Предисловие к первому американскому изданию

Имеется несколько причин, особо благоприятствующих публикации книги нашего московского коллеги на английском языке. Во-первых, в ней представлено направление, в рамках которого реализован переход русской экспериментальной психологической школы к исследованиям в клинической области и которое мало известно в англоязычных странах. Поэтому мы должны поблагодарить автора, переводчика и издателя за возможность ознакомиться с работой, проливающей новый свет на многие проблемы. Профессор Лурия предлагает нам истинно психобиологический подход, не страдающий неврологическими тавтологиями, который содержательно очень близок работам Лешли и других американских исследователей, но нацелен именно на человеческие проблемы. Он показывает значительно большую эффективность лабораторных методов применительно к человеку, чем обычно признается в нашей среде, без каких-либо уступок в пользу физиологических понятий. Другим впечатляющим аспектом данной работы является сочетание практического подхода и совершенно четкой методологической перспективы, учитывающей специфику культурной и политической жизни, на которую мы очень часто ссылаемся в качестве предлога для отказа от чисто научных программ.

В силу этих причин мне особенно приятно выразить глубокую благодарность и признательность автору книги и представить вам результаты этой необычайно изобретательной экспериментальной и методологической работы, которые показывают, что невозможно добиться чего-то нового и значительного в области психиатрии, если односторонне опираться лишь на психиатрическую практику.

Адольф Мейер

Балтимор, май 1932 г.

Предисловие автора к первому американскому изданию

Работа, которую автор предлагает американскому читателю, представляет результат экспериментально-психологического исследования, проведенного в Москве в лаборатории Государственного Института экспериментальной психологии за время с 1923 по 1930 год.

Основная задача, которая стояла перед автором все годы экспериментов, заключалась в том, чтобы дать объективное, материалистическое описание механизмов, лежащих в основе дезорганизации человеческого поведения, и подойти к экспериментальному решению вопросов о законах его регуляции.

Первая из этих задач толкнула автора на то, чтобы заняться внимательным изучением широкого круга явлений, в которых дезорганизация поведения человека проявляется особенно явно. Проблема разлитого аффекта, проблема травмы и невроза явились здесь первыми, с которыми автору пришлось столкнуться в своих экспериментах; анализу этих состояний и описанию симптомов, характеризующих как острый, разлитой аффект, так и остаточные аффективные следы, посвящены первые главы этой книги.

Изучение материала аффекта и неврозов и их психофизиологических механизмов привело автора к мысли, что аффективная дезорганизация человеческого поведения связана в первую очередь с центральным фактором – с нарушением человеческой активности – и уже отсюда – с глубоким изменением всей системы психологических функций, благодаря которому в состоянии аффекта их место и взаимоотношения между ними коренным образом изменяются. Для проверки этого положения автору необходимо было встать на путь искусственного создания аффектов и моделей «экспериментальных неврозов», которые позволили ближе подойти к анализу лежащих в основе дезорганизации поведения внутренних закономерностей. Опыты с искусственными конфликтами, которые изложены во второй части этой книги, были попыткой подойти к психологической структуре и динамике аффекта и возможно ближе вскрыть определяющую его механику.

Несмотря на то, что на протяжении всей книги ее материал является психофизиологическим, автор, однако, все время остается психологом. Это сказывается в его основных установках, с которых начинается книга и которым посвящены третья и последняя ее части. Автор исходит из основной мысли, которую он склонен проводить и в других своих работах; эта мысль сводится к тому, что сложные формы организации и дезорганизации человеческого поведения ни в какой степени не могут быть объяснены простой игрой примитивных нейрофизиологических процессов, что никакие процессы элементарной нейродинамики не смогут объяснить тех высших форм организации поведения, которая специфична для человека как социального существа. Автор склонен скорее думать, что сами особенности элементарной нейродинамики, которую мы наблюдаем у человека, становятся понятными лишь исходя из анализа тех высших форм организации поведения, которые связаны со сложнейшими, культурно созданными психологическими функциями, примером которых может служить трудовое поведение, речь, сложные опосредствованные операции. Включение нейродинамики в систему таких высших психологических функций и создает ту специфическую ее организацию, которая служит во многом ключом к особенностям поведения человека.

Желание изучить развитие этих высших форм регуляции человеческого поведения с необходимостью привело сначала к генетическим опытам, имеющим целью проследить механизмы регуляции поведения в раннем детском возрасте, а затем и к специальным опытам на патологическом материале, в которых задачей автора было создать модель этих регуляций в экспериментальной ситуации и таким путем выявить основные механизмы, служащие человеку для овладения своим собственным поведением. Этому посвящена третья часть работы.

В описании этих последних серий экспериментов автор пытается раскрыть свое психологическое мировоззрение с максимальной отчетливостью; оперируя аффектами, комплексами, конфликтами, экспериментально выявляя их психофизиологические механизмы, автор еще ни в коей мере не становится на позиции психоанализа; занимаясь, по существу, объективным анализом психофизиологической структуры дезорганизации и организации психического аппарата, он еще не примыкает к числу бихевиористов и меньше всего идет по пути выведения законов высшего поведения из элементарных нейродинамических процессов.

Автору кажется, что сложнейшая проблема высших форм организации человеческого поведения будет разрешена не на путях динамики влечений и не путем анализа условно-рефлекторных связей, имеющих место в нервной системе; к разрешению этой проблемы мы перейдем лишь тогда, когда с наибольшей тщательностью будут описаны те специфические, созданные в процессе социально-исторического развития приемы поведения, которые являются отличительными особенностями человека и без которых остается непонятной даже организация его высшей нейродинамики. Решая эти задачи, автор пытался исходить из тех принципиальных позиций, на основе которых строится современная советская психология.

Автор особенно хотел сделать эту книгу возможно более легкой для чтения и интересной; однако значительный материал и экспериментальный характер работы явились почти непреодолимыми препятствиями для выполнения этой задачи. Поэтому автор считает своим особенным долгом отметить здесь, насколько высоко он оценивает готовность издателя Х. Ливерайта выпустить эту книгу, несмотря на все трудности, связанные с ее изданием.

Мне особенно лестно, что такой авторитетный психолог, как профессор Хорсли Гант, взял на себя трудную и неблагодарную работу перевода этого исследования на английский язык; без его участия я навряд ли мог бы рассчитывать познакомить американского читателя с занимавшими меня все эти годы сериями экспериметов.

Мне остается выразить здесь мою самую искреннюю признательность профессору Хорейсу Колену и профессору Герберту Лангфельду, без участия которых не могло бы осуществиться американское издание этой книги.

Александр Лурия

Москва, январь 1931 г.

Введение

Глава 1
Проблема дезорганизации поведения

1. Проблема организации и дезорганизации поведения

В этой работе мы будем исследовать дезорганизацию человеческого поведения, механизмы его распада и восстановления. Совершенно понятно, что мы не первые на этом пути, поэтому возникает настойчивая необходимость определить свои методологические позиции, показать, на какой круг концепций мы опираемся и с какими из прежних работ расходимся.

Наша работа должна начаться с установления основных подходов к человеческому поведению, с установления терминологии и исходных принципов.

Мы живем в такую эпоху развития науки, когда правильная и полноценная работа возможна только в том случае, если термины и понятия строго соответствуют тому, что мы хотим ими выразить; мы знаем многих авторов, труды которых кончились неудачей, потому что новые мысли были скованы старыми и неадекватными способами мышления; примитивные концепты являлись здесь непреодолимой преградой для развития знания. Мы знаем и десятки других работ, в которых новые термины не опирались ни на какие новые представления и являлись привесками старых истин, не требующих выхода за пределы старых и всеми принятых терминов.

Слова выражают вполне определенные понятия, и если автор желает успеха своей работе, он прежде всего должен потрудиться, чтобы в ее основе лежали продуманные методологические концепты, выраженные в таких же продуманных словах.

Мы должны начать нашу работу с защиты основного для нее понятия «организация» и раскрытия тех принципиальных положений, которые мы мыслим под этим термином.

XIX в. внес значительные перемены в стиль и содержание научного мышления; огромный успех производственной техники, с одной стороны, и научной техники – с другой, укрепил надежду, что сложнейшие формы деятельности человека можно легко объяснить аналогией с машиной и что уже близко то время, когда важнейшие процессы жизнедеятельности будут поняты нами как механизмы машины значительно более сложной, чем машины, сделанной рукой человека, но построенной по точно таким же принципам.

Было бы интересно проследить всю историю естествознания XIX в. как историю аналогий, которые создавались исследователями, историю тех моделей, которые принимались за основу построения идеи о формах и механизмах жизнедеятельности человека. Эта история вскрыла бы неожиданно много наивных корней человеческого мышления, и действительно нет более увлекательной области, чем история научных идей, изложенная как история наивной философии.

Пожалуй, ярче, чем где-либо, эти наивные представления, это желание положить в основу науки несложные аналогии с известными, по возможности искусственными вещами, проявилось в истории учения о нервной системе и поведении.

Идея нервной системы как сложнейшей системы ряда отдельных аппаратов, действующих благодаря очень тонкой и подвижной связи, подобной той, которая совершается на телефонной станции, была положена в основу теории нервной деятельности почти с ее самых первых научных шагов, а во второй половине XIX в. казалось, что секрет этой сложной машины уже почти до конца понят. Мне вспоминается старинный формуляр, на котором писались истории болезни в психиатрических учреждениях того времени. На заглавном листе его неизменно фигурировала пестро раскрашенная карта мозга, и ведущий больного врач должен был заносить на нее с возможной точностью те поражения, которые «лежали в основе болезни».

Модель телефонной станции, блестящую критику которой недавно дал К. Лешли[3], упорно лежала в основе неврологического мышления почти до самого последнего времени. Вместе с ней в основу неврологических построений лег ряд понятий, привлекаемых каждый раз, когда речь заходила о ведущих законах поведения человека.

В самом деле, если весь нервный аппарат состоял из отдельных нейронов и мозг являлся не чем иным, как сосредоточием их и тех проводов, которыми они связывались, то и все законы поведения неизбежно должны были быть сведены к тем законам, которые были уже укаждого отдельного нейрона. Все поведение могло быть понято лишь как сохранение равновесия между отдельными аппаратами нервной системы, его патология – как распад этого равновесия.

Здесь мы сразу вступаем в круг основных понятий, которыми оперировала почти вся современная психоневрологическая наука и которые неизбежно возникают из аналогии, принятой ею за основу.

Главными процессами, которые можно констатировать в каждой нервной клетке, являлись процессы возбуждения и торможения; именно они и переносились на весь организм, и виднейшие объективные школы в психоневрологии стремились истолковать каждый процесс поведения в терминах возбуждения и торможения. В каждый данный момент одни клетки нервной системы возбуждены, другие находятся в инертном состоянии, третьи заторможены. Нормальное поведение человека и следует рассматривать как сохранение известного равновесия между тормозными процессами и процессами возбуждения; в патологических случаях именно это равновесие нарушается, и отклоняющееся от нормы поведение есть, прежде всего, поведение, которое характеризуется преобладанием торможения или возбуждения[4].

Можем ли мы выразить все формы организации и дезорганизации человеческого поведения в терминах возбуждения и торможения? Является ли эта концепция адекватной тем явлениям, анализу которых психоневрология человека посвящает особое внимание? Изучение поведения человека в его нормальном и патологическом состоянии неизбежно сеет у нас сомнения в пригодности этих фундаментальных понятий.

Возьмем самый простой пример. Перед нами афазик, у которого нарушены сложнейшие функции речи и символической деятельности. Присмотримся к его поведению. Первое, что нам бросится здесь в глаза, – это его необычайная растерянность. Человек, стоящий перед нами, оказывается не в состоянии образовать самое простое намерение, организованно выполнить несложную цепь действий. Предложение воспроизвести какую-нибудь сложную ситуацию приводит его в замешательство, более сложные задачи вызывают отказ и полный распад поведения.

Можно ли этот случай выразить в терминах торможения – возбуждения? Можно ли сказать, что здесь преобладают тормозные процессы, или что распад характеризуется здесь повышенным возбуждением? Мы находимся в величайшем затруднении, желая выразить имеющийся перед нами факт в подобных терминах, они кажутся нам понятиями, взятыми из совершенно другой плоскости и просто неподходящими к тому, что мы хотим анализировать.

Быть может, однако, мы пошли по неверному пути, пытаясь одной формулой выразить всю сложную систему поведения? Быть может, здесь правильнее было бы предположить торможение одних участков и функций и возбужденное состояние других? Не является ли описанная нами картина поведения афазика сложной мозаикой торможения и возбуждения?

Однако и это предположение не выводит нас из затруднений. Мы заранее выражаем сомнение, что нам удастся понять организацию поведения, исходя из попыток установить соотношения между состоянием отдельных «нервных приборов» и прослеживая равновесие отдельных частных систем. Нам кажется бесспорным другое положение, и именно его мы хотим сделать исходным для всех наших построений.

Структура организма предполагает отнюдь не случайную мозаику, а сложную организацию отдельных систем. Эта организация выражается прежде всего в функциональном соотношении этих систем, в том, что они входят друг с другом не в те или иные случайные сочетания, а как вполне определенные части в единую функциональную структуру. Основной чертой всякой структурной организации поведения является функциональная неравноценность отдельных входящих в нее систем; одни системы выделяются как ведущие, регулирующие, другие – как подчиненные, реализующие те или иные функции. Совершенно понятно, что значение их в системе организации совершенно неодинаково и что всю деятельность организма можно понять лишь как динамическую систему, обусловленную деятельностью ее ведущих частей. Трудно выразить эту систему в терминах торможения – возбуждения; значительно более адекватными являются здесь понятия организации и дезорганизации, регуляции и распада системы поведения, и в них мы видим несравненно большую возможность понять динамику поведения, чем если мы будем подходить к ней с механическими концептами, которые мы описали выше.

В самом деле, насколько понятнее будет для нас поведение афазика, если мы попытаемся выразить его в терминах организации – дезорганизации и будем исходить из только что изложенной нами концепции! Наличие распада и дезорганизации именно в этом случае будет для нас совершенно понятным. Коре и особенно высшим ее отделам издавна приписывались регулирующие функции; именно эти функции в ряде специальных исследований (на них мы еще остановимся особо) были установлены в речи и символической деятельности; именно поэтому речь и высшие психологические процессы выделялись как играющие в поведении особую, регулирующую и ведущую роль. Совершенно понятно, что поражение их должно было вызвать не частичное выпадение определенных процессов, а нарушение всей системы поведения, которая оказалась не в состоянии работать при выпадении ведущей, регулирующей системы. Та растерянность, которую мы наблюдаем у афазика, та неуверенность, которая проявляется во всякой его активной деятельности, та дезорганизация поведения, которую так блестяще описывает Хэд[5],— все это становится нам понятным, если мы взглянем на нервно-психический аппарат не как на систему отдельных частных «приборов», которые могут тормозиться или возбуждаться, а будем исходить из концепции организации поведения, связанной с выделением ведущих, регулятивных систем.

Организация и дезорганизация человеческого поведения, их условия, законы и формы становятся, таким образом, центральными проблемами психоневрологии, и те исследования, которые в течение ряда лет занимали наше внимание, примыкают именно к этой главе науки о личности.

Мы указали исходный принцип, лежащий в основе нашего исследования, однако мы тут же должны сделать реальные шаги по пути его конкретизации.

Концепция «организации» в известной степени противоположна механистической концепции организма как равновесия составляющих его частей, и в этом – залог того, что она может оказаться адекватной для наиболее сложных процессов в человеческом поведении; однако она останется пустой до тех пор, пока мы не вложим в нее четкого, конкретного содержания.

В самом деле, понятия «структура» и «организация» проникают во всю новейшую психоневрологию; с ними связаны наиболее передовые идеи, и В. Келер и К. Коффка, М. Вертгеймер, K. Гольдштейн, К. Лешли, Чайлд, Риттер и др. отправляются в своих трудах именно от этой концепции.

Однако у нас возникает ряд опасений, которые мы должны с полной ясностью осознать в начале нашей работы.

Понятия «организация» и «распад» еще не раскрывают тех механизмов, которые лежат в их основе, и самые разнообразные динамические соотношения могут скрываться за ними. История научной мысли показывает, что два методологически ложных построения могут быть легко связаны с принципом организации. Первое из них заключается в универсализации этого принципа. Приняв его за основу, легко можно увидеть в нем некий всеобщий принцип, который равно проявляется и в механике, и в физике, и в нервно-психической и общественной жизни. Ряд авторов пошли по пути универсализации этого принципа; логическим следствием этого пути явилось желание свести сложные формы организации поведения к всеобщим законам, которые можно наблюдать в физике. Физикализм ряда психоневрологов, утверждающих, что приблизительно аналогичные законы регулируют и сложные формы поведения, и напряжение в физическом поле, – этот физикализм, конечно, не может вскрыть того богатства соотношений, тех специфических функций, которые нельзя найти нигде, кроме как в человеческом поведении, и без которых оно остается недоступным для понимания. Именно расширение принципа организации до всеобщего закона неизбежно поведет нас к игнорированию и непониманию основных особенностей человеческой нейродинамики, и высшие и специфические формы поведения всегда останутся вне поля зрения «физикалиста». Обратную опасность представляют те взгляды, которые связывают принцип организации с виталистическими построениями. Нужно ли говорить, что именно эти построения, считающие высшие формы организации продуктами некой специальной силы, закрывают всякие возможности к научному исследованию механизмов этой организации и заменяют его анализ указанием на некую новую сущность, темную и не подлежащую анализу. Нас ни в коей мере не должно смущать, что лучшие умы часто делали ошибку именно в этой части пути[6] и что, отправляясь от принципа интегральной деятельности организма, они приходили к признанию новой и специфической силы, осуществляющей эту интеграцию. Ошибка не вырастает здесь из ложности принципа; она указывает лишь на дефекты методологии.

Мы исходим из того положения, что в организации поведения так же мало проявляются некие всеобщие законы, как и включение какой-нибудь особой жизненной силы. Организация поведения взрослого человека является продуктом довольно сложного и длительного развития. Формы организации поведения, проявляемые на первых этапах этого развития, совершенно иные, чем те формы организации, которыми отличается поведение взрослого, и мы скорее можем сказать, что развитие идет по пути преодоления, снятия первичных закономерностей, чем по пути повторения их в своих новых этапах.

Проблема организации человеческого поведения сводится, как нам кажется, к проблеме развития, и только наметив основные его пути, мы можем подойти к пониманию механизмов, лежащих в основе деятельности человеческой личности.

Материал, который лежит в основе этой книги (и подробно изложен в ее третьей, заключительной части), позволяет нам думать, что генезис организованного человеческого поведения идет по пути развития и включения все новых регулятивных систем, которые преодолевают первичные формы поведения и переводят их ко все новым и более совершенным системам организации.

Есть все основания полагать, что первичные формы организации поведения, характеризуемые подкорковым типом активности, совершенно трансформируются в процессе дальнейшего развития и к зрелому возрасту уже в значительной степени перестают играть актуальную и ведущую роль в обычном поведении. Эта замена одного типа поведения другим связана с развитием новых регулятивных систем, вступающих в конфликт с примитивной подкорковой активностью и преодолевающих ее, создавая все новые формы организации.

Эти новые формы организации вовсе не ограничиваются, как думают многие авторы, развитием торможений и сдерживающим влиянием коры на подкорковую активность; развитие нейродинамики с детского возраста и до взрослого сводится к постепенному преодолению первичной диффузности в деятельности нервной системы и выработке новых организованных форм поведения. В этом процессе высшим кортикальным механизмам принадлежит не только отрицательная роль; именно благодаря их участию в поведение включаются те ведущие системы, которые переводят организацию поведения на все более и более высокие этапы и создают новые, до тех пор не существовавшие формы организованного поведения.

Развитие ребенка сводится не только к торможению первичных форм деятельности нервной системы; оно идет по пути все большего развития регуляций, которое начинается с примитивных форм инстинктивного приспособления и с помощью развития высших психологических механизмов приходит к сложнейшим формам овладения своим поведением. Включение в поведение ребенка сначала сложных органических, а затем и высших культурных систем обуславливает новые формы организации; это понятие совершенно теряет для нас сколько-нибудь универсальный характер и вместе с тем отнюдь не нуждается в предположении о какой-то стоящей за ним жизненной силе. В совершенно конкретном анализе организация поведения мыслится нами как функция определенных регулятивных систем, неодинаковых на различных этапах развития поведения и вполне доступных для научного анализа.

Если в рассмотрении принципов, лежащих в основе организованного поведения, мы исходили из идеи развития и структурного построения поведения, различного на разных фазах развития, то эта идея не должна нас оставлять, когда мы переходим к изучению дезорганизации поведения человека.

Одна черта оказывается характерной почти для всех работ, в которых делаются попытки изучить особенности дезорганизованного человеческого поведения. Если авторы, изучавшие поведение человека, который находится в нормальном состоянии, всегда стремились понять общую структуру этого поведения, то эту задачу они сразу оставляли, когда переходили к изучению таких процессов, как аффект, конфликт, невроз. Изучить здесь некоторые структуры, найти закономерности хаоса казалось, конечно, делом значительно более сложным, иногда невыполнимым, еще чаще бессмысленным; утверждая, что «аффект есть болезнь духа», большинство авторов не решались рассматривать его как форму поведения, имеющую свои закономерности, и удовлетворялись простым описанием отдельных состояний такого распада.

Когда наука дошла до возможности объективно изучать психологические явления, дело на этом участке исследований перешло в новую фазу, но принципиально не улучшилось. Положительно настроенные авторы решили, что говорить о дезорганизации поведения как о предмете психологии довольно трудно и, когда человек «теряет равновесие», поведение подпадает под власть некоторых физиологических процессов, утрачивая свой специфически психологический организованный характер. Сам аффект, или невроз (еще сильнее это выражено при психозе), начал рассматриваться как явление физиологическое (или патофизиологическое). Изучая его, считали совершенно достаточным описать отдельные физиологические симптомы, которыми он характеризуется, и теория эмоций Джемса – Ланге была теоретическим оправданием такой капитуляции психологического исследования и передачи всей области аффектов чисто физиологическому изучению.

Совершенно понятно, что, пойдя по такому пути, наука, собственно, лишилась теории дезорганизованного поведения, которая на много лет была подменена описанием физиологических симптомов дезорганизации. Ни В. Вундт, ни К. Леман, ни позднейшие их продолжатели, собственно, не миновали этого тупика, и исследователю, пытающемуся теперь работать в этой области, приходится строить если не на пустом, то во всяком случае на еще очень слабо загрунтованном месте.

Преодоление симптоматологической точки зрения на аффекты и дезорганизацию поведения пришло от самой физиологии. Работами У. Кеннона[7] было доказано, что наличие отдельных физиологических симптомов еще ни в коей мере не исчерпывает аффекта и что для объяснения его должны быть привлечены некоторые целостные функции организма. В самой постановке проблемы У. Кеннон указал, что аффект может быть понят лишь как функция поведения животного и что его структура не может быть совершенно изучена вне тех структурных отношений, которыми характеризуется поведение животного в конкретной ситуации и которые вызывают в коре (а через нее и в подкорковом аппарате) совершенно определенные конфигурации возбуждения. С иной стороны подошел к этой же проблеме другой крупнейший физиолог – И. П. Павлов. Его опыты[8] с блестящей ясностью показали, что аффект не является совершенно специфичным состоянием, характеризуемым постоянными и всегда определенными симптомами. Самый аффект может быть понят лишь из всего поведения животного, он является продуктом этой деятельности, результатом определенных нарушений в поведении. Павлов получал неизменно резкие аффективные «срывы» и острую дезорганизацию поведения каждый раз, когда условно-рефлекторная деятельность животного вступала в состояние конфликта, когда животное оказывалось не в состоянии осуществить две взаимно исключающие друг друга тенденции или оказывалось неспособным адекватно ответить на какую-нибудь императивную задачу.

В обоих этих случаях – в работах Кеннона и Павлова — исследователи впервые взглянули глубже на аффект как на дезорганизацию поведения и, выйдя из пределов описания отдельных его симптомов, со всей серьезностью поставили вопрос о его возникновении, механизмах, динамике.

Если аффект оказывался стоящим в зависимости от судьбы общей активности организма и появлялся, когда с этой активностью что-то случалось, то совершенно понятно, что к его изучению можно было подойти с другими методами и другими концепциями, чем те, которые прилагались к нему описывавшими отдельные физиологические симптомы исследователями. На место прежних попыток, рассматривавших аффективные явления наряду с другими явлениями психологической жизни (интеллектом, волей), выдвигалась концепция, смотревшая на аффект как на одно из следствий человеческого поведения, как на изменения, испытываемые человеческой деятельностью; вместе с этим в исследования с необходимостью вносились и новые, по существу психологические концепты. Исследователя начинали совсем в новом свете интересовать вопросы отношения аффекта к общей активности и ее структуре, к вербальному поведению, к общим формам регуляции человеческой деятельности; он начинал подходить к его изучению, ставя вопросы о его структуре, об отдельных его типах и слоях, о его влиянии на социальную деятельность человека. Те проблемы, которые были немыслимы или несущественны при физиологическом рассмотрении аффекта, выдвигаются на первый план при его рассмотрении в психологическом аспекте[9].

У целого ряда психологов мы встречаем позиции, вводившие аффект в систему активного человеческого поведения, а его изучение – в систему целостной психологии. Дьюи[10] был, пожалуй, первым, который указал на тесную связь эмоции и активности человека, выдвинув положение, что эмоция проявляется при задержке человеческой активности; к этому взгляду в основном присоединились в своих исследованиях и Уотсон[11], Кантор[12], Марстон[13] и Маккерди[14]. Они в своих фундаментальных исследованиях также указывали, что эмоциональное поведение существенно зависит от того, насколько свободно происходит отток напряжения, которое создалось в нервном аппарате в результате тех или иных условий. Наконец, К. Левин[15] в целом ряде блестящих исследований пытается наметить более четкие соотношения между процессами напряжения, успешного разряда и аффективностью.

Все это создает для психолога, изучающего аффект, достаточно прочный теоретический фундамент и заставляет констатировать, что уже намечаются тенденции к сближению точек зрения на этот вопрос.

Однако, если в теоретическом взгляде на аффект как своеобразную форму поведения, бесспорно, начинают устанавливаться некоторые общие точки зрения, то конкретные исследования оказываются здесь в значительной степени отстающими.

В самом деле, если аффект является судьбой активности, то и от конкретных исследований мы должны ждать, что именно это положение ляжет в основу экспериментального изучения аффекта и что исследование дезорганизации человеческого поведения пойдет именно по пути изучения аффекта как формы человеческой активности. Однако именно этого мы, к сожалению, до сих пор не видим. Психологический эксперимент оказался здесь консервативнее психологической теории, и психологи десятков лабораторий продолжают заниматься описанием отдельных характерных для аффекта симптомов дыхания, пульса, мимики, психогальванических феноменов, совершенно не заботясь о том, чтобы изучить роль этих отдельных моментов в общей динамике поведения и связать это изучение с участием тех систем, которые, бесспорно, играют в организации поведения и в его дезорганизации решающую роль.

Мы попытаемся пойти именно по этому пути и изучить симптомы, механизмы и динамику аффекта как одной из существенных форм дезорганизации человеческого поведения. Мы попытаемся специально задуматься над условиями возникновения этой дезорганизации, над теми системами, которые играют в ней решающую роль, и обратимся к физиологическим процессам с методологией психолога, ни на минуту не забывая, что мы изучаем структуру и функцию человеческого поведения.

2. Пути исследования

Задача нашей работы сводится к тому, чтобы изучить как можно детальнее механизмы дезорганизации человеческого поведения и установить некоторые законы, которым они подчиняются. Мы заранее можем предполагать, что распад поведения при аффективных процессах или при неврозе не всегда является одинаковым, что он имеет некоторые типические формы и следует своим правилам; дезорганизация поведения также имеет свою структуру, и ее мы должны изучить с тем же вниманием, как и структуру организованных психологических процессов. Задача эта оказывается далеко не простой, и мы стоим перед необходимостью определить те пути, которые приведут нас к удачному ее разрешению.

Мы сразу же должны отвести попытки субъективного изучения поставленных перед нами задач. Эмпирическая психология, пытавшаяся познать детали аффективных процессов путем углубленного самонаблюдения, дала прекрасные описания отдельных эмоциональных состояний, но оказалась совершенно бессильной создать какую-нибудь твердую почву и для описания механики аффектов, и тем более для их каузально-динамического объяснения. Бесплодность идеалистической психологии, пожалуй, больше, чем где-либо, сказалась на изучении эмоций и аффектов, и детальное описание отдельных «душевных проявлений», пожалуй, ни на шаг не продвинуло вперед наших реальных знаний о механизмах человеческого поведения, «выведенного из равновесия».

Совершенно понятно, что бесплодность чисто субъективного анализа не могла не толкнуть психологов на то, чтобы путем изучения «сопровождающих аспектов» телесных явлений изучить структуру и динамику аффективных процессов. Тот шаг, который сделал в свое время В. Вундт, обратившись к аффективной психофизиологии, был огромным принципиальным сдвигом в истории психологической науки; однако ряд десятилетий, прошедших с первого применения физиологической методики изучения аффектов, показал, что хотя в попытке Вундта была значительная методологическая новизна и хотя примененная им методика была огромным революционным сдвигом, она не могла не привести к безнадежному тупику.

Обратившись к физиологическим путям исследования эмоций, Вундт, в сущности, не оставил своих принципиальных феноменологических установок и подошел к этому вопросу с теми же методологическими принципами, которые руководили им во всех его психологических исследованиях. Основная методологическая позиция большинства психологов той эпохи заключалась в признании того, что психолог должен прежде всего описывать известные наблюдающиеся им состояния и подвергать их некоторому субъективному анализу; с другой стороны, в разложении наблюдаемых явлений на элементарные составные части психологи, как и естествоиспытатели той эпохи, видели свою основную задачу. Эта мозаично-описательная установка оказалась пагубной для психологии, затормозив ее развитие на несколько десятков лет; обычная работа психолога заключалась в перечислении отдельных явлений, сопровождающих тот или иной психологический процесс, в надежде, что со временем эти отдельные явления будут «увязаны друг с другом» и приведут к некоторому обобщающему теоретическому положению, в лучшем случае – к объяснению описываемых явлений. Проблема структуры целого процесса обычно пропадала за эмпирическим описанием отдельных явлений и симптомов, и объясняющая теория почти во всех трудах психологов-эмпиристов была фатально отделена пропастью от наблюдавшихся фактов.

В исследовании аффективных процессов этот же путь проявился с особенной рельефностью и повел к установлению того взгляда на механику аффективных процессов, который лег к основу вундтовской физиологической методики изучения эмоций. Этот взгляд сводится к тому, что мы могли бы выразить в парадоксально звучащем положении: аффект не есть акт поведения, а есть реакция на ряд физиологических симптомов. Это получило свое наиболее яркое развитие в периферической теории эмоций.

Наблюдая эмоциональные процессы, авторы видели, что они обуславливают ряд «параллельно протекающих» явлений: ускорение или замедление ассоциаций, изменение дыхания, частоты пульса, кровенаполнения сосудов. Пытаясь физиологически объяснить происхождение аффекта, позитивно настроенные авторы обычно и обращались к этим явлениям, отношения которых друг к другу они знали еще очень плохо, но которые казались им источником аффективных состояний. Это утверждение послужило основой периферической теории эмоций, и аффект начал описываться как «совокупность известных двигательных иннерваций и вегетативных симптомов».

Периферические симптомы эмоций начали исследоваться уже очень давно, однако их изучение не привело ни к каким сколько-нибудь ясным результатам. Несмотря на множество попыток видеть в частных физиологических симптомах адекватное отражение аффективного процесса, все попытки установить единую и четкую картину физиологии эмоциональных состояний, производя точное измерение дыхания, пульса, кровенаполнения, оказались явно неудачными. Одни и те же аффекты давали у разных авторов далеко не одинаковые симптомы, сопровождаясь неустойчивыми, часто совершенно разными комбинациями физиологических изменений; попытки Вундта, а затем и ряда других авторов спасти положение чрезвычайным усложнением теории эмоций также не сделали физиологические симптомы более прочной базой для изучения аффекта, и последние сводки полученных в подобных опытах данных[16] в лучшем случае позволяют говорить, что аффект связан с некоторой дезорганизацией нормального течения вегетативных процессов.

Наиболее серьезным дефектом всех попыток изучить аффективные процессы путем описания отдельных физиологических симптомов оказалась, однако, полная невозможность сопоставить эти симптомы с особенностями поведения человека и создать заключение о какой-нибудь определенной структуре психологического процесса. В самом деле, давали ли констатированные физиологические симптомы возможность что-либо сказать о степени активности или пассивности данного процесса, о том, лежит ли в его основе некоторый конфликт или же переживание является следствием внешней травмы, проявляются ли здесь какие-либо колебания субъекта или же процесс характеризуется длительной и равномерной дезорганизацией? Конечно, данные вопросы не могли найти в физиологических симптомах никакого отражения просто потому, что эти процессы лежали совершенно в иной плоскости, чем поставленные нами проблемы; мы задавались вопросом о судьбе и структуре поведения и пытались найти ответ в анализе отдельных частных физиологических изменений, которые, являясь продуктом общих изменений в поведении, могли быть, однако, поняты лишь из общей структуры всего этого процесса.

Именно это последнее утверждение резко меняет наше отношение к сопровождающим физиологическим симптомам. Считая их вторичными моментами, которые появляются как результат общих изменений в поведении, мы тем самым ставим их в зависимость от структуры этого поведения и совершенно не удивляемся тому, что при изменении структуры соотношение отдельных вегетативных симптомов может оказаться совершенно иным. Наоборот, всякие попытки изучить структуру аффективной дезорганизации поведения без изучения судьбы и изменений самого поведения начинают казаться нам довольно бессмысленным начинанием, которое во всяком случае не может привести ни к каким удачным результатам просто потому, что основной ведущий фактор, продуцирующий эти вторичные изменения, остается неизученным; именно поэтому попытка понять отдельные вторичные симптомы, имеющие разное значение при различной структуре поведения, лишается смысла и заранее обрекается на неудачу.

Совершенно естественно, что все наше внимание, ранее сосредоточенное на отдельных физиологических симптомах, переносится на исследование изменений структуры поведения при аффекте; от наблюдения периферических симптомов мы обращаемся к изучению структуры центральных процессов, и именно в них рассчитываем найти ключ к более полному пониманию всей дезорганизации поведения.

В таком обращении к центральным процессам мы идем совершенно в ногу с передовой современной физиологией. Работы У. Кеннона[17], представляющие исключительный интерес, экспериментально показали, что полное отделение висцеральной нервной системы не дало, однако, выпадения эмоций и что оперированное животное продолжало выявлять резкие признаки аффективного поведения несмотря на то, что висцеральная сфера в этом не принимала никакого участия. Эти опыты с убедительностью показывают, что физиологические изменения, обычно изучавшиеся как основные для аффекта процессы, на самом деле являются лишь вторичными и сопровождающими процессами, выпадение которых не является решающим для судьбы аффекта. Конечно, как для теории Джемса – Ланге, так и для обычной физиологической методики, пытающейся изучить аффективное поведение на основании учета единичных вторичных симптомов, эти эксперименты являются убийственными, и научная мысль получает мощный импульс, чтобы перейти на другие пути в изучении аффективных переживаний и аффективного поведения.

Исследование, отправляющееся от активных процессов поведения, мы считаем наиболее адекватным для изучения аффекта и аффективной дезорганизации. Только в изменениях активных форм деятельности человека мы можем надеяться найти адекватные отражения той структуры аффективных процессов, изучением которых мы интересуемся. Целый ряд мотивов толкает нас на этот путь.

С одной стороны, это ряд соображений каузально-динамического порядка. Мы исходим из того положения, что аффективная дезорганизация поведения связана интимными нитями с судьбой активных процессов, аффект наступает тогда, когда что-нибудь случается с организованным проявлением активности; поэтому было бы совершенно резонно надеяться получить наиболее адекватную структуру аффективного процесса, именно прослеживая судьбу и структуру связанной с ним активной деятельности.

Второе соображение непосредственно следует из первого: лишь система активного поведения – речевого или моторного – окажется в состоянии выявить действительную структуру изменяющегося под влиянием аффекта поведения. Все интересующие нас моменты, которые никак не могли отразиться в физиологических симптомах, получают свое полное отражение в структуре активных «произвольных» актов.

Мы с наглядностью можем проследить здесь колебания и конфликты испытуемого, активный или пассивный характер его реакций, нарушение процесса и овладение им; сложный, направленный на известную внешнюю деятельность характер поведения позволит нам с известной точностью судить не только об общем характере нарушений, но и о том, где, в какой системе активности, в какой ее фазе (начальной, интенционной, или заключительной, моторной) произошли те изменения, которые вызвали характерную дезорганизацию поведения. Векторный характер «произвольной» моторики, ее неизменная направленность в определенную сторону дает возможность выразить структуру происходящих в психологическом процессе изменений с максимальной адекватностью. Мы встаем здесь, следовательно, на новые рельсы в исследовании аффективных процессов, замещая изучение симптомов исследованием структуры и меняя путь физиологический на путь психологический[18].

Формулируя задачу изучения структуры и динамики процессов дезорганизации человеческого поведения, мы должны целиком встать на путь психологического эксперимента: мы должны, с одной стороны, вызвать центральный процесс дезорганизации поведения, с другой – попытаться отразить этот процесс в какой-нибудь доступной для изучения системе; такой системой, объективно отражающей структуру скрытых от непосредственного наблюдения нейродинамических процессов, прежде всего является моторика, и мы используем моторику как систему, отражающую структуру скрытых психологических процессов; таким образом, мы принимаем сопряженную моторику в качестве нашей основной методики.

Моторика человека служила предметом изучения большого числа авторов; они составляют две большие группы: для одних (например, Хамбургер, O. Фостер, Р. Магнус, К. Клейст, М. О. Гуревич, отчасти Г. Леви) движение является предметом, целью их исследования. Задача, которую эти авторы ставят перед собой, сводится к тому, чтобы проследить развитие движений, координаций и двигательных формул, их нарушение при некоторых заболеваниях нервной системы; они изучают моторику физиологически, как одну из составных частей жизнедеятельности организма, часто скрывающую в себе симптомы глубоких и серьезных нарушений нервной системы.

Другая группа исследователей стоит на ином пути. Для нее моторика человека не цель, а лишь средство изучения сложных психофизиологических процессов, им интересна структура движения не сама по себе, а лишь как отражение некоторых скрытых от непосредственного наблюдения изменений; поэтому не все особенности моторики, а только те из них, которые стоят в непосредственной связи с этими психологическими изменениями, представляют интерес для исследователей этой группы. Таких взглядов придерживаются Р. Зоммер, О. Лёвенштейн, отчасти M. Иссерлин и Э. Крепелин, отчасти Лерман и К. Н. Корнилов, которые стояли на этом пути. Сюда же примыкают и те исследователи, которые в отдельных частных проявлениях (например, в почерке) старались найти отражение сложных психологических процессов.

Если первая группа авторов отличалась особенно подробно разработанным неврологическим анализом моторики, то вторая, для которой моторика была лишь дверью к познанию интересовавших ее процессов, обычно обставляла анализ моторных индикаторов гораздо слабее, и некоторые из упомянутых нами исследователей располагали лишь очень слабой технической базой. Однако это не лишало их работы принципиальной ценности, потому что в этом случае отнюдь не структура движения сама по себе, но лишь отражение в нем сложных психологических процессов являлось центральным предметом исследования. Однако, перенося центральный момент исследования на отражение скрытых психологических процессов, эта постановка вопроса одновременно делает исследование и более сложным: проблема отличия моторных изменений, которые являются продуктом психологических влияний, от тех, которые являются результатом органических особенностей деятельности, встает здесь со всей определенностью и может быть решена лишь очень осторожным и детальным сравнительным анализом.

Наша работа целиком примыкает ко второй группе исследований. Нас в очень незначительной степени интересует моторика субъекта сама по себе; мы совсем не будем заниматься конституциональным и типологическим анализом различий в движениях; плавность или угловатость, координированность и неловкость, интенсивность и быстрота движений совсем не будут интересовать нас, поскольку эти вопросы не связаны с проявлением структуры психологических процессов. В нашем исследовании мы все время будем встречаться с изучением моторики, но моторика будет служить для нас лишь путем к изучению скрытых психологических процессов, лишь системой, отражающей их структуру; поэтому, не являясь типологическим, наше исследование является функциональным.

Основная задача этого исследования – выяснить законы дезорганизации человеческого поведения, условия, при которых она возникает, и приемы, с помощью которых она преодолевается. Поэтому мы должны изучать структуру распада и восстановления этого поведения на каких-нибудь отрезках, входящих реальной составной частью в это поведение. Мы отказались от того, чтобы изучать отражение структуры дезорганизации поведения на отдельных изменениях вегетативной деятельности; мы с такими же мотивами откажемся от пути, на который встали физиологи нервной системы, и не положили в основу нашего метода исследование того, как изменяются рефлексы под влиянием общих нарушений в структуре поведения. Исследование рефлекторной деятельности, взятое само по себе, так же мало способно отразить структуру изменяющегося поведения человека, как и изолированное исследование вегетативных систем; рефлекторные движения, составляя, быть может, генетическую основу поведения, входят в состав активного поведения лишь как снятые категории, которые определяются сложнейшими установками и механизмами личности и в активном поведении уже существенно теряют свое самостоятельное значение. Исследовать отражение структурных изменений в поведении на элементарных рефлексах значило бы ставить исследование в очень невыгодные условия, заставляя сложнейшие процессы отражаться в неадекватно-элементарных, обладающих лишь немногими измерениями и поэтому совершенно не приспособленных для такой отражающей функции.

Изучая объективные формы отражения сложных центральных изменений, мы вовсе не имели в виду выразить эту сложную структуру дезорганизации человеческого поведения в элементарных единицах. Такое сведение было бы бессмысленно и в корне противоречило бы нашей основной методологической установке. Мы считаем, что адекватное может быть удачно выражено только в адекватном и что структура нарушений поведения может быть выражена лишь в доступном для изучения отрезке поведения, который включал бы в свой состав все те основные механизмы, основные инстанции, которые присутствуют и во всем поведении.

Мы приходим к выводу о необходимости взять за основу нашего изучения произвольное движение и, включив его в известную экспериментальную систему, пытаться именно на нем изучить характерные для дезорганизованного поведения изменения. Совершенно понятно, что аффект вносит в произвольную двигательную сферу резкие изменения; если аффект будет не случаен по отношению к изучаемому нами отрезку поведения, а имманентен ему, если нам удастся вызвать известную дезорганизацию поведения в пределах изучаемой нами системы поведения, то нарушения будут совершенно непроизвольно и совершенно обязательно отражаться на регистрируемом нами отрезке. Мы будем изучать непроизвольные нарушения произвольных движений и будем считать это наиболее адекватным путем к возможно более полному пониманию дезорганизации поведения человека.

Одно существенное сомнение может быть вызвано этим нашим желанием взять за основу изучение произвольных движений, на фоне которых будут происходить непроизвольные изменения. Для того чтобы успешно решить эту задачу, совершенно необходимо отделить эти непроизвольные изменения от произвольного фона. Короче, необходимо, чтобы этот фон был совершенно устойчив, однако у многих патофизиологов может возникнуть серьезное сомнение в том, отвечает ли этим требованиям произвольное движение. В самом деле, уже его название указывает на некоторый произвол, некоторую неустойчивость; создается впечатление, что мы строим наше исследование на песке и что получаемые нами произвольные движения окажутся каждый раз настолько различными, что мы будем не в силах выделить некоторый устойчивый фон, на котором отдельные вносимые аффектом изменения были бы достаточно заметны.

Опыт показывает, однако, совершенную необоснованность такого предположения. Произвольное движение оказывается ничуть не менее правильным и ничуть не менее устойчивым, чем рефлекторное, и в некоторой степени даже в чем-то само механическое движение принимается всегда за образец устойчивости и точности. Правда, в одном отношении есть существенное различие между механическим движением и движением органическим, особенно движением произвольным. В то время как механическое движение, происходящее в одинаковых условиях, всегда полностью сохраняет одну и ту же форму, органическое движение, бесспорно, обладая большей пластичностью, при одних и тех же условиях может в отдельных деталях отклоняться от идентичной формы, оставаясь, однако, совершенно идентичным по своей схеме, по своей основной «двигательной формуле». Наличие такой «двигательной формулы» является признаком, характерным для всякого произвольного движения, и изменение этой обычной двигательной схемы является не более произвольным, чем изменение формы какого-нибудь механического движения. Если в схеме движения что-нибудь изменилось, мы с уверенностью можем искать известные органические или функциональные условия, изменившие эту схему; именно поэтому анализ произвольных движений может явиться путем к достаточно точной диагностике скрытых нарушений нервного аппарата и изменения тех условий, в которых нервный аппарат исполняет свою работу.

Произвольное движение по своей схеме оказывается значительно более устойчивым, чем мы могли бы предполагать, и с этой точки зрения оно оказывается не менее пригодным в качестве основного фона для изучения вносимых дезорганизацией поведения нарушений, чем любое непроизвольное движение; сомнения в его устойчивости могут отпасть при первом же анализе материалов. На рисунке 1 мы приводим циклографическую запись трех движений удара, сделанную на одной и той же фотографической пластинке. Мы нарочно взяли пример довольно сложного произвольного движения, в котором могли бы ожидать максимальной вариативности и неустойчивости его формы; однако эта иллюстрация показывает нам, что дело обстоит совершенно иначе: три сложных произвольных движения оказываются совершенно идентичными по схеме, по своему построению и так накладываются друг на друга, что мы оказываемся часто почти не в состоянии различить их на одной записи. Те незначительные отступления, которые мы находим между траекториями этих трех движений, нас ничуть не смущают, потому что они являются не нарушением схемы, а лишь незначительной вариацией в ее осуществлении, ничуть не изменяя основной «двигательной формулы».

Если так обстоит дело со сравнительно сложным произвольным движением, то с простыми движениями дело обстоит значительно яснее, и ряд последовательных реактивных движений (скажем, движений пальцем) одного и того же испытуемого оказывается обычно настолько устойчивым, что даже детальный анализ показывает полное сохранение их основной формы.

Соображения о неустойчивости произвольных движений оказываются ложными, и мы с достаточной уверенностью можем брать их за основу своего изучения.

Мы указали выше, что, желая проследить структуру внутренних, недоступных для непосредственного наблюдения изменений, мы можем уловить ее отражение в произвольной моторной сфере и что существенное условие этого таково: изучаемый нами центральный процесс, в котором происходит интересующая нас дезорганизация, не должен быть чем-то посторонним для отражающего моторного процесса. Мы должны найти такую систему деятельности, которая включала бы в себя и центральный процесс, подвергаемый аффектом дезорганизации, и моторный процесс, который был бы в состоянии отразить эту центральную деятельность и ее судьбу не как нечто постороннее, но как определенную сторону, включенную в одну общую с ним структуру. Только при условии вхождения центрального, изменяющегося и моторного, отражающего процесса в одну общую структуру мы можем надеяться адекватно отразить в этом доступном для изучения ряду все происходящие скрытые изменения.

Мы находим такую возможность в принципе активного сопряжения центральной и моторной деятельности. Действительно, если мы свяжем в единой активной системе две стороны – центральную и моторную, мы можем рассчитывать, что каждое центральное изменение необходимо отразится прежде всего именно в той моторной системе, которая составляет с ней единое целое, и только вторично вызовет известные изменения в тех физиологических системах, на фоне которых оно протекает. Такое выделение единой динамической структуры, включающей в себя скрытую для непосредственного изучения центральную сторону и доступную для объективной регистрации моторную, является основой сопряженной моторной методики, с помощью которой мы добыли основные материалы, занимающие нас в этой книге[19].

Мы с большой легкостью можем создать модель такой единой системы активности, в которой характер и судьба одной скрытой стороны отражалась бы в структуре открытого для непосредственного экспериментального анализа объективного процесса. Для этого оказывается вполне достаточным дать испытуемому следующую простую задачу: он должен ответить на предъявленное ему слово первым пришедшим в голову речевым ответом и одновременно с ним нажать пальцами правой руки на приемник лежащего перед ним аппарата. В этом случае мы возбуждаем у нашего испытуемого две системы активности, которые связываются между собой настолько близко, что становятся двумя одновременно протекающими сторонами одного и того же процесса. В самом деле, предложение сказать в ответ на предъявленное слово какое-нибудь другое слово возбуждает у нашего субъекта некий центральный процесс очень сложного порядка, близкий к речевой системе; подвергая психологическому анализу его сущность, мы в отдельных случаях можем называть его ассоциативным процессом, в других – говорить о примитивном суждении, в третьих – о некоторой дезинтеграции с восстановлением целого образа по предъявленной в слове детали или воспроизведению некоторой другой детали, входящей вместе с предъявленным в слове раздражителем в один и тот же образ. Нас мало занимает сейчас феноменологическая сущность этого процесса[20]; существенным для нас представляется то, что мы вызываем здесь определенный сложнейший нейродинамический процесс, скрытый от непосредственного наблюдения и через некоторый период времени ведущий к речевому ответу. Этот нейродинамический процесс может быть иногда вполне организованным, упорядоченным и правильным; иногда он может встречать на своем пути известные затруднения, перерастать в конфликт и обнаруживать известную дезорганизацию; совершенно понятно, что нейродинамический процесс, лежащий в основе привычного ассоциативного ответа, существенно отличается от того, которым характеризуется интеллектуальный процесс, полный затруднений и колебаний, осложненный аффективным тоном или проходящий через оттеснение подготовленных к реакции, но почему-либо признанных непригодными ответов. Во всех этих случаях структура нейродинамического процесса будет, конечно, совершенно различна, но непосредственному и объективному анализу она оказывается недоступна. Наша задача и заключается в том, чтобы попытаться в эксперименте экстериоризировать, вынести наружу эту структуру и с помощью этого приема подвергнуть ее объективному анализу.

Именно такой цели служит сопряженная с речевым ответом моторная реакция. Связывая с речевым ответом моторную реакцию руки, мы, собственно, создаем систему, которая оказывается в состоянии объективно отражать всю динамику характерных для центрального нейродинамического процесса напряжений. Сливая их в единый интенциональный процесс, мы получаем все основания рассчитывать, что существенные изменения в этой скрытой от нас стороне процесса необходимо отразятся в открытой моторной его стороне и что различные по своей нейродинамической структуре центральные процессы выразятся в соответственно различной структуре моторной кривой. Именно это соединение обеих функций в единую активную систему позволяет нам думать, что каждое резкое колебание, каждая интенция к речевому ответу, а тем более каждый резко аффективный, дезорганизованный характер центрального процесса не останется без влияния на структуру сопряженной моторной реакции и что, анализируя ее, мы получим в наше распоряжение новые объективные средства для заключения о структуре внутренних нейродинамических процессов.

Нашу работу мы построили на применении сопряженной моторной методики, поэтому опишем несколько подробнее ту установку, которой мы пользовались.

Наш испытуемый сидел в удобном кресле перед столом, держа свои руки на специальных пневматических приемниках. Правая рука лежала на столе, упираясь кончиками пальцев в зажим пневматического приемника, левая во время опыта держалась на весу, также упираясь пальцами в аналогичный аппарат (рисунок 2 изображает эту ситуацию).

В наших обычных экспериментах испытуемому давалось слово-раздражитель, на которое он должен был ответить другим словом (или первым пришедшим в голову, или стоящим к первому в определенном отношении в зависимости от серии); одновременно с ответом он нажимал пальцами правой руки на пневматический приемник, соединенный с барабанчиком Марея; левая рука испытуемого все время оставалась пассивной, испытуемый держал ее на весу, не делал ею никакого движения. Момент подачи раздражителя регистрировался экспериментатором путем нажима ключа, соединенного через прерыватель Бернштейна с электромагнитным отметчиком; момент ответной реакции отмечался испытуемым, который своим голосом, с помощью чувствительной мембраны системы Ширского (Москва) размыкал ток и прекращал действие отметчика.

Пневматический приемник, которым мы пользовались для наших целей, был специально сконструирован нами и представлял собой (см. рисунок 3) овальную металлическую капсулу, вделанную в деревянный футляр и обтянутую резиной. На резину была наклеена алюминиевая пластинка (А), в середину которой был вделан стержень (B), имеющий посередине одноосный шарнир (C). Короткий стержень соединяет этот шарнир со специальным металлическим зажимом (D), в который испытуемый кладет 2–3 пальца, в то время как вся рука лежит на покатой поверхности деревянного футляра. Нажимая пальцами правой руки одновременно с речевым ответом, испытуемый тем самым производит давление на алюминиевую пластинку A, которая благодаря шарниру C всегда опускается в горизонтальном направлении. Так как своим весом рука испытуемого производит известное постоянное равномерное давление на капсулу, а пальцы испытуемого укреплены в зажиме D, то вполне понятно, что каждое незначительное дрожание руки может быть зарегистрировано этим аппаратом. Благодаря системе крепления пальцев каждый нажим может быть с помощью барабанчиков Марея записан соответствующей идущей вверх кривой, каждый отрыв руки, оттягивающий резинку приемника вверх, – соответствующей впадиной на кимографической записи.

Как сказано выше, правая (активная) рука помещалась на приемник, левая (пассивная) оставалась на весу; последнее осуществлялось для того, чтобы сделать ее положение менее устойчивым и использовать ее как более чувствительный реагент, отражающий, как мы увидим ниже, нейродинамическое возбуждение общим разлитым тремором. В то время как для регистрации нажимов правой руки нам служил обычный барабанчик Марея, для регистрации левой мы обычно применяли соответствующий барабанчик с двойной передачей, позволявший регистрировать наиболее мелкие дрожательные движения в наиболее выразительном виде. В обычных наших опытах кимограф шел со скоростью 1 см = 1 сек; для отдельных контрольных серий скорость варьировалась.

На ленте кимографа (вся регистрирующая часть установки дана на рисунке 4) мы получали, таким образом, запись, одновременно отражавшую три важных для наших опытов линии (мы приводим типичный отрезок на рисунке 5):

А – отметка времени в пятых долях секунды;

В – линия речевой реакции, где точно регистрируется момент подачи раздражителя и момент речевого ответа;

С – кривая активной, правой руки, которая оказывается в обычных опытах спокойной в латентный период и дает правильный нажим, сопряженный с речевым ответом;

D – кривая пассивной левой руки, выражающаяся обычно в спокойной, осложненной небольшим равномерным тремором, линии.

К этим трем кривым, отражающим интеллектуальный процесс, активную и пассивную моторную сферу, присоединяется иногда и четвертая – кривая дыхания или пульса, представляющая в цикле наших выразительных симптомов вегетативную систему. Мы получаем, таким образом, целую систему взаимно проверяющих друг друга признаков, изменения которых дают нам возможность достаточно полно изучить структуру вызываемых нами нейродинамических нарушений.

Мы покажем возможности принятой нами методики наилучшим образом, если остановимся на одном примере, который может служить для нас исходным; мы имеем в виду то, что можно назвать «загадкой латентного периода».

Структура латентного периода любой сложной реакции действительно представляла собою загадку для большинства психологов; казалось, что в изучении ее нет других путей, кроме субъективного, и что установление объективной нейродинамической структуры этого отрезка времени, пока реакция еще не выявлена вовсе, является безнадежной задачей.

Однако вопрос о том, какой процесс скрыт между моментом раздражителя и моментом открытого ответа, оставался решающим для психологии. Отказаться от разрешения его и признать, что мы

бессильны объективно установить, является ли реакция результатом спокойного планомерного процесса или латентный период связан с резким возбуждением и борьбой отдельных противоречивых тенденций, – признать это значило оставить надежды на то, что структура психологических актов когда-либо станет предметом действительно научного исследования.

Мы возьмем самый простой пример. На предъявленное слово «портрет» наш испытуемый отвечает словом «краски»; нам известно время его реакции и в нашем протоколе записан точный его ответ. Однако знаем ли мы структуру процесса, который привел его к этой реакции? Ведь в одном случае он может прийти к этому ответу непосредственно, вспомнив своего знакомого художника и его палитру с красками; в другом – данный им ответ может быть уже не первым, пришедшим ему в голову: слово «портрет» может напомнить ему человека, чей портрет он хотел бы иметь, но чье имя он не хочет произнести; он оттесняет появившуюся тенденцию ответить именем своей знакомой, подбирает другое слово, и тот ответ «краски», который мы получаем, на самом деле является лишь второй, замещающей реакцией, к которой наш испытуемый пришел после торможения предварительного, нежелательного для него ответа. Самонаблюдение испытуемого и соответствующий опрос иногда могут выявить такую структуру ассоциативной реакции; в других случаях, когда торможение первой реакции носит аффективный характер и связано с некоторыми неприятными для испытуемого, компрометирующими его воспоминаниями (а такие случаи представляют для нас особенный интерес), мы не имеем никаких оснований надеяться на откровенность нашего испытуемого и структура латентного периода остается для нас закрытой. В случаях, когда мы имеем перед собою преступника, не признавшего своей вины, или истерика, скрывающего свои аффективные комплексы, эти двери закрываются перед нами еще плотнее и надежда проникнуть в структуру латентного периода через субъективный анализ исчезает вовсе.

Однако и при наиболее полном и «честном» отчете испытуемого мы не можем считать свое положение достаточно благоприятным. Если мы можем в этом случае с достаточной полнотой узнать содержание оттесненного слова и мотива, толкнувшего на такое оттеснение, то самая нейродинамическая структура имеющего здесь место процесса не становится для нас более ясной. Сопровождался ли этот процесс известным нейродинамическим возбуждением или нет, была ли здесь налицо лишь общая интенция к произнесению какого-нибудь слова или оттесненный импульс был уже достаточно оформлен и почти дошел до своего моторного конца – все эти вопросы остаются недоступными для субъективного анализа, и самый подробный отчет не облегчает здесь положения экспериментатора.

Немного мы получаем здесь и от введения такого ряда сопровождающих симптомов, как дыхание, пульс, плетисмограмма, психогальванический рефлекс. В лучшем случае эти индикаторы указывают на наличие появившегося здесь общего аффективного тона[21], но структура имеющего здесь место процесса остается невыявленной. Имело ли здесь место оттеснение первого пришедшего в голову слова или просто аффективное напряжение – это не может быть выявлено просто потому, что структура акта поведения не может быть выявлена в физиологических симптомах, не обладающих такой структурой.

Для объективного выявления такой структуры ассоциативного процесса мы должны связать его с некоторой произвольно-моторной деятельностью, которая должна полностью отражать его нейродинамику, и именно эту возможность мы получаем в нашей сопряженной методике.

Рисунок 6 дает пример того, как может отражаться структура латентного периода на характере сопряженного моторного процесса.

Мы приводим здесь две реакции одного из наших испытуемых – М.; за два дня до опыта М. совершил убийство своей невестки и попал в нашу лабораторию уже после задержания. Ситуация убийства была нам точно известна: жертва сильно сопротивлялась и поранила М. руку; чтобы остановить кровь, он должен был взять висевшее на кухне полотенце, оторвать от него кусок и перевязать руку; с этой бесспорной уликой он и был задержан. Мы предъявляем нашему испытуемому два слова-раздражителя: одно из них безразлично ему («книга»), другое («полотенце») связано с наиболее острым моментом преступления. Мы получаем две реакции, почти одинаковые по времени и равно нормальные по характеру ответа: книга – 7,4" – белая; полотенце – 7,3" – холстинное.

Внешние признаки не дают нам никаких оснований говорить здесь о разной структуре обеих реакций, однако мы имеем все данные думать, что структура должна здесь быть совершенно различна и что ответ на последний раздражитель был не первым пришедшим в голову нашему испытуемому. Характер сопряженной моторики убеждает нас, что предположение было правильно: в то время как в первой реакции латентный период оказывается совершенно спокойным, во второй мы обнаруживаем моторную попытку к реакции, не дошедшую до конца, заторможенную, но достаточно ярко выраженную, и структура моторики говорит о двух звеньях реактивного процесса, из которых лишь одно, последнее, было выявлено в открытом речевом ответе, первое же было заторможено в речи и проявилось лишь в моторике.

Механика этого процесса является для нас достаточно понятной. Сопряженный моторный нажим оказался связанным не только с открыто произносимым ответным словом, но и с тенденцией к речевому ответу, и пришедшая в голову реакция проявилась в сопряженном моторном нажиме раньше, чем она была высказана, и раньше, чем она была заторможена. Сопряженная моторная реакция с ясностью указывает нам не только на наличие некоторых особенностей в нейродинамике латентного периода, но и дает нам данные о структуре скрытого от непосредственного наблюдения процесса.

Мы легко можем убедиться, что имеем перед собой действительно вполне адекватное отражение в моторике структуры нейродинамического процесса и что моторные «попытки к реакции» на самом деле являются коррелятами скрытых и невыявленных речевых звеньев.

Мы можем сопоставить получаемые нами в сопряженной моторике данные с данными субъективного отчета испытуемого, и такое сравнение покажет, в какой степени имеется здесь налицо соответствие структур. Рисунок 7 дает отрывок графического протокола, иллюстрирующий это положение. Мы даем одному из наших испытуемых слово-раздражитель «работа» и получаем реакцию: работа – 5,0" – ну, день…

Отчет испытуемого указывает на структуру этой реакции:

«У меня сразу возникло слово “день”, но мне показалось, что оно слишком не связано с тем, которое вы мне сказали. Поэтому я сначала задержал его, но потом все-таки решил его сказать…»

Структура сопряженной моторной кривой с достаточной четкостью отражает характер отмеченного самонаблюдением процесса. Через 1 секунду после подачи раздражителя мы обнаруживаем легкий моторный нажим, тотчас же тормозимый, затем вторую такую же попытку, и лишь третий, уже полностью проявленный нажим связывается с проявленной вовне ответной реакцией испытуемого. Выразительность активной кривой становится полностью ясной, когда мы сравниваем ее с характером пассивной кривой левой руки; взятая сама по себе, эта кривая оказывается совсем невыразительной и, конечно, не проявляет никаких признаков, указывающих на структуру имеющегося перед нами процесса.

Мы полностью убеждаемся в том, что моторика действительно отражает здесь структуру невыявленного вовне ассоциативного процесса, когда в экспериментальных условиях искусственно создаем такую структуру и после этого наглядно выявляем ее в моторике.

Мы можем внушить испытуемому, находящемуся в состоянии гипноза, что при предъявлении определенного слова-раздражителя ему придет в голову неприличное слово. Если гипнотическое состояние было достаточно глубоко, мы, бесспорно, получим реализацию нашего внушения. Испытуемому действительно придет в голову неприличное слово, но его воспитанность не позволит ему произнести его вслух, он оттеснит его и даст нам другое слово, служащее в данном случае заместителем и подходящее для произнесения. Мы искусственно получим структуру реакции, напоминающую только что рассмотренную, и будем ждать, что сопряженная моторика окажется в состоянии объективно выявить ее.

Рисунок 8 приводит такой случай. Испытуемому Нер. в состоянии гипноза было внушено, что на предъявленное ему слово «соль» ему придет в голову неприличная ассоциация. В опыте мы получили весьма характерные данные: после ряда совершенно нормально протекающих ответов, предъявление критического слова дало нам реакцию:

17. соль — 6,6" – соль… доля! Сам не знаю почему…

Отчет испытуемого показал, что первое пришедшее ему в голову слово «было неудобно произносить», он задержал его и сказал первое попавшееся ему после этого. Сопряженная моторная кривая дает достаточно точное отражение этой структуры: через 0,8" после подачи раздражителя мы получаем резкий моторный импульс, быстро тормозящийся, и только через 6" следует окончательная, соответствующая открытому речевому ответу, реакция.

И здесь сопряженная моторная кривая оказалась в состоянии дать не только симптом наличия известного изменения в процессе, но и отразить достаточно адекватно его структуру.

В приведенных нами случаях сопряженная моторика оказалась системой, достаточно адекватно отражавшей наличие заторможенных и не выявленных вовне звеньев ассоциативного процесса; однако мы с уверенностью можем ожидать, что, выявляя структуру организованного процесса, она окажется в состоянии достаточно полно выявить и дезорганизацию его структуры.

В опытах с ассоциациями мы достаточно часто встречаемся со случаями, когда возбужденный нами процесс начинает носить резко аффективный характер, когда теряется его организованность и он переходит в резко дезорганизованное, хаотическое состояние. Мы встречаем подобные случаи тогда, когда предъявленный раздражитель задевает какой-нибудь ассоциативный очаг, возбуждая и актуализируя аффективные следы; в этих случаях предъявление слова-раздражителя не вызывает организованного интеллектуального процесса, но рождает типичное замешательство, появляется известное каждому наблюдателю аффективное возбуждение, задерживающее ассоциативный процесс и выражающееся в целом ряде вегетативных симптомов. Отражается ли эта деструкция процесса в сопряженной активной кривой? Мы можем ответить на этот вопрос безусловно положительно. Если аффективный процесс сводится в своих основах к задержке адекватного ответа и дезорганизации активности, то именно в активной моторной кривой, непосредственно связанной с центральным ассоциативным процессом, мы прежде всего можем ожидать перемен, отражающих структуру происшедшего изменения. Мы ограничимся здесь одним только примером, потому что все наше исследование будет в основном посвящено изучению структур дезорганизованного поведения и обнаруживаемых ими закономерностей.

Испытуемый Ст., которого мы выбрали для демонстрации того, как наша методика отражает дезорганизованные аффектом реакции, обвиняется в убийстве женщины, которую нашли в парадном одного дома задушенную ремнем. Мы предъявляем ему ряд речевых раздражителей и между другими слово «поезд». Испытуемый воспринимает это слово как «пояс» и дает реакцию «ремень». На рисунке 9 мы приводим графическую запись этой реакции. Регистрация речевого ответа показала здесь лишь некоторое замедление по сравнению с нормальной реакцией, апперцепция при восприятии заставляла предположить известную связь с ситуацией преступления. Сопряженная моторика ясно указывает на нейродинамические отклонения, характерные для данного процесса. Вскоре после предъявления раздражителя в активной моторной кривой начинается характерный тремор, указывающий на то, что за этим латентным периодом кроется известное центральное возбуждение и что именно его наличием данная реакция отличается от остальных. Мы делаем проверку и даем испытуемому через некоторое время слово «ремень»: он отвечает на него резко задержанной реакцией «ремень – 4,0" – «ну, шуба». Взглянув на сопряженную моторную кривую, мы убеждаемся, что она совершенно разрушена и что, следовательно, за этой реакцией кроется резчайшее нейродинамическое возбуждение, полностью дезорганизующее весь процесс.

Кривая сопряженной моторики наглядно показывает нам эквивалент нейродинамического возбуждения, скрытый за каждой данной реакцией, и ведет нас непосредственно к возможности оценить степень ее аффективности.

Примеры, которые мы привели здесь, показывают, что сопряженная моторная кривая оказывается в состоянии отражать не только наличие нейродинамических нарушений, связанных с ассоциативным процессом, но и их структурные особенности. Этой последней возможностью, конечно, не располагает ни одна «выразительная» физиологическая система, и только активная моторика, связанная с центральным процессом в единую действенную систему, оказывается в состоянии отразить эту скрытую от непосредственного наблюдения структуру нейродинамического процесса.

Мы очень легко убедимся в этом, если сравним полученные нами результаты с тем, как отражается нарушение нейродинамического процесса на пассивной моторике.

Произвести такие контрольные опыты – значит повторить те многочисленные эксперименты, которые в свое время ставились Р. Зоммером и которые в последнее время были доведены до большой технической точности O. Лёвенштейном. Анализ всех полученных этими авторами данных показывает, что аффективная дезорганизация поведения может отразиться на пассивной моторике человека, но что это влияние, конечно, ни в какой мере не может характеризовать саму структуру изменившегося центрального процесса, и, с другой стороны, оказывается исключительно неустойчивым и неопределенным. Регистрируя пассивные дрожательные кривые четырех конечностей, головы и прибавляя сюда кривую дыхания и пульса, мы, собственно говоря, не можем с уверенностью сказать, где именно отразится вносимая в поведение испытуемого дезорганизация; если в одном опыте она обуславливает резкие дрожательные изменения в кривой правой руки, то в другом мы с такой же легкостью можем ждать проявления этих нарушений в треморе ног или движении головы и т. д. Каждое вызванное аффектом нарушение в одной из выразительных систем создает соответствующий отток возбуждения, поэтому отражение его в одной из систем тем самым снимает отражения в других системах; предсказать же с большей или меньшей степенью вероятности, где именно появится ожидаемое нами нарушение, мы оказываемся почти не в состоянии, и работа Лёвенштейна отчетливо показывает это. Мы имели много случаев наблюдать тот факт, что возбужденная аффектом усиленная иннервация ног устраняла все ожидаемые нами симптомы из регистрируемой системы рук. Все это заставляло авторов идти по пути регистрации максимального количества выразительных систем, повышая тем шансы, что отражение аффекта будет зарегистрировано в одной из них.

В принятой нами методике мы избрали другой путь, позволивший нам отказаться от параллельной регистрации большего числа симптомов. Сопрягая активную моторную кривую с центральным процессом, мы получили единую систему активности и имели все основания рассчитывать на то, что именно в этой активной моторной системе в первую очередь отразятся имеющиеся в центральном процессе изменения. Наличие двух, максимум трех регистрируемых систем (активно сопряженная рука, пассивная рука и одна из вегетативных систем) являлось в этом случае совершенно достаточным для того, чтобы получить полное представление о структуре изучаемого процесса.

Все приведенные соображения позволяют нам сделать вывод, что, отказываясь от принципа активного сопряжения моторной реакции с центральным процессом, мы теряем твердую почву в изучении объективных симптомов процессов дезорганизации поведения и в значительной степени предаемся во власть случая, который благодаря какому-либо постороннему оттоку возбуждения может в любой момент превратить избранную нами пассивную систему в систему совершенно невыразительную.

Мы приводим на рисунке 10 пример, показывающий нам, как попытка проследить отражение резко аффективных процессов на общем треморном фоне может часто не привести ни к каким результатам. Испытуемой З. в состоянии гипноза было внушено очень неприятное переживание; до и после внушения мы зарегистрировали у нее два цепных ассоциативных ряда, из которых первый протекал совсем гладко и без заметных затруднений, второй же был связан с внушенными неприятностями, а потому сильно аффективен. И содержание обоих цепных рядов, и расстановка интервалов между отдельными словами, и контрольные опыты, проведенные по нашей обычной методике, с убедительностью показывают, что второй ряд резко отличается от первого именно своей исключительной аффективностью. Однако если эта аффективность выражалась при нашей обычной сопряженной методике в резкой дезорганизации активной кривой, то при применении пассивного метода – регистрации дрожательных движений пассивного держания руки – кривая оказалась несравненно менее выраженной и, что главное, потеряла способность отражать структуру протекающего нейродинамического процесса. Рисунок 10 показывает, что если общий характер полученного нами в этом случае тремора и изменился, то ни его структура, ни четкое сосредоточение нарушений при отдельных критических реакциях не дают нам возможности достаточно точной диагностики места и характера аффективных процессов. Отнимая у моторной кривой ее активность, мы, собственно, лишаем ее тех преимуществ, которые имеет для нашего исследования отрезок поведения, превращая дрожание в простой физиологический симптом, на котором, как на общем фоне, могут отражаться происходящие в центральном процессе изменения, но от которого не приходится ждать отражения структуры этих изменений.

Роль активного сопряжения, благодаря которому моторика получает всю свою выразительность, мы с максимальной наглядностью можем проследить на простом опыте, в котором, оставив активность регистрируемого нами нажима, мы, однако, устраним его сопряжение с вызванным нами центральным процессом. В ряде контрольных опытов, которые были поставлены специально для этой цели, мы предлагали испытуемым отвечать, как обычно, первым пришедшим в голову словом, однако не сопровождая свой ответ нажимом руки, а производя этот нажим уже после того, как ответ был дан. В этом случае мы не просто вызывали некоторую дискоординацию движения и речевого ответа, – отодвигая движение, мы разрушали ту единую двигательную структуру, которая была вызвана сопряжением речевой и моторной реакции. Психологический характер процесса здесь существенно менялся: испытуемый, ответив речевой реакцией, уже после этого давал себе стимул для нажима рукой; интенция к этому нажиму оказывалась здесь не связанной с интенцией к речевой реакции – и достаточно было такого небольшого изменения в методике, чтобы моторная кривая перестала служить адекватным отражением центрального процесса. Мы приводим как пример такой вариации методики рисунок 11: мы даем в нем две реакции одной и той же испытуемой.

Обе эти реакции по всем данным являются в высокой степени аффективными; об этом говорит и исключительное торможение, и отсутствие в первой из них ответа, и ряд сопровождающих симптомов. Одно лишь условие отличает оба эти опыта: в первом случае мы дали испытуемой инструкцию на задержку моторного ответа, во втором мы пошли по пути нашей обычной методики. Результаты оказались в обоих случаях совершенно различными. Огромная задержка ассоциативного процесса в первом случае не сопровождается никакими моторными симптомами; правая рука дает в течение всего латентного периода совершенно ровную, мертвую, невыразительную линию, а ее активный нажим оказывается явно отделенным от всего проявляемого здесь процесса. Второй случай дает совершенно другие симптомы, свидетельствующие о том, что моторная кривая определяется здесь процессом, органически связанным с центральной ассоциативной деятельностью, отражающей ее нейродинамику; именно поэтому аффективный характер этой реакции с достаточной четкостью отражается здесь в заметных изменениях моторики латентного периода.

Лишь активное сопряжение дает нам возможность выразить внутренний, недоступный для непосредственного наблюдения процесс в вполне адекватных внешних симптомах. Этим активным сопряжением мы как бы создаем единую действенную структуру, в которую входят как скрытая, так и внешне проявляемая сторона; изменение одной стороны структуры неизбежно должно отразиться в изменении другой ее стороны, и этим мы пользуемся для того, чтобы изучить нейродинамический характер высших психологических процессов там, где непосредственное его наблюдение оказывается для нас недоступным[22].

Применяемая нами методика сопряжения ассоциативного эксперимента с моторной реакцией имеет и еще одно значительное преимущество: отражая аффективный процесс в достаточно объективных симптомах, она одновременно служит и прекрасным путем для того, чтобы провоцировать аффект.

После опытов К. Г. Юнга и психоаналитической методики мы считаем в высшей степени бессмысленным пытаться искусственно вызывать аффект испытуемого путем раздражения его фекальными массами или выстрелами над ухом; каждый из испытуемых имеет в своем прошлом опыте богатые аффективные следы, и для того, чтобы получить резкий аффект, достаточно уметь вызвать эти следы к жизни, актуализировать их. К этой-то цели и оказывается прекрасно приспособленным ассоциативный эксперимент. Было бы совершенно неверным думать, что ассоциативные процессы идут по тем рациональным законам, которые описываются в рационалистической логике. Крупнейшие авторы в истории психологической мысли неизменно приходили к выводу, что течение ассоциативных процессов обуславливается живым опытом личности и что решающую роль в нем могут играть аффективные следы, которые в виде «аффективных комплексов» отложились в личности и часто обуславливают как ее апперцепцию, так и активную ассоциативную деятельность. Слово-раздражитель, которое мы предъявляем, имеет много шансов упасть на почву таких аффективных следов и вызвать к жизни резко аффективную реакцию. В тех случаях, когда мы берем в качестве испытуемых лиц в резко аффективном состоянии или лиц, аффективные комплексы которых находятся в достаточно актуальном состоянии (таковы студенты перед экзаменом или преступники тотчас после ареста, невротики или эмоционально-лабильные люди), шансы вызвать с помощью словесного раздражителя аффективную реакцию резко повышаются и определенный, тщательно продуманный инвентарь стимулов оказывается в состоянии почти наверняка вызывать у испытуемых резкие аффективные процессы.

Вызвав аффективную ассоциацию, мы неизбежно возбуждаем некоторую дезорганизацию поведения на небольшом участке времени, однако доступную для наблюдения с достаточной полнотой. Эта «модель аффекта» распространяется на систему активности, связанную с ассоциативным процессом, но обнаруживает все существенные признаки аффективной дезорганизации поведения: появление аффективного тона сопровождается резким нарушением течения высших речевых процессов, рождает известный конфликт, переносится затем и на моторику и может при известных условиях захватывать и вегетативную систему.

Словом, мы получаем модель аффекта, очень удобную для исследования и заключающую в себе все важнейшие симптомы аффективного распада.

С этими возможностями мы уже смело можем начинать работу. С помощью ассоциативного эксперимента мы будем вызывать известные аффективные состояния, и с помощью сопряженной моторной методики будем анализировать их структуру. Мы начнем с анализа готовых аффективных процессов и постараемся выбрать те из них, которые ведут к наиболее острой дезорганизации человеческого поведения. Когда нам будет мало этого и мы захотим изучить процессы дезорганизации наиболее полно, мы пойдем по пути создания искусственных затруднений и конфликтов в речевом ряду и снова попытаемся проследить их отражение в сопряженной моторике. Наконец, не изменяя нашей основной методической установки, мы попытаемся изучить генезис этих процессов дезорганизации и выяснить те приемы, с помощью которых человек преодолевает этот распад, организованно овладевая своим поведением.

Часть первая
Психофизиология аффекта

Глава 2
Исследование острого массового аффекта

1. Проблема нейродинамического изучения аффекта

Перед психологом, изучающим дезорганизацию человеческого поведения при аффекте, встают три основные задачи; мы можем формулировать их как задачи изучения симптоматологии, механики и динамики аффекта.

Вопросы симптоматологии аффекта были изучены больше, чем другие связанные с аффективной дезорганизацией проблемы; однако нельзя сказать, что наши знания о симптомах распада человеческого поведения складываются в достаточно ясную картину. Мы можем сказать, что большинство описанных в психологической литературе симптомов дает лишь некоторый недостаточно полный материал. Изучая симптомы аффективного состояния, авторы почти никогда не исходили из некоторого единого представления об аффекте как о системе дезорганизации активного человеческого поведения; именно поэтому симптомы, описываемые психофизиологами и психологами, отличались значительной случайностью, разрозненностью и частным характером; задача функционального соотнесения этих симптомов, выделения симптомов аффективного состояния, играющих ведущую роль, в целом осталась еще недостаточно изученной и ее решения мы можем ждать от дальнейших исследований.

В данном исследовании мы попытались встать именно на этот путь. Взяв за основу активное поведение субъекта, мы поставили себе задачей описывать не все симптомы, связанные с его аффективным поведением, но лишь те из них, которые позволяли нам констатировать, как отражается аффект на дезорганизации активного поведения. Наша работа стала, таким образом, работой значительно более узкой, чем общее исследование всей симптоматологии аффекта, но мы приобрели некоторую твердую почву для сравнительного изучения нашего материала и некоторую уверенность в том, что исследованию действительно подвергается одна из ведущих функций в образовании аффекта.

Приступив с такими установками к изучению аффективной дезорганизации поведения, мы сразу же столкнулись по крайней мере с двумя видами аффекта, закономерности которых нам нужно было описать. Мы увидели, что аффективный распад человеческого поведения отнюдь не представляет собой кратковременной хаотичной вспышки, кратковременного перевода поведения в «бесструктурное» состояние. У нас появились возможности описать структуру аффекта и показать, что она бывает в различных случаях совершенно неодинакова.

Если в одних случаях мы наталкивались на резкое разлитое аффективное состояние, когда все поведение оказывалось на некоторый период времени дезорганизованным, то в других случаях перед нами обрисовывались четкие контуры концентрированного аффекта, который проявлялся только вокруг определенных раздражителей и захватывал только некоторые реагирующие системы, обнаруживая совершенно определенную структуру, изучить которую в ее формах и зависимостях мы оказались в состоянии. Эти зависимости и закономерности заставили нас прийти к выводу, что, собственно говоря, бесструктурных состояний вообще не существует и что даже аффективный распад, хаос, вызываемый в поведении определенными трудными и аффектогенными условиями, не является случайным хаосом, но всегда обнаруживает известные закономерности. Их, оказывается, нелегко изучить, потому что каждый концентрированный аффект всегда обнаруживает тенденцию перейти в разлитое состояние дезорганизации и потому, что большая сложность и появляющаяся при аффекте эмансипация от высших регуляторных механизмов делают проявляющиеся здесь закономерности весьма запутанными. Однако перед исследователем, описывающим нарушения организованного поведения при аффекте, остается задача подойти к ним как к деформациям, иначе говоря, описать те структурные закономерности, которые кроются за видимым хаосом.

Здесь мы непосредственно оказываемся перед второй задачей – изучением механики аффективных состояний. Если симптоматология аффекта была хоть сколько-нибудь описана, то в отношении механики аффективного распада поведения мы имеем несравненно меньше материала. Кроме нескольких физиологических исследований (труды У. Кеннона и И. П. Павлова стоят здесь на первом плане), мы почти не можем назвать работ, которые вскрывали бы за дезорганизацией человеческого поведения некоторые постоянные закономерности, сводили бы процесс аффективного распада к некоторым основным правилам. Проблема становится еще значительно сложнее, когда мы начинаем говорить не столько об отдельных физиологических закономерностях, сколько о правилах, относящихся к той самой активности, которая дезорганизуется при аффективном распаде. Здесь авторы предпочитали обычно заканчивать свои исследования, указывая на то, что под влиянием аффекта поведение дезорганизуется, отдельные системы эмансипируются от общих регуляций и разлитое возбуждение срывает нормальную жизнедеятельность организма. Этому утверждению нельзя отказать в его полной обоснованности; однако нельзя признать, что оно является заключительным этапом исследования. Наоборот, в этом хаосе поведения, который возникает при резком аффекте, мы видим скорее проблему, исходный момент для исследования, за которым с необходимостью должно следовать изучение проявляемых при этой дезорганизации закономерностей. Лежит ли в основе аффективного распада поведения некоторое изменение в адекватной мобилизации возбуждения и изменяет ли аффект саму структуру реактивных процессов? Если аффективное состояние связано с распадом нормальных стандартов движения, то какие условия лежат в основе этого факта? Задевает ли аффективный распад только активную систему человеческого поведения или же при известных условиях он переключается и на другие сферы, захватывая и пассивную моторику, и вегетативные системы? Все эти вопросы нуждаются не только в симптоматологическом описании, но в психофизиологическом исследовании, которое пришло бы к установлению некоторых главных правил, лежащих в основе аффективной дезорганизации поведения человека.

Совершенно понятно, что эти правила могут быть установлены только в связи с изучением условий, вызывающих аффект, и условий, содействующих его устранению. Механика аффекта может стать нам понятной только в свете динамики аффективных состояний. Соотношение отдельных наблюдаемых нами симптомов, характер аффективного распада и распространение его на различные сферы активности окажутся совершенно различными в зависимости от того, будем ли мы изучать аффективный распад непосредственно в условиях вызвавшей его травмы или же обратимся к его исследованию, когда вызвавшая его трудная ситуация В значительной мере преодолена. Отношение личности к вызывающей аффект ситуации может коренным образом изменить всю механику аффективного распада, и исследователь, изучающий аффект вне учета этого отношения к нему со стороны личности, может получить ложное представление о том, что единых законов механики аффективного состояния вообще не существует. Как и в целом ряде психологических исследований, мы сталкиваемся здесь с тем фактом, что протекание процессов, кажущихся элементарными, становится понятным лишь при учете ведущей роли, которую играют здесь высшие формы поведения и сложнейшие психологические системы. Осложняясь изучением динамики аффекта, его генеза и судьбы, его зависимости от общих установок личности и от того, насколько эта личность оказывается в состоянии преодолеть аффективный распад, овладеть аффектом, наше исследование выходит из пределов нейродинамического анализа и становится в широком смысле этого слова психофизиологическим.

Все эти проблемы должны быть изучены нами на конкретном материале, который окажется наиболее удобен для анализа и который даст нам аффективную дезорганизацию поведения в ее наиболее резких формах. Материал массового аффекта экзаменов, материал преступников и материал искусственных, внушенных аффектов попадут в сферу нашего анализа в первую очередь.

2. Аффект экзамена. Ситуация и материал

Мы остановимся прежде всего на анализе поведения, связанного с довольно резкой травматической ситуацией – ситуацией экзамена.

Для наших опытов экзамен представляет исключительно удобное явление: с одной стороны, перед нами развертывается ситуация, которая вызывает довольно сильные аффективные явления; каждый, кто вспоминает состояние среднего студента перед серьезным экзаменом, прекрасно представляет, что его поведение никак нельзя назвать нормальным и что резкий аффект обычно пронизывает всю его деятельность; с другой стороны, в экзамене мы имеем, бесспорно, случай массового аффекта, связанного с вполне определенной ситуацией. Это дает ряд преимуществ для наших экспериментов: ту структуру аффекта, о которой мы только что говорили, мы можем наблюдать у значительного числа испытуемых одновременно; предъявляя всем им одинаковые раздражители, мы можем быть в большей или меньшей степени уверены, что одинаковые стимулы попадут у всех испытуемых на одинаковую почву аффективных следов.

Конечно, такое положение развертывает перед экспериментатором ряд значительных возможностей: сравнивая реакции значительного числа испытуемых на одну и ту же аффективную ситуацию, он может довести опыты до той степени статистической надежности, которая обычно достигается лишь с большим трудом в индивидуальных опытах с аффектами.

Ситуация экзамена имеет для экспериментатора еще одно важное преимущество: она позволяет нам со значительной отчетливостью вскрыть на массовом материале динамику аффективных состояний. Мы можем ставить наши эксперименты в ситуациях, различных по степени своего травматизирующего действия; экспериментатор может исследовать студентов перед серьезными, трудными и сравнительно легкими экзаменами; отодвигая опыт на различное время от экзамена, исследуя его «отдаленное» и «непосредственное воздействие», он может проследить нарастание и качественные изменения структуры аффективного процесса; наконец, перед нами остается открытой возможность исследовать студента как до, так и после самого экзамена и выявить благодаря этому специфическое течение аффективного процесса в зависимости от устранения аффективной травмы и отреагирования аффективного напряжения.

Массовость опытов и однородность ситуаций позволяют психологу ставить вопрос о механике и динамике аффекта не только в общем, но и в типологическом аспекте. Если травматическая ситуация экзамена действует не на всех студентов одинаково, если личности, обладающие невротической лабильностью нервной системы, выделяются здесь особенно ярко, то перед психологом раскрывается и возможность осложнить свое исследование постановкой ряда типологических проблем.

Перед психологом встают с достаточной четкостью три основные проблемы, которые мы можем формулировать как проблемы механики, динамики и типологии массового аффекта.

Какими симптомами характеризуется поведение человека, переживающего подобный массовый аффект? В дезорганизации каких основных механизмов он обнаруживается? Какую динамику он проявляет и насколько он зависит от основной травматизирующей ситуации? И, наконец, как раскрываются типологические особенности нейродинамики в этой травматической ситуации?

Дальнейшие страницы будут посвящены попытке экспериментально осветить эти вопросы[23].

Серия 1. Опыты с ситуацией «чистки»

Материал и эксперименты

Серия опытов, к которой мы сейчас обращаемся, вводит нас сразу в ситуацию наиболее острого аффекта.

Серия эта была проведена нами в 1924 г. и использовала ту исключительно интересную для психолога, изучающего аффект, ситуацию, которая была связана с проводившейся в то время «чисткой» высшей школы.

Перегруженность высшей школы, куда за время революции был открыт свободный доступ всем желающим, недостаток лабораторий, дефекты в контроле академической успеваемости учащихся, с одной стороны, и случайность классового состава учащихся высшей школы (частое наличие в вузе людей, не связанных с революцией, а иногда даже враждебных ей), с другой – все это заставило объявить весной 1924 г. общий пересмотр состава студентов всех высших школ. Каждый из студентов проходил через комиссию, специально выделенную для этого. Комиссия проверяла его академическую успеваемость, социально-политическую ориентацию, собирала сведения о его происхождении и прежней деятельности и уже затем выносила соответствующие решения. В случае неблагоприятного решения студент исключался из вуза, и, таким образом, все планы его дальнейшей работы терпели крах. В случае благоприятного решения он оставался в высшей школе и продолжал свою академическую работу.

Совершенно понятно, что такая ситуация по своей травматичности превышала в значительной степени действие обычного экзамена; это было учтено нами и создало, как нам кажется, совершенно специфические условия для исследования острого массового аффекта.

В этой серии мы провели через исследование 30 студентов (19 женщин и 11 мужчин). В отличие от авторов[24], исследовавших испытуемых за 2 дня до экзамена, мы брали студентов непосредственно из очереди, стоявшей к проверке, так что некоторые из них проходили проверку буквально через несколько минут после того, как с ними был проведен наш опыт.

Из всего числа испытуемых нами было выделено 11 человек, которых мы провели через опыт дважды: в первый раз мы исследовали их непосредственно перед прохождением проверки, второй раз они проходили через опыт тотчас же после проверки; это дало нам возможность учесть и эффект устранения той травмы, которую представляло для студентов прохождение их через комиссию. Тот факт, что результаты «чистки» оставались неизвестными студенту, прошедшему через нее, позволял нам ставить наш опыт в сравнительно чистых условиях, исключив влияние благополучного или неблагополучного исхода и прослеживая с относительной, конечно, чистотой эффект самого процесса «проверки» студента.

Мы применили в этой серии, как и во всех остальных, изложенных в данной книге, методику сопряженных моторных реакций, предъявляя испытуемым речевые стимулы и регистрируя речевые ответы, связанные с одновременными моторными нажимами. У каждого испытуемого регистрировались реакции на 30 предъявленных ему слов-раздражителей.

Опыты ставились после краткой предварительной тренировки, вполне достаточной для понимания инструкции и установления соответствующих координаций. После прохождения проверки опыт повторялся снова.

Сравнительное изучение речевых реакций (их латентного периода, характера ответа) и их отражения в сопряженной моторике (интенсивности и формы моторных кривых, их вариативности и координированности) позволяло учитывать общий характер динамики аффективного процесса.

Симптомы разлитого аффекта

Уже общее поведение наших испытуемых останавливает на себе наше внимание и говорит о том, что большинство из них находится в состоянии резкого возбуждения. Ерзанье на стуле и ряд характерных для общего возбуждения беспокойных движений, сильная отвлекаемость внимания, иногда компенсаторный громкий смех – все это создает своеобразную общую картину.

Вот типичная выдержка из полученного нами протокола:

Испытуемый 26. Сильно возбужден. Кричит, вскакивает с места, ударяет рукой по столу, между опытами беспрерывно говорит, несмотря на просьбу молчать, ругается. На предъявленные стимулы отвечает с резкими колебаниями голоса: иногда обычным голосом, иногда – чрезвычайно резким криком. Дальнейшее исследование реакций показывает и исключительную вариативность в силе моторных нажимов; иногда стучит по ключу динамоскопа. К концу опыта заявляет, что отказывается от продолжения опыта, так как ему надо идти в очередь на проверку. Опыт приходится прервать.

Общее возбуждение и исключительная неустойчивость поведения заметны у этого испытуемого с достаточной выразительностью; эти черты поведения типичны для всех испытуемых и особенно рельефно отражаются в полученных нами графических протоколах. Разлитое аффективное состояние резко отражается в моторике испытуемого: оно делает его реакции неустойчивыми, лишает его возможности четко координировать движения и создает ряд совершенно специфичных для аффекта нейродинамических симптомов.

Мы приведем сравнительный пример зарегистрированного в экспериментальных условиях поведения трех испытуемых, молодых людей приблизительно одного и того же возраста и равного развития; первый из них был контрольный испытуемый, ничего не знавший ни о «чистке», ни о целях опыта; два других были студентами, исследованными непосредственно перед проверкой.

На рисунке 12 приводится графический протокол этих опытов.

Верхний ряд реакций принадлежит контрольному испытуемому, находящемуся в совершенно спокойном состоянии. Его поведение в условиях нашего эксперимента содержит несколько характерных особенностей; их можно видеть на приведенном нами отрывке протокола. Вот самая краткая их сводка:

1. Речевые реакции испытуемого характеризуются быстротой и устойчивостью. Средняя скорость речевых ответов данного испытуемого – 1,4", вариация этой скорости в отдельных случаях очень незначительна. Уже приведенный отрывок записи показывает, насколько близки друг к другу те интервалы, которые затрачивает испытуемый на то, чтобы ответить на предложенное слово ассоциацией. Анализ самих речевых ответов показывает, что эта устойчивость в ассоциативной деятельности достигается отнюдь не за счет снижения качества речевых реакций (например, переход к стереотипным ответам) и что относительно сложная психическая деятельность может протекать в четких и устойчивых формах[25].

2. Моторные реакции испытуемого характеризуются правильной и стандартной формой и сохранением более или менее одинаковой интенсивности нажимов. Вариативность формы здесь практически совсем отсутствует, вариативность интенсивности выражается в очень незначительных величинах; один нажим отличается от другого на 1–2 мм, больших вариаций мы, как правило, не видим.

3. Поведение характеризуется полной координированностью отдельных систем. Движение руки происходит совершенно одновременно с речевой реакцией, расхождения между ними, запаздывания одной из сопряженных реакций или проявления импульсивных реакций руки, независимых от речевого процесса, здесь совсем не наблюдается, весь нейродинамический аппарат работает с максимальной координированностью.

Мы могли бы резюмировать все эти три черты, характерные для поведения взрослого нормального человека, в одном положении: здесь проявляется исключительно точная организованность, регулированность поведения, которая свойственна нормальной работе развитого нервно-психического аппарата и которая устанавливается (на этом этапе деятельности) уже к 13–14 годам; можно высказать предположение, что все поведение испытуемых характеризуется предварительной выработкой той ассоциативной и двигательной формулы, которая уже в дальнейшем устойчиво и автоматизированно проявляется во всем ряде их реакций. (Ниже мы еще покажем, что эта регулированность высших процессов является генетически довольно поздним образованием и создается в результате преодоления первичной диффузности поведения. См. часть III данной работы.)

Именно эти черты регулированности, упорядоченности нейродинамического процесса нарушаются в состоянии резкого разлитого аффекта.

Кривые B и C приведенного выше рисунка дают нам возможность убедиться в этом. Мы имеем здесь аналогичные реакции испытуемых, находящихся в резком аффективном возбуждении (непосредственно перед проверкой); они характеризуются совершенно иными чертами, чем только что приведенные.

1. Речевые реакции на слова-раздражители протекают здесь, как правило, значительно более медленно. Хотя испытуемые по своему интеллектуальному развитию не стоят сколько-нибудь ниже обычных наших контрольных испытуемых, мы нередко встречаем здесь случаи, когда испытуемый оказывается не в состоянии ответить первой пришедшей в голову ассоциацией раньше, чем через 5–7—10 секунд. Среднее реактивное время наших испытуемых выражается по этой серии в цифре 2,29", в то время как у нормального взрослого испытуемого это время не превышает 1,5"—1,7" (Юнг), достигая этой скорости уже у детей 14–15 лет (Лурия).

Уже этот факт указывает на серьезные изменения, которые аффект вносит в протекание высших психологических процессов; цифры показывают, что состояние резкого актуального аффекта, как правило, тормозит сложный ассоциативный процесс, затрудняет его, отбрасывает человека к той стадии, которая им давно пройдена и которая характеризуется значительной затрудненностью именно ассоциативных реакций[26]. Аффект вызывает здесь функциональное снижение ассоциативных возможностей.

Тот факт, что аффект ломает организованное протекание ассоциативных процессов, сказывается и в огромном повышении вариативности речевых реакций. Время, затрачиваемое на речевые ответы, оказывается чрезвычайно неустойчивым, рядом с быстро протекающими ассоциациями, как правило, встречались и исключительно замедленные, и мы можем сказать, что в состоянии аффекта те выработанные заранее формулы ассоциативных реакций, которыми мы характеризовали поведение человека в нормальном состоянии, оказываются утерянными.

Мы применили в данном исследовании очень простой способ вычисления вариативности. Пользуясь тем, что в наших опытах отклонение от среднего значения является результатом торможения отдельных ответов и, следовательно, возможно лишь в сторону больших величин, мы выражали вариативность разницей между двумя величинами: медианой и средним арифметическим значением времени реакции, имея в виду, что всякое увеличение нестабильности реакции скажется в увеличении этой разницы. Если в нормальных случаях эта разница почти сводится к нулю, то в наших опытах она выражается в средней цифре 0,30" (или 17 % основной величины), а это говорит об очень значительной нестабильности реакции.

Испытуемый, находящийся в состоянии резкого аффекта, не только тормозил свои ассоциативные реакции, но, как правило, оказывался не в состоянии давать эти реакции с более или менее устойчивой (хотя и замедленной) скоростью. Распад координации у человека, переживающего аффект, начинается с распада высших регуляций и, как увидим ниже, резко нарушает и координации, связанные с моторной сферой.

Нарушение организованности ассоциативных процессов под влиянием аффекта сказывается и на характере самих речевых ответов.

Как правило, мы имеем у культурных взрослых испытуемых, находящихся в спокойном состоянии, почти 100 % полноценных, адекватных ассоциаций; примитивные формы ассоциативных реакций (экстрасигнальный ответ на посторонний раздражитель, стереотипное повторение одного и того же ответа, реакция бессмысленными словами) встречаются лишь в исключительных случаях[27].

Наш материал дает существенно иные данные. Лишь 81,7 % всех полученных нами ответов оказались полноценными; 10,8 % ответов носили примитивный характер, 5,3 % протекали со значительными симптомами речевого возбуждения и речевой дискоординации. Эти цифры оживают и дают очень красочную картину при ближайшем рассмотрении. Среди нашего материала мы встречали случаи, где ассоциативные процессы оставались совершенно незатронутыми аффектом и где все нарушения шли за счет несколько замедленного и неравномерного реактивного времени: испытуемый отвечал вполне адекватной ассоциацией, но самый процесс ассоциативного ответа требовал от него значительно большего напряжения; обычно автоматический и легкий, этот процесс под влиянием аффекта дезавтоматизировался, что выражалось в характерном для дезавтоматизированного процесса замедлении реактивного времени и повышении его вариативности. Здесь мы впервые встречаемся с одной из первых закономерностей, которая оказывается характерной для механики аффективных процессов. Аффективное состояние вызывает здесь значительные нарушения в ассоциативных процессах, которые ликвидируются лишь рядом вторичных усилий; ассоциативный процесс в аффективном состоянии приобретает совершенно иную психологическую структуру, чем та, которая характерна для ассоциаций наших обычных испытуемых. Совершенно ясно, что в тех случаях, когда такая вторичная обработка ассоциативного процесса почему-либо выпадает, испытуемый дает весьма своеобразный ряд ассоциативных реакций, совершенно дезорганизованных по своему характеру. Мы начинаем встречать целые цепи бессмысленных экстрасигнальных ответов, каждый случайный раздражитель: лежащий на столе портфель, очки экспериментатора, картина, висящая на стене – все это начинает активировать испытуемого, выводя его из поля опыта, толкая на примитивные, «случайные ответы». Мы получаем ассоциативные ряды, обычно совершенно не свойственные взрослому культурному человеку и встречавшиеся нами, как правило, лишь на более ранних ступенях развития и в своеобразных формах при резко выраженных невротических состояниях. Экстрасигнальные и бессмысленные реакции, звуковые и стереотипные ответы показывают, что резкий аффект ломает нормальную ассоциативную деятельность, возвращая испытуемого к примитивным психологическим структурам, на которых нам подробнее придется остановиться ниже.

2. Необычайно резкие изменения вызывает аффективный процесс и в моторных координациях испытуемого. Приведенные нами на рисунке 12 (кривые В и С) моторные нарушения с совершенной отчетливостью показывают, что реактивный процесс испытуемого принимает в состоянии разлитого аффекта совершенно иные формы; испытуемый оказывается не в состоянии производить тех отчетливых и строго координированных движений, которые характеризуют реакции нормального, спокойного человека, «двигательная формула» легко теряется, и реакции приобретают неорганизованный дезавтоматизированный характер. Взглянем внимательнее на приведенные нами кривые, и станет ясно, что в аффекте пострадали некоторые основные механизмы, свойственные реакциям человека, находящегося в нормальном состоянии. Эти нарушения моторики не составляют исключительных, индивидуальных случаев; статистика показывает нам, что перед «чисткой» 26,9 % всех полученных нами единичных реакций оказываются нарушенными по своей форме, потерявшими вид правильного координированного нажима; у значительной части испытуемых моторика характеризуется резким тремором между отдельными реакциями, у некоторых совершенно исчезает координированность движения руки с речевой реакцией и моторный нажим производится значительно раньше, чем дается речевой ответ. Рисунок 13 дает нам выдержку из протокола опыта с таким испытуемым.

Подробный анализ материала показывает нам, что механизм этих нарушений сводится здесь к тому, что связанные с возбуждением импульсы ломают обычную правильность движения, беспрепятственно доходят до моторной сферы, ломают координацию и придают движениям импульсивный, возбужденный характер.

Мы подробно остановимся на анализе этих механизмов ниже; они приведут нас к установлению наиболее существенных моментов в механике аффекта. Сейчас мы попытаемся только с помощью двух конкретных примеров ближе подойти к этой механике аффекта. В качестве первого примера мы возьмем реакцию, приведенную на рисунке 14-А, схема ее является исключительно типичной и позволяет ближе подойти к своеобразию проявляющихся здесь механизмов.

В пункте А мы даем нашему испытуемому стимул «стена», в пункте В получаем от него ответ – «каменная»; мы могли бы ожидать, что моторная реакция будет координирована с этим ответом и пойдет по пути, изображенном на схеме пунктиром. Запись дает нам, однако, совершенно другое. Вместо того, чтобы после определенного латентного периода, в течение которого моторные импульсы были бы заторможены, дать организованный, координированный с речевым ответом моторный нажим, испытуемый дает нам совершенно иную картину: моторика отрывается у него от речевой реакции, моторный импульс (а – в) дается почти тотчас же после предъявления стимула и носит характер полного и нисколько не заторможенного в активной части моторного нажима; его торможение, вызванное отсутствием одновременного речевого ответа, начинается уже позднее, в пассивной части кривой и проявляется в медленно спускающейся и покатой линии (в – с); организованное прекращение активного нажима (c – d) мы видим уже значительно позднее данной в пункте В речевой реакции.

Этот пример впервые вскрывает одну закономерность аффективного поведения, с которой мы много раз будем сталкиваться: та дезорганизация и дискоординация поведения, которую мы видим в каждом случае резкого аффекта, сводится здесь к тому, что в аффективном состоянии моторная установка имеет тенденцию непосредственно реализоваться, возбуждение не наталкивается на задержку и сразу же доходит до своего завершенного конца. Поврежденной здесь является задерживающая система, тот барьер, который тормозит непосредственное проявление моторного акта, заставляя его координироваться с другими действующими системами. Регулирующие, задерживающие импульсы здесь запаздывают и вступают в действие лишь после проявления активного движения уже в его пассивной части (пункт с, лежащий в начале пассивного спуска кривой). Вся кривая расшифровывается как результат нарушенного (и запоздавшего) регулирующего торможения, протекающего на фоне резко повышенной импульсивности.

Второй пример позволит нам проиллюстрировать еще одну закономерность, развивающую наши взгляды на механику аффективных процессов. Для анализа мы возьмем реакцию, изображенную на рисунке 14-В. Испытуемому, переживающему резкий аффект, было дано слово-раздражитель «несчастный», на которое он ответил реакцией «студент», явно связанной с его основным аффектом. Моторная реакция (а – в – с), связанная с этим ответом, протекает в виде совершенно нормального и правильного нажима; однако существенные изменения наступают после нее: вместо ожидаемой нами спокойной линии последующего свободного интервала, как это бывает у нормальных испытуемых (мы изображаем такую линию пунктиром на предлагаемой кривой), испытуемый дает нам полосу дискоординированных, резких нажимов, не связанных с речевыми ответами и занимающих весь свободный интервал. Нам становится совершенно ясно, что период, следующий после реакции, характеризуется сильнейшим аффективным возбуждением, что возбуждение не было целиком отреагировано в нормально протекшей реакции, что реакция вызвала значительный процесс, нарушивший все дальнейшее поведение и вылившийся в последующие резкие и некоординированные взрывы активности. Совершенно очевидно, что при некоторых условиях стимул, предъявленный в аффективном состоянии, вызывает значительно большие массы возбуждения, чем это бывает в состоянии нормальном; это возбуждение, скорее всего, не приносится стимулом; стимул, видимо, играет роль катализатора значительного возбуждения, наличного в испытуемом и готового к разрядке. Сама реакция на предложенный стимул совершенно недостаточна, чтобы связать, снять данное возбуждение, реакция не может справиться с теми массами возбуждения, которые ею были вызваны. Как результат, мы имеем ту своеобразную картину, которая с достаточной наглядностью выявлена на рисунке: актуализованное возбуждение, не связанное поврежденными в аффекте сдержками, выливается в ряд неорганизованных и «спонтанных» моторных импульсов.

Такая картина опять-таки не является исключением; нам придется убедиться ниже, что значительное число наблюдаемых в аффекте нарушений идет именно по этому пути.

Концентрированные аффективные очаги

Пример, на котором мы только что остановились, ставит перед нами вопрос: всегда ли стимул, предъявленный человеку, переживающему аффект, актуализирует значительные массы возбуждения, с которыми он сам оказывается не в состоянии справиться, или же это бывает только в особых случаях?

Опыт позволяет нам ответить на этот вопрос с полной определенностью: как правило, мы имеем подобные случаи лишь тогда, когда стимул не является индифферентным для испытуемого, когда он падает на почву того комплекса установок, которые составляют основной очаг данного аффекта.

Вернемся к только что приведенному примеру. Стимул, который был дан нашему испытуемому, – слово «несчастный»; основной аффективный очаг испытуемого был связан с ситуацией ожидаемой им «проверки». Совершенно естественно, что и предъявленное слово «несчастный» было ассимилировано в смысле этого комплекса, и данный испытуемым ответ «студент» подтверждает это. Такое положение дел поясняет полученный в опыте аффект. Совершенно очевидно, что предъявленный стимул актуализировал то возбуждение, которое было связано у нашего испытуемого с травматической ситуацией, и это актуализированное возбуждение оказалось настолько велико, что нарушило реактивные процессы на заметный отрезок времени.

Опыт показывает, что данный механизм является в большей степени результатом актуализации аффективного комплекса, чем процессом, характеризующим разлитой аффект. Результаты этой серии с ясностью подтверждают данное положение. Мы предъявляли нашим испытуемым далеко не одинаковые слова-раздражители. Одни из них были совершенно нейтральны по отношению к травматической ситуации (мы обозначаем их символом «н»), другие непосредственно возбуждали систему этих аффективных следов («к»), третьи казались нам сомнительными и могли возбуждать аффективные следы в случае соответствующих установок («с»).

Вот список слов-раздражителей:

Таким образом, 8 слов из всего списка относилось к критической (к), 9 – к сомнительной (с) и 13 – к нейтральной (н) группе. Раздражители «просмотр», «конец», «чистка», «комиссия», «списки» относились непосредственно к ситуации академической проверки; «щетка» была включена нами в число критических благодаря своей близкой связи со словами «чистить», «вычистить»; «отдать» относилось к одному из наиболее травматических моментов ситуации – отдача документов и зачетной книжки; «хромой» было связано с одним наиболее строгим членом проверочной комиссии. Стимулы, относящиеся к «сомнительной» группе, не нуждаются в особой мотивировке; они обычно включают слова, которые при известной установке могут быть ассимилированы в смысл данного комплекса; таковы «книжка» (зачетная), «происхождение», «конституция» (элементы, входящие в круг предъявлявшихся вопросов), «метла» (вымести из вуза) и т. д.

Мы совершенно ясно отдаем себе отчет в том, что распределение стимулов по определенным группам в значительной степени является произвольным, и делаем это лишь для большего удобства обработки материала, который сам по себе остается бесспорным.

Составленная по такому принципу система стимулов позволяет проследить у находящихся в состоянии актуального аффекта испытуемых специфические реакции на непосредственно связанные с травматической ситуацией стимулы на фоне реакций на нейтральные, безразличные раздражители. Материалы показывают, что реакции на такие критические стимулы выделялись сгустком активности на фоне тех нарушений, которыми характеризовалось поведение испытуемых во время нашего опыта. Достаточно было предъявить взятый из травматической ситуации раздражитель, чтобы вызвать исключительный по своей резкости взрыв аффекта, который срывал интеллектуальную и дезорганизовывал моторную деятельность испытуемого.

Уже простые статистические данные показывают, что реакции на эти «критические» раздражители протекали существенно иначе, чем на раздражители индифферентные. В таблице 1 приведены данные, относящиеся к реактивному времени в случаях ассоциаций на различные группы слов-раздражителей.

Эти цифры показывают, что среднее время, затрачиваемое на ответ в случае критического раздражителя, оказывается на 30 %, считая по медианам, и на 26 %, считая по средним арифметическим, больше, чем время, затрачиваемое на ответ в случае индифферентного раздражителя; значительную задержку мы имеем и при реакции на «сомнительные» раздражители. Реакции, связанные с травматической ситуацией, выделяются на общем фоне заметным увеличением затрачиваемого на них времени, несмотря на то, что качество ассоциативной реакции остается в обоих случаях почти одинаковым и даже является в ответах на «критические» и «сомнительные» раздражители несколько более низким.

Статистика дает в случае нейтральных раздражителей 83,9 % полноценных ассоциативных реакций, в то время как в случае критических раздражителей этот процент снижается до 78,3 %, а в случае «сомнительных» – даже до 76,1 %.

Наш испытуемый, которому мы предъявляем связанное с критической ситуацией слово, оказывается не в состоянии ответить на него с обычной для него скоростью, и сколько-нибудь адекватный ответ требует у него значительно большего времени.

Таблица 1

Среднее реактивное время в зависимости от характера раздражителя

В таблице 2 мы приводим графическую сводку данных, показывающую среднюю скорость реакции на отдельные предъявленные нами слова-раздражители; нетрудно убедиться, что ответы на индифферентные стимулы протекают наиболее быстро, ответы же на раздражители, связанные с травматической ситуацией, дают максимальные задержки.

Таблица 2

Средняя скорость реакций на отдельные раздражители (медианы)

Такую же картину «сгустка» нарушений поведения в случае реакций, непосредственно связанных с аффективным комплексом, мы прослеживаем и в отношении симптомов моторной дезорганизации; таблица 3 показывает, что количество моторных нарушений в этих случаях значительно больше, чем во всех остальных; так, резкие нарушения моторной реакции встречаются здесь в 2,5 раза чаще, чем при ответах на индифферентные раздражители.

Все эти материалы дают возможность сделать следующий бесспорный вывод: предъявление испытуемому, находящемуся в состоянии аффекта, стимулов, непосредственно связанных с травматической ситуацией, вызывает обычно резкое затруднение ассоциативного процесса и значительные нарушения сопряженной с ним моторики. Эти преимущественные нарушения поведения в случае критических реакций оказываются далеко не случайными; анализ показывает, что эти реакции вызывают целую волну нарушений, длящихся некоторое время после критической реакции; приведенные нами таблицы говорят о том, что следующая за ней – «посткритическая» реакция, являясь сама по себе индифферентной, протекает обычно со значительным замедлением времени и значительным повышением числа резко нарушенных реакций. Анализ конкретных случаев говорит о том, что критический раздражитель вызывает резкое затруднение ассоциативного процесса и обуславливает совершенно специфическую структуру реакции.

Таблица 3

Количество моторных нарушений в зависимости от различного характера раздражителей

Ассоциативный процесс ломается под влиянием аффектогенного раздражителя; наши материалы дают нам возможность указать несколько типов действия такого стимула на ассоциативный процесс.

1. Наиболее резкое влияние аффективного стимула выражается в полном выпадении ассоциативной реакции, в той аффективной «пустоте», на наличие которой указывал в своих ранних работах еще M. Вертгеймер. Вот примеры таких реакций:

Исп. 27

просмотр – 3,5" – отсутствие реакции

чистка – 4,0" – не могу на это ответить…

Исп. 33

студент – 3,0" – не знаю

просмотр – 2,6" – не знаю

комиссия – 2,4" – не знаю, какая

метла – 2,2" – не знаю

Исп. 17

комиссия – 5,2" – ничего абсолютно…

2. Характерный симптом составляет неслышание критического стимула (этот симптом почти никогда не встречается в случае индифферентных реакций):

Исп. 3

комиссия – 3,0" – прослушала!

Исп. 14

конец – 4,0" – не слышала

Исп. 18

книжка – 6,0" – черт ее знает, пропустил!

3. Значительное число речевых ответов на критические раздражители носит внешне нарушенный характер; совершенно очевидно, что этот симптом, указанный в свое время К. Г. Юнгом, связан с тем конфликтом, который возбуждает предъявление аффективного стимула, разрушающего ассоциативный процесс и в первую очередь ослабляющего те регуляции поведения, о которых мы говорили выше. Вот примеры таких реакций:

Исп. 9

щетка – 4,6" – т… желтая!

Исп. 14

чистка – 1,6" – про… прошла…

Исп. 15

чистка – 8,4" – чистка… что же сказать… хорошая мера

Исп. 26

конец – 1,2" – нача… а… ло, чего там!

4. Наконец, последнюю группу составляют случаи внутренне нарушенных реакций, в которых нарушение связано не с моторикой речи, но с самим ассоциативным процессом. Экстрасигнальные, бессмысленные и особенно стереотипные реакции составляют здесь существенные формы.

Исп. 6

несчастный – 1,0" – дом

студент – 1,4" – дом

чистка – 2,2" – дом

Мы займемся специальным анализом подобных нарушений ниже, при анализе данных, полученных от преступников, гипнотиков и невротиков. Нам придется еще столкнуться с подобными примерами; сейчас же нам хотелось бы подчеркнуть нашу основную мысль: аффективная ситуация не просто снижает качество интеллектуальных процессов, но существенно меняет саму реактивную структуру.

Динамика аффективного процесса

Нам осталось вкратце остановиться на судьбе всех прослеженных нами симптомов, на динамике изучаемого нами аффекта. То обстоятельство, что мы исследовали наших испытуемых дважды, непосредственно до и тотчас же после травматической ситуации, позволяет нам поставить вопрос о динамике аффекта в конкретной экспериментальной плоскости. Как менялось поведение испытуемого после прохождения через аффективную ситуацию?

Цифры, полученные нами, с ясностью показывают, что уже простого устранения аффективной ситуации (прохождение через проверку без информации о ее исходе) достаточно, чтобы аффективные симптомы резко снизились; ассоциативные реакции после прохождения через травматическую ситуацию протекают заметно быстрее (среднее время – 1,75" вместо полученного у этой группы в первом опыте 1,95"); резких моторных нарушений мы имеем в повторном опыте также значительно меньше – 14,4 % вместо ранее бывших 20,6 %.

Создается впечатление, что прохождение через травматическую ситуацию связано с некоторым отреагированием аффекта, что аффектогенное влияние ситуации больше связано с ситуацией ожидания травмы, чем с самой травмой и что сама травма ведет к некоторому «разряжению» создавшегося напряжения, если применить термин Берлинской психологической школы.

Контрольный опыт показывает, что снижение аффективных симптомов обязано именно тому, что в интервале между двумя опытами испытуемый прошел через ситуацию чистки и что психологическая картина его поведения стала иной. Чтобы исключить влияние простого повторения ряда стимулов, мы в особой серии ставили два опыта подряд, не разделяя их перерывом, во время которого испытуемый проходил через чистку. Показатели обоих опытов оставались в данном случае почти неизменными. Среднее реактивное время первого опыта – 2,29", а повторного – 2,27"; такую же не меняющуюся картину представляют цифры моторных нарушений. Этот контрольный опыт совершенно исключает роль простого повторения; становится совершенно бесспорным, что приведенные нами выше данные резкого снижения аффективных симптомов обязаны не простому повторению опыта, а связаны с отреагированием психологической ситуации.

Отреагирование основного аффективного комплекса при устранении травматической ситуации проявляется в очень своеобразном механизме аффективной динамики; основные вызванные им изменения сводятся к тому, что аффективный очаг теряет свое исключительное аффективное значение и вызванные им изменения принимают разлитые формы, равномерно охватывая все реакции испытуемого. Таблицы 4 и 5 содержат соответствующие цифровые данные.

Таблица 4

Реактивное время до и после прохождения через травматическую ситуацию

Таблица 5

Количество резких моторных нарушений до и после прохождения через травматическую ситуацию

Обе эти таблицы, показывающие динамику двух важнейших симптомов аффективного нарушения, содержат совершенно однозначные результаты. В обоих случаях повторный, проводящийся после «чистки» опыт дает резкое снижение симптомов в случае критических (и посткритических) реакций; в повторном опыте они протекают заметно быстрее и со значительно меньшим количеством моторных нарушений. Этот процесс выявляется с заметной резкостью лишь на указанных группах реакций; реакции, не связанные с основным аффективным комплексом, дают в повторном опыте картину, почти не изменяющуюся по сравнению с первым опытом; устранение аффективной ситуации вызывает разряжение основного аффективного комплекса, оставляя без существенного изменения реакции на нейтральные стимулы.

Аффективный комплекс и разлитое аффективное состояние проявляют здесь различную степень инерции, отреагирование связанного с травматической ситуацией состояния устраняет аффект, но оставляет на некоторый срок общую разлитую нарушенность поведения.

Серия 2. Опыты с ситуацией экзамена

Материал и эксперименты

Вторая серия опытов была проведена нами осенью 1927 г. Для наших задач мы выбрали ситуацию обычного вступительного экзамена, которому подвергались абитуриенты, поступающие в высшую школу.

Наш материал был значительно расширен по сравнению с первой серией – исследование прошло 109 испытуемых в возрасте от 18 до 35 лет (из них 51 мужчина и 58 женщин). Так же, как и в первой серии, испытуемые проводились через исследование дважды, в первый раз непосредственно перед экзаменом, во второй – сразу же после экзаменов, но до объявления результатов испытаний; большинство опытов было проведено с абитуриентами, сдававшими математику и физику, часть – со сдававшими обществоведение. Совершенно ясно, что аффективность настоящей ситуации была значительно слабее, чем аффективность ситуации, описанной выше; однако, как будет видно ниже, специфические черты аффекта удалось проследить и здесь.

Испытуемым предъявлялась серия из 30 слов-раздражителей, 6 из которых имели отношение к ситуации экзамена, а остальные 24 были индифферентны.

Вот список этих слов:

В случаях, когда опыты проводились со студентами, экзаменовавшимися по обществоведению, раздражители 14 и 19 заменялись на другие, соответствующие этому предмету.

В опыт были внесены существенные дополнения; для изучения общей симптоматики разлитого аффекта было введено специальное исследование крови студента на ее каталитическую деятельность[28]. Подробные результаты будут указаны ниже.

Нейродинамические симптомы разлитого и концентрированного аффекта

Результаты исследования экзаменующихся студентов целиком повторяют ту картину, которую мы видели в первой серии нашего эксперимента. Это дает нам право лишь совсем кратко остановиться на полученных данных, подробнее рассмотрев только результаты, специфичные для данной серии.

Ситуация экзамена была значительно менее травматична, чем рассмотренная нами ситуация «чистки»; однако психологическая структура обеих ситуаций совершенно аналогична. Результаты показывают это с достаточной ясностью.

В таблице 6 мы приводим данные, касающиеся скорости речевых реакций в проведенных нами опытах. Среднее реактивное время, выраженное в М =2,2", оказывается резко заторможенным в сравнении с обычным реактивным временем у нормальных испытуемых; в отдельных случаях мы встречаем здесь резкие торможения речевых реакций, доходящие до 8–9—9,5 секунд, как правило, совершенно не встречающиеся в норме.

Этим сильным задержкам ассоциативного процесса соответствует и значительная нарушенность сопряженных моторных реакций; моторика показывает, что такие сильные задержки не связаны с простым снижением энергетического тонуса поведения (как это бывает, например, в утомленном или полусонном состоянии), но являются результатом резкого разлитого возбуждения, ломающего нормальный ассоциативный процесс.

Таблица 7 показывает, что 22,7 % всех моторных реакций испытуемого в предэкзаменационном состоянии носят следы моторных нарушений и что 10,7 % из них являются резко нарушенными.

Таблица 6

Время речевых реакций в опытах с ситуацией экзамена

Таблица 7

Нарушения моторных реакций в опыте с ситуацией экзамена

Обе приведенные нами цифры почти совершенно совпадают с теми результатами, которые дало нам исследование студентов, подвергающихся академической проверке. Детальный анализ показывает нам, что как неумение подыскать с достаточной быстротой адекватную ассоциацию, так и сопряженная моторика нарушения являются результатом того специфического аффективного состояния, которое свойственно ожидающим экзамена студентам. Как та, так и другая серия симптомов резко обостряется в случае реакций, связанных с ситуацией экзамена, и такие раздражители, как «экзамен», «прием», «комиссия», «провал» и т. д. дают нам резкое повышение реактивного времени (2,2" вместо 1,7" при индифферентных раздражителях), значительно большую вариативность в скорости реакций (mV = 1,6" вместо нормального 0,7") и резкую концентрацию связанных с речевыми реакциями моторных нарушений (19,0 % резких моторных нарушений вместо 5,3 %).

Таблица 8

Средняя скорость реакций на слова-раздражители

Мы приводим две графические таблицы, с достаточной наглядностью иллюстрирующие это положение. Таблица 8 дает нам среднее реактивное время на отдельные предложенные испытуемому слова-раздражители; таблица 9 показывает соответствующее каждому данному случаю количество моторных нарушений. С полной определенностью мы констатируем здесь тот факт, что все относящиеся к ситуации экзамена стимулы дают резкое повышение соответствующих симптомов, и мы в состоянии с большой долей вероятности выбрать из числа всех стимулов те, которые связаны с аффективной ситуацией, руководствуясь исключительно полученными объективными данными.

Совершенно очевидно, что связанная с экзаменом ситуация создает специальный аффективный комплекс, а этот аффективный комплекс характеризуется целым рядом вполне доступных для объективного наблюдения симптомов.

Таблица 9

Моторные нарушения в реакциях на слова-раздражители

Проведенный анализ позволяет нам показать, что и для этой ситуации характерны уже те механизмы, которые мы установили в первой приведенной нами серии. Как мы уже сказали, замедление реакций в критических случаях никак не может быть сведено к какому-нибудь виду гипотонии; данные показывают нам, что здесь налицо скорее обратный процесс: задержанная реакция сопровождается всегда резким моторным возбуждением, а это снова показывает, что за такими задержками кроются глубокие изменения структуры самого реактивного процесса. На рисунке 15 мы приводим примеры нескольких реакций на критические слова-раздражители «прием» и «комиссия».

Совершенно ясно, что по структуре данные реакции резко отличаются от обычных нормальных координированных движений. В ответ на связанный с травматической ситуацией стимул наш испытуемый оказывается не в состоянии произвести самое простое организованное движение; регуляции двигательных импульсов резко страдают, движения освобождаются от их сдержек и принимают хаотически возбужденный характер. В наших случаях стимул вызывает часто непосредственный моторный импульс, возбуждение сразу же, ломая координации, переключается на моторную сферу, и весь латентный период речевой реакции оказывается заполнен резкими самостоятельными нажимами (кривая А) или их рудиментами (кривая С). В ряде других случаев аффективный стимул вызывает резкий процесс возбуждения, не нейтрализуемый реакцией, и после речевого ответа мы наблюдаем резкое остаточное возбуждение, проявляющееся в целом цикле спонтанных нажимов (кривая В); пред нами снова развертывается то явление, которое, бесспорно, является психофизиологической основой персеверативных процессов.

Аффект экзамена сводится по своим психофизиологическим механизмам – точно так же, как и аффект рассмотренной выше серии, – к нарушению корковых регуляций, к ослаблению или даже ломке той регулирующей сдержки, которой подвергается всякое возбуждение в нервной системе взрослого человека. От аффекта страдает в первую очередь высший механизм – механизм корковых регуляций, и возбуждение начинает беспрепятственно проникать в моторную сферу, извращая и дезорганизуя поведение. Позднейший анализ убедит нас, что поведение в аффекте возвращает организм к пройденным давно примитивным ступеням развития нейродинамической механики.

В состоянии аффекта человек, оказывается, не может совершать организованные, систематические действия; мы могли бы сказать, что он лишается возможности производить цепь актов с идентичными, одинаково выкованными звеньями; он не может произвести пять одинаковых движений, дать пять речевых ответов с одинаковой скоростью. Как сложная машина, регулирующая часть которой разлажена, выпускает изделия, отклоняющиеся от стандарта, с разнообразными частными дефектами, так человек, находящийся в состоянии разлитого аффекта, дает непохожие друг на друга, несовершенные реакции.

Мы вычертили на рисунке 16 кривую распределения скорости речевых реакций у нормального, контрольного испытуемого (кривая А) и сравнили ее с аналогичной кривой у испытуемого, исследованного нами перед экзаменом (кривая В). То, что мы видим здесь, показывает наглядно, как далеко зашло нарушение регулятивных систем, причиненное аффектом: большинство всех реакций нормального испытуемого укладывается в определенную типичную норму, реакции же аффективного субъекта даются с исключительной неустойчивостью, в своей ассоциативной деятельности он даже не вырабатывает определенного, сколько-нибудь устойчивого стандарта реакций; нарушение регулирующей функции здесь совершенно ясно, организм в аффекте перестает вырабатывать стандартную продукцию.

Мы приводим две другие кривые, зарегистрированные у нормального и аффективного субъектов: они изображают ту интенсивность, с которой протекают отдельные моторные реакции наших испытуемых. Аналогичная картина видна и здесь: отдельные моторные нажимы дают у нормального испытуемого (кривая А, рисунок 17) удивительно устойчивую картину; испытуемый, находящийся в предэкзаменационном аффекте, оказывается не в состоянии производить свой цикл движений со сколько-нибудь одинаковой интенсивностью, и кривая В (рисунок 17) приобретает ломаный, неурегулированный характер.

Все эти явления резко снижаются после того, как аффективная травма устранена, и после экзамена обычно происходит значительное ускорение речевых реакций, падение их вариативности, уменьшение числа моторных нарушений (см. таблицы 6 и 7). У нас нет сомнений, что уменьшение симптомов нарушенного равновесия является результатом устранения аффективной ситуации экзамена. Особенно наглядным подтверждением этого являются цифры, которые говорят нам, что особенно изменяются после экзамена реакции на критические раздражители; именно в этих случаях происходит заметное восстановление нормального типа реактивных процессов. Весь процесс такого восстановления мы с уверенностью можем отнести за счет отреагированного аффективного очага; данные убеждают нас в том, что вся структура психофизиологических процессов заметно меняется после устранения основного аффективного очага, и если мы рассмотрим приводимый нами ниже рисунок, то увидим, как у одного и того же испытуемого характер нейродинамических процессов принимает после экзамена совершенно другие формы по сравнению с тем, что мы видели у него в предэкзаменационном состоянии.

Типологические данные

Значительный объем полученных нами данных позволяет нам подойти и к типологическому анализу реакций личности на травматические ситуации. В самом деле, уже первый взгляд на наши материалы убеждает, что различные испытуемые ведут себя во время эксперимента совершенно неодинаково; в то время как поведение одних характеризуется очень сильной возбужденностью, другие достаточно спокойны, не проявляют ни резкого нарушения координации, ни тех резких аффективных симптомов, которые так хорошо заметны у первых. На рисунке 19 мы приводим две выдержки из наших графических протоколов: первая из них представляет характерный отрывок из опыта с испытуемым, которого мы относим к реактивно-стабильной группе; второй – характерен для другой группы испытуемых, которую мы условно назвали реактивно-лабильной. Оба отрывка относятся к опытам, проведенным со студентами, взятыми непосредственно из очереди, стоящей к столу экзаменатора.

Кардинальное различие структуры поведения в обоих случаях заметно уже с первого взгляда на кривые; реактивный процесс первого испытуемого характерен полной координированностью и относительной правильностью своей работы; мы не видим здесь исключительно резких колебаний во времени речевых ответов; сопряженные моторные нажимы даются с достаточной точностью при речевом ответе и по своей форме представляются правильными, похожими друг на друга; все поведение характеризуется ясно проявляющейся регулированностью процесса, преждевременные и импульсивные реакции отсутствуют. Совершенно иную картину представляет поведение второго испытуемого; общий его характер поражает своей дезорганизованностью; стимулы вызывают довольно резкие и неодинаковые задержки ответной речевой реакции и одновременно резко дискоординированную моторную деятельность. Мы снова встречаемся здесь с теми явлениями, которые мы уже указывали выше. Почти каждый стимул вызывает у этого испытуемого непосредственный моторный импульс, часто следующий непосредственно вслед за предъявленным стимулом и задолго до речевого ответа; нередко дело не ограничивается одним импульсом и испытуемый дает ряд отдельных импульсивных нажимов; снова и снова создается впечатление, что каждое начавшееся у испытуемого возбуждение сразу же, без всякой преграды, переключается на моторную сферу, обуславливая неорганизованную моторную деятельность.

Мы стоим перед своеобразным фактом: на разных испытуемых травматическая ситуация действует совершенно по-разному; у одних она не задевает существенных основ реактивного процесса, специфическая для каждой сложной реакции структура – с предварительной задержкой возбуждения и последующим организованным переключением его на моторную сферу – остается здесь без изменений; у других аффект нарушает в корне нормальную структуру реактивных процессов, ломает то, что мы условно называем «функциональным барьером», возбуждение из структурного становится диффузным, беспрепятственно захватывая моторику, обуславливает неорганизованно-импульсивные взрывы деятельности.

Два приведенных нами примера являются далеко не единичными случаями; мы могли выделить 30 человек (около 30 %) всех наших испытуемых, которые дают картину резкой реактивной лабильности, неустойчивой и недостаточной сопротивляемости травматической ситуации; с другой стороны – 25 человек (около 25 % всех случаев) давало ясную картину реактивной стабильности – устойчивого отношения к травматическим влияниям.

Возникает совершенно понятный вопрос: с какими факторами связаны характерные для обеих групп особенности?

Первое предположение, которое может возникнуть, сводится к тому, что одни из наших испытуемых боятся экзамена, в то время как другие, чувствуя себя подготовленными, относятся к нему достаточно хладнокровно. Специальная контрольная серия показывает, однако, что полученные нами симптомы дают почти идентичную картину как у хорошо, так и у плохо подготовленных студентов, и степень подготовленности к экзамену, видимо, не играет здесь заметной роли. Одни студенты обнаруживают перед экзаменом резкий аффект, другие – относительное хладнокровие; вопрос же о причинах этого явления остается открытым.

Более подробное изучение личности студентов, относящихся к обеим группам, несколько проясняет положение вещей. В самом деле, кто такие те студенты, которые по проявленным в эксперименте данным были нами отнесены к числу реактивно-лабильных испытуемых? Краткая сводка дает нам некоторые ответы на этот вопрос:

Мы видим здесь данные, которые сразу же бросают некоторый свет на полученные нами различия в реактивном процессе испытуемых. Оказывается, тот характерный распад в структуре реактивных процессов, который мы наблюдали, встречается преимущественно у людей с функциональным поражением нервной системы; переутомление и анемия, повышенные рефлексы и церебрастения, – вот те процессы, на фоне которых развертывается обычно в ответ на травму срыв организованного поведения; эти данные примут особенно рельефный вид, если мы сведем их в краткую статистическую таблицу (см. таблицу 10).

Мы видим, что полученные нами результаты, характеризующие реактивную лабильность наших испытуемых, находящихся перед лицом травматической ситуации, в сильной степени связаны с их невропатическим статусом; только 13 % из тех, кого мы отнесли к реактивно-лабильным, оказались здоровы по тому первичному медицинскому исследованию, которому они подвергались, и наоборот – лишь 16 % испытуемых, давших у нас картину реактивной стабильности, отличались по данным медицинской экспертизы невропатическими чертами. Степень и характер реакции личности на аффективную ситуацию связаны, прежде всего, с ее невропатическим статусом, с той истощенностью или ослабленностью нервной системы, которую мы обнаруживаем у значительного количества наших умственных работников. Очевидно, именно эти невропатические дефекты создают в первую очередь те условия, которые лишают человека возможности противостоять травматической ситуации и ведут к неадекватно резким реакциям на нее.

Таблица 10

Невротический статус реактивно-лабильных и реактивно-стабильных испытуемых

Анализ показывает, что две основные черты проявляются здесь особенно резко: 1) повышенная сенсибильность нервной системы этих испытуемых, и 2) своеобразные дефекты в корковых регуляциях возбуждения, вследствие которых каждое возникшее возбуждение обнаруживает тенденцию переключаться непосредственно на моторику.

Мы увидим ниже, что эти два момента являются характерными для психофизиологии функционального невроза, и совершенно неудивительно, если они проявляются с особой резкостью у тех из переживающих травматическую ситуацию испытуемых, которые и в обычном своем поведении проявляют невропатические черты.

Мы присутствуем здесь при смыкании линий аффекта и невроза. Аффективная ситуация вызывает реакции, по своей структуре близкие к реакциям невротика; она создает как бы кратковременный актуальный невроз, который, естественно, проявляется ярче всего у имеющих уже соответственные невропатические предрасположения.

Экспериментальное исследование реакций испытуемых на травматическую ситуацию является здесь и путем к диагностике их невропатических предрасположений; целый ряд случаев, когда лица, давшие в нашем опыте картину резкой реактивной лабильности, позднее – через 6–7 месяцев усиленной работы – заболевали церебрастенией, показывает, что наше исследование может служить и раннему диагнозу невропатических заболеваний.

В самом деле, мы встречаем сотни лиц, дефектом которых является лишь некоторая функциональная слабость их нервной системы; ничто не толкает нас к тому, чтоб отнести их в группу невропатов, в нормальных условиях их поведение совершенно адекватно. Однако мы можем с уверенностью ожидать, что уже первое столкновение с жизненными трудностями даст у них обострение, быть может, взрыв актуального невроза. Для диагностики таких невротических предрасположений мы знаем одно верное средство – поставить исследуемого в некоторую кратковременную травматическую ситуацию и изучить, как влияет она на деформацию его реактивного процесса. Распад его, возвращение к примитивным, диффузным формам возбуждения будет с ясностью указывать на характерные для личности типологические черты. (Подробнее мы затронем эту проблему ниже – см. часть II.)

Глава 3
Исследование аффекта преступления

1. Проблемы и материал

Каждый материал неизбежно выдвигает свои новые и специфические проблемы. Два момента особенно привлекают психолога, изучающего механику аффекта, к исследованию преступников.

Первый из них связан с той исключительной силой аффективных травм и переживаний, которые мы имеем возможность наблюдать у преступников. Психологи, занимавшиеся аффективной жизнью человека, всегда искали случая исследовать настоящий, сильный аффект, глубоко потрясающий всю деятельность организма. В этих поисках психологи прибегали к самым разнообразным ухищрениям, тратили массу остроумия, пытались вызывать такие аффективные реакции стрельбой из револьвера над ухом испытуемого или показыванием картин, предложением «вспомнить что-нибудь сильно неприятное» или кормлением хиной, демонстрацией фекальных масс и т. д.[29] Во всех этих случаях психологи, искавшие устойчивого, резкого аффекта, чаще всего терпели неудачу; получаемое ими состояние или не было достаточно устойчивым, или оказывалось недостаточно резко выраженным, или же было слишком искусственным, поверхностным, не задевавшим какие-либо глубокие слои личности. Это состояние было обычно эмоцией частной ситуации и никогда не оказывалось аффектом личности.

Изучение преступников представляет в этом отношении значительные преимущества. Если нам удастся получить для экспериментального исследования человека, который только что совершил тяжелое преступление, например убийство, и был задержан после этого преступления, мы будем свидетелями необычайно резкого аффективного поведения. Обычно аффект складывается здесь из двух моментов: с одной стороны, не исчезло еще аффективное переживание, связанное с самим преступлением; оно бывает особенно резким в тех случаях, когда субъект совершил преступление первично, и, как это чаще всего бывает с убийствами, без заранее обдуманного систематического плана, а потому с наличием резкого аффективного взрыва. Чем тяжелее преступление, чем более необычно оно, чем резче конфликт с обычными социальными установками, тем значительнее и актуальнее этот первичный аффект преступления. На него наслаивается обычно вторичный аффект. В данном случае он связан не столько с самим преступлением, сколько с ситуацией ареста и с ожиданием возможного наказания. Уже само лишение свободы вызывает понятные аффективные реакции; ожидание наказания, связанное обычно с чувством неизвестности и неопределенности его размеров, вызывает этот вторичный аффект; естественно, что такой аффект тем сильнее, чем тяжелее преступление; в случаях убийств и особо тяжелых преступлений, когда преступника может ожидать смертный приговор, этот вторичный аффект может достигать своей максимальной остроты.

Совершенно понятно, что теоретически возможны и нередко встречаются случаи, когда у субъекта резко проявляется лишь вторичный аффект при отсутствии первичного; при аресте и обвинении ошибочно подозреваемых, непричастных к преступлению лиц мы имеем именно такую структуру процесса.

Как правило, во всех этих случаях мы встречаем аффективное поведение исключительной силы; оно тем больше, чем тяжелее преступление, чем мобильнее первичная система субъекта и чем ближе к моменту преступления мы его наблюдаем. Совершенно ясно, что психолог, изучающий аффективную механику, не может пройти равнодушно мимо такого материала, и исследование аффекта у преступников представляет для него исключительно интересную задачу.

Вместе с тем перед психологом выдвигается здесь другая задача, специфичная для данного материала. Если при исследовании аффекта, возникшего в ситуации экзамена, нас в первую очередь интересовали симптомы разлитого аффективного состояния, то при изучении поведения преступников на первый план выдвигаются задачи установления аффективных следов, связанных с преступлением.

В самом деле, может ли психолог, изучающий аффективные следы у преступника, объективно установить причастность его к преступлению?

Уже изучение влияния экзамена на психику студента показало нам, что определенная травма вызывает не только общую аффективную реакцию испытуемого, но и оставляет ряд концентрированных, связанных именно с этой травмой, аффективных следов. Изучая поведение такого субъекта, мы получаем ряд совершенно объективных симптомов, показывающих нам, какие именно группы слов связаны у него с известными аффективными переживаниями; это позволяет нам с достаточной убедительностью ставить диагноз перенесенной студентом травмы, основываясь исключительно на полученных в объективном исследовании данных.

Возможен ли такой диагноз в случае, когда в психике субъекта остались следы совершенного им преступления? Этот вопрос представляет значительный психологический интерес. Ясно, что каждый задержанный после совершения известного акта преступник переживает не «аффект вообще»; его аффективные переживания концентрированы вокруг вполне определенных, связанных с преступлением комплексов, и если психолог окажется в состоянии экспериментально установить наличие таких аффективных следов, которые есть у преступника и которых нет ни у какого другого (даже подозреваемого в преступлении) лица, то задача изучения аффективных следов преступления перестанет быть задачей чисто академической и приобретет новый, практический смысл.

Нам нечего указывать на то, что наличие острого аффекта, концентрированного на вполне определенных следах, представляет огромные возможности для исследователя; возможность изучить этот аффект на различных этапах истории данной психологической драмы (арест – предъявление обвинения – получение признания – осуждение) открывает особые перспективы для изучения аффективной динамики.

* * *

Мы были поставлены в совершенно исключительные условия для изучения указанных вопросов. Благодаря организации специальной лаборатории при Московской прокуратуре[30] мы получили возможность проводить наши опыты в весьма чистой обстановке. В отличие от ряда исследователей, занимавшихся психологическим исследованием преступников (К. Г. Юнг, М. Вертгеймер, Риттерхаус, Лоффлер, К. Хайброннер, Ф. Штейн, O. Лёвенштейн и др.) мы были в состоянии производить наши опыты не с уже осужденными или помещенными на экспертизу преступниками, но с только что задержанными лицами, часто отделенными от совершенного ими преступления всего несколькими часами или днями. Когда того требовали условия эксперимента, мы получали преступников до всякого допроса и до объявления им причины их ареста. В особой серии экспериментов мы могли проследить влияние допроса и признания, ставя наши опыты как перед, так и после производимого допроса. Наконец, нам удалось поставить ряд опытов с арестованными, но невиновными лицами, ошибочно подозревавшимися в тех или иных преступлениях.

В течение пяти лет мы собрали материал исследования около пятидесяти испытуемых, по большей части убийц или подозреваемых в убийствах. В специальном исследовании, посвященном аффектам и комплексам преступников, мы останавливаемся на детальном анализе всего нашего материала; здесь мы по необходимости должны ограничиться приведением лишь отдельных случаев, придавая нашему изложению характер сводок, иллюстрируемых типичными случаями.

2. Актуальный аффект у преступников

Мы остановимся прежде всего на симптомах того актуального разлитого аффекта, которые мы наблюдали у наших испытуемых. С полной уверенностью мы можем сказать, что никогда за все время наших работ с человеческими аффектами и конфликтами мы не видели людей, настолько выведенных из обычного равновесия, настолько резко переживающих аффект, настолько дезорганизованных в своем поведении. Никакой лабораторный эксперимент не может получить столь резкого и длительного аффекта, как тот, который мы наблюдали зачастую у лиц, лишь несколькими десятками часов отделенных от преступления, и лишь несколькими часами – от ареста.

Можно было бы занять целые страницы описанием того, как ведут себя наши испытуемые, какими специфическими чертами отличается поведение человека, сегодня утром – неожиданно для самого себя – ставшего убийцей. За годы исследования мы видели людей, у которых травматические переживания дня вызывали аффективный ступор и которые приходили к нам в тупо безразличном состоянии; перед нами проходили и такие, чье поведение характеризовалось общей растерянностью, у которых совершенное ими убийство еще никак не укладывалось в голове; были и такие, в каждом движении которых сквозило не улегшееся еще возбуждение, были и другие, внешне совершенно спокойные, относящиеся к своему преступлению, как к совершенному и необратимому поступку, и терпеливо ждущие наказания. Наконец – и это было чаще всего – к нам приводили людей, которые были травматизированы своим арестом, выражали по этому поводу удивление и решительно отвергали всякое подозрение в преступлении, с тем чтобы через несколько дней снова очутиться в нашей лаборатории, уже после признания в совершенном убийстве и с депрессией, связанной с ожиданием кары.

Однако вернемся к нашим основным задачам; ограничим свое описание лишь психофизиологией этих состояний. Чем характеризуется психофизиологическая картина переживаемого преступниками аффекта? Каковы механизмы поведения в такой ситуации?

Мы провели всех наших испытуемых через нашу обычную лабораторную установку, предъявляя каждому серию слов-раздражителей и регистрируя ассоциации и сопряженную с ними моторику. Мы меньше интересовались теми изменениями, которые вносило аффективное состояние в ряд органических отправлений испытуемого (вегетативные изменения, дыхание, пульс и т. п.); нас более интересовал вопрос о том, чем характеризовалось поведение испытуемых, находящихся в состоянии резкого аффекта. Сравнительный материал позволил нам сделать ряд выводов, говорящих о специфических механизмах поведения субъекта, находящегося в состоянии резкого аффекта. Мы остановимся лишь на нескольких основных механизмах.

а) Трудность воспитания правильных форм поведения

Мы уже отмечали выше, что в состоянии резкого разлитого аффекта оказывается трудно, часто даже невозможно, воспитать сколько-нибудь правильные и устойчивые формы поведения. Организм оказывается совершенно не в состоянии выработать какой-либо стандарт поведения, какую-нибудь устойчивую систему координат, какую-либо и сколько-нибудь стойкую «реактивную формулу». Получаемые в состоянии резкого аффекта акты характеризуются своей неорганизованностью, случайностью; создается впечатление, что организм не в состоянии выработать устойчивые высшие автоматизмы, реагируя на примитивном уровне и отказываясь заново приспособляться к каждому предъявляемому ему стимулу. В результате мы наблюдаем неустойчивую систему реакций, почти недоступных для воспитания устойчивых установок.

Это правило прежде всего сказывается на речевых реакциях наших испытуемых. Если нормальный субъект дает их со значительной

устойчивостью, легко вырабатывая свой стандарт скорости речевых ответов, то изученные нами преступники оказались совершенно неспособными к этому; установка на определенную среднюю скорость ответа здесь совершенно не вырабатывается, процесс в высокой степени дезавтоматизируется и мы наблюдаем, как испытуемые реагируют с поразительно случайными скоростями.

На рисунке 20 мы приводим кривые распределения реактивного времени у восьми взятых нами выборочным методом преступников.

Все эти восемь человек – убийцы, все подверглись нашему исследованию через 2–3 дня после совершения ими убийства, тотчас же после ареста; все во время испытания находились в состоянии максимального аффекта. Кривые распределения, которые мы приводим, поражают одним: они не проявляют никакой закономерности; в них обычно даже не намечается вершины, которая бы указывала на стандартную форму реагирования. Такая установка у наших испытуемых напрочь отсутствует; аффект исключает воспитание тех устойчивых форм реагирования, которые так легко и быстро устанавливаются у нормальных испытуемых.

То, что наши субъекты не дают нам сколько-нибудь устойчивых по времени реакций, вовсе не объясняется их малой интеллигентностью или непривычными условиями опыта; столь же интеллигентный, но спокойный испытуемый уже со второй-третьей реакции вырабатывает свою стандартную скорость и держит ее все время опыта. На рисунке 21 мы приводим два таких примера.

Двое контрольных испытуемых, одинакового социального положения и развития с нашими испытуемыми-преступниками, впервые подвергающиеся опыту, но не имеющие никакого отношения к преступлению, не знающие, для чего их исследуют, и спокойные, дают нам кривые совершенной правильности, с резко выраженной вершиной и примерно с 30–40 % всех реакций, протекающих с идентичным временем.

Совершенно очевидно, что аффект нарушает одну из основных функций поведения — функцию воспитания организованных установок, выработку того, что в американской литературе получило название «reaction-patterns». Эту функцию выработки стандартных установок мы можем считать завершенной в отношении речевых реакций уже к 10–12 годам; аффект возвращает человека к тем хаотическим формам, которые характерны для речевых реакций ребенка 7–8 лет.

На рисунке 22 мы приводим аналогичные кривые распределения скорости речевых реакций у трех детей; первому из них 8 лет (некоторая умственная отсталость), второму – 15 лет (дебил) и третьему (нормальному ребенку) – 12 лет 8 месяцев[31]. Эти кривые показывают, что уже у ребенка 12,5 лет стандартные установки на определенную скорость речевых реакций полностью стабилизируются и поведение на этом сложном этапе деятельности принимает вполне организованный характер; эта организованность отсутствует у 8-летнего (да и то отсталого) ребенка и процесс оказывается совершенно распавшимся у дебила, который также не в состоянии воспитать стандартных установок этих сложных функций.

Только у младших детей и дебилов мы имеем ту разрушенность в координированности речевых реакций, которую мы наблюдаем у преступников; правда, здесь нет простого возвращения к пройденной уже ступени: в то время как дети еще не доросли до сложных организованных форм реагирования, переживающие аффект преступники утеряли их. Ниже мы увидим еще, что эта внешняя картина распада имеет в обоих случаях совершенно различные основания и что распад в образовании установок на стандартные формы реагирования у преступников сводится к действию тех аффективных следов, которые у него необычайно актуальны; однако психофизиологическое правило остается бесспорным: мы имеем здесь резко выраженную потерю способности воспитания «reaction-patterns» и переход к хаотическим и случайно дающимся реакциям.

В таблице 11 мы даем сводку, которая характеризует это в цифрах. Мы выбрали двадцать семь преступников; шестнадцать из них – убийцы, одиннадцать – подозреваемые в убийстве; все попадали к нам почти тотчас после ареста.

Мы приводим здесь среднее время речевых реакций и их среднюю вариативность по каждому испытуемому; первое оказывается резко задержанным (у некоторых доходит до 4–6 сек), картина второй оказывается особенно характерной. Если вариативность обычного взрослого нормального испытуемого достигает не более 0,2–0,4 сек или 20–25 % средней скорости его ответов[32], то здесь мы нередко встречаем вариативность в 1, 0–2,0 сек, и отклонение доходит часто до 40–60 % среднего времени, практически давая ряд, совершенно лишенный закономерности.

Мы нарочно привели здесь как группу убийц, так и группу подозреваемых в убийстве; обе они дают практически одинаковые результаты, и, как мы увидим ниже, специфические различия между ними нужно искать в других показателях.

Таблица 11

Скорость и устойчивость речевых реакций у 27 преступников (убийцы и подозреваемые в убийстве)

Невозможность (или трудность) воспитания в аффекте установок на стандартные реакции проявляется чрезвычайно сильно; то, что мы говорили о речевых реакциях, относится целиком и к реакциям сопряженной с речью моторики.

Мы привыкли получать у наших нормальных испытуемых устойчивые сопряженные реакции с исключительной легкостью; уже двух-трех проб достаточно для того, чтобы связь нажима рукой с речевой реакцией устанавливалась достаточно крепко и в дальнейшем протекала автоматически; случаев забывания нажать, выпадения моторных нажимов мы, как правило, не встречаем у нормальных испытуемых вовсе; кривые нажимов сопровождают каждую речевую реакцию и представляют собой ровный ряд похожих, почти одинаковых нажимов, совсем не варьирующих по форме и очень незначительно варьирующих по интенсивности.

Совершенно другую картину мы видим у лиц, находящихся в состоянии резкого разлитого аффекта. Сопряженные моторные реакции оказываются здесь весьма неустойчивыми; испытуемый часто «забывает» произвести связанный с речевым ответом моторный нажим, и это забывание входит в систему, характеризует трудность получения в таком состоянии крепких автоматизмов; с другой стороны, давая моторные реакции, испытуемый оказывается не в состоянии выработать их сколько-нибудь определенный стандарт, и нажимы оказываются неодинаковыми, указывающими на различные заряды возбуждения, которые каждый раз лежат в их основе.

На рисунке 23 мы вычертили два ряда ординат, характеризующих интенсивность отдельных моторных реакций у двух наших испытуемых. Первый из них (исп. Храм.) обращает на себя особое внимание. Мы видим исключительную неустойчивость сопряженных моторных реакций, они то появляются, то исчезают вновь; в начале – до 30-й реакции – мы имеем ряд выпавших моторных нажимов, однако этот факт нельзя объяснить тем, что процесс сопряженных реакций был у испытуемой недостаточно натренирован. Относительно правильный ряд нажимов держится здесь на протяжении каких-нибудь 25 реакций, затем снова реакции становятся резко неравномерными, местами выпадая совсем. Весь ряд говорит о том, что даже такой простой акт, как сопряжение движения руки с речевым ответом, не может быть прочно воспитан у этой испытуемой; поведение ее во время опыта убеждает в том, что в его основе лежит резкий разлитой аффект. Испытуемая Храм. подозревалась в очень серьезном преступлении, и хотя ничего не знала о предъявленном подозрении, была в сильной степени травматизирована внезапным арестом и доставкой в чужой город (арестованная в провинции, она была доставлена в г. Москву); во время опыта плачет, очень депрессивна, растерянна. Мы даем на рисунке 24 отрезок из подлинного графического протокола, полученного при опыте с этой испытуемой; он показывает все своеобразие протекания ее реакций.

В одних случаях сопряженные моторные нажимы даются правильно (реакция 17); в других (реакции 18, 19, 21) они совсем выпадают, в третьих (реакция 19) моторные нажимы запаздывают. Какой-нибудь общей картины мы здесь не имеем, и дальнейший протокол возбужденных резких нажимов показывает нам, что у этой испытуемой совершенно нельзя установить какой-нибудь типичной для нас модели реакции: ее нажимы иногда не превышают 3 мм, иногда доходят до 40 мм, иногда пропадают совсем. В последних случаях мы действительно имеем полное выпадение моторного компонента реакций и кривая, покрытая ровным тремором, показывает, что здесь выпали даже попытки сопровождать речь моторными нажимами. Нейродинамическая картина, лежащая в основе реакций, поражает своей неорганизованностью; разлитое, блуждающее возбуждение ведет к резким энергетическим разрядам в одних случаях и к полному выпадению моторных иннерваций – в других.

Мы приводим здесь три участка из одного и того же протокола одной и той же испытуемой и получаем три совершенно различные картины, как будто реагируют три разных человека; интенсивность нажима, форма координации, бурность разрядов здесь совершенно различны, совершенно неустойчивы.

Аффект дает картину полного распада в регуляции разлитого возбуждения, активность начинает определяться совсем иными факторами, чем у обычного нормального человека.

б) Неустойчивость динамики возбуждений в реактивном ряду

Мы непосредственно подошли ко второму моменту, характеризующему поведение аффективно возбужденного испытуемого. В то время как у нормального испытуемого энергия отдельных реакций обнаруживает значительную устойчивость в течение всего реактивного ряда, у аффективного испытуемого она часто проявляет своеобразную динамику. Мы разобрали случай, когда установившиеся в середине опыта моторные реакции к концу его обнаружили тенденцию к угасанию и испытуемая перешла к ослабленным, вялым нажимам. В нашем распоряжении есть и обратные случаи, когда, начав со сравнительно слабых моторных реакций, испытуемый приходит во время опыта во все нарастающее возбуждение, и эта динамика возбуждения проявляется в резком изменении моторных кривых.

Следя за динамкой моторных реакций, мы получаем графическую картину динамики возбуждения за данный отрезок времени.

Вернемся к реактивному ряду В, изображенному на рисунке 23.

Перед нами – испытуемый Бел., обвиняемый в том же убийстве, в котором подозревается и испытуемая Храм. (см. выше). Перед началом опыта Бел. держится внешне спокойно, но во время опыта приходит в возбуждение; это отражается на динамике его моторных реакций, и если в начале ряда его обычные реакции достигали 15–25 мм, то постепенно он переходит к нажимам с интенсивностью в 45–50 мм, дающим все более и более увеличивающуюся интенсивность отдельных реактивных разрядов.

Как и в первом случае, испытуемый оказывается не в состоянии давать более или менее равномерные стандарты по затрате энергии, однако эта неравномерность является здесь уже не столько результатом неспособности воспитать достаточно стойкие, организованные установки, сколько выражением определенной динамики возбуждения в течение опыта. Аффект характеризуется здесь тем, что, не давая возможности выработать определенные стандарты в затрате энергии, втягивает в действие все большие и большие ее массы; поведение характеризуется постепенной мобилизацией активности, выходящей далеко за пределы намеченных первыми реакциями норм.

Такая неустойчивость затраты энергии, сравнительно неровный профиль опыта, неравномерные пределы энергетических фондов на различных участках опыта обнаруживаются почти в любом нашем протоколе, и вариативность в интенсивности моторных нажимов, сводку которой мы даем в таблице 12, достигает часто 35–50 % от основной, средней для испытуемого интенсивности, в отдельных же случаях далеко переходит за эти пределы. Энергетическая неравномерность в отдельных участках поведения является для аффективного состояния очень характерным симптомом.

Приведенные нами в сводке цифры далеко не однообразны, однако это говорит лишь о том, что простой статистический анализ здесь не всегда пригоден. Два фактора влияют на неодинаковость полученных данных: 1) наши испытуемые находились далеко не в одинаковом аффективном состоянии; наиболее аффективные из них (№ 1, 23, 24, 25, 27) и дают как раз максимальную вариативность в реактивных разрядах; 2) голый анализ интенсивных моторных нажимов мало что может дать и потому, что значительное число моторных реакций при почти той же интенсивности оказываются резко нарушенными по форме, а это делает простое измерение интенсивности нажимов по высоте бессмысленным; за внешне очень благополучными цифрами скрываются поэтому часто очень неблагополучные процессы.

Таблица 12

Интенсивность моторных реакций и их вариативность у группы преступников

в) Диффузно-возбужденный характер реактивных процессов

Если бы мы хотели охарактеризовать специфические особенности возбуждения, типичные для разлитого аффекта, который проявляют наши испытуемые, нам пришлось бы с еще большим акцентом повторять то, что мы говорили при анализе случаев массового аффекта. Хаотическое поведение наших испытуемых характеризуется той же импульсивностью возбуждения, той же дискоординированностью реакций, той же актуализацией огромных масс возбуждения, которые даваемая испытуемым реакция оказывается не в состоянии нейтрализовать.

Лучше всего это проиллюстрировать одним из наблюдавшихся нами примеров резкого разлитого аффекта.

Испытуемый Вор-н, 50 лет, пекарь, обвиняется в убийстве своей жены, с которой он в последнее время жил в разводе. Убийство произошло в полутемном коридоре квартиры; соседка жены Вор-на услышала из коридора ее крик: «Василий (имя Вор-на) меня убил!»… Выбежав на крик, она увидела жену Вор-на в крови. Соседка отвела пострадавшую в комнату, где она скончалась до прибытия скорой помощи. Вскрытие установило смерть от ножевой раны в область живота.

Вор-н был арестован в тот же день у себя на квартире; ему было предъявлено обвинение, но виновным себя он не признал, заявив, что убил ее тот, кто хотел воспользоваться вещами.

Через два дня после убийства Вор-н был подвергнут нашему исследованию.

Поведение испытуемого во время опыта резко возбужденное; потирает лоб, ерзает на стуле, в перерыве между стимулами шевелит губами, бормочет что-то про себя; время от времени – резкие движения ног, речевые ответы то глухие, почти шепотом, то с повышением голоса.

Характерная для всего поведения черта – тенденция немедленных возбужденных реакций на каждый стимул и диффузное возбуждение моторики в свободных от стимулов интервалах.

На целый ряд слов-раздражителей испытуемый дает многочисленные ответы, резко нарушенные по форме:

13. резать – 8,6" – резать… ну… резать хлеб, что ли

20. пальто – 2,2" – ну, пальто… черное, что ли…

27. бумага – 2,4" – бумага… писанная… читанная… чистая…

39. железо – 16,0" – железо… железо… железо… ну, железо в вагоны идет

48. сестра – 11,0" – сестра… ну, сестра… ну что же…

Организованная ассоциативная деятельность испытуемого резко нарушена, часто раздражитель не вызывает сразу определенного слова-реакции, однако латентный период заполняется речевым возбуждением, испытуемый много раз повторяет предъявленный раздражитель, вслух подыскивает подходящую реакцию, давая «перепроизводство» ответов. Во всех этих случаях произносимое испытуемым слово не является готовым продуктом ответа, подготовленного в латентном периоде; реактивный процесс диффузен, он не разделяется на фазу внутренней подготовки и последующей реализации ответа, возбуждение непосредственно захватывает речевую сферу, и ряд неорганизованных речевых импульсов ясно указывает на изменившуюся структуру реактивного процесса.

Особенно резкие разряды такого возбуждения проявляются каждый раз, когда испытуемый связывает предъявляемые раздражители с ситуацией преступления, а это бывает почти на каждом шагу в данном опыте:

13. резать – 6,5" – резать… ну… резать хлеб…

14. окно – 8,0" – (неясное бормотание про себя…)

15. жена – 16,0" – это напрасно все, что вы говорите, голубчик мой, мы не резали и не думали резать…

16. сосед – 8,2" – ну, сосед… ну, Иван, Сергей…

24. удар – 10,4" – удар – по чему… удар по столу бывает…

25. живот – 7,8" – ну, у меня живот сегодня болит…

26. коридор – 30,0" – ну, это вы все напрасно, голубчик мой, мы там не были, в коридоре…

79. страх – 13,8" – страх – ну что же – ну вот в камеру посадили, куды больше страху-то… а за что?

80. жалеть – 6,8" – жалеть можно родных, а чужих… жалко девочку, вот жену зарезали, жалко…

Остро возбужденный, по форме граничащий со спутанностью, но по содержанию все возвращающийся снова к травматической ситуации, – такой характер ассоциативных процессов здесь ясен без дальнейшего пояснения.

Таким возбуждением, однако, не оканчивается аффективный процесс, и в ряде случаев мы имеем переход к эхолалическому ответу или полное отсутствие речевого ответа; испытуемый не в состоянии подобрать никакой ситуации к предъявленному слову и вместо ассоциативного ответа начинается долгий период молчания:

23. рука – 9,4" – ну… рука…

24. удар – 4,8" – ну что… ну… удар

25. живот – 3, 4" – ну, живот, что ли…

26. коридор – 4,4" – коридор… ну… коридор…

43. рана – 39,0" – ну… рана…

50. ревность – 33,0" – (кашляет, отхаркивается, ответа нет)

88. любить – 31,0" – (отказывается отвечать)

89. изменять – 11,0" – некому изменять-то…

90. конфеты[33] – 26,0" – (отказывается отвечать)

91. гулять – 17,5" – (шевелит и причмокивает губами; вздыхает; реакция отсутствует)

Серьезные соображения заставляют нас думать, что эти случаи молчания и эхолалий принципиально не отличны от случаев ответа резким речевым возбуждением; мы скорее склонны понимать эти оба случая как звенья одного ряда. Видимо, подобные примеры торможения являются лишь предельным их этапом, когда разлитое возбуждение окончательно ломает всякий ассоциативный процесс. Общее поведение, остаточные симптомы речевого возбуждения и, наконец, структура сопряженных моторных реакций убеждают нас в этом.

Мы приводим на рисунке 25 выдержку из графического протокола реакций этого испытуемого; мы делаем это только для того, чтобы показать, как глубоко пошел функциональный распад его нейродинамических процессов. Мы нарочно взяли реакции повторного опыта (после 100 уже данных испытуемым реакций), но об установлении координированных движений здесь говорить нельзя; латентные периоды заполнены резким, сигнализирующим об огромном возбуждении в коррелятивном центральном процессе тремором; признаки моторного возбуждения начинаются обычно вслед за подачей стимула и заполняют весь латентный период; начавшееся возбуждение обладает заметной инерцией и обнаруживает тенденцию разлиться по всем свободным интервалам (ср. характерный ряд р – р₁ после реакции 7); общее возбуждение делает отдельные нажимы тоническими и ригидными (ср. медленный подъем и спуск при реакции 8); активные нажимы часто не координируются с речевыми ответами; короче, мы наблюдаем нейродинамический хаос, который с первого взгляда не обнаруживает никаких закономерностей.

Ближайшее рассмотрение показывает, однако, что этот хаос является результатом вполне определенных нейродинамических изменений, наблюдаемых в аффекте и сводимых к нескольким основным формам. Мы отметим здесь лишь четыре из них, иллюстрируя каждую кривыми, взятыми из протоколов разных испытуемых.

1. Каждое центральное затруднение вызывает разряд моторного возбуждения, часто длящийся и после того, как речевая реакция была дана.

2. Предъявленный стимул часто вызывает непосредственный моторный импульс, не связанный с речевой реакцией, действуя наподобие катализатора моторного возбуждения, установкой на которое характеризуется поведение испытуемого.

3. Данная испытуемым речевая реакция, связанная по инструкции с однократным моторным нажимом, вызывает разряд моторных импульсов, не сдерживаемых речевым ответом и проявляющихся в целой серии диффузных моторных нажимов.

4. Каждый сторонний импульс (эндогенное возбуждение – пришедшая в голову мысль или внешнее раздражение – посторонний звук и т. п.) вызывает непосредственное переключение энергии на моторную сферу и выявляется в ряде «спонтанных» моторных разрядов.

Все эти закономерности сводятся к одной, уже констатированной нами выше, – а именно к распаду реактивной структуры под влиянием аффекта и переходу к диффузному характеру возбуждения; с особенной силой эти симптомы выявляются каждый раз, когда стимулы возвращают испытуемого к ситуации его преступления.

Мы ограничимся только демонстрацией ряда типических для указанных правил кривых.

На рисунке 26 мы даем несколько типичных реакций одного из наших испытуемых – Степ., привлеченного по делу об изнасиловании и убийстве. Нормальные нажимы перемежаются у него с резко дискоординированными моторными импульсами, причем каждое затруднение в речевой реакции вызывает у него ряд импульсивных нажимов, переходящих в резкий разлитой тремор; этот тремор обычно кончается при удачном ответе (см. реакцию 65) и заполняет весь латентный период затрудненной реакции, являясь моторным коррелятом этого затруднения. Мы не видели почти ни одного из наших переживающих аффект испытуемых, у которого в большей или меньшей степени не наблюдалось бы этого феномена.

На рисунке 27 мы приводим реакции двух испытуемых, для которых характерно своеобразное «каталитическое» действие речевого раздражителя. Предъявленный стимул вызывает у них, как правило, непосредственную моторную реакцию; он как бы катализирует находящееся в скрытом состоянии возбуждение, сразу же включая моторный аппарат. Эта группа примеров характерна для той моторной настороженности, установки на непосредственную, импульсивную мускульную реакцию, которую мы встречаем в той или иной степени у каждого находящегося в состоянии аффекта испытуемого. Она говорит о той слабости функционального барьера, той трудности задержать возбуждение, отрезать его от моторной сферы, которая характерна как для функционального невроза, так и для актуального аффекта.

Наконец, на рисунке 28 приведены два типичных случая, когда начавшееся в латентном периоде возбуждение не связано с реакцией испытуемого, но продолжается в виде ряда спонтанных, последовательных импульсов. В этих двух примерах мы впервые сталкиваемся с тем механизмом персеверации, который еще займет наше внимание ниже.

Все это вместе взятое несколько проясняет нам механику тех случаев (примеры которых представлены на рисунке 27), которые характеризуются внезапным и непонятным для нас появлением «спонтанных» импульсов в свободном от стимулов интервале.

Все примеры говорят о том, что в аффективном состоянии реактивный процесс приобретает диффузный характер, а поведение начинает характеризоваться постоянным и непосредственным переключением всякого возбуждения на моторную сферу.

После этого нам станет понятно, почему в таком состоянии, какое мы имеем у преступников, лишь несколькими днями отделенных от преступления и несколькими часами от ареста, моторные реакции дают нам значительное количество нарушений, никогда не встречающихся у испытуемых в нормальном состоянии.

В таблице 13 мы даем сводку по выбранной нами группе убийц и подозреваемых в убийстве, которая уже была предметом нашего обсуждения.

Эта статистика показывает, что количество нарушений сопряженной моторики в общем очень колеблется, но только в 3–4 из наших случаев выражается цифрой ниже 10 %; как правило, наши испытуемые дают 20–30 % таких нарушений, и часто эта цифра поднимается значительно выше.

Характерно, что между одной группой лиц, вторичный аффект которых напластовывается на первичный аффект преступления, и другой группой, чей аффект связан только с арестом и иногда – с предъявлением подозрения, в отношении сопряженной моторики нет заметной разницы; иррадиированные нарушения моторных реакций встречаются в более или менее одинаковой степени и там и здесь.

Таблица 13

Количество сопряженных моторных нарушений у группы преступников

Если нами и отмечается значительное разнообразие в характере и количестве моторных нарушений, то оно относится больше за счет тех индивидуальных и типологических различий, которые мы еще будем иметь случай рассмотреть подробно (см. главу 2, § 3, а также главу 8, § 4 и главу 9).