Оглавление

ПРОГУЛКИ В ПЕЩЕРАХ ПАМЯТИ

ПО ПРОСЬБЕ МОИХ СЫНОВЕЙ

ПЕРВЫЙ ВКЛАД В СЕМЕЙНУЮ РОДОСЛОВНУЮ

«Хорошая у меня была жизнь!

Я таких жизней штук сто прожил бы и не устал!»

ЭТИ ВОСПОМИНАНИЯ Я ПОСВЯЩАЮ СВОЕЙ ЛЮДМИЛЕ,

КОТОРАЯ СТАЛА ДЛЯ МЕНЯ ВСЕМ,

ЧТО БЫЛО И ЕСТЬ ПРЕКРАСНОГО В МОЕЙ ЖИЗНИ,

И ОСТАВАЛАСЬ НА ВСЁМ ЕЁ ПРОТЯЖЕНИИ

САМЫМ ПРЕДАННЫМ И ЛЮБЯЩИМ МЕНЯ ЧЕЛОВЕКОМ

«Идеально прожитая жизнь — это жизнь, прожитая второй раз в воспоминаниях, которые ты же сам и написал».

«Один из секретов Жизни заключается в том, чтобы оставить о ней хорошие воспоминания».

Мой дар убог, и голос мой негромок,

Но я живу, и на земли мое

Кому-нибудь любезно бытие.

(Е. А. Баратынский)

Началось всё с того, что я, став пенсионером, пообещал своим сыновьям из­ложить письменно некоторые эпизоды прожитой мною жизни. Как редкую во все времена возможность предоставить им и внукам дополнитель­ные сведения нашей семейной родословной. Ну, а лично для себя, в мыслях, в воспоминаниях прожить свою жизнь вторично.

Задача эта не из лёгких. Хорошо, что я к тому времени обзавёлся прекрасной установкой на то, что «даже если такой замысел и не удастся, то сладостно само стремление к нему».

Разговор между нами об этом произошёл в год моего 60-летия, летом 1998 года, на нашей семейной даче под Рязанью.

Это было прекрасное время. Мы с женой пенсионеры. Наши взрослые дети со своими семьями рядом с нами в летних отпусках. Вокруг густая, пахучая зелень садов, полей, лесов. Вдо­воль солнца, воздуха, родниковой воды, ближние и дальние прогулки, купания в тёплых дачных прудах и много лёгких раз­говоров на разные темы.

Среди них случались и воспоминания близкого и далёкого прошлого. Они-то и подвели к идее о том, что пенсионеру не придумать лучшего занятия, чем, коротая зиму, писать не спеша свои воспоминания о прожитой жизни. Ведь даже у Достоевского в его «Бедных людях» есть такие строчки:

«…что я теперь в свободное время делаю? Сплю, дурак дураком. А то бы вместо спанья ненужного можно было бы и приятным заняться. Сесть бы, да и пописать. И тебе по­лезно, и другим хорошо».

Идея оказалась заманчивой, брошенное семя стало прорастать мыслями, в голове поселилась постоянная забота об этом. А тут и лето незаметно ушло. Дети разъехались. Пришёл задум­чивый и светлый сентябрь. Свободного времени заметно прибави­лось. Даже днём можно просто так посидеть в саду на пеньке от спиленного дерева, думая о своём.

Тишина. Вокруг ковёр из опавших листьев. На солнечных местах чернеют комья перекопан­ной земли. На кормушке для птиц нетронутый корм. Сумерки теперь приходят рано и своим осенним холодком выпроваживают из сада в дачный домик.

Здесь, за круглым столом, при электрическом свете можно ещё долго читать, писать, а лёжа на диванчике с закрытыми глазами, вспоми­нать своё далёкое прошлое и думать о нём. И ориентиры моего книжного чтения с этих пор стали меняться. Всё, что намекало о прош­лом, стало задерживать мой взгляд и притягивать моё внимание. Кое-что я начал выписывать в отдельную тетрадь.

Самая первая выписанная фраза выражала призыв:

— Давайте вспоминать, иначе мы просто так и не поймём, кто же такие мы!

Было приятно сознавать, что кто-то, кроме тебя, тоже был увле­чён тем же делом. Скоро в моей тетради появилось много мыслей, которые в боль­шинстве своём были близки мне по духу и, кроме того, поддержи­вали меня в моём начинании:

— Я давно уже нахожусь в состоянии воспоминаний.

— Я не спеша собрал с волненьем воспоминанья и дела.

— Воспоминания безмолвно предо мною свой длинный свиток развивают.

— Я рад теперь ночному бреду — воспоминаньям давних лет.

— Я сладко усыплён моим воспоминаньем.

— Не сами ли мы своими воспоминаниями создаём свою жизнь.

Встречались и такие мысли, от которых веяло пессимизмом, неверием, тоской:

— Прошли года, прошли года — и ничего не подарили.

— Какие б чувства ни таились тогда во мне — теперь их нет.

— На что нам вспоминать свои волненья, надежды глупые первоначальных лет

Подобные мысли не смогли увести меня в сторону от намечен­ного дела. Я им не верил. Во мне всё больше и больше укреп­лялось желание вспоминать, обращаясь назад в далёкое прош­лое.

Наконец пришёл тот день, когда я сел за стол и взял в руку карандаш. Я привык к тому, что любое повествование начинается со вступления, и начал выстраивать то же самое. Но вступление у меня никак не получалось. Было исписано много бумаги, потрачено много времени, но каждый раз меня что-нибудь не устраивало. Так один за другим было заб­раковано четыре первых варианта.

То мне не нравился приём, который я использовал.

То мозолила глаза натянутость текста.

То язык казался тяжёлым и корявым.

То нарисованные образы приторными.

То появлялась потребность внести дополнение в то, что уже написано.

То хотелось подойти ко всему с другой стороны.

А время шло, и продвижение вперёд было ничтожно малым.

Выслушав мои сетования по этому поводу, близкие мне люди посо­ветовали отбросить все претензии к написанному тексту и писать, не останавливаясь и не делая анализа написанному до оконча­ния всей работы в черновом варианте.

Я так и сделал. Работа пошла и быстрей, и лучше.

Большую помощь работе, моему внутреннему желанию «вспоминать» помогала в то время «моя болезнь», моя ностальгия. Она поселила во все уголки души сентиментальную грусть о недав­нем прошлом после того, как мы с женой после 35-летнего про­живания в городе Магадане перебрались недавно на житьё за 10 тысяч километров западнее Магадана в город Рязань.

Когда душа тоскует воспоминаниями о недавнем прошлом, то легко погружаться мыслями и в более давние времена. Так я впервые, блуждая в «пещерах» своей памяти, вдруг ясно увидел и прочувствовал свою самую первую ностальгию, которой пере­болел давно, ещё в 1958 году, когда мне было всего 20 лет.

В холодном феврале того далёкого года я, как и теперь, тоже резко поменял своё место проживания. Из родных мест Северного Кавказа, из красивого города Пятигорска я переехал на са­мую мрачную территорию всего Дальнего Востока, в Магаданскую область — Крайний Северо-восток страны. В тот раз моя первая ностальгия дала о себе знать не сразу.

Первое время я чувствовал себя на этой, новой для меня земле, путешественником, который, преодолев длинный путь от Кавказа до Колы­мы, переполнен экзотикой дороги. Позади осталось восемь часовых поясов, и вот передо мной та загадочно-жуткая, холод­ная, чужая земля. Но ведь я здесь временно. Заброшен сюда стечением обстоятельств. Скоро в обратный путь. Через год, максимум через два года, я должен буду вернуться к трём белым акациям у окон родного дома и тому душевному спокойствию, которое даёт тебе твоя маленькая родина.

Но всё сложилось совсем по-другому.

Скоро я из туриста стал жителем глухой таёжной глубинки с постоянной пропиской в паспорте и тя­жёлой, незнакомой мне до этого работой. Мосты сожжены, пути назад отрезаны, вокруг только белые, скованные пятидесятиградусным морозом сопки, барачный посёлочек на обочине печаль­но знаменитой Колымской трассы да горстка людей.

Все непри­вычно и чуждо. На мне тёплое, с начёсом, китайское нижнее бельё. Ватные брюки (о существовании которых я даже не предполагал). Просторная телогрейка. Толстый свитер с высоким, плотно облегающим шею воротником. Валенки с двойной подшивкой на подошвах. Меховая ушанка на голове, длин­ный шарф и меховые рукавицы. Я — промывальщик-пробуторщик разведучастка прииска «Большевик» Сусуманского района Магаданской области. Жильё моё — койка с тумбочкой в барачном общежитии.

Один за другим потекли дни с непривычно для меня ранними подъёмами.

Кромешная тьма, тяжёлое дыхание на сильном морозе, хрустящие клубы воздуха изо рта; на бровях, ресницах и в носу ледяные сосульки. Под ногами, еле различимая на плотном снегу, узкая пешая тропа, виляющая между тесно сдвинутых отвалов и сопок, которая через 12 километров оканчивается в узком каньоне, где нахо­дится место моей первой работы на Колыме. Сама работа тяжёлая и грязная, вся под открытым зимним небом у разведённого костра, в клубах дыма и пара. Над костром закоп­чённая металлическая полубочка с растопленной снего­вой водой, в которой нужно в течение светового дня в деревянном лотке промывать замороженные куски грунта в поисках золотой пыли, — вот работа промывальщика. С наступлением новой темноты обратный путь в сторону посёлка — всё те же 12 километров пешком. Четыре часа ежедневной пешей ходьбы в полном молчании — это много мыслей в голове, и почти все они болезненно-нос­тальгического происхождения, больно сжимающие сердце тисками тоски по недавнему прошлому.

Но самый пик ностальгической тоски приходится на ночное время в холодной и жёсткой постели. До позднего часа голова работает в режиме воспоминаний. Одна картина сменяет другую, терзая душу и не давая уснуть даже при сильной усталости после изнурительной дневной работы. Голубое небо далёкой ро­дины; калитка родного дома, за которой яблоневый сад; скамья под большим кустом сирени, запах обеда из летней кухни, зна­комые голоса, родные лица.

Но чаще других возникает, долго и отчётливо видится и снова повторяется с самого начала одна простенькая картина: над Пятигорском полыхающее зноем небо, у подножья Машука маленькая безлюдная поляна, вся в густой траве и полевых цветах. Внизу, и близко, и далеко, красавец город. Вокруг тихо и безмятежно, словно под лучами солнца всё вокруг погрузилось в нескончаемые грёзы. Я лежу в траве вверх лицом и смотрю в спокойную, прохладную и зовущую бездон­ную голубизну неба. Время от времени чувствую на своём лице лёгкое, приятное и прохладное касание горного ветерка. Во всём теле молодая, упругая сила, а в сердце тёплая волна спокойного счастья и тихая радость. Зачем я сейчас не там, а здесь? Губы дрожат, по щеке сползает беззвучная слеза. Тяжело и страшно.

Ностальгическая болезнь разучила меня в то время улыбаться. Долгое время лицо моё оставалось грустным и хмурым.

Всё это было давно.

А теперь, через много-много лет, уже в городе Рязани, моя ностальгия повторилась, но в обратном географическом порядке. Тогда, очень давно, я тос­ковал по югу, а теперь меня сжигала ностальгия по Магадану, по Охотскому морю. Вновь, как и тогда, все мосты сожжены, все пути назад отрезаны. Опять, как и тогда, во тьме и тишине глухой зимней ночи приходит ко мне ясно и чётко недавнее прошлое, главным симво­лом которого на этот раз является не поляна на склоне горы Машук, а холодное Охотское море в бухте Нагаева.

То море, которое уходит от крутых берегов этой бухты за горизонт и за много километров от побережья переходит в Великий (Тихий) океан, который катит и катит свои волны тысячи и тысячи километров до берегов двух Америк.

Я стою на высоком берегу этой бухты. Из дальних океанских далей с невероятным напором и гулом несётся шквалистый ветер, наду­вая тугим конусом за моей спиной капюшон куртки. Сильно при­щуренные глаза видят низкое, тёмно-серое небо и тонкие плети хлёсткого дождя. От далёкого горизонта к берегу, увеличиваясь в размерах, катятся одна за другой гребни волн, летят охапки пены над их белыми спинами, в ушах свист и вой свирепого ветра, а на душе покой и радость, в сердце отвага, и настроение хоть куда!

А вот другая картина. Море спокойно. Я стою на влажном песке у самой кромки прилива. По поверхности моря скачут солнеч­ные блики, вода отдаёт прохладой и солёным привкусом. Лениво дрейфуют вдоль берега сытые чайки. Неподалёку зарылся в песок, по самую ватерлинию, списанный по старости ветеран моря — рыбо­ловный сейнер «Хрусталь». У ветерана в левом борту пробоина, но уцелевшие стёкла бортовых иллюминаторов сверкают на солнце как ордена на груди, и сам он тянется ввысь из своего плена высокой надстройкой и мачтой.

Ностальгия наполняет мои мысли болезненными чувствами и пережи­ваниями, слегка всё идеализируя и приподнимая над повседневной будничной жизнью. Вот она-то, эта ностальгия, очень помогла мне чувственно на первых порах, и облегчила, таким образом, мою работу над воспоминаниями.

А жизнь на новом месте, в краях рязанских, шла своим чередом. В конце сентября состоялся переезд из дачного домика в город­скую квартиру. Понадобился целый месяц, пока жизнь в городе вошла в свою колею и стала привычной. Я снова занялся своими «Прогулками…».

Огонь погашен, под тобой тёплая, мягкая постель, обе руки за головой, глаза закрыты — и начинается, удивительное действо: ты погру­жаешься в пещерные, тёмные и тихие глубины своей памяти. Затем ощупью, при скудном свете внезапно оживающей давности, медленно начинаешь двигаться тропинками далё­кого прошлого.

С удивлением видишь самого себя. Видишь другие, так хорошо знакомые тебе когда-то лица. Слышишь их раз­говоры, узнаёшь знакомую интонацию их голосов. В голове сам собой начинает скла­дываться текст повествования обо всём только что увиденном.

Далёкая память детства. И почему-то всегда радостная, даже если она была грустной. А за окном стылый ноябрь засыпает мёрзлыми листьями улицу и тополиный парк — любимое место степенных ворон. Над голыми стволами деревьев постоянно висят малоподвижные, тёмные об­лака.

Работа над «Прогулками…» шла сё лучше и организованней.

«Ночными бдениями» собирался и накапливался солидный материал, а днём он ложился на бумагу. Моё прошлое дополнялось все новыми картинами, и большинство из них виделось мне в радостных, солнечных тонах, а некоторые ещё и в музыкальном обрамлении старого, но не забытого песенного репертуара.

И было так здорово!

Та забытая прошлая жизнь на фоне милых старых мелодий открывалась мне своей романтической стороной, отзывалась в душе щемящим чувством и добавляла мне делового азарта.

Скоро я перешёл работать за другой стол подальше от работаю­щего телевизора и ближе к теплу печи и отопительной батареи. Теперь каждый день за другим окном я видел не тополи­ный парк, а голую берёзовую рощицу и уходящую на восток зим­нюю картину неба.

Однажды, ближе к вечеру, это небо вдруг очистилось от тёмно-серого мрака и на открывшемся бездонном и голубом небосводе воссияло яркое-яркое солнце, как предвестник заблудившейся весны. С небес повеяло теплом и ослепительным светом. Невольно опускаешь глаза вниз, ищешь весенних примет на земле, а там всё тот же снег да те же продрогшие берёзы. Но уже через минуту эта «шутка природы» скрылась за новой тёмной завесой. Сидишь и чувствуешь, что этот краткий, слу­чайный проблеск весны оставил после себя в душе тепло и ра­дость. В голове, вопреки грустному Гоголю, в душе зазвучала, запела крылатая фраза:

«Хорошо жить на этом свете, господа!»

Начало

«Когда постоянно вспоминаешь и вспоминаешь, то вспомнишь то, что было ещё до твоего рождения»

Родился я в Крыму, в самой середире лета.

Место моего рождения — город Керчь.

Время рождения — 16 июля 1938 года.

Июль в Керчи — это изнурительный зной, высокие облака над морем. Неподвижный, раскалённый воздух с терпким запахом пыли и солёной морской воды. Беспокойные душные ночи. Медо­вый запах липы сразу после южной очистительной грозы с её желанным и коротким ливнем.

Июль в Керчи — это тысячи пышных цветов на городских клум­бах. Колючие головки чертополоха за городской окраиной. Вечерняя «скрипичная» музыка кузнечиков. Лёгкие освежающие ветерки на вершине горы Митридат и Чёрное море с его горячими песчаными пляжами.

Керчь — город-долгожитель. Основан ещё древними гре­ками, как один из опорных пунктов на черноморском побе­режье во времена их дальних морских путешествий. Керчь расположена на берегу узкого пролива, который соеди­няет два моря — Чёрное и Азовское. Этот же пролив отделяет южный берег Крыма от Кавказского побережья. Над городом и проливом главенствует гора Митридат. На противоположном бере­гу Керченского пролива хорошо видна Тамань (древняя Тмутара­кань), описанная Лермонтовым. С вершины Митридата видно, как Керчь длинной лентой плотно прилегает к морю.

Главными объектами приморской части города являются металлургический завод имени Войкова, морской порт и пляж.

Как представляется мне теперь, история с моим рождением начиналась в конце «бархатного сезона», осенью 1937 года.

В первое воскресенье октября на городском стадионе играли в футбол две местные городские команды. В этой игре победила команда Металлургического завода имени Войкова. Часть зри­телей задержалась на своих местах, чтобы посмотреть про­цесс награждения победителей.

Вечерело. Солнце медленно осе­дало за вершину Митридата, бросая лучи вверх. Западная часть неба багровела красивым переливчатым закатом. Со стороны танцевальной площадки доносились звуки духового оркестра. Томные мелодии срывали со своих мест на стадионе наибо­лее мечтательные и нетерпеливые души и уносили их навстречу танцевальному празднику.

Несмотря на такой соблазн, часть зрителей оставалась на своих местах, аплодируя игрокам, получавшим грамоты и подарки.

Черноволосая, тёмно-коричневая от загара девушка преподнесла молоденькому капитану заводских футболистов букетик осенних цветов. Капитан команды, молодой парнишка, долго тряс её руку, смеялся и, наклоняясь к ней, что-то говорил, скорее всего, приглашал её на танцы.

А солнце уже скрылось за горой Митридат. День угас. Стадион опустел. Вдоль пешеходных дорожек парка и вокруг танцевальной площадки зажглись огни.

Оркестр исполнял одну мелодию за другой почти без отдыха.

Молодые люди (тот парень и та девушка) нашли друг друга в плотной массе танцующих, соединили свои руки, улыбаясь, и не сводя глаз друг с друга. Поздним вечером, уставшие и счастливые, они уединились на верхушке южной трибуны стадиона.

Внизу, совсем рядом, блестел под луной Керченский пролив. По ту его сторону про­падал во тьме Кавказский берег и лишь в одном его месте, у самой воды, высвечивала реденькими огоньками прибрежная Тамань. Лунная дорожка дрожала в ночной ртутной воде. А там, где уже начинались воды Азовского моря, её неровные края ломались, и вся она дальше рассыпалась яркими, прыгающими над тёмной водой искрами.

Парнишка был местный, керченский. Шёл ему восемнадцатый год. Чуть ниже среднего роста, с легкоатлетической фигурой, прият­ным худощавым лицом, внимательными улыбчивыми глазами и рас­полагающей к себе манерой разговора. Недавний выпускник средней школы, поступил работать на металлургический за­вод, и был полон надежд и молодого горения.

Звали его Женя.

Девушка (по национальности гречанка). Жила с родителями в городе Джанкое, недалеко от Керчи. Невысокая, смуглая, с привлекательным лицом южанки, мягким, добрым взглядом тёмных глаз. Шёл ей тогда двадцать третий год.

Звали её Вера. Вера Такчианиди.

В Керчь она приехала для учёбы в металлургическом техникуме при заводе имени Войкова и жила в общежитии.

Те осенние южные ночи стали для них бесконечным, бессонным, желанным свиданием. Местом свиданий стала вершина горы Митридат. Вокруг ночная тишина, с моря дует прохладный уже ветерок, над головами тёмное осеннее небо с тусклыми звёздами, и они — Вера и Женя. В эти ночи, в глубокой тайне, неведомой даже им, уже зарождалась новая человеческая жизнь. Это была моя Жизнь. Очень скоро они стали моими родителями.

Керчь

Из родильного дома меня доставили вместе с мамой в частный домик на улице Чернышевского N8. Эта узкая приморская улица петляла у самого подножья горы Митридат.

Здесь проживала семья Крашенинниковых –мой молоденький отец, его мама Лукия Семёновна (баба Луша) и отчим отца — Валентин Семёнович (деда Валя).

История этой семьи начиналась тут же, в Крыму, ещё в годы граж­данской войны. Молодая и привлекательная Лушенька в 1919 году тайком от родителей встречалась с белогвардейским офицером по фамилии Федосеев. Но в следующем, 1920 году, их «роман» оборвался. Крым был занят войсками Красной Армии, и Федосеев бесследно исчез. В этом же году Луша родила мальчика.

Через несколько лет, с маленьким ребёнком на руках, Луша вышла замуж за Валентина Семёновича Крашенинникова. Он обладал спокойным, мягким и покладистым характером, да к тому же никогда в жизни не пил и не курил. Он усыновил мальчика Женю, дал ему свою фамилию и своё отчество. Поселились они в городе Керчи, купив на сбережения Валентина Семёновича домик с небольшим садом и огородом. Дедушка посту­пил на работу в рыбный порт, а бабушка Луша вела всё домаш­нее хозяйство.

В домике под горой Митридат я сразу попал в заботливые руки любящей бабушки, которая лелеяла меня первые три года моей жизни. Для неё я был превосходной степенью всего, что только можно было придумать: золотцем, куколкой, месяцем ясным, радостью ненаглядной, Жекусенькой миленьким и тому подобное.

Она сама шила мне платьица и наряжала меня в них. Она поила меня фруктовыми и овощными соками, которые сама выжи­мала. Она ежедневно растирала в стакане из свежих яичных желтков с сахаром «гоголь-моголь» и кормила меня с ложечки сладкой, вкусной жёлтой пеной.

А тем временем в моей жизни наступила моя первая осень — цветастая и тихая. Ушёл зной. Опустели пляжи. В парке смолкла музыка по вечерам. Поубавилось летнего многолюдья и суеты. Ветер подметал городские улицы, шурша сухими листьями.

Жизнь моя из нашего садика переместилась до будущей весны в тёплый домик. Всё это время, кроме бабушки, в свободные часы со мной нянчились мама, папа и дедушка.

Отец мой был единственным ребёнком в семье.

Страстно любимый и набалованный своей мамой, он рос капризным, требовательным и эгоистичным. Красивое худощавое лицо с налётом благородства. Немало ярких природных задатков, как по уму, так и по характеру. Лёгкость и непринуждённость в общении с людьми любого возраста. Гуманитарный склад ума, любовь к поэзии и музыке, начитанность и хорошее владение устной речью. Он знал много мест наизусть из «Евгения Онегина» и часто к месту цитировал отрывки из него. Любил шумные, весёлые компании, солёный юмор, пение под ги­тару. Импульсивный, холерический темперамент выводил его в среде молодёжного окружения на видное место. В своих увлечениях был порывистым, нерасчётливым и бесшабашным. Но если увлечение подводило его к границам глупости или опасности, он хорошо чувствовал это, и его бесшабашность резко обрыва­лась. Он сразу становился другим человеком — осторожным, рас­чётливым и волевым. В ситуациях предсказуемых и ясных был смел и напорист. В ситуациях сложных, где требовались риск и отвага, никогда не шёл напролом, тем более до конца: или сворачивал, или отступал. Там, где жизнь выводила его на роль лидера, он мог быть им только временно, так как быстро насы­щался этой ролью и старался незаметно уйти в тень, подальше от ответственности, которая была ему не по нутру, так как не соответствовала его лёгкой игровой натуре.

В отличие от отца, мама моя выросла в многодетной семье. Мой дедушка, Кирилл Саввич, и моя бабушка, Фимия Константинов­на, были людьми греческой национальности и носили фамилию Такчианиди. История их семьи берёт своё начало в Армении, в небольшой деревушке у подножья горы Арарат. В начале 20-х годов они переселились из Армении в Крым и поселились в городе Джанкое. Здесь их семья стала многодетной. В ежедневных трудах, за­ботах и хлопотах они воспитали трёх сыновей и трёх дочерей. Звали их Коля, Вера, Оля, Володя, Миша и Соня (Ляля).

Второй по счёту ребёнок стал нянькой для четырёх своих братьев и сестёр, первой помощницей своей мамы во всех домашних делах. Игры с подружками и другие детские радости были для неё явлением редким. Но зато к своим 15 годам девочка умела готовить, стирать, шить, вязать и одновременно с этим хорошо учиться. Когда пришло время думать о приобрете­нии профессии, это была уже самостоятельная в своём выборе, спокойная, рассудительная, хорошо приспособленная к жизни и пользующаяся полным доверием своих родителей девушка. Но первые её самостоятельные шаги, такие, как выбор профес­сии техника-металлурга, учёба и жизнь в другом городе, ско­рое замужество, рождение ребёнка, стали для её родных обид­ной неожиданностью, так как не соответствовали, по их разу­мению, той серьёзности, строгости и рассудительности, ко­торые отличали её от других.

Начало семейной жизни двух молодожёнов не получилось простым и гладким. В течение первого года из Джанкоя в Керчь никто не приезжал. Единственным человеком, безмерно радостным и счастливым во всей этой истории, была моя бабушка, — бабушка Луша. Благодаря ей мои родители получили ту помощь и участие, в ко­торых они нуждались.

Пока осень