А. П. Цыганков, П. А. Цыганков

Глобальность и самобытность
Русская идея и международная теория в XXI веке

Монография

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 327(470+571)

ББК 66.4(2Рос)

Ц94

Авторы:

Цыганков А. П., кандидат философских наук, профессор международных отношений университета Сан-Франциско;

Цыганков П. А., доктор философских наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, главный научный сотрудник факультета политологии МГУ имени М. В. Ломоносова.

Рецензенты:

Штоль В. В., доктор политических наук, профессор;

Курылев К. П., доктор исторических наук, профессор.

В монографии рассматривается соотношение глобального и самобытного как в современных мировых разработках, так и применительно к условиям и задачам России. Показаны важность понимания собственных историко-социальных условий и необходимость мобилизации отечественного интеллектуального капитала в их осмыслении. По мнению авторов, без обсуждения русской идеи, без опоры на русскую мысль и русскую философию не выстроить и русской теории международных отношений. Речь идет об идее сильной России, способной защитить свои интересы и ценности от внешних притязаний, как и решать вопросы внутреннего развития, сообразующегося с внешними условиями.

Для студентов, магистрантов и аспирантов, специализирующихся в области международных отношений, социологии и внешней политики России. Книга может быть полезной преподавателям этих дисциплин, экспертам различного уровня и представителям практической политики.

УДК 327(470+571)

ББК 66.4(2Рос)

© Цыганков А. П., 2024

© Цыганков П. А., 2024

© ООО «Проспект», 2024

ВВЕДЕНИЕ: РУССКАЯ ИДЕЯ И ТЕОРИЯ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ

Обильны и неиссякаемы… источники [теории и практики международных отношений]: русская общественная мысль, русское народное чувство, предания и заветы предков, основанное на строгом и внимательном изучении понимание великого прошлого России, согретая любовью к ней глубокая вера в ее грядущие судьбы.

С. С. Татищев1

Предлагаемая книга — плод многолетних размышлений о характере и возможностях русского мышления о мире и международных отношениях. Опираясь на наши прежние работы, мы хотим попытаться выстроить по возможности целостное представление о том, какой могла бы быть русская теория международных отношений или русская международная теория на перспективу ближайших десятилетий. Любая теория призвана решать конкретные задачи на определенный период времени. Наша теория ориентирована на интересы России на период трансформации мира из западоцентричного в плюралистический в социокультурном и властно-политическом отношении.

Задача книги — предложить российским исследователям и людям, формирующим внешнюю политику, мировоззрение, основанное на понимании особенностей мира и национальных интересов и ценностей. Надеемся, что такое мировоззрение будет способствовать как постановке и решению новых исследовательских задач международниками, так и предсказуемости российской внешней политики.

В данном введении мы кратко обосновываем необходимость теории и ее укорененность в национальном мышлении, формулируем наше понимание русской идеи и объясняем смысл и логику аргументации книги.

Нет теории без национальной идеи

Национальность теории и ее социологическое осмысление

Любая социальная теория, и в частности теория международных отношений, является результатом усилий конкретных людей с характерными для них представлениями о сущем и должном. Эти представления формируются временем и местом, историей и географией страны, в которой им довелось родиться, особенностями ее отношений с окружающим миром. Несмотря на стремления ученых-международников выявить универсальные законы, по которым функционирует мир, в науке о международных отношениях многое создается на основе преходящих человеческих убеждений и их ограниченных способностей постичь глобальные реалии. Как справедливо писал когда-то известный американский международник французского происхождения Стэнли Хоффманн, как бы ни хотелось исследователям видеть себя частью свободного космополитического сообщества ученых, отрицая при этом свою интеллектуальную зависимость от условий своей страны, такая зависимость существует2.

В современных условиях «национальность» международной теории (МТ) осознается в России многими, включая тех, кто первые десятилетия после советского распада верил в возможность универсальной теории, опирающейся преимущественно на инструментарий западных исследователей3. К российским исследователям-международникам постепенно приходит осознание важности выхода за пределы этих представлений и необходимости их конкретизации и корректировки опорой на понимание местных реалий и условий.

В глобальных спорах о международных отношениях многие современные авторы активно включены в так называемый четвертый большой спор, касающийся вклада незападного мира в формирование глобальных знаний о мире. По сравнению с прежними спорами об идеализме/реализме, истории/науке и рационализме/конструктивизме, новый спор выводит обсуждение и саму дисциплину международных отношений за пределы ее привычно западного ареала развития и ставит вопрос о национальной самобытности наших знаний о мире.

С пониманием взаимосвязей местного и универсального в нау­ке связан предлагаемый нами социологический подход к изучению международных отношений. Он опирается на работы европейских, в частности, французских и немецких исследователей. Так, социологическим считали свой метод немецкий социолог-теоретик начала XX столетия Макс Вебер и французский мыслитель послевоенного времени Рэймон Арон. Следуя за этими мыслителями, мы считаем, что в науке есть определенные универсальные, общеупотребимые понятия, методы и методики. В то же время эти понятия не могут быть выработаны и подтверждены лишь из одной части мира со всеми его культурно-политическими различиями и противоречиями. В опубликованной в 2006 году книге на эту тему мы попытались определить существо этого подхода и показать возможности его применения4.

Социологизм нашего подхода заключается в признании важности местных условий и восприятия мира, а также в осознании невозможности производства глобального знания исключительно в одной части мира. В европейской социологии знания начиная с Макса Вебера, Карла Маннгейма и других, всегда признавалось, что обществознание не может полностью освободиться от идеологии и мифов национального сознания. Пример тому — проблемы глобализации, обострившиеся в 2010-е и особенно во время пандемии ковида. Эти проблемы продемонстрировали невозможность их решения на глобальном уровне и необходимость поиска на уровне отдельных государств и обществ. Последнее требует признания принципиальной плюралистичности мира и серьезного отношения исследователей к изучению норм, ценностей и идентичностей отдельных частей глобального сообщества. Следовательно, важнейшим академическим принципом должен быть социокультурный и политический диалог ученых, представляющих разные страны и части земного шара. Такой диалог предполагает взаимную учебу и самоучебу как понимание себя через восприятие другого (и наоборот).

Социологический подход к формированию знаний о мире используется представителями различных школ мышления о мире. Плюрализация знаний признается представителями критической и постколониальной теории, конструктивистами и некоторыми реалистами. Например, в классическом реализме нередко рассматривают систему глобальных властных отношений как оказывающую решающее влияние не только на содержательную сторону мировых процессов, но и формирование теории. Как признавал в связи с этим один из основателей британского реализма Эдвард Карр, западная наука международных отношений есть «наилучший способ управлять миром с позиции силы», а незападные теории будут так или иначе преследовать задачу освободиться от доминирования Запада5. Иными словами, у всякого универсализма есть свои социальные и политические границы.

Пример американской международной теории

Национальность американской международной теории (МТ) проследил уже упомянутый Хоффманн в своем известном эссе. Согласно мнению ученого, определяющее влияние на формирование американской теории оказали американские идеи национальной исключительности, универсальность ценностей индивидуализма и свободного предпринимательства, стремление доминировать в мире. Американская МТ создавалась в межвоенный период как «научное обоснование» «универсальности» американских ценностей и их «превосходства» над ценностями национализма и социализма. После окончания холодной войны, руководствуясь этими идеями и стремлениями, американские теоретики попытались доказать прогрессивность и превосходство данных идей с точки зрения глобальной безопасности, мирового порядка, экономического развития и защиты прав личности6. Американская идея подспудно формировала и продолжает формировать повестку ученых-международников, используя в этом стремящиеся к объективности научные методы исследований.

Национальные корни американских международников выявляются тем, как они отвечают на три основные группы вопросов. Первая из них касается международной системы, ее происхождения, типа, правил и пределов функционирования. Вторая группа вопросов связана с осмыслением политической конфигурации международных субъектов, лидеров, систем альянсов, пределов и возможностей их самоутверждения в мире. Наконец, третья группа включает в себя вопросы, которые позволяют понять ареал и характер интересов и ценностей национального сообщества, а также стратегию его развития и безопасности в мире.

В американском интеллектуально-политическом сообществе даются в целом непротиворечивые ответы на эти три группы вопросов. Международная система и ее стабильность связывается с деятельностью США, глобальным распространением и защитой американских ценностей. Система альянсов также изучается с точки зрения того, соответствует ли она реализации внешнеполитических идеалов страны. Что касается ареала распространения интересов и ценностей США, то он видится большинству исследователей как потенциально глобальный. Предполагается, что такое распространение является лишь вопросом времени и результатом действия как местных культурных факторов, так и искусством выбора оптимальной внешней политики Вашингтона7.

В основе такого развития науки о международных отношениях в США находятся как национальные особенности, так и причины исторического характера. Если эпоха противостояния с СССР выдвигала на передний план императивы выживания и контроля над вооружениями, то роспуск и финансовое банкротство советской сверхдержавы поставили Америку и ее интеллектуальное сообщество в новые условия. Подавляющее большинство ее представителей и сегодня убеждены в прогрессивности американской гегемонии, а в академической науке заметно стремление обосновать важность глобализации с американским лицом, альтернативой которой видится глобальная неуправляемость. Реалисты, или теоретики баланса власти в мировой политике, нередко отстаивают теорию стабильности однополярного мира8. Либералы настаивают на необходимости глобального распространения американских идеалов демократии и рыночной экономики9. А конструктивисты выдвигают концепции глобального изоморфизма культурных норм, возникших в глубинах западной цивилизации10.

У теоретиков глобального мира «с американским лицом» имеются свои влиятельные оппоненты. Среди них заметны левые, постструктуралистские и реалистские теории. Последние, в частности, указывают на перенапряжение США и связанную с этим опасность руководить миром из единого центра11. Приход к власти Дональда Трампа и нестабильность в мире способствовали возникновению острого кризиса национальной идентичности, выражающегося во внешнеполитических спорах. Позиции американского доминирования в мире пошатнулись со второй половины 2000-х годов, стала давать сбои стратегия глобальной демократизации, вышли на поверхность глубокие разногласия США с Россией и Китаем. Америка вступила в период поиска новой политики и идентичности страны. Свидетельство тому — острые споры в политическом и интеллектуальном классе относительно будущего Америки и ее роли в мире12.

Идеи критиков заставляют мейнстрим искать новые аргументы для подтверждения национальной идеи страны. До сих пор эта идея была связана с глобальной ролью страны в продвижении идеалов свободы и либеральной демократии. Как писал Джо Байден в 2020 году, «Соединенные Штаты обязаны быть лидером. На это больше никто не способен. Ни одна другая нация не была создана на основе этой идеи»13. Наличие глобальной миссии и внешнего противника помогали укреплять эту идентичность, придавали идее служения целям всеобщего мира и процветания внутренний культурно-исторический смысл. В период холодной войны эта идентичность идеологически подкреплялась противостоянием с СССР. Все разногласия в политическом истеблишменте касались теперь методов реализации глобального доминирования и продвижения американских ценностей в мире. Большинство в политическом истеблишменте США по-прежнему уверено в том, что глобальный мир, свобода и процветание невозможны без ведущей роли Америки. Теперь эту идею придется обосновывать заново, и это повлечет за собой перемены в системе теоретического знания о международных отношениях.

Необходимость русской международной теории (РМТ)

Российская наука международных отношений вступает в особый период своего развития. За двадцать с лишним лет после распада советского государства пройден значительный путь, освоен богатый массив эмпирического и теоретического материала, выработан ряд интересных концепций и подходов14. Вместе с тем в развитии российских международных исследований обнаружились и немалые проблемы, связанные с характерными для этапа становления научной дисциплины трудностями идейного и материального характера. Все еще вяло развиваются эмпирические исследования, в то время как теоретические работы страдают чрезмерной абстрактностью. Общий кризис системы общественных наук в России, отчасти связанный с распадом марксистской парадигмы, сказывается и на развитии международных исследований. Мир же ощутимо изменился, оставляя позади полосу однополярной глобализации и обнаруживая целый ряд новых экономических, политических и этнокультурных разломов15. Готовы ли мы к его осмыслению? Обладаем ли необходимым для этого методологическим и теоретическим инструментарием? Способны ли российские международники ответить на новые вызовы времени?

Необходимость развития русской МТ диктуется необходимостью выживания и развития страны как самостоятельной в политическом и социокультурном отношении. Любая теория международных отношений решает два вопроса — о власти и ценностях. Для России это означает, во-первых, необходимость выстраивать теорию таким образом, чтобы и дальше отстаивать положение великой державы в мире. Во-вторых, это означает учитывать и опираться на сформированное историей ценностное или цивилизационное своеобразие страны. Это означает важность осмысления собственно русских вопросов, активно обсуждавшихся русской политической мыслью. Очень важно, чтобы уровень выявляющих национальную самобытность идей был прописан самими русскими. Иначе они рискуют быть вписанными в ту или иную глобальную теорию на ее условиях и без должного учета российских интересов и ценностей.

Упомянутый выше четвертый спор в теории международных отношений применим и к осмыслению формирования знаний о мире в России. Формирование российской школы международных отношений невозможно без прояснения понятий глобального и самобытного характера их отношений на современном этапе. Очевидны как необходимость находиться в постоянном диалоге с зарубежными коллегами и учиться у них, так и вырабатывать соответствующие своему национальному опыту подходы к изучению международных отношений. Важно постоянно стремиться к преодолению двух крайностей — претензий на универсальность, с одной стороны, и национального радикализма, с другой. Последний склонен отгородиться от мировой, в особенности западной науки как принципиально чуждой России и стремящейся к ее порабощению. Однако формирование национальной школы должно базироваться на знании мировых тенденций и диалоге с представителями других сообществ внутри и вне страны16.

На каждом этапе истории взаимосвязь глобального и национально-самобытного должна уточняться по-разному. Сегодня к формулированию идей, необходимых для сохранения и развития Россией позиций самостоятельного государства с самобытными ценностями и отлаженной системой национальных интересов, подталкивает сама жизнь. Мир разворачивается от утвердившейся после холодной войны западноцентричной модели глобализации к новым процессам регионализации и «национализации». Пандемия коронавируса закрепила этот поворот, заострив вопрос о поиске новых оснований для национального выживания и развития. Спецоперация и столкновение с НАТО на Украине вывели тему сохранения и укрепления интересов и ценностей России в новом мире на невиданный ранее уровень значимости.

Интеллектуальное и морально-политическое выживание России в условиях нарастания глобальной нестабильности и попыток внешнего навязывания ей «универсально-правильного» мышления во многом зависит сегодня от правильного решения международниками страны вопросов теории. Адекватное времени формулирование интересов и ценностей страны необходимо, чтобы не ограничиваться импровизациями и ситуативным реагированием на будущие кризисы в международных отношениях. Предстоит заново осмыслить и увязать большой блок вопросов, связанных с эпистемологией, политэкономическими сюжетами, социокультурной и цивилизационной составляющей России, геополитикой, выстраиванием союзов и дипломатией.

Русская идея и ее оппоненты

Транснациональный смысл русской идеи

Русская идея укоренена в геополитике евразийского и европейского континентов и является транснациональной по своему смыслу. Русский народ формировался как объединенный трансэтнической или глобальной идеей, как, например, православие, империя или коммунизм. Пришедшие в северную Евразию славянские племена выжили и, вопреки суровому климату и внешним вызовам, окрепли, переплелись с соседями и не утратили при этом своих корней и идентичности. В этом — глубинный смысл русской идеи, основа веры в транснацио­нальное предназначение русского народа в мировой истории, ярко проявившееся в его философии.

Выживание русских исторически связано с отстаиваемыми ими ценностями и многократно подтверждавшейся способностью сосуществовать с другими народами, воспринимая их идеи и традиции. Всякий раз, когда русские подвергаются давлению извне, они сплачиваются и демонстрируют склонность к замкнутости и национализму. Но главное в русской культуре связано со стремлением преодолевать локальность, этноцентризм и национализм, демонстрируя сформулированную писателем Федором Достоевским «всемирную отзывчивость» и веру в установление справедливости. Русский — это не только язык или этнос, но связанное с поиском справедливости отношение к жизни. Те, кому такое отношение отказывается близко, отчасти становятся русскими, даже если их культурно-исторические корни отличаются от славянских и православных.

Исторически связанное с православием русское понятие справедливости предполагает эгалитарное устроение жизни и ответственность за подержание мирового порядка. Для русского решение вопроса справедливости — не в поддержании общественной иерархии, как для китайца, не в правовой дисциплинированности, как для немца, и не в индивидуальной политической свободе, как для американца, а в достижении социального, экономического и политического равенства. При всей глубине ее веры божественное предназначение, русская культура демонстрирует немало левосоциалистического эгалитаризма. Впрочем, не только левого, ведь корни такого эгалитаризма — в общинном выживании в условиях тяжелого климата, в идее православного раздела общего имущества и помощи нуждающимся, в содержании княжеской дружины для обеспечения внешнего мира и безопасности.

Транснационализм русских имел различные проявления и утверждался разными путями. Далеко не все русские цари и лидеры осознавали важность сосуществования и сожительства с другими народами. Исторически России непросто дался опыт взаимодействия с иноверцами, но идейные корни преодоления местничества и национализма оказались достаточно сильны. В ситуации кризиса европейского континента начала ХХ столетия русские не пошли по пути этнического национализма, выбрав в качестве ориентира левоэгалитарную идею коммунизма.

В зависимости от условий, вера в справедливость принимает различные формы. Она может проявляться в терпеливом принятии тяжелых налогов государства и жертвенности перед лицом внешней опасности. Но она может вести и к бунту против коррупции и злоупотреблений власти. В случаях неспособности что-либо изменить тяга к справедливости может оборачиваться и глубокой депрессией. Русский человек редко равнодушен или не замечает несправедливости вокруг себя. Довольный жизнью западный обыватель в русском контексте воспринимается как лодырь сродни гончаровскому персонажу помещику Илье Обломову. В представителях же среднего класса, в «среднем европейце» многие русские, подобно философу Константину Леонтьеву, могут усмотреть «орудие всемирного разрушения». Справедливость — в борьбе, а не в усредненности или принятии жизни такой как она есть. Жизнь несправедлива, и ею нельзя быть довольным. Искать личного счастья вопреки всему постыдно.

Эти ценности справедливости русские стремились утвердить прежде всего среди себе подобных и культурно близких восточноевропейских народов. Транснационализм русской идеи придает ей международное звучание и привлекает многих своей открытостью, но основные интересы русских по своему происхождению региональны и исторически отстаивались прежде всего в масштабах Евразии и Европы. Отстаивание этих интересов немало стоило русским и было связано с утверждением после захвата турками в XV столетии источника духовного авторитета России Византии и необходимостью обороняться как перед лицом разраставшейся угрозы с юга, так и амбициями католического Рима встроить Русь в свою имперскую систему на правах вассала. По этой причине самоотречение России во имя единства Востока и Запада, к которому призывал Владимир Соловьев, стало бы отказом от коренных национальных интересов. Сосуществуя с сильнейшими державами мира, Россия давно и привычно возвела в важнейшие для себя ценности выживание и независимость, которые в ряде других государств воспринимались как раз и навсегда данные.

Ценности транснационализма описывались в русской мысли по-разному. В результате своего полупериферийного положения по отношению к Европе, статуса социокультурного моста между западом и востоком, наследия Византии, монголов и великой державы Россия порождала в истории целый комплекс оригинальных идей: особый, отличавшийся от западного марксизм; евразийство, причем не только имперско-автаркическое, но и связанное с попытками соединить европейское с восточным; славянофильская традиция и другие. Дальнейшее развитие русской МТ едва ли возможно без учета этих идей.

Прозападные оппоненты

Русская идея далеко не всеми воспринимается с пониманием и сочувствием. Это прежде всего относится к европейским и западным народам, которые исходят из универсальности своих собственных транснациональных представлений. В самой России есть влиятельные круги тех, кто убежден в опасности и несовместимости русской идеи с ценностями «передовых» западных народов. Так считает часть русских западников, указывающих, что Россия десятилетиями и даже столетиями была частью европейской цивилизации, но забывающих упомянуть о том, что, входя в европейское цивилизационное пространство, Россия уже сформировалась как единое государство со сложившейся системой ценностей. Неудивительно, что многие из русских западников не считают необходимым развитие русской МТ, считая более важным активное подключение к западной науке и заимствования у Запада17. В попытках формирования российской школы в теории международных отношений усматриваются ничем не подкрепленные амбиции, тенденции к эпистемологическому изоляционизму и попытки оказать на науку идеологическое давление18.

В самих западных странах — в силу этноцентризма собственной культуры, а также множества поверхностных наблюдений о России — укоренено немало страхов перед страной, не раз доказывавшей решимость отстаивать свои ценности и интересы в мире. Эти страхи порождают крайнюю по своему тону и рекомендациям критику действий российского руководства и основаны по крайней мере на двух мифологических представлениях. Первое из этих представлений указывает на диктаторские и репрессивные склонности государственной власти в России, а второе подчеркивает агрессивность и экспансионизм ее внешней политики. Вне зависимости от исторического контекста, Россия представляется как несовместимая с интересами и ценностям Запада страна. При этом в западных странах имеются как консервативные, так и либеральные группировки с различающимися трактовками поведения России.

Консервативно мыслящие критики русской идеи в основном исходят из невозможности преобразования России в более «передовое» или «цивилизованное» государство. Для них она представляла и всегда будет представлять угрозу. Ее необходимо сдерживать, с ней можно лишь сосуществовать, но ее нельзя изменить. Что касается либералов, то для них характерна убежденность в возможности трансформации России в «свободную» страну на основе универсальных принципов защиты демократии и индивидуальных прав личности. Консерваторы более пессимистичны, поскольку считают, что экспансионизм русской идеи укоренен в широких слоях общества, в то время как либералы возлагают ответственность на политический режим и руководство России. Либералы больше консерваторов склонны к углубленному сотрудничеству с российским руководством, но только если оно демонстрирует приверженность отмеченным западным ценностям и принципам.

Эти фобии живучи и проявлялись в истории отношений России и Запада по-разному19. В периоды жесткой политической конфронтации различные идеологические группы нередко объединялись и выступали единым лагерем. Например, так было во время холодной войны, когда было трудно провести различие в политике США по отношению к СССР. После окончания холодной войны и распада советского государства либеральные группы оказались особенно активны в попытках преобразовать Россию в 1990-е годы. Разочаровавшись, либералы выступили активными сторонниками давления на российское руководство и не раз выражали убеждение в близости распада «путинского режима» и необходимости готовить поворот страны к Западу20. Наоборот, консерваторы не слишком верили в возможность и эффективность российских прозападных реформ. В их представлении основанная на репрессивно-экспансионистских установках русская идея останется для России центральной в формировании ее политической системы и внешней политики.

Антизападные оппоненты

У русской идеи в представленном нами виде имеется и немало антизападных оппонентов. В российских академических и политических кругах распространено сходное описанному выше убеждение, согласно которому русская идея несопоставима с западной. Антизападные оппоненты признают византийские корни русской идеи и важность сильного, справедливого государства, но при этом нередко недооценивают ее трансконтинентальный потенциал, открытость и содержащиеся возможности влияния на другие народы на основе диалога, а не принуждения. Тем самым у русской идеи отсекается именно та часть, которая делала исторически невозможным ее превращение в этнический национализм или фашизм. В отношениях с внешним миром, в частности, с Западом, упор делается на культурный изоляционизм и возможности силового противостояния.

Нам уже приходилось писать о тенденции к изоляционизму в российской науке МО, коренящейся в российском комплексе превосходства/неполноценности21. Речь идет о тех представителях российской мысли внутри и за пределами академического сообщества, кто сохраняет убежденность, что все необходимое России для ее интеллектуального развития в основном уже создано, причем преимущественно самими русскими. Подобно прозападным универсалистам, антизападники нередко убеждены в своем обладании истиной и необходимости развития сугубо российской науки в целях противостояния неизменно враждебному Западу. Политические и культурные различия России и Запада представляются иным столь значительными, что отрицается сама возможность и необходимость для российских ученых публиковаться в западных странах и оказывать на них влияние.

При этом, отвергая западные подходы как чуждые ценностям России, представители этой группы нередко активно заимствуют западные же теории.

Аргументация и организация книги

Аргументация

Сквозная идея предлагаемой книги связана с выявлением и необходимостью поиска теоретиками плодотворного синтеза глобального и национально-самобытного. Сегодня особенно важно понимание, что такое Россия не только в смысле ее внешнеполитических интересов, но и ценностей ее народа, традиционно формулировавшихся в его мысли как русская идея. Сверхзадача для современных российских международников — соединить современную теорию международных отношений с русской мыслью.

На наш взгляд, такая постановка вопроса требует корректировки как исследовательского, так и преподавательского процесса. Уже с середины 2000-х годов обнаружилось, что преподающие международные отношения в России не используют русскую мысль в своей работе, а доносят до своих студентов преимущественно западные теории и разработки. Таким образом, углубляется и институциализируется отрыв международных отношений от русского интеллектуального контекста. Русских учат думать на манер западных теорий, подспудно заимствуя не только общенаучные методы, но и идеологические допущения о якобы универсальных интересах и ценностях. Конечно, знание западных теорий — важнейшая, неотъемлемая часть образования международника. Однако важно, чтобы это знание накладывалось на понимание своеобразия национальных интересов и ценностей. В русском мышлении это своеобразие описывалось по-разному. В основном в России сформировались цивилизационная, державническая (реалистская) и западническая традиции. При этом многие русские западники по-своему осмысливали русское своеобразие, стремясь не к огульным заимствованиям, а к синтезу русского и европейского.

К сожалению, эти важнейшие для русского мышления традиции недостаточно учитываются в преподавании теории международных отношений. Это проблема не только теоретическая, но и образовательная, поскольку организовать пересечение этих двух пластов непросто — разные факультеты, диссертационные советы и т. д. — непросто сделать так, чтобы студенты-международники были погружены в изучение русской мысли, ее философии, историософии, геополитической теории. В итоге студенты выпускаются с убеждением, что теория как таковая — это то, что делают в Америке и Европе. Поэтому задача заключается в соединении ТМО с русской мыслью через историографию, множественность русских категорий, через понимание формирующих эти категории социального и политического контекста.

Более сложная, связанная с решением этой задачи проблема — как преобразовать русский взгляд на мир в русскую школу международных исследований со своей проблематикой и подходом и способом участия в глобальных международных исследованиях. Важно не только самим понять себя, но и объяснить другим значимость такого понимания в осмыслении мировых реалий. Без такого самопознания в мире и через мир выстроить международную теорию не представляется возможным, как невозможно без обсуждения с другими подлинное самопознание.

Российская школа международных отношений все еще находится в процессе формирования. Сегодня вполне сложилась потребность в выработке систематизированного национального мышления о современных мировых реалиях. Ранее такая потребность отсутствовала, потому что, за исключением советского периода, Россия воспринимала себя как часть Европы, часть Запада, стремясь подстроиться под эту часть идеологически. Это было связано как с культурной взаимосвязанностью русского и западного, так и с доминированием Запада во властном отношении. Сегодня мир сильно изменился, и это, надеемся, подтолкнет нас к тому, чтобы мыслить иначе.

Многие предпосылки российской теории международных отношений уже сформированы, прежде всего усилиями русской философии. Понятия самобытности, державы, воли, свободы, причем свободы как независимости от внешнего давления, прорабатывались в русской мысли не десятилетиями даже, а веками. Сформирован национальный взгляд на мир (причем не один), своя система понятий и теоретических допущений, в некоторых случаях — даже методов познания. Чего действительно недостает, так это систематических академических усилий по формулированию того, что является российским взглядом на мир, и по связыванию этого взгляда с теориями — в том числе западными — международных отношений. Решение этой задачи позволит понять возможные и допустимые границы заимствования у западных и незападных теорий. Если мы не задумаемся над тем, как заимствовать их сообразно своим теоретическим потребностям, то непременно будем вписаны в зарубежные теории на правах каких-нибудь «региональных исследований».

Основные разделы книги

В книге пять основных разделов. В первом разделе мы предлагаем свое определение глобального мира, сочетающего в себе элементы структурного единства и политической конфронтации крупных держав за будущий миропорядок. Мы связываем единство глобального мира со структурами позднего модерна, а также анализируем исторические и современные примеры борьбы за мировой порядок.

Второй раздел обосновывает необходимость и возможность русской теории международных отношений. Мы опираемся на сформулированный нами ранее социологический подход к социальному знанию, а также подробно описываем имеющиеся у русской мысли традиции и эвристические возможности. Наконец, мы предлагаем идейно-державный синтез в качестве возможного направления дальнейшего развития теории международных отношений в России.

Третий раздел предлагает определение русского целеполагания на основе понимания ценностей и интересов России в международных отношениях. В разделе описываются теоретические способы соединения интересов и ценностей. Применительно к России, мы исходим из важности христианских в своей основе идей национального самоопределения и их развития в теории международных отношений. В политической практике эти идеи означают поиск справедливости и стремление к диалогу в отношениях с другими странами.

В четвертом разделе на основе предложенного понимания русского целеполагания мы формулируем представляющийся нам оптимальным национальный взгляд на мир и международную систему. Мы описываем наличие в этой системе тенденций стабильности и ревизионизма, определяем основных цивилизационных акторов, их цели и средства осуществления внешней политики.

В завершающем, пятом разделе мы возвращаемся к уже затронутой проблематике ценностей в научном познании, а также предлагаем осмыслить перспективы российской теории международных отношений в сравнении с иными теориями. В частности, мы сравниваем основные методы и образ мировой системы российской теории с западными, китайскими и постколониальными исследованиями, считая последние группы исследований наиболее известными и разработанными. Систематическое сравнение российских исследований с нероссийскими подходами способно стать дополнительным толчком к самопознанию и пониманию возможностей национального знания.

Раздел I. ГЛОБАЛЬНОСТЬ И БОРЬБА ЗА МИРОВОЙ ПОРЯДОК

Современное состояние международных отношений связано с развитием политических и ценностных конфликтов. Ослабление позиций Запада в мире и подъем незападных держав ведут к усилению соперничества, активизации многосторонних и региональных форматов. Ослабление Запада сопровождается снижением в мире роли западных ценностей и сужением ареала западного геополитического влияния. Предмет данного раздела — осмысление структурно-ценностных характеристик современного мира и процессов, определяющих борьбу за новый мировой порядок. Углубление противоречий России и Запада и их кульминация в конфликте на Украине со всей остротой ставит вопрос о будущей системе отношений в мире и выработке теоретических оснований понимания международных отношений на долгосрочную перспективу.

Глава 1. ГЛОБАЛЬНОСТЬ ПОЗДНЕГО МОДЕРНА22

Вместо вхождения в постмодерность мы движемся к периоду, в котором последствия модерности становятся более радикальными и универсальными, чем ранее.

А. Гидденс23

Ослабление Запада влечет за собой упадок возникших в западных странах и в последние десятилетия расширивших своей географический ареал постмодерных ценностей. Последние определяют по-разному, но чаще всего связывают с размыванием границ и смыслов — национально-географических, информационных и иных — и возросшей на этой основе способностью социальных меньшинств оспаривать позиции мейнстрима. Будучи результатом либеральной эволюции Запада, постмодерность подвергается сегодня критике как внутри западных обществ, так и за их пределами. Мир все заметнее восстанавливает границы, возвращаясь к состоянию модерности. Задача главы — прояснить особенности и роль ценностного конфликта модерности и постмодерности в политическом противостоянии держав и глобальном переходе к новому миропорядку. Глава стремится осмыслить структурные характеристики противостояния России и Запада. Во многом это противостояние развивается следуя логике исторического времени, именуемого в социологии поздним модерном. Структурно-исторические характеристики этого времени способствуют эскалации противостояния, но и вводят его в определенные рамки. К сожалению, учитывая значимость человеческого фактора в политике, такого рода рамки не являются гарантией сохранения хрупкого мира в отношениях великих держав. Имея в виду опасность неконтролируемой эскалации, понимание и обсуждение ее структурных пределов может способствовать поиску снижения накала напряженности и путей урегулирования конфликта.

Ложные обещания постмодерности

Два стандарта постмодерности

Постмодерность — широкий и многозначный термин, затрудняющий его применение для анализа социальных и политических явлений. С постмодерностью связывают релятивизацию фактов, размывание границ, распад проектно-нарративного мышления, а также преобладание нематериальных потребностей над материальными на фоне решения базовых вопросов безопасности и благосостояния. Для одних постмодерные ценности — безусловное благо, выражающееся в торжестве индивидуального над социальным и политическим. Другие считают его предательством вечных идеалов и ценностей, апогеем гедонизма и бездуховности.

У постмодерности две стороны или стандарта — внутренне-идеологический и реальный. Внутренний связан с обоснованием неизбежности и прогрессивности постмодерных ценностей. Вырастая из классического либерального отношения к меньшинствам, постмодерность ассоциируется не столько с терпимостью большинства, сколько с плюрализмом социальных меньшинств — этнических, расовых, гендерных, сексуальных и прочих. Это следующий за либеральным этап развития, утверждающий эгоизм малых групп и настаивающий на безальтернативности нового мировоззрения. О требованиях такого рода групп переписать историю страны и образование в соответствии с их мировоззрением сегодня немало споров в США.

В международных отношениях постмодерность связывают с ослаб­лением ценностей суверенитета, сфер влияния и баланса сил в пользу гибридности, взаимозависимости и интеграции. Пример Европейского Союза нередко используется как демонстрация того, что означает постмодерность в международных отношениях на практике.

Реальная, связанная с реализацией постмодерности сторона отличается от провозглашаемого мира без границ и условностей. Эта сторона связана с глобальным утверждением универсальности постмодерных ценностей и условий для их развития. На практике это может означать использование силового потенциала Запада, в рамках которого зародилась постмодерность. Дело в том, что в глобальном мире постмодерность отнюдь не доминирует, а встроена в его иерархические структуры. Что бы ни говорили о постмодерности Евросоюза, меньшинства в нем далеко не господствуют, а сам он включен в систему международных отношений, причем не в качестве главного актора. Евросоюз зародился в условиях холодной войны, когда Америка постепенно взяла под свой контроль международно-финансовые институты, создала глобальную систему западных союзов и активно дискредитировала оппонентов при помощи идеологии «свободного мира». Неслучайно во временном отношении постмодерность примерно совпадает с однополярным доминированием США в мире. Обитателям этого мира обещали и продолжают обещать рай всеобщего потребления и торжество прав индивидов и меньшинств.

У постмодерных меньшинств и ориентированных на сохранение однополярности элит немало общего. В социокультурном отношении и те и другие — продукты развития Запада и его стандарта рациональности. Этот стандарт изначально базировался на латинской вере, затем на ее отрицании протестантизмом, а впоследствии — секуляризмом. Последнее, леволиберальное отрицание оказалось доминирующим, поскольку пошло гораздо дальше правоконсервативных интерпретаций, утвердив безусловное торжество разума перед греховной природой человека. «Бог умер», как и было обещано провозвестниками европейской постмодерности.

В мире постмодерности и однополярности о греховности человеческой природы почти не вспоминают. Его обитатели считают себя носителями высших ценностей, неспособными ошибаться. Подобно носителям новой Благой вести, они несут свет остальному человечеству. Эта вера в универсальность, вытекающая из отказа признать жить покаянием, лежит в основе не только идеологии отказа от границ, но и преступлений США против мирных граждан, оказавшихся помимо своей воли заложниками противостоявших Америке государств. Массовые бомбардировки, использование запрещенных видов оружия и фальсифицирование доказательств нередко сопровождают утверждение постмодерных идеалов и условий их развития.

Критики постмодерности

Критики постмодерности указывают на лживость ценностей, основанных на доведенной до абсурда рациональности и отрицании гуманистической традиции. В этой традиции человек несовершенен и не может быть выше природы и веками складывающейся системы морали. Он соотносит свои ценности, мысли и поступки с восприятием себе подобных. Он помнит о ценностях большинства, ищет общие решения и вырабатывает взаимоприемлемые правила жизни. «Никто не совершенен» — философия не универсализма, а партикуляризма. Последний исходит из частного характера своих ценностей и интересов и не претендует ни на мировое господство, ни на формулирование универсальной идеологии.

Конечно, не все критики постмодерной однополярности — гуманисты. Среди них имеются отрицающие однополярное доминирование и идеологию постмодерного гедонизма сторонники как традиционных, так и модерных обществ. Группа критиков формируется сегодня, во-первых, из числа внешних партикуляристов, включая Китай, Россию, Иран, Индию и других. В основе их мировоззрения бережное отношение к скрепляющим их системы традиционным мифам и верованиям, а также понимание географической и цивилизационной ограниченности их интересов и ценностей.

Другая часть оппозиции — внутренняя, состоящая из западных критиков. Эта пестрая коалиция включает в себя традиционных правых и крайне правых, популистов вроде Трампа и его сторонников и всех тех, кому не близки описанная выше система ценностей и методы ее глобального насаждения.

По своему характеру противостояние постмодерности и модерности должно было бы отличаться от ценностного противостояния холодной войны. Ведь немало участников конфликта проживают в одних и тех же обществах, не будучи разделены территориально-политическими границами. Напротив, во время холодной войны одна сторона исходила из неизбежности исчезновения другой как условия своего выживания и развития. Тогда противостояли модерные идеологии либерализма и социализма, в то время как сегодня речь идет о противостоянии не идеологических нарративов, а ценностей и образа жизни.

Однако встроенность отмеченного конфликта ценностей в глобальное политическое противостояние способствует его радикализации. Одни претендуют на «универсальность» своих ценностей, другие настаивают на их «уникальности», но и те и другие исходят из своего морального превосходства. Россия и Китай больше не готовы мириться с западными претензиями на универсальность. За годы президентства Трампа и увядания либеральной Европы окреп и стремится к полноценному реваншу и западный популизм. Мировые элиты активно используют терминологию ценностей, но в действительности борются за власть. Здесь — простор для политиканства и кликушества, превращающих разговор о ценностях в средство политического давления.

Причины ценностного конфликта

Причины возникновения постмодерности не менее сложны, чем само явление. Как минимум, говорят о трех группах факторов — технологической, институциональной и социально-экономической. Связанное с постмодерностью размывание социально-информационных границ было бы невозможным без развития новых медиатехнологий. Наличие этих технологий затрудняет контроль за границами и даже само их проведение. Другие, подобно предсказателям «конца истории», осмысливают постмодерность как результат триумфа системы либеральной демократии и рыночной экономики. В этом есть доля правды, ведь постмодерность, как отмечено выше, отчасти коренится в западном либерализме. Немаловажен и уровень социально-экономического развития общества, делающий возможным преодоление индустриального общества и удовлетворение материальных потребностей.

Все три группы факторов, однако, являются «фоновыми» и не могут служить драйверами описанного ценностного конфликта. Настоящие причины лежат в политической области и связаны с отмеченным противостоянием в мире и внутри отдельных обществ. В международных отношениях речь идет о противодействии однополярности, ведь постмодерность и возникла в контексте утверждения глобального доминирования США и распада традиционной системы международных отношений. В этой системе противоречия держав разрешались посредством войн, установления послевоенного баланса сил, разделом сфер влияния и невмешательством во внутренние дела друг друга.

Внутреннее протекание конфликта ценностей связано с ослаблением политико-экономических позиций Запада и неспособностью компенсировать ущерб потерявшим от глобализации слоям населения. Сформированные за последние десятилетия глобальные элиты и занятый в информационно-финансовой сфере глобальный средний класс поддерживают однополярную постмодерность, но теряют позиции в результате мобилизации критически настроенных слоев. Военно-политические и финансово-экономические процессы в мире прояснят шансы сторонников и противников постмодерности.

К старому новому миру

Эпоха постмодерной релятивизации и постправды идет на спад. По мере ухода этой эпохи может получить свое рождение новый поиск правды, идеологии и проектного развития. Однако постмодерность пока не сошла с мировой сцены и стремится удержаться на уходящей из-под ног почве. Ее ослабление едва ли приведет к восстановлению модерных обществ образца XX столетия. Постмодерные ценности слабеют, но не исчезнут совсем, поскольку сохраняют свое действие частичные причины их возникновения — информационные технологии, активность меньшинств, разрыв в уровне богатства Запада и остальной части мира. Западные страны останутся пространством социального экспериментирования, и очаги постмодерности сохранятся в космополитически ориентированных городских центрах. За пределами Запада шансы постмодерности по-прежнему будут существенно слабее. В международных отношениях постмодерность подпитывается отсутствием пока войн крупных держав, национально-мобилизационных идеологий и сильных милитаристских государств с четко очерченными национальными границами.

Выводы, возможные на данном этапе, связаны, во-первых, с относительным сужением возможностей и поля действия постмодерности, а во-вторых, с интенсификацией конфликта ценностей. И то и другое связано с ослаблением политической поддержки постмодерности и обострением международного соперничества. Трудно предсказать, какой именно будет дальнейшая динамика соперничества в международных отношениях. В военно-политическом отношении мир уже продвинулся к многополярности и реставрации ценностей модерна. Монополия на использование силы в мировой политике не является исключительно американской со времени российско-грузинского конфликта. США не контролируют разработку и продажу в мире продвинутых систем вооружений и нуждаются в согласовании позиций с другими великими державами в целях поддержания международной безопасности.

Однако при этом Америке пока не было нанесено ни одного крупного поражения. Бесславные войны в Ираке, Ливии и Афганистане завершены, но США ушли добровольно, сохранив лицо и настаивая внутри страны, что смогли решить поставленные задачи. Армия полностью сохраняет боеспособность, позволяя Вашингтону настаивать на им же установленном миропорядке, «основанном на правилах».

В финансово-экономической области дело обстоит и проще, и сложнее. Американский доллар остается основной резервной валютой в мире. При этом ситуация далека от стабильности, учитывая размер внешнего долга, растущую долю недолларовых транзакций и понизившийся авторитет США в мире. При определенных условиях геополитического обострения обвал доллара возможен уже в ближайшие годы, и тогда на первые роли выйдут другие валюты — юань, евро и прочие. Произойдет новое укрепление национальных границ.

Мир возвращается к новому старому состоянию через конфликт, усугубляемый описанным противоречием ценностей. Впереди — распад финансово-экономической империи доллара, возникновение новых национально-идеологических систем, укрепление государственности одних держав и распад других. Человеку, как и ранее, свойственны не только стремление к потреблению и наслаждению, но и к кардинальным переменам и новым смыслам.

Вопрос заключается в масштабах, формах и длительности протекания конфликта. Наличие ядерного оружия и информационных технологий исключают определенные формы международного обострения. До сих пор противостояние великих держав не переходило грань прямого военного столкновения и не характеризовалось как идеологически непримиримое. Пока это так, компромисс возможен. В китайско-американском, российско-западном и иных соперничествах не исключено перемирие и соглашение о фактическом разделе сфер влияния и интересов. Конфликт модерности и постмодерности разрешится тогда на условиях первой, но при сохранении для второй определенного ареала действия. Время покажет, насколько длительным будет такое перемирие.

Поздний модерн и национальные границы

Социология позднего модерна

Мир, в котором разворачивается конфликт России и Запада, существенно отличается не только от постмодерна, но и от охватывающего значительную часть XX века состояния и периода зрелого модерна. По сравнению с характерными для этого периода четко выраженными национальными границами, непримиримыми идеологическими измами и двумя тотально разрушительными мировыми войнами, мы живем в значительно более глобальном и взаимозависимом мире. Отчасти это результат технологических изменений, отчасти — политических. Ядерная революция в военном деле, сошествие с мировой сцены противостояния коммунизма и капитализма, а также технологии глобальных коммуникаций радикально изменили мир. Возвращение в прошлое теперь невозможно иначе, чем через мировую катастрофу.

Вместе с тем никакого конца истории, провозглашенного как либералами, так и постмодернистами, не произошло. Творцы нового американского миропорядка хотели окончательного решения историко-политических проблем и конфликтов. Не видя порожденных модерном устремлений к глобальному доминированию, многие поверили в пришествие нового мира и возникновение новых ценностей постмодерного общества. Само окончание холодной войны ассоциировалось с «превращением войны в анахронизм», и доминирующим стало убеждение, что мир и его идеи изменились принципиально24. Теоретики новых социальных движений заговорили о размывании созданных модерном границ и смыслов и появлении для меньшинств новых возможностей участвовать в политике и оспаривать позиции мейнстрима. Новые левые оспаривали господствующую либеральную повестку, пытаясь противопоставить ей идею глобального гражданского общества и сетевые методы организации25.

Утопия нового мира споткнулась о многократно описанные социологами реалии. На технологическом и политическом фундаменте позднего модерна не сформировалось новых типов отношений и способов разрешать споры. Описанная М. Вебером «железная клетка модерна» была не взломана, а лишь поставлена в изменившиеся глобальные условия. Эпоха американского доминирования уходит, но оказывает сопротивление по прежним, хорошо знакомым проектно-нарративным канонам. Как внутри западных обществ, так и за их пределами оппозиция «либеральному» миропорядку объявляется автократической, фашиствующей и подлежащей низвержению во имя лучшего будущего. И это будущее видится как закрепление глобального доминирования западных элит. Постмодерность и ее ценности на поверку оказываются лишь изнанкой «однополярной» гегемонии США в мире26.

За примерами далеко ходить не приходится. В 2016 году кандидат в президенты США Х. Клинтон назвала готовых голосовать за ее оппонента Д. Трампа — половину страны — «скопищем убожеств» (basket of deplorables). Пришедший же к власти в 2020 году ее однопартиец Джо Байден объявил глобальное противостояние «демократий» и «автократий», а сторонников Трампа — «экстремистами». При поддержке европейских элит США надеются продлить на неопределенное время момент однополярного доминирования в значительной части мира.

Вот только возможности закрепиться на позициях глобального доминирования уже не те, что прежде. В мире растет сопротивление незападных держав, нередко мыслящих в рамках модерности, но руководствующихся и своими культурно-цивилизационными ценностями.

Поздний модерн — время размягчения прежних границ и идеологических измов. Это время глобальности, но все меньше — глобализма и глобализмов. На смену проектности и историцизму модерна постепенно приходит знакомое историкам традиционных обществ сосуществование различных цивилизационных систем и мировоззрений. Теперь перед ними и их гражданами открываются новые, невиданные ранее технополитические возможности оставаться собой, не вступая в тотальное военное противостояние и не укрываясь за стенами политико-экономической автаркии. Ни одна держава или сверхдержава более не способна навязать свое доминирование в мире.

При этом предсказанного пророками постмодерности растворения отношений власти и политических противоречий в дискурсах и глобальном гражданском обществе не происходит. Перед нами знакомый мир государств, наций, политико-экономических элит, этнических, религиозных и иных групп с характерными для них предубеждениями и склонностями навязывать свои позиции или договариваться в зависимости от наличных условий, традиций и ресурсов. Новые технологии нередко способствуют обострению имеющихся у данных групп противоречий. Доминируют же по-прежнему государства, а точнее обладающие особыми властными ресурсами великие державы.

Такое состояние мира порождает не только риски злоупотреблений новыми технологическими возможностями, но и распространение чувств социально-политического дискомфорта. Описанное Э. Дюркгеймом состояние аномии, сопровождающее переход к модерну, сегодня трансформировалось в выявленное работами А. Гидденса и его последователей состояние онтологической опасности и тревоги27. Последнее — примета эпохи позднего модерна с характерными для него сложностями сформировать безопасные человеческие отношения и состояние комфорта.

Состояние позднего модерна является во многом кризисно-переходным. Теоретически оно может вести к концу этого мира, продлению описанного состояния или выстраиванию нового типа общественных отношений в очерченных структурных рамках28.

Границы войны и национализма

Мир позднего модерна не уничтожает войны и не искореняет политико-идеологическую и экономическую природу национализма как основополагающего устоя модерности. Последняя, по определению Гидденса, связана со стандартизацией времени и пространства29, но отнюдь не с поиском ответа на потребности значительной части людей жить в мире. Находящиеся в центре западного модерна нации, как и ранее, стремятся к увеличению или подтверждению своего могущества всеми доступными средствами30. Отчасти отсюда — заключенная в отношениях великих держав предрасположенность к эскалации противостояния, возрастающая в случае угрозы их интересам. Несмотря на пресловутую рациональность поведения государств, эта предрасположенность не раз толкала их к рискованной и саморазрушительной политике31.

Однако поздний модерн ставит борьбу наций-государств в определенные структурные рамки. Ядерная революция ограничивает возможности военной эскалации. В этом смысле утверждение позднего модерна следует связывать с окончанием Карибского кризиса 1962 года, когда СССР и США удалось отойти от порога ядерного столкновения и положить начало координации политики крупных держав. Постепенно изменилось и мышление о войне, которая теперь все чаще мыслится как асимметричная и требующая особой активизации невоенных и некинетических средств противодействия32.

Сложились и ограничения экономической эскалации. В глобальном, не контролируемом из единого центра мире крайне сложно доминировать экономически. С этим обстоятельством связан провал западных санкций как средства остановить СВО России на Украине. Санкции нанесли российской экономике ощутимый и долгосрочный урон, но не достигли желаемого краткосрочного эффекта. У России оказалось немало возможностей для диверсификации международных связей за счет использования конкурентных преимуществ в энергетической, продовольственной и военно-промышленной сферах. С другой стороны, и российские контрсанкции, и мобилизация энергетического «оружия» против Запада едва ли принудят его отказаться от уже введенных санкций и ограничений. Например, получатели российского газа и нефти вроде Турции, Венгрии и Китая смогут воспользоваться выгодной для себя ценовой конъюнктурой, перепродавая энергию европейским потребителям.

В период позднего модерна теряют свой смысл и ранее устоявшиеся измы. Сегодня апеллирование к терминам «фашизм» и «либеральная демократия» для мобилизации масс едва ли обладает большими возможностями, чем к сошедшей с мировой сцены коммунистической идее. Ушел не только коммунизм, но и породившая его эпоха индустриального модерна. Попытки набрать значительные политические очки на шельмовании новых «фашистов» или «полуфашистов» со стороны власть предержащих на Западе не слишком успешны, как не слишком успешны российские обвинения западных элит в либеральном империализме, расизме и предательстве традиционной семьи. Определенное понимание и сочувствие такого рода попытки вызывают, но неспособны послужить делу массовой мобилизации и создания нового идеологического изма. Эти попытки во многом остаются и останутся уделом не адаптировавшихся к новой реальности элит.

Национализм стал другим, и сегодня он в значительной степени связан с политикой символов и дискурсами (препарированной) памяти. В условиях возросшей военно-политической нестабильности, но сохраняющейся относительной экономической и информационной открытости многие массовые слои предпочитают комфорт и не желают приносить себя в жертву элитам и государству. Время больших войн и жертв ушло в прошлое, но остались и по-прежнему активны национальная идентичность, национальная память и национальная гордость. Осознавшим это государствам — великим державам приходится иначе выстраивать свои отношения с обществом.

Многие современные политики уже руководствуются этими реалиями. Не только в США, но и в России массовая военная мобилизация трудно осуществима, однако возможна мобилизация национальной памяти, ценностей и правды. Даже во времена глобальных медиа, едва соприкасаясь друг с другом, отстраиваются зеркально противоположные версии реальности и правды. Причем такого рода информационные «пузыри» формируются не только в международных отношениях, но и внутри отдельных стран.

Национализм в условиях позднего модерна меняет свое лицо. При этом он не только возможен, но и поднимается с новой силой — прежде всего, как ответ на перекосы завершающегося периода американского глобализма. Во многом национализм возрождается как антиамериканизм. В современных западных обществах по-прежнему активно стремление рассматривать глобальное и универсальное как продолжение интересов и ценностей Запада33. Такая ориентация на национальную исключительность не может не встречать сопротивления и желания подорвать западный глобализм любыми средствами, поднимая ставки противостояния все выше и выше.

Однако национализм возрождается во все большей мере и как возвращение к самобытности собственных корней и интеллектуальных традиций. Предстоит выяснить, что сулит такого рода самобытность для описанного выше нового состояния модерности. Пока мир находится в состоянии конфликта, как в России, так и в западных обществах будут активны попытки мобилизации национализма на противостояние, на доминирование и утверждение своего Я за счет значимого другого. Это закономерный результат длительного развития модерности и короткого, но впечатляющего по своим последствиям периода глобальной однополярности США. Просуществовав в своем относительно стройном виде всего 15–20 лет — с конца 1980-х до второй половины 2000-х — мир американского доминирования успел поработать на себя, породил немало оппонентов и продолжает довоевывать свои региональные и глобальные битвы. Пока это так, место в мире для описанного выше национализма и претензий на глобальность останется значительным.

Между тем самобытность или поиск особого национального пути развития гораздо шире предлагаемых модерном узконационалистических и гегемонистских интерпретаций. Ведь она коренится в цивилизационных традициях, сформировавшихся задолго до периода модерна. Поэтому самобытность плодотворнее определять через широкий спектр возможностей познавать свое Я в его онтологических и ценностных измерениях. Речь должна идти об осмыслении всего богатства интеллектуальных традиций страны и всего комплекса особых условий, в которые она помещена.

Далеко не все в мире стремятся сегодня, пользуясь общим ослаблением Запада, заполнить его место интеллектуального доминирования. В китайском, индийском и мусульманском сообществах уже немало попыток использовать свои традиции для адаптации к условиям глобального мира, а не его подчинению узко понятым интересам. В этих сообществах осмысление идет на основе цивилизационно близких им и нередко далеких от западных понятий и «когнитивных фреймов»34. Чаще всего они являются коллективистскими, холистичными и контекстуальными, в отличие от привычного в западной, особенно американской науке упора на методологический индивидуализм и этически нейтральное отделение исследователя от объекта его исследования.

Возможно, в перспективе нескольких десятилетий, по мере развития позднего модерна, шансы прежнего национализма будут ослабевать, уступая место диалогу национальных и цивилизационных систем. От имени цивилизаций смогут выступать государства — великие державы, готовые через диалог формировать новые нормы и правила взаимного поведения во имя сохранения основ мира, экономической и информационной открытости.

Соблазнов возродить глобализм, или проектность модерности, в новых условиях будет по-прежнему немало, ведь утверждение в мире полицентризма и многополярности неизбежно сопровождается борьбой за рынки, власть и влияние. Но важно не исключать и по возможности приближать и строительство новых форм международного взаимодействия на основе постоянного диалога и учета позиций друг друга. По мере избавления от указанных соблазнов будет возрастать спрос на прорастание глобальности снизу, на способность предложить миру варианты диалога на началах паритета и (само)уважения к национально-культурной самобытности. Будет возрастать и спрос на национальное развитие теории международных отношений35.

Поздний модерн, СВО и РТМО

Противостояние России и Запада в связи со специальной военной операцией (СВО) на Украине и нерешенностью важных вопросов безопасности и развития вышло на новый глобальный уровень, вовлекая остальную часть мира. Глобальный Восток, включающий в себя и страны так называемого глобального юга, принимает активное невоенное участие в конфликте, не поддерживая при этом ни одну из сторон. Оно связано с развитием экономических и политических отношений как с Россией, так и западными странами. Крупнейшие страны мира — Китай, Индия, Турция, Бразилия, Южная Африка и другие — не поддержали западные санкции или СВО. Их роль в конфликте непрямая и пока и не привела к его разрешению.

Вовлеченность глобального Востока в российско-западное противостояние не поддается осмыслению в терминах узкого национализма и борьбы за мировое доминирование. Политика этих стран отражает поиск новых для себя возможностей на путях взаимности и диалога, а не противостояния и конфликта. Неверно будет сказать также, что у кто-то из стран глобального Востока есть желание продлить или тем более углубить российско-западный конфликт. Наоборот, с их стороны предпринимаются попытки остановить его.

Россия же пока не нашла возможностей выйти из логики противостояния и эскалации. Возникнув как ответ на стремление Запада закрепить свое глобальное доминирование в Европе и Евразии, российское решение о СВО стало результатом неудачных попыток предложить альтернативу западному глобализму. На ее начальном этапе была сделана попытка победить быстро и с наименьшими затратами, по возможности повторив опыт 2014 года в Крыму. Затем произошла перегруппировка и смена стратегии в сторону более характерных для модерна способов ведения боевых действий. Но и в этом случае российское руководство продолжало исходить из реалий позднего модерна и описанных границ эскалации. СВО осуществляется пока без объявления войны противнику, без намерений уничтожить его центр принятия решений и продолжая — хотя во все более сокращающихся объемах — поставки энергетичес

...