали союзники – крымские татары. Хотя крымский хан был вассалом турецкого султана, по факту Стамбул платил Бахчисараю существенные суммы денег, чтобы гарантировать себе присутствие войск переменчивых Гиреев на поле боя. Например, участие крымского контингента в кампании 1602 – 1603 гг обошлось османской казне в три с половиной миллиона акче, помимо этого, было уплачено около трех миллионов акче в качестве личного подарка хану Гази Гирею. Но даже постоянный «подкорм» подарками хитрых и своевольных крымских владык не всегда мог гарантировать, что их войска в походе и сражении будут четко и последовательно выполнять директивы визиря. С завидным постоянством случались ситуации, когда татары, видя возможность легкой наживы, покидали порядки и бросались грабить вражеские обозы, нарушая тем самым планы главнокомандующего и подставляя под удар все его войско.

Что же касается собственно-османской тактики, то турки, хоть и были знакомы с организацией войск и тактическими приемами своих европейских противников, сами не стремились это у них перенимать. Например, в турецкой армии так и не получили распространение пешие пикинеры и штыки. Османские командиры, по прежнему опираясь на славные традиции предыдущих столетий, полагали, что эти решения врага – ничто, по сравнению с личной доблестью султанских воинов, которые разбивали европейцев на их же земле множество раз. Это непонимание значения таких нововведений как штык, впоследствии сыграло с турками злую шутку. В XVIII столетии штык стал грозным оружием ближнего боя – это уже не был багинет, вставляемый в ствол мушкета, теперь штык крепился под стволом и позволял солдату вести как огневой, так и рукопашный бой без затрат времени на необходимые приготовления. Особенно хорошо штык пришелся ко двору в русской армии – построения пехоты, ощетинившиеся штыками, сводили на нет все преимущества легкой османской конницы, которая при попытках атаковать русское каре неизменно несла тяжелые потери, напарываясь на разящую сталь. Негативно влияла на тактику султанских войск и низкая из дисциплина. Так, например, османы не проводили ночных маршей и боевые действия предпочитали вести тоже при дневном свете. Причина такого поведения была банальна – при ночных атаках и переходах командирам было сложнее уследить за своими воинами, и риск их дезертирства был многократно выше, чем при дневных операциях. Все это замедляло султанские войска и ставило их подчас в заведомо невыигрышное положение по сравнению с неприятелем.

Заграница нам поможет

Поражение в Великой Турецкой войне и Карловицкий мир, подписанный в январе 1699-го года ясно продемонстрировали османам, что нужно менять подход в системе международных отношений и по возможности перенимать опыт своих победителей. Именно с этого времени Порта начала рассылать своих послов в ведущие Европейские державы (доселе такой практики не было). При этом, в обязанности послов входила не только дипломатия – так, например, Мехмед Челеби-эфенди, посол во Франции в начале 20-х годов XVIII века28, получил директиву из Стамбула закупать европейские книги по военной организации и подготовке, а так же накапливать сведения о потенциале и возможностях французской армии. Проще говоря, это были первые робкие попытки военного шпионажа. По возвращении домой посол доложил о посещенных им маневрах французских полков, о состоянии госпиталей, которые произвели на него очень хорошее впечатление, а так же предоставил схемы фортификационных сооружений, построенных в соответствии с наставлениями Вобана29. Другим известным дипломатом-шпионом впоследствии был Ахмед Решми-эфенди – эмиссар при дворе Фридриха II Великого. Безусловно, попытки перенять опыт европейских государств могли увенчаться успехом лишь в случае, когда этот вектор развития был бы поддержан влиятельными сановниками при дворе султана. На беду немногих реформаторов, понимавших, куда катится страна, большинство влиятельных лиц Порты были настроены консервативно и не желали становиться на путь глобальных реформ. Максимум, на что они были готовы пойти – это на закупку вооружений и прочих технический средств, а также на привлечение ограниченного количества военных специалистов из Европы. Эффективность этого подхода можно охарактеризовать известным выражением про почки и «Боржоми», однако обо всем по порядку.

Нельзя сказать, что османы пренебрегали опытом Западной Европы до XVIII века – они привлекали специалистов и ранее, к тому же обычной была практика заказывать материалы для отливки орудий. Османская артиллерия оставалась одной из лучших в мире на протяжении XVI и XVII веков, и здесь вряд ли можно говорить о технологическом отставании в данной области. Скорее, туркам не хватало собственной ресурсной базы и производственных мощностей, учитывая тот факт, что империя практически без остановки вела войны. При этом, Османская империя оставалась крупнейшим экспортером огнестрельного оружия в страны Азии, Индию и Африку. Турецкие мушкеты пользовались немалым спросом и среди европейцев, во многом благодаря своей высокой мощности при выстреле.

Европейская карта Османской империи в XVIII веке

Что же касается артиллерии, то именно этому роду войск османы уделяли повышенное внимание в своих попытках проводить реформы. Принято считать, что к XVII веку османский артиллерийский парк был в большей степени представлен тяжелыми осадными орудиями, и многие считают, что турецкие инженеры в своей тяге к гигантизму зашли в технологический тупик, в то время как в Европе уже вовсю доминировала легкая мобильная полевая артиллерия. В этом есть доля истины – турки уделяли большое внимание осадной артиллерии, благодаря которой они достигли многих крупных побед, однако это не значит, что в империи не развивали также артиллерию малых калибров. Напротив, к концу XVII века турки уже практически не отливали гигантских пушек30. Наиболее распространенным типом осадных орудий к тому времени стали пушки, стрелявшие 15—20 килограммовыми ядрами, бывшие легче своих европейских аналогов. В пользу движения в сторону уменьшения калибра и веса пушек говорит и то, что к тому времени в армии Порты имели широкое распространение орудия, которые могла перевозить одна лошадь. В общем и целом, османские оружейники двигались примерно в том же направлении, что и европейские, за некоторыми исключениями – турецкие инженеры продолжали отливать орудия из бронзы, а также в государстве отсутствовала единая система калибров, что значительно осложняло как изготовление боеприпасов, так и снабжение ими действующих армий. Другой напастью для Порты был пороховой голод – если раньше Османская империя была самодостаточна в вопросах обеспечения порохом, то в XVIII веке государственные производители пороха уже с трудом конкурировали с частным рынком и перекупщиками, которые возили порох контрабандой. Все это привело государственные пороховые производства на грань банкротства, и султаны были вынуждены закупать порох у британцев и испанцев.

Что же касается иностранных специалистов, то попытки за их счет решить техническое отставание от европейских армий не прекращались на протяжении всего XVIII века. Еще в начале столетия Порте предлагал свои услуги опытный французский офицер-гугенот де Рошфор, однако сотрудничеству с ним помешали интриги французского посла маркиза де Боннака31.

В 1729-м году французский военный и авантюрист граф Клод Александр де Бонневаль прибыл в Боснию и предложил османам свои услуги в качестве военного советника. Он начинал в армии Людовика XIV, однако впоследствии перебрался в Австрию, где поступил на службу и был в числе приближенных офицеров Евгения Савойского. В частности, он был помощником Евгения в битве при Петроварадине в 1716-м году. К тому времени, как он оказался в Боснии, Бонневаль был известным в Европе человеком, поэтому упускать такую возможность турки не могли. Он был принят на службу после того, как принял ислам, чему активно противодействовал австрийский посол Тальман, который получил четкий приказ от Евгения Савойского любым способом дискредитировать француза в глазах султана и не дать ему поступить на службу в Порте. Большую роль сыграло то, что за Бонневаля «вписался» великий визирь Топал Осман-паша, и в итоге француз был принят на службу в качестве «главного бомбардира» – командующего артиллерийскими частями султанской армии и главного артиллерийского инспектора. Первым делом новоявленный артиллерийский начальник подал на имя султана докладную записку, где подробно объяснял принцип организации артиллерии в армиях Европы – в частности, во французской и прусской. При поддержке нового визиря (выше мы говорили о кадровой чехарде в империи в XVIII веке) Хакимолгу Али-паши Бонневаль начал реформировать артиллерийские войска, в частности, создал четвертый корпус бомбардиров в дополнение к трем уже имеющимся. Француз служил султану до самой своей смерти в 1742-м году, и перевел на турецкий некоторое количество европейских военных трактатов и наставлений. Помимо своих непосредственных обязанностей, Бонневаль предлагал проекты более глобальных реформ, затрагивающих не только артиллерию, но и остальные рода войск. В частности, он предлагал делить янычар на более мелкие тактические единицы и увеличить число младших офицеров в корпусе для того, чтобы увеличить мобильность элиты капыкулу. Однако напористый француз столкнулся с противодействием османской военной верхушки, которая видела в нем угрозу своему положении и традиционным порядкам, которые всех и так устраивали. Ко всему прочему, и сам Бонневаль отличался достаточно крутым и неуживчивым нравом (из-за чего в свое время и покинул французскую службу), и не всегда видел некоторые культурные и корпоративные тонкости, предлагая свои проекты стамбульскому двору. В итоге в этой борьбе на измор верх одержали более искушенные в интригах консервативные паши, и деяния француза на османской службе не переросли в глобальное реформирование армии.

Первым христианином, нанятым на службу в османскую армию стал, в середине XVIII века, французский офицер венгерского происхождения барон Франсуа де Тотт. Изначально Тотт был послан в Стамбул французским правительство для того, чтобы оценить военный потенциал турецкой армии в качестве возможного противовеса усиливавшемуся влиянию русских в Причерноморье. Барон построил оружейный завод, а также модернизировал укрепления на Дунае и в районе Дарданелл. Однако наибольший вклад он внес, создав мобильный корпус скорострельной артиллерии. Впоследствии этим корпусом ведал другой француз по фамилии Обер, однако после того, как последний отбыл на родину, все начинание чуть не захирело, как это уже случалось ранее ни раз. Положение спас великий визирь Халил Гамид-паша, который в середине 80-х годов возродил упраздненный было корпус, довел его численность до двух тысяч человек, и поставил первых набранных в этот корпус солдат инструкторами для вновь прибывших. Султан остался доволен результатом, вследствие чего были созданы условия для того, чтобы служба в этом корпусе мобильной артиллерии была почетной и престижной – в частности, солдатам установили довольно высокое жалование в 15 акче (после трех лет службы оно возрастало до 20 акче). Для отставников установили пенсию в 30 акче в месяц, для инвалидов – 40 акче. При всем своем, несомненно, положительном вкладе в дело реформирования османской армии, барон Тотт был скорее агентом французского двора и авантюристом, нежели военным специалистом. Он даже не был артиллеристом, и, по собственному признанию, впервые воочию наблюдал отливку пушек только в Стамбуле.

Чертежи фортификационного сооружения, спроектированного Тоттом для турок

Что же касается Халила Гамида-паши, то он вообще был одним из немногих здравомыслящих людей в окружении султана, и понимал, что в текущих условиях выбор для Порты предельно прост – модернизация или гибель. В частности, он активно выступал против новой войны с Россией после потери Крыма по итогам войны 1768 – 1774 гг т.к. считал, что империя еще не оправилась от поражения и не готова к новой войне, армия не боеспособна, денег нет, и куда более разумным шагом в такой ситуации будет сначала провести военную реформу, а уже затем – бряцать оружием. Он активно занимался инспекциями и укреплением крепостей вблизи границ с Россией и пытался реформировать погрязший в коррупции янычарский корпус. Помимо этого он аккредитовал основанную в 1776-м году Военно-Морскую академию, которая отныне могла выпускать высших флотских офицеров, а также привлек французских военных инженеров Монье и Лафита-Клаве для инспекции и модернизации крепостей на побережье Черного моря. Затем он дал им должности штатных преподавателей в Военно-Морской академии, хотя они не были флотскими чинами. Это было продиктовано тем, что студенты не имели фундаментального представления о военной науке, а преподавательский состав был откровенно слабым, поэтому в такой ситуации все шло впрок.

Необходимое послесловие

В XVIII веке Османская империя продолжала цепляться за старые традиции, которые в прошлом не раз приносили ей громкие победы, однако ее сановники упорно не хотели замечать объективные изменения как внутри империи, так и на ее границах, в свете которых старая система давала сбой за сбоем.

Империя унаследовала систему тимаров, которая уже не отвечала условиям времени и не могла выполнять те военные, административные и экономические функции, которые выполняла прежде. Янычары из элитного корпуса превратились в торговцев, ремесленников и криминальный элемент, и куда охотнее занимались сторонними заработками, недели выполняли свои прямые обязанности. Любые более-менее серьезные попытки реорганизовать корпус приводили к бунтам, которые нередко стоили султану власти. Отряды левендов, хоть и закрывали частично эту брешь, имели мало шансов против дисциплинированных и вымуштрованных армий России и Австрии, к тому же они нередко доставляли много хлопот местным турецким властям (не стоит забывать, что по своему составу они мало отличались от обычных банд). Что же касается крымских ханов, то это были очень ненадежные союзники, и их силы не могли считаться решающим фактором во время той или иной кампании.

Причину военного кризиса в империи следует искать в комплексе причин. О первых, как это нередко бывает, в основе всего лежит экономика. Финансовая система Порты была подорвана наплывом в Европу золота и серебра из Испанской Америки, усиление морской торговли таких стран как Нидерланды и Франция еще больше подкосили финансы империи т.к. сухопутные торговые пути на Восток, на которые она доселе опиралась, утратили свою актуальность. Прямым следствием экономического кризиса стало разрушение старых связей и механизмов военной организации, заставило людей, ранее занимавшихся лишь войной, искать себе сторонний заработок. Все это разлагающим образом действовало на армию, а также способствовало усилению окраин, что усиливало децентрализацию государства и влекло свои негативные последствия.

Вялые попытки провести модернизацию в военной системе по определению не могли дать серьезных результатов просто в силу того, что она требовала коренных реформ, а не наложения «заплат» на скорую руку. С другой стороны, любые попытки обосновать необходимость коренных преобразований тут же блокировались консервативным крылом султанского двора, которое усматривало в этом риск для их текущего положения и всячески противилось. Это был замкнутый круг, выбраться из которого мог лишь правитель, способный на решительные и подчас жестокие меры. Таким для России стал Петр I в конце XVII века, Османской империи же пришлось ждать еще сто с лишним лет, пока, наконец, в начале XIX века на престол не взошел молодой и энергичный султан Махмуд II, но это было уже другая история.

Дополнение: Логистика и финансы

Для Порты XVII век был временем больших вызовов и больших трудностей. Укрепившись на Балканах, турки потеряли Западный Иран и часть Северного Кавказа. Тем не менее, в это время османская армия продолжала оставаться достаточно сильной и еще могла наладить обеспечение своих войск, сражавшихся на разных фронтах этого огромного государства. Высшей точкой османских посягательств на Европу стала осада Вены в 1683-м году, которая, однако, закончилась для турок катастрофическим поражением. С этого момента чаши весов качнулись в противоположную сторону – Габсбурги вернули себе контроль над землями в Венгрии, Трансильвании и частью Валахии, активизировали и другие враги Порты – Россия и Венеция.

В новый XVIII век турецкая держава вошла после череды поражений и тяжелого Карловицкого мира 1699-го года, ее финансы оказались расстроены и армия теряла боеспособность. Попытки реформ начались еще в середине XVII века и продолжались на протяжении всего XVIII столетия, являя собой череду малоэффективных и болезненных попыток подлатать стены, вместо того, чтобы чинить фундамент. Тем не менее, уже в это время сложились определенные процессы, давшие дорогу преобразованиям первой половины XIX века. В частности, исчезла система тимаров, а с ней, как класс, исчезли воины-сипахи. Янычарский корпус окончательно себя дискредитировал и был в буквальном смысле уничтожен в 1826-м году.

Окончание Великой Турецкой войны принято считать концом османского военного превосходства над соседями и началом длительного спада и агонии империи. Ввиду обострившегося кризиса империя больше не могли на равных конкурировать со своими противниками на поле боя. Тем нем менее, время от времени сановники Порты обращались к опыту европейских государств – в частности, пытались вводить новые типа огнестрельного оружия, реформировать парк артиллерии и модернизации укреплений. При всех неудачах, которые постигли военную организацию империи в XVIII веке, нельзя сказать, что преобразования XIX столетия стали возможны без опоры на этот опыт.

Армия Порты в годы своего расцвета была известна хорошо отлаженной логистикой, которая зачастую превосходила европейские аналоги. При этом, чиновники империи понимали, насколько значительными факторами в кампании являются своевременная выдача воинам жалования и поставки продовольствия, для чего казна ежегодно выделяла на армию баснословные суммы, ведь государство постоянно вело войны.

Война, которую вели турки, носила сезонный характер – обычно в период с конца марта до конца сентября. Для того, чтобы не мешать маршам войск на театры боевых действий и поставкам боеприпасов и провизии, была разработана система специальных коридоров, для того, чтобы создавать меньше неудобств гражданским и доставлять все необходимое с максимально возможной скоростью. За основу при расчетах бралась протяженность кампании в 180 дней, включая развертывание и свертывание войск, задержка отправления даже на пару недель могла в перспективе вылиться в катастрофу. Ярким примером была кампания 1529-го года, когда армия Сулеймана Великолепного понесла большие потери из-за аномально рано наступившей зимы. Поэтому при расчетах старались учитывать подобные риски и не разбрасываться драгоценным временем.

Султан Селим III дает аудиенцию

Всего было шесть крупных военных коридоров – по три в Румелии (европейские провинции империи) и Анатолии вместе с восточными окраинами. При переходах армии старались распределять траффик по этим коридорам, чтобы максимально не затруднять движение по какому-то из них. На местные власти возлагалась обязанность содержать в целости и порядке эти дороги и мосты, а также снабжать армии во время переходов по ним. Для облегчения этих мероприятий были созданы несколько вспомогательных корпусов, которые ремонтировали дороги и охраняли их от бандитов. Другие вспомогательные части обеспечивали армию надлежащим количеством вьючных животных с погонщиками и осуществляли транспортировку припасов.

Как уже было сказано, обеспечение армии на марше ложилось на плечи региональных властей, местные кади (судьи) координировали заготовки и поставки провизии на пункты обеспечения, находившиеся на расстоянии восьми маршевых часов друг от друга. Помимо этого, местные жители продавали излишки продукции войскам по сниженной цене (получаемая прибыль была практически условной).

Естественно, слаженная работа этой системы зависела порой и от таких факторов как урожайность и погода (например, кампании в Румелии было объективно легче обеспечивать, чем походы в засушливых юго-восточных областях Анатолии). Одними из самых тяжелых с точки зрения продуктового обеспечения были кампании против Ирана, поскольку прилегающие к нему османские земли были малоплодородными, а вокруг всегда сновали враждебные кочевники, терроризировавшие крестьян. Поэтому правительство возлагало на соседние провинции задачу поддерживать поставками пограничные с Ираном районы для того, чтобы план кампании не оказался сорван, а войско не начало голодать. Справедливости ради стоит сказать, что это не всегда приносило нужный результат, во многом еще и из-за того, что в XVIII усилились центробежные процессы в государстве, и наместники отдаленных провинций нередко предпочитали заниматься своими междоусобными интригами, недели выполнять директивы из Стамбула.

Несмотря на то, что чем дальше армия удалялась от главных баз, тем сложнее становилось обеспечивать логистику, можно сказать, что в этом компоненте османы не только не отставали от Европы, но даже отчасти предвосхитили практику военных магазинов, созданных Ле Тьеллье и Лувуа во Франции при короле Людовике XIV. Параллельно с задачей обеспечения войск, решался и вопрос с рационами крепостей – те могли поддерживать свои запасы в надлежащем состоянии и регулярно их обновлять, продавая излишки идущей маршем армии. Помимо крепостей обеспечению войск помогала дунайская флотилия. Что же касается иранских кампаний, то здесь частично решить проблему продовольствия помогали верблюжьи караваны, которые могли длительное время следовать по пустынным засушливым областям вместе с армией.

После завершения кампании войска либо расходились по домам, либо становились на квартиры. Постепенно власти Порты все чаще и чаще были вынуждены оставлять большие контингенты войск на зимних квартирах вблизи границ, чтобы иметь возможность привлечь их в случае нападения неприятеля или самим действовать на упреждение и начать следующую кампанию как можно раньше. Такой подход требовал более тщательного планирования и контроля, т.к. в расквартированных войсках риск проблем с дисциплиной был куда выше – солдаты не испытывали большой радости от того, что вынуждены были зимовать вдали от родного дома.

Плюсом продуманной османской логистики было то, что военачальники могли концентрировать в одном месте большие массы войск, которые были обеспечены всем необходимым. При этом власти следили за тем, чтобы население не страдало от солдатских нужд. Османский солдат был приучен к дальним походом и лишениям, был вынослив и мог долго терпеть перебои с выплатами жалования (европейские наемники в таких случаях обычно тут же начинали бунтовать). В османской армии строжайше был запрещен алкоголь, что тоже благотворным образом влияло на возможность армии бунтовать, а также не отягощало ее в походе лишними повозками. Так же невелико было число нон-комбатантов, следующих за армией, в то время как за европейскими армиями порой вились целые сонмы проходимцев всех мастей, проституток и прочих сомнительных личностей. Все это облегчало логистику турецкой армии, которая сохраняла относительно высокий уровень даже в пору военных кризисов второй половины XVIII века.

В том, что касается финансирования боевых действий, османы тоже старались демонстрировать гибкость и адаптивность. Получалось, однако, не всегда. Одна из главных сложностей состояла в том, что империя была огромной аграрной страной, организованной еще во многом по средневековым принципам. Как следствие, экономика Порты была сильно завязана на натуральный товарооборот и не была в большой мере насыщена наличностью. Турки не могли, подобно ведущим державам Европы, делать огромные суммы денег на транс-континентальной торговле и банковских операциях. При этом, консервативное по своему настрою, окружение султанов не только не имело представления, как работают экономики европейских стран, но и не собиралось в этот вопрос вникать. Султаны и их министры, в свою очередь, находясь под влиянием своего окружения, не всегда были готовы проводить какие-либо кардинальные изменения.

Войны Нового времени были очень затратными мероприятиями, не обошла эта тенденция и Османскую империю. Если в 1527-м году султанская казна потратила на выплату жалования солдатам около 66 миллионов акче, то в 1660-м году эта сумма выросла до 285 миллионов. Процесс удорожания войны подстёгивала и инфляция, захлестнувшая страну в XVI веке. Правительство пыталось решить эту проблем путем введения новых налогов и внутренних кредитов, однако в полной мере эти начинания не помогли, но дали, в свою очередь, толчок народному возмущению и недовольству региональных элит. Постоянной практикой стал так называемый военный налог, который раньше вводился лишь иногда, во время особо затяжных кампаний. Помимо этого правительство переходило на сбор налогов в денежной форме, а не натуральным продуктом. В том был свой резон – помимо увеличения наличности в казне, правительство решало и проблему перевозок, ведь транспортировать деньги было проще, чем натуральные продукты.

Правительство также пыталось поправить свое материальное положение за счет введения откупа для тимариотов, не желавших участвовать в боевых действиях, а когда стало ясно, что и эти доходы не способны покрывать военные потребности государства, «под нож» пошел некогда грозный турецкий флот, скудное финансирование которого не позволяло проводить какое-либо качественное усиление.

Финансовый кризис и новые налоги порождали народные волнения, из-за чего правительству пришлось пойти на увеличение численности янычарского корпуса для обеспечения безопасности. Однако со временем эта мера дала обратный эффект – янычары столкнулись с урезанием жалования, вызванного кризисом и увеличением корпуса, поэтому им пришлось сращиваться в частным предпринимательством и криминалом, и будучи плотью от плоти этих сфер, они уже скорее защищали их (то есть – и свои) интересы, а не интересы султана.

Османская империя в XVIII веке: очерк

Восемнадцатое столетие стало поворотным моментом в истории Османской империи – на смену победам «Золотого века» пришли поражения и глубинные кризисы, сотрясавшие государство на протяжении всего упомянутого периода. Тем не менее, даже в этих условиях османы пытались приспосабливаться к вызовам эпохи, и это им в определенной степени удалось, т.к. в конечном итоге держава смогла пережить это трудное время и найти нужную точку опоры для модернизационного толчка в начале XIX века.

Война и мир

Как уже было сказано, тяжелые поражения и территориальные потери серьезно ударили по престижу империи. Было несколько причин для этих неудач. Во-первых, поток золота и серебра из Нового Света, хлынувший в Европу в XVI веке, сместил баланс сил в сторону христианских государств. Рост экономики простимулировал и развитие военного дела в Европе, поэтому османы сначала утратили свое военно-техническое превосходство, а затем и вовсе оказались в роли отстающего. Турки, известные как прекрасные матера осад, столкнулись с проблемой усовершенствования и удорожания методов обороны, вследствие чего им стало все сложнее захватывать неприятельские твердыни.

Во-вторых, европейские государства в XVIII веке, в эпоху расцвета абсолютных монархий, стали более централизованными и все менее страдали от внутренних распрей и гражданских войн. В Османской империи, напротив, на фоне глобального кризиса и слабости султанской власти (в это время империи отчаянно не хватало на троне сильных харизматических личностей вроде Сулеймана Великолепного) усиливался региональный сепаратизм и развивались центробежные процессы, вследствие чего государям было все сложнее собирать все силы в единый кулак в годину войны.

По Карловицкому миру 1699-го года империя потеряла существенную часть завоеванного во времена «Золотого века» – почти всю Венгрию, Трансильванию, Хорватию и Словению т. д. По Пожаревацкому миру 1718-го года Порта уступила половину Сербии с Белградом и Банат. В войнах следующих десятилетий потери продолжались – турки были вынуждены уйти из Азербайджана и уступить ряд территорий Ирану Надир-шаха. Кючук-Кайнарджийский мирный договор 1774-го года стал еще большей катастрофой – империя потеряла Крым (как показало время – безвозвратно) и лишилась превосходства на Черном море, отдав его северное побережье России. Вдобавок к тому, Россия добилась права утвердить православную церковь в Стамбуле и закрепила за собой право защитницы ее прихожан, что по сути являлось прямым вмешательством во внутренние дела Турции. Именно из этой, на первый взгляд несущественной уступки, впоследствии родились намерения Петербурга сделать Россию покровительницей всех христианских подданных империи, что по меткому замечанию современника «дало бы им еще одного султана, которому они могли бы жаловаться на первого». При этом Россия в статьях договора признавала султана халифом всех мусульман Крыма, ставшего де-юре независимым (а де-факто – попавшим в орбиту влияния России), но это практически не влияло на реальное положение дел. Ясский мирный договор 1792-го года окончательно утвердил Крымское ханство как составную часть Российской империи. Наконец, в 1798-м году в османский Египет вторгся сам Наполеон, и хотя эта экспедиция не принесла Франции ожидаемых дивидендов, она стала отправной точкой постепенного отпадения края пирамид от стамбульских властей.

Евгений Савойский захватывает Белград, 1717-й год

Тем не менее, туркам удавалось время от времени частично восстанавливать свой престиж – например, в 1739-м году они разбили австрийцев на Балканах, вернули Белград и ряд других территорий, отторгнутых от Порты по Пожаревацкому миру, в том же году к ним вернулась крепость Азов, ранее находившаяся под властью России.

Сильные мира сего

На протяжении почти всего XVIII века султанская власть оставалась достаточно слабой – некоторые правители стояли во главе государства лишь номинально, воздерживаясь от какой-либо самостоятельной политики и лишь утверждали те или иные указы, разработанные придворными партиями. Несмотря на то, что гаремные фаворитки и матери султанов (валиде-султан) уже, как правило, не играли такой важной роли в государственных делах, их влияние все еще могло быть существенным (как, например, во время пребывания Карла XII в пределах империи, когда буквально очарованная им султанша уговорила супруга пойти на конфликт с Россией). Вместо военных, как это было ранее, элиту империи начинают составлять бюрократы и магнаты, которые за счет своего состояния и власти могут контролировать решения правителя.

Султаны пытались подчеркнуть свою значимость в том числе и за счет реорганизации под своим патронажем паломничеств в священные для мусульман города Мекку и Медину (что должно было еще раз подчеркнуть, что именно властитель Порты является халифом всех мусульман). Во время так называемой Эпохи Тюльпанов султан Ахмед III и великий визирь Ибрагим-паша пытались, по примеру Людовика XIV, консолидировать знать под своим влиянием путем роскошных светских мероприятий. Попытки подчеркнуть свое господствующее положение над придворными проявлялись и в законах, регламентирующих ношение той или иной одежды сановниками, согласно их рангу. То же касалось и подданных других вероисповеданий – например, только мусульмане могли носить одежды определенного фасона и цветов, которые были запрещены для христиан и иудеев. Все это преподносилось как попытка сохранить традиционные устои, нравственность, порядок и иерархию в государстве. Сам султан в данном случае выступал в качестве единственного законного арбитра, регулирующего установленные рамки и каноны.

Восстание Патрона Халила

На протяжении всего XVIII века возрастала роль янычарского корпуса как силы, способной оказывать порой решающее влияние на политику государства. Параллельно с этим падала их непосредственная боевая эффективность, превращая некогда самое элитное формирование империи в инструмент придворных интриг. Янычары с каждым разом все менее охотно отправлялись на войну, предпочитая вести различные (не всегда законные) финансовые операции, и к концу столетия из опоры трона превратились в пугало для правителей. Они все больше растворялись в городской среде, становясь мясниками, пекарями, носильщиками, ремесленниками и т.д., интернируясь в соответствующие корпорации и становясь проводниками их требований. Другой важной статьей доходов янычар было «крышевание» торговых операций за отдельную плату, приносившее баснословные доходы. Янычарский ага присутствовал на всех государственных советах.

Провинция

На протяжении всего XVIII века в империи усиливались центробежные процессы, сдвигая фокус власти из Стамбула к провинциям. В провинциях возвышались собственные сильные и влиятельные правители, такие как Али-бей в Египте, Али-паша Янинский на Балканах, род Джалили в Мосуле и т. д.

Правители прибывали в свои провинции в качестве наместников, назначенных центральной властью, и «пускали корни» на местах. Некоторые впоследствии теряли свое положение, что было характерно для ситуации политической «чехарды» в XVIII веке. Другие поднимались до постов региональных правителей с самых низов, как, например, семья Джалили в Мосуле, семья аль-Азм в Дамаске и семья Караосманоглу в западной Анатолии. Некоторые набирали такую силу, что в дальнейшем как-то пошатнуть их положение для Стамбула становилось очень трудно, и верховная власть вынуждена была идти с ними на переговоры по тем или иным спорным вопросам. Другой категорией региональной элиты были представители старых родов, которые были влиятельны в тех или иных областях еще до того, как туда пришли османы, и затем были инкорпорированы в правящие круги Порты. Наиболее широко представлена эта категория была в европейских частях империи, например – в Боснии и Албании. Еще одной любопытной категорией османской знати были мамлюки. Они управляли Египтом задолго до того, как туда пришли турки, которые их изгнали или обратили в рабов. Затем, тот или иной высокопоставленный чиновник, приобретая раба, обучал его премудростям военного дела и администрирования, для того, чтобы тот мог эффективно ему служить. В определенный момент такой раб мог получить свободу и служить в аппарате наместника уже как вольный человек. В перспективе, эти люди могли достигать достаточно высоких постов, как это было с Ахмедом Джезар-пашой, губернатором Акры в конце XVIII – начале XIX вв, который начинал свою службу среди мамлюков Али-бея Египетского.

Али-паша Янинский

Господари Молдавии и Валахии, хоть и назывались рабами султана, по сути были вассалами, которые платили в казну дань, однако после Прутского похода Петра I, во время которого русский царь договаривался с ними о совместных действиях против турок, они были отстранены от власти. На смену им Стамбул назначил богатых и влиятельных выходцев из православной греческой общины, проживавшей на улице Фенер в столице. Новые назначенцы правили княжествами на правах автономий в обмен на регулярную уплату налогов, и ввели на подвластных территориях одну и самых тяжелых форм крестьянской повинности, которые вообще существовали в империи.

С конца XVII века султаны начали делегировать право взымать налоги с подвластных территорий самим наместникам в обмен на отчисления в казну. Тем самым Стамбул поддерживал лояльность влиятельных семей в этих провинциях, позволяя им получать сверхприбыли за счет этой почетной привилегии. Однако чем больше империя погружалась в кризис, вызванный постоянными войнами, которые часто были неудачны, тем больше слабела связь центра с окраинами. Ко второй половине столетия некоторые губернаторы были подчинены султану лишь номинально, преследуя порой свои собственные политические цели (и даже воюя между собой, причем, нередко – в то время, когда их войска были нужны на главных фронтах империи).

Вера

Другой головной болью османских султанов было набиравшее популярность движение ваххабитов, поддерживаемых саудовской династией, которая отказывалась признавать султана халифом всех правоверных. Мухаммад ибн Абд аль-Ваххаб, уроженец центральных районов Аравийского полуострова, проповедовал необходимость возвращения к принципам раннего ислама. Он утверждал, что современные мусульмане забыли Бога и основы веры. Его проповеди всерьез беспокоили османских султанов, которые претендовали на моральное главенство над всеми мусульманами мира. Число последователей Ваххаба росло, и они начали совершать набеги на территории, сопредельные с оманскими границами. Аль-Ваххаб утверждал, что Мекка и Медина, находившиеся под турецким протекторатом, были полны непотребств и немусульманских символов. Он обвинял османских султанов в извращении традиционного ислама и призывал своих последователей «очистить» священные города и свергать султанскую власть везде, где получится. Для этого заключил союз с Мухаммадом ибн Саудом, чьи потомки захватят власть в священных города в 1803-м году.

Османская карта Европы начала XIX века

Для Стамбула ваххабиты были угрозой не меньшей, а может и большей, чем самый отъявленный сепаратист, просто в силу того, что они отрицали легитимность османских правителей как таковую и называли их чуть ли не еретиками, что очень сильно било по духовному авторитету последних в исламском мире. В ответ на это султаны усиливали охрану паломников и с середины XVIII века во внешней политике стали чаще делать упор на своей роли халифов всех правоверных.

Использованная литература

Ágoston, Gábor, Guns for the Sultan, Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Black, Jeremy, A Military Revolution?: Military Change and European Society, London: Macmillan, 1991.

Chandler, David, The Art of Warfare in the Age of Marlborough, London: B. T. Batsford Limited, 1976.

Childs, John, Armies and Warfare in Europe 1648—1789, Manchester: Manchester University Press, 1982.

Howard, Douglas, The Ottoman Timar System and Its Transformation, 1563—1656, Ph. D. diss., University of Indiana, 1987.

Murphey, Rhoads, Ottoman Warfare 1500—1700, London: UCL Press, 1999.

Suraiya, Faroqhi, The Ottoman Empire and the World around It, London: I.B. Tauris & Co Ltdб 2004.

Грачев В. П., Балканские владения Османской империи на рубеже XVIII—XIX вв., М: Наука, 1990.

Гудвин Дж., Величие и крах Османской империи. Властители бескрайних горизонтов, М: Колибри, 2013.

Желтяков А. Д» Петросян Ю. А. История просвещения в Турции (конец XVIII – начало XX в.). М, 1965.

Литаврин Г. Г. (ред), Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в., 1998.

Миллер А. Ф. Мустафа-паша Байрактар. Оттоманская империя в начале XIX в. М.-Л., 1947.

Михнева Р Россия и Османская империя в международных отношениях в середине XVIII века. М., 1985.

Петросян Ю. А. Османская империя, М.: Алгоритм, 2013.

Петросян И. Е., Петросян Ю. А. – Османская империя – реформы и реформаторы, М,: Наука, 1993.

Новичев А. Д. История Турции. Т. I – IV. Л., 1963—1978.

Шеремет В. И. Османская империя и Западная Европа (вторая треть XIX в.). М., 1986.