31 августа 1944 года к Секретарю ЦК компартии Белоруссии, Председателю СНК БССР Пантелеймону Пономаренко обратилась с заявлением Мария Тимофеевна Одинцова. «Цель остатка моей жизни — реабилитировать честь трагически погибших за Родину и Советскую власть мужа и дочери», — писала она главе республики. Ее муж, Одинцов Леонтий Ефимович, «… искалеченный партизан гражданской войны, награжденный орденом Красного знамени, был расстрелян в числе 100 … заключенных… в минской тюрьме… фашистскими оккупантами…» Тем не менее, неосведомленные или злонамеренные люди после его смерти начали говорить о нем как о предателе.
ПРИМЕЧАНИЕ: Известный белорусский историк-архивист Михаил Шумейко в 4-м томе книги Памяти Минска уточнил некоторые детали его биографии. Участник боев с немцами (1918 г.) и поляками (1919 — 1920), потерявший в польском плену правую ногу и пальцы обеих рук (отморожение), после гражданской войны Леонтий Одинцов недолгое время занимал нерядовые посты в СНК БССР (зам. наркома) и в секретариате белорусского ЦИК (зав. канцелярией). С 1929 года, однако, вследствие доноса он был признан «политически неблагонадежным», в 1937 году был исключен из партии, потерял работу и квартиру. До осуждения, правда, в его случае дело не дошло, год спустя Леонтия Одинцова восстановили в рядах ВКП (б), а в 1940 даже сняли выговор по партийной линии. Но карьере его, конечно, пришел конец. Последняя предвоенная должность Леонтия Одинцова — заведующий отделом кадров в конторе Вторчермет.
С дочерью дело обстояло хуже. В сентябре 1942 года по заданию Минского подпольного комитета Нина Одинцова была отправлена в партизанский отряд. Два последующих года Мария Тимофеевна не имела о ней никаких сведений. И только после освобождения Минска, разыскивая ее следы, она обратилась с расспросами к Батуриной Марии Ивановне, которая вместе с Ниной уходила из города к партизанам. Батурина дала страшный отзыв о ее муже и дочери, утверждая, что они были агентами немецких спецслужб. Она же сообщила Одинцовой, что Нина была расстреляна в партизанском отряде имени Ворошилова (точнее — в отряде им. Суворова, входившего в состав бригады имени Ворошилова), действовавшего в Копыльском районе. Выяснив, что бывший начальник особого отдела этой бригады Яковлев проживал в деревне Колядичи Минского района, Мария Тимофеевна 19 августа 1944 года посетила и его. Яковлев также заявил, что ее дочь Нина была расстреляна как шпионка, а ее муж был предателем-гестаповцем.
Таким образом, оба ключевых свидетеля — Батурина, с которой Нина пришла в отряд, и Яковлев, который ее там расстрелял — открыто выразили свое мнение о родных Одинцовой как о немецких агентах и предателях родины. Мария Тимофеевна не могла поверить явному с ее точки зрения оговору и просила руководителя республики рассмотреть дело по ложному обвинению ее мужа в предательской работе и дочери в шпионаже и привлечь к судебной ответственности виновных — Яковлева за расстрел Нины, Батурину — за распространение ложных слухов о ней как о шпионке.
«В случае подтверждения слухов о виновности моего мужа и дочери в предательстве и шпионаже — требую предать и меня суду как жену и мать „врагов Родины“», — так эмоционально заканчивала свое послание Одинцова.
Доподлинно не известно, читал ли Пантелеймон Пономаренко ее заявление. На первых порах ее письмо не имело никаких последствий. Спустя полгода, 19 февраля 1945 г., Мария Тимофеевна еще раз напомнила о своем деле. Второе ее обращение к Пономаренко было таким же смелым, но носило более деловой характер.
«Тов. Пономаренко
В августе месяце 1944 года я подала Вам заявление с просьбой реабилитировать честь моего покойного мужа, отдать распоряжение о расследовании дела об убийстве в партизанском отряде моей дочери, но до сего времени никаких результатов не получила… Подробности гибели моего мужа и о виновниках убийства моей дочери изложены в первом заявлении.
Обращаюсь к Вам, тов. Пономаренко, с последнею просьбой:
— Отдать распоряжение о производстве тщательного рас
