До назначенного часа я прогуливался недалеко от кинотеатра и размышлял о своем месте в жизни: у меня не было ничего. Хотя вру — было. Свидетельство о рождении. Паспорт гражданина государственного образца. Идентификационный номер налогоплательщика. Пенсионное страховое свидетельство. Студенческий билет. Диплом. Военный билет. Свидетельство о заключении брака и впоследствии свидетельство о расторжении его. История болезни. Страховой медицинский полис. Документ на право собственности двенадцати квадратных метров. Справка БТИ. Загранпаспорт. Виза. И в будущем: свидетельство о смерти.
1 Ұнайды
Ночью во сне меня впечатлила случайная мысль: правда нужна для того, чтобы уметь отделить зерна от плевел, чтобы отсечь нужное от ненужного, правильное от неправильного и, собственно, правда является инструментом — мерой и весами всего.
Я пришел к выводу, что среда в которой я обитаю сильнее меня. Она как будто стремилась довести меня до состояния послушного дебила. Каждодневная лоботомия, очевидно, была неизбежна. Коридоры, рекреации, гетто и люди, люди, люди… пока я шёл на выход из школы, школяры почему-то злорадно ухмылялись мне. Может быть, я слишком начал выделяться из общей массы. Я остро почувствовал, что между мной и остальным миром существовала пропасть.
Складывалось впечатление, что истина известна многим, но только о ней не принято было говорить. Как будто стоило ей прозвучать, тут же стерли бы источник, а потом и всех слышавших. Мокрое место оставили бы.
Я подошёл к окну. Напротив стояла хрущёвка, за ней ещё одна, и ещё одна, и так бесконечно. Все они были выкрашены в черные, коричневые и серые полосы, как тюремная роба, которую я видел в старом фильме об Освенциме. Я впервые увидел на примере, что такое массовый гипноз, и подумал о долгих-долгих годах моей жизни в этом гетто. У окна ли, на улице ли, я видел эти унылые полосы, как будто сообщающие мне о некоем внимательном надзирателе. Я жутко напугался на всю жизнь вперёд.
Мне, возможно, мерещилось, что в их глазах апатия и усталость. Мне мерещилось, как на дне их хрусталиков барахтается, но не сдается маленькая безголосая утопленница — надежда. Наверное — подумал я тогда — когда умирает надежда на жизнь, рождается надежда на бессмертие
Эволюция соискателя по-человечески стремительна. Поначалу он входит в кабинет кадровика резко, порывисто, с высоко поднятой головой и буквально роняет свое бренное тело в кресло. Выходит же из кабинета твердой полководческой поступью, косит лиловым глазом на собратьев по нужде и устремляется мимо с осанкой шпагоглотателя. Пройдет время и этот же соискатель до отвращения вежливо постучит в дверь, пугливо подвинет стульчик, угодливо подхватит случайно обронённый инспекторский карандаш — этот венец эволюции согласен почти на все:
— Знаете ли, у нас из вакансий только одна. Бригаде отделочников по ремонту требуется подмастерье. Оплата сдельная.
Я зарекся уехать из Москвы. Назначил срок до середины мая. До той поры распорядок был простой: подстава, командировка, сон. Я обращался к пустоте, по-видимому, с неадресованной просьбой, чтобы не судить меня строго и не наказывать. Словно заядлый курильщик или азартный игрок я призывал — не знаю кого — прощать мне мою слабость: «Только б не тюрьма. Недолго здесь буду». Я не выпивал, избегал женщин, не бывал в компаниях и не развлекался, но только потому, чтобы иметь в арсенале неизвестно перед кем оправдание, что не по душе мне жизнь такая, что по безысходности так живу, что заработаю денег и уеду. Должно быть, это было гадко.
Когда я лежал в гражданской психиатрии, там было три приятеля, три молодых парня. Среди них был Гриша, мастер спорта по боксу. Красивый, статный, жилистый парень, на первый взгляд вполне адекватный. Причины его недуга были таинственны: он перманентно блевал на протяжении дня. Как-то раз я спросил: «Отчего это у тебя?». «От отвращения!» — раздражённо ответил он. Любопытствовать было небезопасно. Однажды ночью я пошёл в туалет и случайно увидел, как Гриша жадно ест собственные испражнения. Ложкой из унитаза, как из кастрюльки. Насилу заставил себя не думать об этой картине…
Ответственность является такой же частью человеческой души, как внутренние органы являются частями единого организма. Можно, конечно, приглушить свое чувство ответственности, атрофировать его и затем, наверное, последует духовная смерть. Ведь если остановить работу почек или сердца наступит смерть телесная.
Все старательно, излишне старательно изображали лицами полное равнодушие. Но в вагоне какой-то пьяный грязный мужик ходил из одного конца в другой и голосил:
— Э, сучье племя, чё жмётесь?! — и отвратительным перегаром он дышал то одному, то другому в лицо. — Налейте честному мужику водки! Чё рыла воротите?! Эй, говно, ты чего молчишь?! — мужик заглянул мне в глаза, я ответил тихо: «Тебе правду?», но он снова побрёл дальше. — А ты чего молчишь, сучка?! — прислонился он к какой-то женщине.
Мужик ходил разухабисто, едва не падая. И все молчали, отодвигали ноги, сторонились, освобождали для него проход. А мужик всё ходил и тормошил, дескать, вот я, грязь, чего же вы жмётесь?! — я завтра снова буду с вами, и послезавтра буду с вами, и так будет всегда, потому что я часть вашей жизни.