Оглавление

ВСЁ О МОЁМ ПАСПОРТЕ

Зловредные внутренние рецензии Гумбера Окэ

У путницы был паспорт, который на Востоке считали западным, а на Западе восточным.

Милорад Павич. «Хазарский словарь»

ПРЕДИСЛОВИЕ

Многие, узнав, откуда я, спрашивают, какой у меня паспорт. Почти каждый жаждет увидеть документ. Наверное, чтобы убедиться, только в чем? Думаю, важен статус. И ведь тебя надолго не хватит отбиваться.

Кажется, если расскажешь, кто ты, что ты и откуда, пропадет обаяние загадочности. Не раз вертели пальцем у виска, когда я говорил о себе правду. Имя, одежда, имидж, знакомства, регалии, достижения, связи, словно определяют твое существование. И ведь нет единого ответа. К сожалению, не все это понимают, потому что решают подстроить, если не мир, то людей под себя. Как будто это не одно и то же.

Каталогизация же в большей степени может или должна раздражать думающего человека. Я так считаю, потому что, если тебя определили, значит, ты не совсем свободный человек. Это даже не твое второе «Я», а навязанное «Я», придуманное за тебя помимо тебя. В общем, подобной литературы полно. Тебе даже незачем знать, к какому типу людей ты относишься. Зачем? Просто живи. Если бы еще понять, как это просто, и как жить, правда? На тебя вешают ярлык, знак качества-некачества — и он прилипает. Лев Толстой всегда неудомевал на предмет того, что критики знают о нем больше, чем он сам о себе. Возможно, ни он, ни я не исключение.

Как признать, что ты относишься к определенному психотипу, что ты представляешь какую-то социальную группу, определенный уровень развития? И ведь ты знаешь, что эти составляющие и делают тебя уникальным. Или наоборот? Действительно? Ты уникален? Неужели придется разъяснять?

Некоторые даже не подозревают, что у моей страны раньше был выход к морю. Что история, что география, что мышление, что источник наших знаний оказываются всего лишь частью игры воображения. В это можно верить. Это можно представить.

О чем это я? Такие обходные маневры. Безусловно. Мне сложно воспринимать буквально многие слова, которые якобы доказывают конкретность. Я всегда слышу искажение, искривление, излом. Вот человек, который сидит на кассе. Разве он мечтал об этом? Хорошо, если учится и у него есть мечта вырваться из этой лавки. А если нет? А если он в возрасте? Ты поверишь, что он студент?

Снова ушел в дебри. Превосходно. В энциклопедических и прочих словарях многое не совсем точно. О достоверности говорить не приходится. И тут такое, почти экзотическое, как любовь одного из героев Леонида Андреева к негритянкам.

Я, наверное, не верю в достоверность слов. Когда начинают цитировать, что «вначале было слово», сразу же хочется уточнить, где, откуда, почему. И ведь есть защитная дверь, за которую запрещено заходить даже мысленно.

И таких вещей-дверей полно. Мы не знаем источник. Слово ли было первым? Или образ? Вы, когда о ком-то говорите, думаете словами или образами? Вот-вот. Во сне вам говорят словами? Или вы во сне говорите членораздельно? Часто ли вы просыпались и хотели записать мысль? Нет, дело не в словарном запасе. Попробовали? И как?.. Так что было вначале? Я тоже верил в эти сказки. И выражение, что «неописуемо», что «нет слов», о чем-то говорит? Снова нужно читать, да? Или восторгаться хорошей сюжетной литературой, да? Где она? Есть книги, принудительным чтением которых я заменял бы смертную казнь. Выбирайте — «Улисс» или «Очарованная душа»?

Как же я его получил, мой паспорт? Кроме стыдливо улыбающегося лица на фотографии ничего нет. Ни адреса. Ни группы крови. Ни семьи. Чистый, стерильный документ. Наверное, он то, что я решил о себе сказать. Может быть, рукопись и является моим паспортом. Разве я принадлежу к чему-то конкретному: стране, народу, человечеству, профессии, себе? А ведь кому-то в его воображении, в его понимании принадлежу, независимо от меня.

Я не могу утверждать ничего подобного, потому что ключ к жизни, доказательство жизни, документ, протокол моего существования — это текст. Только текст. Ничего, кроме текста. И ведь никакого секрета нет.

Токсичные рецензии Гумбера Окэ

Их стыдно было бы публиковать, загляни только в конец рукописи: «Марград-Дарбург-Метрональдс — 2023, 2037». Выйди они из-под моего пера или вернее руки, тоже. Но краснеть не мне. А месть убедительна.

Сейчас слово «перо», наверное, даже для заключенных считается анахронизмом арго холодного оружия, или его призрака. Но сладость и зависть не так далеки друг от друга. Поэтому, когда я наткнулся на заметки старого лектора, меня охватил ужас, потому что в темных углах наших комнат мы смелы и порочны. На свету же приличны и опрятны. Лектор Гумбер Окэ на деле был не столько робким и трусливым, сколько издерганным рецензентом книг дурного поклея, как замечала наша общая любовница Влада Владьевна.

С нею мы познакомились на Сочинительских курсах им. Короленко-Мемлаева. Может, что и путаю. Мастера-аптекари были малоизвестны, хоть и обещали предоставить рецепт создания бестселлера. У каждого из них числилось по дюжине книг и не меньшее количество регалий. Я читал мою развратную поэму «Лжец и подлец», где два героя противостоят друг другу в науке зла. Первая глава была посвящена их знакомству. Позже они спорят друг с другом, рассказывая о своих подвигах. Завершается тем, что они заключают пари.

Моих цеховых коллег воротило от моего сочинения. Подруга не могла понять, как можно писать так гадко и мерзко, сгущая краски, хотя я старался выражаться намеками. Нет более убедительной прозы, когда ты не точен, когда ты не выговорен. Мой страх заключался в том, что поэму нужно было закончить классическим финалом, например, герои влюбляются в своих жертв и становятся на путь исправления.

Был у меня и модный ход, когда оба персонажа осознают, что они неравнодушны друг к другу. Такое было приемлемо. И такое даже покупали. Было предложено переделать поэму в пьесу. Но я не хотел, чтобы мой Дориан и мой Домиан стали лучше в нравственном или моральном плане. Я каждого оставил перед бездной того зла, которое они могут причинить людям.

Я читал поэму. И вечером меня пригласили в гости, где и оказалась Влада. Как выяснилось, она давно ко мне присматривалась. И сразу заявила, что я не похож на моего лжеца и подлеца. В ней было нечто предельно простое и в тоже время притягательное. Мы вышли в коридор, где она от обсуждения отрывка моей поэмы перешла к откровенному разговору, в котором и призналась, какие строки ее завели. Она попросила их повторить вслух, и пока я вспоминал и повторял, она опустилась на колени и справилась с моим ремнем, от чего мне пришлось удивиться, потому что моя девушка даже через три месяца наших отношений не разобралась в механизме. Поэтому заставляла раздеваться самостоятельно. От таких установок пропадала интимность. И желание уже было не то.