Оглавление

Пролог: №7

Часть 0

Где… я?

Почему всё вокруг так… ярко?

Слепящий свет сковал мой взор, подобно молнии, навсегда запечатлевающей свой след в памяти. Я чувствовал, как он прожигает сетчатку, превращая попытки разглядеть окружающее в болезненную борьбу. Свет, пульсируя, обрушивался на меня, отбрасывая резкие блики, но постепенно тускнел, словно выдыхался, давая возможность очертаниям проявиться в густой пелене.

Передо мной медленно проступило пространство.

Что это? Детская площадка?

Пейзаж обрел четкость, и мои предположения подтвердились. Но это была не обычная игровая зона, а нечто странное, почти сюрреалистичное. Мир лишился привычной палитры. Все вокруг, включая землю, постройки и даже небо, окрасилось в монохром — будто передо мной ожили кадры старой киноленты. И всё же, несмотря на общее господство ахроматической гаммы, что-то выделялось.

Посреди этой площадки, словно выпав из контекста, играли дети. Их поведение казалось обыденным, но вот визуальная составляющая ломала логику восприятия. Среди них была группа, облаченная в одежду, обладавшую цветом — настоящим, насыщенным, как будто вырезанным из другой реальности. Таких детей оказалось пятеро. Остальные же — десятки неправильных, как я их мысленно окрестил, были полностью обезличены однотонностью, каждая черта их облика становилась безликой, расплывчатой.

Правильные дети выделялись не только цветами. Они, казалось, обладали осознанием себя, чего-то большего. Группируясь, они оживленно обсуждали что-то, хотя звуки их голосов так и не достигли меня. Словно некий звуковой барьер стоял между мной и этим местом.

Проверяя себя, я попытался заговорить, но горло словно наполнилось вязким, невидимым цементом. Вскоре я осознал, что моё тело парализовано. Тонкие, почти невесомые, но безжалостно сильные узы сковывали конечности, не позволяя ни двигаться, ни даже почувствовать напряжение мышц. Оставалась лишь способность наблюдать.

Место, где я оказался, производило впечатление гипертрофированного рая для детей. Протяженность площадки поражала масштабами: длинные горки и качели тянулись на десятки метров. В центре возвышался деревянный замок, украшенный мелкими деталями, от которых веяло антикварной эстетикой. Неподалеку громоздилось колоссальное дерево — гигант высотой не менее пятидесяти метров. В его густой кроне скрывался дом, словно выросший из древесной плоти, а к земле спускался трос, придавая всему ещё большую атмосферу сказочности.

Здесь нашлось место всему: от замысловатых лабиринтов до традиционных песочниц и каруселей. Всё выглядело так, будто проектировалось не архитекторами, а мечтами тысяч детей. Однако этот роскошный антураж не избавлял от ощущения чуждости происходящего.

Пока я пытался осознать, что за зрелище развернулось передо мной, группа правильных детей перестала вести беседу. Они выстроились в ряд, и один из них, явно выделявшийся среди остальных осанкой и уверенностью, шагнул вперёд. Его цель была ясна: он направился к неправильным детям.

Те, словно почувствовав приближение чего-то неизбежного, тоже собрались в небольшой круг и обменялись жестами. Примечательно, что один из жестов представлял собой лёгкий удар кулаками. После этого ритуала неправильные дети бросились врассыпную, рассеявшись по площадке, как опавшие листья под порывом ветра. Кто-то забрался на дерево, другие укрылись в замке, третьи исчезли в лабиринтах. В итоге правильные дети остались в одиночестве.

Прошло несколько минут. Молчание становилось почти осязаемым, пока тот, кто выступал инициатором, не поднял руку вверх — это стало сигналом. Разделившись, правильные дети начали методичный поиск. Четверо из них ринулись в разные направления, словно предвкушая охоту. Однако последний, пятый, остался на месте, стоя так неподвижно, что казалось, он превратился в статую.

Почему он остался? — этот вопрос зудел в моём сознании, но ответа не находилось.

Мир, в котором я оказался, был наполнен символами и намёками, но лишён объяснений.

Игра, которая до этого представляла собой смесь догонялок с элементами пряток, приняла неожиданно драматический оборот. Всё началось с того, что один из игроков, принадлежащий к категории так называемых правильных, обнаружил участника из неправильных и, вместо того чтобы просто обозначить факт обнаружения, ударил его. Этот инцидент стал катализатором конфликта, углубившего противостояние между двумя группами.

Точный повод для спора остался скрыт за завесой детских эмоций и недомолвок. Возможно, у каждой стороны была своя субъективная истина, подкреплённая доводами, которые казались им непоколебимо весомыми. С другой стороны, вероятна гипотеза, что одна из групп, руководствуясь импульсивным желанием найти виновного, уличила противника в нарушении правил. Дети нередко обижаются, если их замечают первыми во время игры в прятки, особенно когда конфликт охватывает столь масштабную аудиторию.

Удар, нанесённый правильным ребёнком, оказался не просто физическим актом, но и источником морального унижения. Упавший мальчик с зажатой рукой щекой остался сидеть на земле. Его глаза, в которых отразилась гамма чувств — обида, боль и удивление, — излучали тусклый свет, выдавая скрываемую борьбу со слезами. Его вздрагивающие плечи, хоть и не озвучивали его горе, ясно доносили его внутреннее состояние до наблюдателей.

Тревожный эпизод не остался незамеченным. Вокруг начался спонтанный сбор зевак. Один из неправильных подошёл к правильному обидчику и решительно его оттолкнул, защищая своего товарища. Это действие мгновенно подняло температуру происходящего: детская толпа расщепилась на два противостоящих лагеря. Правильные, численно уступавшие неправильным, всё же держались сплочённо, проявляя дух корпоративной солидарности, порой доходящий до агрессии.

Посреди шума и смуты выделился один из правильных. Девочка с твёрдым и решительным взглядом встала между группами. С поднятой головой, слегка перекрикивая разъярённых спорщиков, она властным голосом призвала к миру. Возможно, она сказала: Хватит! Прекратите это безумие! или нечто подобное. Моё скромное умение читать по губам не позволяет утверждать точно, но смысл её слов был более чем очевиден.

Её решительность на мгновение охладила страсти. Дети в недоумении замерли, словно неожиданно увидев в происходящем что-то невообразимо глупое. Но внезапно всё изменилось: мальчик, инициировавший раздор, бесцеремонно подошёл к девочке и с размаху дал ей пощёчину. Это был поступок не столько осмысленный, сколько продиктованный эмоциональным импульсом — жест необузданного негодования и уязвлённой гордости.

От удара девочка пошатнулась и рухнула на колени. Её глаза наполнились влагой, но железная воля не позволила слезам скатиться по щекам. Этот жест силы вызвал молниеносную реакцию. Ребята из неправильных, ещё недавно вовлечённые в разногласия, сразу пришли ей на помощь. В их сознании резко произошёл смещение приоритетов: прежние ссоры утратили всякое значение.

Главным виновником хаоса, как водится, оказался тот, чьи действия породили эскалацию конфликта. Только он мог бы дать объяснение своему поведению. Но поймёт ли он сам корень своих мотивов? Или разгадка его поступков навсегда останется тайной, скрытой в лабиринтах детской психологии?

На игровой площадке разыгрывалось невольное представление, больше похожее на социальную драму, где роли и мотивы участников обретали мрачный оттенок человеческой природы. В группе из восьми детей пятеро объединились против одного, в то время как трое других изо всех сил пытались защитить и оказать поддержку девочке, только что пережившей унизительный удар пощёчину.

Трое «правильных» детей, которые остались в стороне, холодно и, как показалось, совершенно безучастно взирали на происходящее. Их взгляды не выдавали ни тревоги, ни сочувствия, что наталкивало на мысль о своеобразной морали, оправдывающей бездействие. Возможно, они подспудно считали его заслужившим расплаты, ставя мнимую справедливость выше человеческого участия. Такая апатия порой сродни философской позиции стоического равнодушия, лишь искажённого детским восприятием.

Главный виновник возникшего хаоса, теперь преследуемый толпой неправильных, метался по обширной площадке, обессиленный попытками ускользнуть от своих преследователей. Казалось, пространство этой площадки, столь знакомое каждому ребёнку, вдруг приобрело новые измерения — неизбывность и беспощадность. Но беглецу, лишённому запаса сил, был уготован финал: он рухнул, не выдержав натиска.

Те, кто вёл погоню, тоже были на пределе физических возможностей. Но осталась малая горстка, что направила свои усилия на помощь девочке, чей недавний удар в корне изменил расстановку сил. Эти неправильные дети проявили неожиданную заботливость, в то время как другие, достигнув своей цели, нанесли ещё один удар теперь уже по поверженному лидеру.

И что удивительно — он не заплакал. Его выдержка напоминала упрямство камня под шквалом бури. Более того, он даже нашёл в себе силы дать отпор, но силы эти оказались исчерпанными — он вновь упал. Все его усилия, направленные на защиту своего достоинства, разбивались о предельность человеческого ресурса. Как бы ни хотел он выстоять, возраст и физическая природа — восемь или девять лет — были неумолимы.

Когда нападающие отошли от измученного мальчика, к нему подошла девочка, ставшая причиной столь драматичных событий. Она склонилась над его упавшей фигурой и позволила себе тихий, почти неуловимый смех — звук, отдающийся звоном внутреннего торжества. Её взгляд был наполнен лёгкой, но осязаемой триумфальной насмешкой.

На другом конце противостояния трое правильных детей предприняли вялую попытку защитить свои позиции, но численное превосходство противников, подкреплённое их новым лидером в лице девочки, делало любое сопротивление тщетным. Они казались раздавленными ситуацией, обречёнными на поражение в этом импровизированном социологическом эксперименте.

Неожиданно девочка обратилась к неправильным, благодарственно кивнула и холодно усмехнулась. Эти дети, более интуитивные, чем казалось, с молчаливым согласием признали её новым лидером. Вопрос почему оставался витающим в воздухе, отягощённым множеством непроизнесённых догадок.

Возможно, весь этот хаос изначально был не хаосом, а аккуратно спланированной операцией. Махинация, мастерски использующая концепцию провокации и управления кризисом. Девочка, предвидя реакцию детей, словно играла на клавишах их импульсов, разжигая антагонизм и разобщённость между группами. Она знала, что эмоциональная турбулентность выведет детей из равновесия, и воспользовалась этим как рычагом для достижения собственной цели.

Возможно, она понимала, что конфронтация не приведёт к простому равновесию, а сама станет поводом для окончательного пересмотра ролей. И она не ошиблась. Стоило ей сделать шаг вперёд, как неправильные, мотивированные её якобы благородным жестом, инстинктивно приняли её лидерство. Метафора, пожалуй, сродни «равновесию Нэша»[1] в теории игр: её действия оптимизировали ситуацию в её пользу, вынудив других игроков подчиниться.

И вот теперь прежняя сила правильных исчерпана, их фронт разрушен, а девочка, шагнувшая за пределы манипулятора, оказывается на вершине импровизированной иерархии. Такой ли цели она добивалась с самого начала? Или её план, как и сама история, подвергся адаптивной коррекции? Ответ на этот вопрос остаётся неясным, погружая происходящее в область гипотетического анализа.

Невероятно. Как могла одна девочка сплести столь сложную интригу? Её внешняя мягкость — обманчивое прикрытие, за которым скрывался расчетливый стратег, сродни демонологии человеческой природы.

Ключом к её успеху стало мастерство психолингвистической манипуляции: используя слабости неправильных детей — их природную внушаемость и потребность в принятии, — она сумела проявить одновременно псевдосочувствие и артистическую демонстрацию уязвимости. Лишь несколько умело выпущенных слёз, и дети, вдохновлённые ее кажущейся искренностью, приняли её в свои ряды, причислив к «своим».

С начала конфликта правильные дети превосходили оппонентов как физически, так и морально. Они отличались повышенной выносливостью, интуитивным чувством справедливости и индивидуальными навыками, которые могли бы склонить чашу весов в их пользу. Но этого было недостаточно. Несмотря на количественное превосходство неправильных, именно умственные и социальные манёвры девочки превратили ситуацию в этюд асимметричной коммуникации.

Её способности изящно примирять антагонистов через хитрость и интуитивное предвидение напоминали стратегические действия мастеров переговоров. Будучи по возрасту всего лишь восьмилетним ребёнком, её интеллект сочетал аналитическую прозорливость и прагматичную адаптивность, свойственную взрослым. Неужели её гений возник исключительно на фоне ситуативного напряжения? Или, возможно, она была рождена с умом, напоминающим феномен савантизма[2], при котором определённые области когнитивной деятельности развиты на уровне гениальности?

Она мастерски применила свои таланты для достижения главной цели — абсолютного доминирования. Вместо силы она противопоставила тонкие социальные механизмы: корректную трактовку когнитивных искажений в сознании детей, минимизацию когнитивного диссонанса и активную эксплуатацию реципрокности (механизма социальной взаимности).

Но её манёвры показали двойственную природу интеллекта: таинство гения и опасность высокомерного манипулятора. Хотя девочка и выстроила стратегию искусного лидерства, соблазн великодержавной эгоцентричности заставил её переоценить своё превосходство. Это был утончённый пример искажения, известного в социальной психологии как эффект Даннинга–Крюгера.[3]

Принимая её за «богиню» арены, неправильные дети поклонялись ей без оглядки. В их глазах она воплощала авторитет, которого они не могли достичь ни сами, ни через других. Подобно монарху в детском королевстве, она стала объектом слепого следования, её слова воспринимались как аксиомы.

Девочка виртуозно управляла своим миниатюрным обществом, подобно лидерам древних полисов, задававшим рамки допустимого. Но было ли это благородство? Или же это было искусство манипуляции ради манипуляции, отражающее дерзкую игру в обман? Как и в мире взрослых, детям часто свойственно поддаваться влиянию более развитого разума, без осознания долгосрочных последствий.

Тогда, казалось, ничто не могло поколебать её власть. Но с правильными детьми всё оказалось сложнее. Они противостояли её указам с упрямством, характерным для тех, кто руководствуется личной моральной осью. Их когнитивные способности превосходили уровень сверстников, и, хотя хитрость девочки заставляла их временами подчиняться, они сохраняли внутреннее сопротивление.

В решающий момент конфликта, в который были вовлечены двое мальчиков и две девочки, главный нарушитель — тот самый мальчишка, оказавшийся жертвой избиения, — был серьёзно травмирован. В итоге, остальным детям ничего не оставалось, кроме как смиренно склониться под напором хитрости, подкреплённой численным превосходством неправильных.

Однако вскоре ситуация приобрела новые, неожиданные очертания. Несколько детей — заговорщиков — начали сговариваться против своей самопровозглашённой «королевы». Их действия напоминали контринтригу: своего рода заговор при дворе, где позиции подчинённых пересматриваются, а лидер оказывается в уязвимом положении.

И хотя итог их действий скрыт туманом детской тактики, очевидно, что эта история — напоминание о нестабильности любой системы, основанной на манипуляции. Такие, как она, либо рушатся под собственным весом, либо переосмысляют свою роль в системе, где каждый шаг проверяется балансом сил.

После свержения лидера, тех, кого она называла своими войсками — неправильных детей, отчаянно отвергнутых этим миром, — внезапно охватило необузданное буйство. Она была первой, кто предложил им руку помощи, единственной, кто помог выстроить диалог в хаосе их противоречий. Но они ошиблись, приняв иллюзию за истину.

Несмотря на численное превосходство неправильных, вероятность их победы в физическом противостоянии оставалась незначительной. Однако в интеллектуальной дуэли их противники, правильные дети, обладали безусловным доминированием — стратегическим арсеналом, способным повернуть исход любой битвы.

Для увеличения шансов на успех правильные решили разделиться на группы, равномерно распределяя силы. Каждый из них, не более чем десятилетний ребёнок, должен был противостоять двоим из неправильных, заманивая их на свою территорию. Кто-то выбрал стратегически расположенный замок, кто-то скрывался среди закоулков горок, а кто-то запечатлел свою волю в кроне дерева.

В этой игре почти не осталось участников: две девочки и два мальчика, но они ставили на интеллектуальные капканы, а не на грубую силу. Хитроумные ловушки, простые по конструкции, но искусно применённые, сослужили им добрую службу. Даже те, кто воспринимались как виновники всего хаоса, становились частью этой шахматной доски, руководимой кем-то извне.

Спустя непродолжительное ожидание четверо триумфаторов вышли из своих засад с блистающими от гордости лицами, доказав, что их победа не просто была случайностью. Их умственные способности, мастерство стратегического мышления и приверженность цели завораживали.

Я наблюдал за их действиями всё это время, но так и не смог понять, какова моя роль в происходящем. Где я нахожусь? Кто я? Эти вопросы пронизывали меня, словно эхолокация сканировала пространство разума.

Я лишён воспоминаний — всё, что осталось, это мозаика отрывочных мыслей. Сущность моя, казалось, эфемерна, лишённая материального воплощения. Я — пульсирующий поток идей, поглощённый экзистенциальным анализом, витающий в просторах собственной абстракции.

Кто я?

Блуждая в лабиринтах самопознания, я осознал кризис идентичности: непрекращающееся сомнение в своём «я». Возможно, я не более чем мыслеобраз, который обманул сам себя, приняв иллюзию за реальность. Но мысль имеет удивительное свойство — формировать самостоятельную личность. Личность, неспособную выйти за пределы собственного восприятия, чтобы понять или объяснить нечто большее.

Как и в грандиозной пьесе, каждый становится свидетелем некой эпопеи, неподвластной его влиянию. Но, являясь простым зрителем, мы учимся извлекать уроки из чужих побед и ошибок, переосмысливая увиденное.

Кто я? Что я получил из этой вселенской игры?

Ответ ускользает. Но быть зрителем — значит также анализировать, находить глубинные взаимосвязи, видеть тайные смыслы, сокрытые в поступках.

Тут меня отрывает внезапное изменение в атмосфере: детская площадка, с её кипучей энергией, замирает. Дети исчезли, словно растворились в утреннем тумане.

На их месте появились другие — новые. Они были совсем детьми, которых привели молчаливые взрослые, исчезнувшие столь же таинственно, как и предыдущие герои этой сцены. Игра возобновилась, но на этот раз участники демонстрировали нечто необъяснимое.

У каждого появилось своеобразное свечение: один лучился жёлтым светом, другой алел, третий был окутан фиолетовым сиянием, четвёртый — серебристым, последний же, угольно-чёрным, создавая перфектную антитезу своим спутникам. Эти световые импульсы казались диссонансными, пока в один момент не слились в некое голографическое гармоническое целое, образовав аккорд из пульсирующей энергии.

Внезапная вспышка света окутала меня непроницаемым коконом. Я стоял обездвиженный, лишённый ориентиров. Когда всё стихло, и мой взор вновь начал различать очертания, детской площадки уже не существовало. Всё вокруг покрывала только тишина и следы ушедших эмоций.

Теперь остались лишь воспоминания и осознание того, как много в мире остаётся сокрытым от даже самого зоркого наблюдателя.

Что это? Силуэт?.. Человека? — задал я себе вопрос, в котором отчётливо читались тревога и некий первобытный трепет.

Передо мной возникло существо, обладавшее антропоморфными контурами, но лишённое лица, деталей телесного образа или какой-либо уникальной конкретизации. Это было нечто эфемерное, словно сама сущность тени, обрамлённая пустотой. Впрочем, необъяснимый магнетизм притягивал меня к этому силуэту. Казалось, это была недостающая часть моего я, способная восполнить пустоту моего существования, вернуть утраченный гештальт.

Существо протянуло мне нечто, напоминающее руку — лишь грубый намёк, подобие этого органа. Оно не произнесло ни слова, но движение было резким, почти приказывающим, как будто существо желало, чтобы я встал, покинул свой нематериальный покой.

Но как я мог это сделать? Я был лишь мыслью, оторванной от какого бы то ни было вещественного измерения. Я — парящий в пространстве психического сигнала кластер. Как я могу обрести способность двигаться? Как мне покинуть эту ментальную тюрьму?

Существо продолжало стоять, непоколебимо держа свою руку передо мной. Когда я подумал, что его терпение на исходе и оно исчезнет, будто пылинка на солнечном луче, тишину прорезал голос. Этот голос был многослойным, он эхом дробился на спектр частот, подобно диссонансным гармоникам звукового синтезатора:

— Ты не обретёшь подлинной свободы, пока не освободишь своё исконное я от контекста, навязанного тобой другими. Лишь очистившись от оков чужих концептов, ты сможешь уверенно подняться и сделать первый шаг к судьбе, уготованной тебе природой.

Слова существа, полные величия и загадки, отозвались внутри меня гулким резонансом, как струна, подхваченная неведомой энергией. Но их смысл оказался столь же ускользающим, как ледяная капля, что мгновенно тает на ладони.

В этот миг неуловимый порыв воздуха, похожий на фантомный, пронзил меня, пронёсшись подобно полю иррациональной воронки. Я ощутил смутное движение, но ничего не видел вокруг, кроме бездны пустоты. А затем и силуэт исчез, словно рассеявшись в небытии, оставляя меня в удушающем одиночестве.

Одиночество… Как давно это понятие поселилось в моём существе? Оно звучало для меня не просто как концепция; это был фундамент, резонирующий на уровне каждой клеточной частицы моего бытия. Этот резонанс заполнял не гневом, но мощной энтропией ощущений, больше всего напоминающей какую-то скрытую форму меланхолии.

Смутные проблески прозрения внезапно коснулись моего сознания, но не открылись в своей полной ослепительности. Это было подобно недоступному гиперобъекту — чему-то огромному, необъятному, что невозможно обойти разумом. Я чувствовал лишь тени знаний, контур которых исчезал, едва стоило попытаться ухватить суть.

Эти мысли оставляли меня в раздрае: вспышки догадок ослепляли, но вместо света оставляли за собой густую, вязкую темноту — бездну незнания. Было ощущение, что они проникают сквозь меня, словно сверхновая вспышка пронзает космос, озаряя вселенную лишь на мгновение.

И вдруг — словно ток прошёл сквозь мою суть, — я произнёс слова, которых сам от себя не ожидал:

— Я… номер семь.

Эти два слова, вырвавшиеся из меня, словно архетипический зов из глубин коллективного бессознательного, запечатлелись в каждой частице моего осознания. Они стали частью моего личного когнитивного простора, основой нового фундамента восприятия. Я не знал, что это значит. Но знал одно: смысл где-то здесь, рядом, на расстоянии неуловимой искры.

 (*Равновесие Нэша — это фундаментальное понятие в теории игр, которое описывает ситуацию, в которой ни один игрок не может улучшить свой результат, изменив стратегию в одностороннем порядке, если остальные игроки сохраняют свои стратегии.)

 (Савантизм (от англ. savant syndrome) — это редкий нейропсихологический феномен, при котором человек с ментальными нарушениями (чаще всего с аутизмом, задержкой развития, повреждением мозга) обладает исключительными способностями в одной или нескольких узких областях.)

 (Эффект Даннинга–Крюгера — это когнитивное искажение, при котором люди с низким уровнем знаний или умений переоценивают свои способности, тогда как компетентные люди часто недооценивают себя.)

Глава 1. Пустоцвет

Часть 0

Я слышал странный, но мучительно знакомый голос. Этот тембр, проникая глубоко в сознание, пробуждал в душе нечто первобытное и болезненное. Казалось, он был соткан из печали, что расплывалась в воздухе едва уловимыми волнами. Этот голос был таким душераздирающим, что я невольно ощущал желание подойти ближе и заключить в объятия того, кто так надрывно, так истово и скорбно рыдал.

Помимо голоса, отчётливо прорывались всхлипы, словно разбиваясь о мои барабанные перепонки. Они звучали так звонко и пронзительно, будто сами слёзы стекали вдоль моего сознания.

— …прошу… — Словно эхо, голос обрывался в полутишине. — …не умирай снова…

Снова? — Мелькнула мысль. — Не умирай? А я разве умирал?

Моя память была окружена зыбкой пеленой, тягучей, как густой туман. Стоило сделать попытку прикоснуться к воспоминаниям, как эта невидимая завеса вызывала едва уловимое, но мучительное ощущение утраты. Казалось, вот-вот — и я утону в этих зыбких образах, захлебнусь и больше никогда не смогу подняться на поверхность сознания. Я едва улавливал собственные мысли. Должен ли я их слышать?

Я не знаю.

— …этого… не… должно… было… быть…

Голоса звучали у меня в голове прерывисто, теряясь в хаосе ощущений. Один из них принадлежал молодой девушке. Нечто в её интонации и в манере речи подсознательно говорило мне, что она красива и обладает внутренней утончённостью, граничащей с совершенством.

Но почему она так отчаянно плачет? Слёзы, как я смутно помнил, никогда не украшали женщин, особенно тех, кто погружается в горечь отчаяния слишком часто и слишком глубоко.

Я пытался что-то вспомнить, но каждый раз чувствовал, будто мой разум разбивается о невидимую барьерную стену. Это препятствие мешало мне проникнуть глубже, понять то, что могло бы осветить мрак моей амнезии.

И всё же, в этом мрачном хаосе кромешной безысходности мерцало чувство — нечто древнее, словно записанное в генной памяти. Всё, что сейчас происходило, казалось смутно знакомым. Это чувство дежавю было почти болезненным в своей навязчивости.

И вдруг, звуки, доносившиеся сквозь пелену, сменились новым голосом. Он был знакомым, но на этот раз интонации были грубее и хриплее. И всё же они заключали в себе нечто близкое, тёплое и необычайно значимое.

Это… Лаура?

Имя всплыло из глубин моего сознания, словно спасательный круг в бушующем море.

Я… знаю её. Да, Лаура — это имя сродни лучу света, который теплом озаряет что-то сокровенное в глубине моей души. Я чувствую её близость, интуитивно знаю, что она мне дорога — неизмеримо и бесконечно.

— Кевин… — произнесённое шёпотом имя словно хрупкое стекло прокатилось по безмолвию.

Кевин.

Так это я?

Кевин Мэнсон…

Лаура…

И я.

Но кто же я на самом деле?

Часть 1

Мои веки дрогнули и, наконец, приоткрылись. Взор натолкнулся на до боли знакомый мне потолок. Этот белесый, едва потрескавшийся свод, к которому каждое утро прикованы мои первые осознанные взгляды после пробуждения.

Это была моя комната.

— Как… — Голос сорвался с моих иссушенных, потрескавшихся губ, едва успев выкрикнуть вопрос, который так и остался недосказанным.

Я попытался приподняться, заставить своё тело сбросить липкое, будто пропитанное странным страхом одеяло. Однако любая попытка обрела трагическую тщету. Каждая мышца, каждая связка отказывались повиноваться воле.

Моё тело, некогда подвижное и исполненное жизненной силы, казалось, стало дряблым, а, быть может, полностью инертным. Это была неподвластная мне оболочка. Обессиленная, лишённая своего функционала биологическая система, существующая отдельно от моего разума.

Единственным, что мне удавалось, было слегка пошевелить большим пальцем на руке. Это движение, столь элементарное для здорового человека, сейчас представлялось сродни подвигу. Остальные части тела оставались неподвижными, неподконтрольными. Меня охватила парализация — полный абсолютизм беспомощности.

Что со мной? — Пронеслось в голове, как сигнал тревоги. Мой разум рождал череду чёрных, фатальных мыслей, которые крутились, будто зловещие фигуры карусели.

Страх стать таким навечно проник в самую глубь моего сознания. Мой рассудок поглотила бездушная паника, пробуждая в организме парадоксальный физиологический отклик: кожа покрылась липким холодным потом, в котором смешались отчаяние и первобытный ужас.

Я не мог позвать на помощь, ибо голос оставил меня. Казалось, мои голосовые связки выгорели дотла, став пустыми, высушенными жилками. Я не мог ни кричать, ни стонать.

Инстинкт самосохранения, казалось, взял верх над моими аналитическими процессами. Мои действия стали хаотичными: тело дёргалось на постели, совершая хаотичные рывки из стороны в сторону. Я не понимал, зачем и как это происходит. Фактор страха вытеснил рациональность, повергнув меня в состояние неподконтрольного содрогания.

Наконец, беспорядочные движения привели к тому, что я перевалился через край кровати. С глухим грохотом моё беспомощное тело рухнуло на пол. Голова болезненно ударилась об паркет, следом последовали локоть и плечо, но я не почувствовал ни малейшей боли. Мой паралич превратил тело в объект, лишённый сенсорного отклика.

Из пересохшего горла вырывались лишь глухие хрипы — как у старого, обессиленного паровоза. Рот судорожно хватал воздух, легкие старательно вбирали кислород, но сами движения казались неестественными. Моё размытое, отчаянное зрение было приковано к двери.

Помогите… Где все? Лаура… помоги!

Эти мысли стремительно пронеслись, словно крик души, и вдруг за дверью послышались едва различимые шаги. Кто-то шёл в мою сторону.

Дверь медленно открылась, впуская тусклый свет, очерчивающий силуэт девушки. Это была она. Лаура. Её фигура показалась мне одновременно знакомой и чужой.

Она увидела меня. Её лицо побледнело, словно в него ударила волна холода.

— О боже… что ты делаешь, Кевин? — Голос её был пронизан тревогой и нежностью, смесью сострадания и ужаса.

Подбежав ко мне, она, напрягаясь всем телом, подняла меня с пола. Её руки, сильные, но дрожащие от сдерживаемых эмоций, аккуратно сжали моё измождённое тело.

Её глаза, обычно сверкающие, словно кристаллы, сейчас потемнели, затянулись пеленой тоски. Лицо было изможденным, со следами бессонных ночей. Тусклые волосы выбивались небрежными прядями, а губы, такие же сухие, как у меня, выглядели потрескавшимися и уставшими.

Я видел, как она едва сдерживает рыдания. Сжав меня крепче, Лаура закрыла глаза, обретя выражение, сродни тому, что называют женской гримасой скорби.

— Прости… — произнесла она едва слышно, словно голос её предал.

Она мягко уложила меня обратно на кровать, словно бесценный, но хрупкий фарфор. Затем взглянула мне в глаза. В них читалось что-то огромное — одновременно жгучее раскаяние и непреодолимая боль.

Не произнеся больше ни слова, Лаура закрыла дверь за собой, оставив меня в кромешной тишине.

Я снова остался наедине с собой. Но теперь я знал: в этом доме, в этом мире я не один. Есть кто-то, кто будет меня охранять, даже в самой крайней точке отчаяния.

Мои веки невольно сомкнулись. Поток непрерывных мыслей обрушился на меня, словно водоворот. Под его тяжестью я быстро погрузился в сон.

Время теряло смысл. Сколько дней или ночей прошло — я не знал.

Часть 2

Одинокая повозка безмолвно застыла на запылённой дороге. Точнее, следы её прежней стоянки выдавали недавний рывок, закончившийся нелепо: повозка откатилась к краю дороги, увязла в кустарнике и грубо столкнулась с могучим стволом дерева.

Внутри царила пустота, лишь в полутьме лежал парень. Его поза была странной: неподвижное тело с полуприкрытыми глазами казалось мёртвым, но жизнь ещё тлела. Его губы приоткрылись, будто он пытался сказать что-то незавершённое, одна рука покоилась на лбу, другая безвольно свешивалась наружу, скользнув вдоль изношенных досок повозки.

Одежда была измята и покрыта плотной коркой пыли и грязи, пепельные волосы путались на голове беспорядочными завитками.

На улице царило неукротимое лето: солнце щедро дарило тепло, нежно касалось земли и безвольного тела Ютаки, медленно возвращая его к осознанию.

Тишина висела неподвижным покровом, пока его глаза не вздрогнули и не приоткрылись. Взор блуждал в нерешительности, всё вокруг зыбилось и скручивалось в зыбкие образы. Слёзы щипали покрасневшие глаза, просачиваясь горячими нитями вдоль утомлённой кожи.

Единственное, что тревожило его сознание:

— Где я?

Попытка подняться оказалась пыткой: тело сопротивлялось, дряблые мышцы не слушались, а суставы отзывались ноющей болью. Оказавшись на шатких ногах, он осмотрелся вокруг. Пространство было обманчивым — то ли помещение, то ли открытая территория, наводнённая солнечными лучами. Его взгляд наткнулся на выход, залитый светом, словно зовущий к истине.

С усилием ступая, он выбрался наружу, ноги утонули в мягкой, шершавой траве. Природа раскинулась вокруг: свежесть листвы, испещрённая солнечными пятнами, заполнила всё поле зрения.

Ютака повернулся к источнику своей одурманенной тревоги и, только сейчас разглядев повозку, недоуменно повторил:

— Повозка? — Его голос звучал хрипло, пропитанный усталостью. — Что я тут делаю?

Он глубже погрузился в своё сознание, судорожно перелистывая тёмные страницы памяти. Однако перед ним была лишь непроглядная пустота, как ненаписанная книга.

Словно подернутый дымкой беспамятства, его разум тщетно искал ответы. Тайна затягивала его всё сильнее, превращая каждую мысль в клубок тугого узла, где не было ни начала, ни конца.

Глаза Ютаки привлекло не только зрелище разбитой повозки, впечатавшейся в ствол могучего дуба. Его внимание вскоре привлекли алые следы крови, разбросанные по траве и влажным листьям. Поворачивая голову по следу, он столкнулся с невообразимым ужасом: тело старика, грубо пригвождённое к дереву, казалось вырванным из самого мрака. Остриё стрелы торчало прямо из его черепа, оставляя гротескное зрелище, едва прикрытое густыми кронами леса.

Сцена вызвала приступ отвращения; горечь подступила к горлу, но Ютака усилием воли подавил рвоту, ощущая тяжесть собственной слабости перед подобным зрелищем.

Осторожно ступая, он выбрался из укрытия, из которого только что наблюдал за произошедшим. Картина становилась всё мрачнее: на пыльной дороге лежали ещё два трупа. Все погибшие были мужчинами, их тела обезображены, лица застыл в масках мучительной агонии, свидетельствовавших о том, что смерть пришла к ним не сразу.

Ютаку заинтересовала эта очевидная закономерность: ни одной женщины среди погибших. Это наблюдение обострилось, когда он вновь обратил внимание на повозку. Заглянув внутрь, он обнаружил разбросанные предметы, явно свидетельствовавшие о женском присутствии. Лёгкие ткани белья, изысканные предметы гардероба и аксессуары выдавали ранее принадлежавшую им хозяйку.

Неужели монстры?

Мысль, словно игла, вонзилась в сознание. Одно упоминание повергло его в мрачное раздумье.

Гоблины.

Эти отвратительные создания — квинтэссенция мерзости и низости. Склизкие, уродливые, источающие едва переносимый запах, гоблины были воплощением подлости природы. Их существование становилось худшей эпидемией для деревень: существа охотились на женщин, похищая молодых и красивых, чтобы превратить их в жалких носительниц своего мерзкого потомства.

Для них не существовало граней морали, эти существа были воплощением слепых животных инстинктов — убийство, насилие и унижение были основой их «цивилизации». Обрекая жертв на судьбу, куда хуже смерти, гоблины не оставляли ни малейшего шанса на искупление.

Ютака стоял среди этого ужаса, не зная, как справиться с накатывающим чувством безнадёжности. Судьба девушек, оказавшихся в когтях этих тварей, представлялась ему до дрожи страшной: грязные пещеры, насильственная эксплуатация и боль, длившаяся до самой смерти.

Хотя альтруизм редко становился для него двигателем, Ютака понимал, насколько губительна судьба, выпавшая тем, кого забрали гоблины. Изнасилование — акт величайшего унижения, которое навсегда уродует человеческую душу, превращая страдающих в призраков прошлого. Которое так же проследовало его.

Проблема заключалась в том, что гоблины были мастерами скрытности, их логовища — настоящие лабиринты, продуманные и глубоко замаскированные. Одна лишь мысль об их местонахождении могла заставить лучших охотников отказаться от этой задачи, но нечто внутри Ютаки ощущало ответственность. Слишком много невинных душ уже погибло под этой тёмной тенью.

Ютака был полностью опустошён: у него не было ни оружия, ни снаряжения, ни даже клочка памяти, который объяснил бы, как он оказался здесь, в этой полуразрушенной повозке среди хаоса. Однако, в самой глубине его души горел неугасимый факел. Он знал единственную цель, ради которой продолжал дышать в этом бесчеловечном мире.

Месть.

Она стала его первопричиной, приоритетом среди обломков разума. В этих обжигающих воспоминаниях не было ни логики, ни места для компромиссов. Ютака хотел видеть смерть тех, кто вверг его в этот ад. Врагов, которые жестоко лишили его семьи и превратили их жизнь в цепочку нескончаемых страданий.

Это была ошибка, — звучали в его голове слова, произнесённые холодным, равнодушным голосом.

— Ошибка? — прошипел он, стиснув зубы так, что челюсть заныла.

Эти моменты глубоко запечатлелись в его сознании, словно рвущие жилы когти. Фрагменты воспоминаний всплывали один за другим: он стоял рядом с родными на пороге роскошного тронного зала, окружённый золотом и тканями, символизировавшими величие королевства. Перед ним стоял король — властный мужчина, чья речь проникала не истиной, а ядом безразличия.

Тогда всё произошло, как в дурном сне. Ютака и его семью, случайно призванных в этот мир, выслушали безликие извинения. Их существование объявили не более чем казуистической ошибкой ритуала, ненужным сбоем механизма. А после — холодный приказ, от которого закипела кровь.

— Вы слишком слабы. Беспомощны. Ничтожны. Это не ваша война. Вам не место в нашем королевстве. Убирайтесь в дальние края, где климат и монстры сделают свою работу.

Ютака вспомнил этот момент с болезненной точностью. Пять лет назад его семью насильно отправили в смертельно холодные земли. Эти края, где снег никогда не таял, где вьюга не замирала, а монстры обитали в каждой тени, не оставляли ни надежды, ни шанса.

Мама, папа, сестра и младший брат. Они исчезли, как тающие снежные хлопья на горячей ладони. Они не выжили. Этих людей сломила жестокая цепь событий, каждая звено которой оборачивалось гибелью.

Ютака прошёл этот путь в одиночестве. Изнурённый голодом, перемежаемым кровопролитными схватками, измученный морозами, на которых обмёрзшие пальцы превращались в бесполезные обрубки. Но он выжил, даже если ценой стала его собственная человечность.

Его ненависть была не простой эмоцией, а чем-то большим — экзистенциальным топливом, определяющим каждое его действие. Монстры, проклинаемый король, его суд и армия, обрекавшие слабых на гибель ради удобства, стали символом того, что нужно уничтожить до последнего атома.

Ютака знал: для слабых здесь нет места, нет даже смерти с достоинством. Но он продолжал жить, силой воли соединяя разломанный дух. Единственное, что заставляло его двигаться вперёд, — искренняя, обжигающая жажда мести.

Размышляя обо всем этом, Ютака почувствовал еле различимый шелест травы, нарушающий первозданную тишину. Его обострённые инстинкты сработали быстрее сознания. Он стремительно обернулся и в последний момент увернулся от стрелы, которая стремительно пронеслась у его виска, лишь слегка зацепив воздух. Резким движением он отступил назад, переходя в защитную стойку, мгновенно начиная сканировать окрестность.

Но опасность была ближе, чем он предполагал. Ещё одна стрела, вынырнув из зелёной чащи, полетела в его сторону. Она была быстрее первой, направленной чётко ему в грудь. Но за миг до удара Ютака рефлекторно поймал её голыми руками. Хладнокровие, выработанное годами выживания в суровых морозных землях, позволило ему рассчитать точный момент перехвата.

Почти без усилий он переломил древко стрелы ближе к наконечнику, как ломают сухую ветвь. Затем, напрягая мышцы руки, метнул её обратно, направив в заросли. Неуловимая тень, скрытая в зелёном пологе леса, издала короткий стон и замолчала.

Ютака чувствовал, что действует словно машина, каждое его движение продумано до автоматизма. Это был результат лет, проведённых в условиях, где малейшая ошибка могла стоить жизни. Но даже его холодный разум иногда уступал эмоциональным вспышкам, подогреваемым ненавистью.

Когда напряжение немного отступило, его взгляд зацепился за отблеск металла. На земле среди травы лежал меч — оружие, видимо, принадлежащее одному из павших. Металлическое лезвие отражало солнечные лучи, словно напоминая о тех временах, когда оно служило своему владельцу. Ютака медленно поднял его, оценил вес и баланс.

— Я позаимствую его, — пробормотал он себе под нос, обращаясь скорее к мёртвому телу, чем к самому себе.

Он не забыл и ножны, спрятанные рядом с телом. Затянув ремень крепче, он зафиксировал меч, ощущая, как оружие дарит хоть небольшую иллюзию защиты. Затем направился в сторону леса, решив проверить, кого он только что подстрелил.

Двигаясь сквозь густые заросли, он освобождал путь, расталкивая ветки. Густой подлесок вонял сыростью и гнилым мхом, усиливая ощущение неизбежной опасности. Спустя несколько минут пробирания сквозь кустарник его глаза встретились с лежащим телом.

— Гоблин, — выдохнул он, склонившись над низкорослым существом. — Разведчик.

В его словах звучало отвращение и презрение. Подсознание мгновенно начало анализировать ситуацию.

Разведчик здесь, значит логово не может быть далеко, — мысленно прикинул он, пристально осматривая мертвого врага.

Ютака оглядел следы на земле. Трупы неподалёку ещё были свежими, слишком свежими для случайной засады. Он невольно запустил череду мыслей:

Гоблины не успевают охотиться и возвращаться на дальние расстояния за одну ночь. Если бы логово находилось далеко, вероятность встретить разведчика здесь сейчас была бы ничтожно мала. Логично предположить, что оно рядом, возможно, их охотничьи тропы пролегают именно здесь. Девушек ещё можно спасти, если я успею добраться до них. Разведчик исчез — значит, гоблины заподозрят угрозу. Они непременно явятся сюда разобраться, устранив любой фактор угрозы.

Ютака почувствовал нарастающее волнение, но быстро подавил его. Логика подсказывала, что действие нужно выверить до мелочей. Чем больше гоблинов появится, тем легче будет проследить их путь назад.

Он решился ждать.

Сжав рукоять меча, Ютака занял позицию, откуда можно было контролировать всю местность. Он не чувствовал страха. Вместо этого жажда крови, как раскалённое железо, текла в его жилах. Сегодня он вознамерился вырезать всех, кто хоть каким-то образом причастен к этим зверствам. Уничтожить их род до последнего.

Часть 3

Прошло около десяти минут, но на горизонте по-прежнему никого не было. Лес застыл в тишине, нарушаемой лишь приглушенным шелестом травы, которую неустанно терзал мягкий, настойчивый ветер.

Ютака затаился на массивной ветке старого дерева, словно статуя, хранящая вековую тайну, и терпеливо ждал.

Идут… — подумал он, уловив почти неслышный, обрывочный ритм чужих шагов.

Его цель была не убийство. Ему надлежало лишь следовать за ними, найти укромное логово, где, словно язва, затаилось их племя, и уничтожить эту гнилую опухоль.

Боковым зрением он заметил, как сквозь густую сеть деревьев мелькнула тень — быстрая, эфемерная, едва различимая на фоне лесного полумрака. Это были они.

Гоблины.

По расчетам Ютаки, если они достигли этого места за десять минут, то их убежище должно находиться где-то в пределах четырехсот метров от главной дороги.

Гоблины всегда отличались своей мобильностью. Их маленькие, жилистые ноги передвигались с почти полной бесшумностью, а способность сливаться с пейзажем делала их смертельно опасными даже для опытных охотников. Эти создания были рождены, чтобы выживать в условиях тотальной скрытности и вечной охоты.

Закончив обыск местности и не обнаружив потенциальной опасности, разведчики начали отступать обратно к своему логову, не подозревая, что в тени их молчаливой поступи затаился безжалостный наблюдатель.

Ютака последовал за ними. Его шаги звучали еще тише, чем топот мелких ножек. Он превращался в идеальный хищный механизм, который лес принимал, словно своего.

Гоблины редко ограничивались простой пещерой для убежища. Зачастую их гнезда скрывались под землей, в заброшенных строениях или даже в скрытных поселениях, тщательно замаскированных среди густых крон и чащи леса. Еще хуже, когда среди них попадались мыслящие — те, чья когнитивная эволюция наделяла их зачатками стратегии и тактического мышления.

Этих сущностей было немного, но каждый такой гоблин представлял серьезную угрозу, так как их улучшенная физиология дополнялась умением командовать и, что страшнее, понимать врага.

Разведчики — отдельная каста гоблинов. Они являлись примером филигранного биологического развития этого вида: более умные, ловкие, обладающие особой чувствительностью к угрозам.

Ютака, скользя среди деревьев, ловко перепрыгивал с ветки на ветку. Его движения были отточены до предела, напоминая скорее хищного зверя или теневого воина древних легенд. Сверхъестественные способности, освоенные годами тренировок, делали это возможным.

Эфир — главная движущая сила этого мира — подчинялся его воле. Этот универсальный источник энергии, упоминавшийся в древних манускриптах, позволял не просто усиливать тело, но и манипулировать пространством, материей и даже собственной духовной сущностью.

Его способность формовать эфир достигла такой степени, что ограничений казалось не существовало. Ментальный интерфейс Ютаки с энергией был абсолютен: от создания эфемерных конструкций до превращения эфира в разрушительную волну.

Его таланты, подкрепленные владением всеми пятью первоэлементами — земли, воды, огня, воздуха и света, а также сильной внутренней дисциплиной, позволяли ему выделяться даже среди элиты. Обладая феноменальной способности к исцелению, благодаря третьему типу, закаленным духом и телом, он являл собой не только редкий образец эволюции, но и одновременно напоминание о том, на что способен человек, готовый превзойти собственные границы.

Он двигался вперед, беззвучный, хищный, сосредоточенный. Гоблины даже не подозревали, что станут лишь нитями, ведущими к разгадке большей тайны.

Гоблины, сбросив свой стремительный темп, остановились перед загадочным строением, чье уродливое очертание словно вырастало из самого ландшафта. Вход вел вниз, в недра земли. Это напоминало заброшенную военную базу или древнее подземное укрытие, давным-давно поглощенное лесом. Здесь они нашли свое убежище.

Ютака напряг зрение, окутывая глаза эфирной оболочкой. Сияние мистического света обволокло его зрачки, придавая им сверхъестественное мерцание. Однако его способности, позволявшие проникать сквозь толщу материала и улавливать вибрации эфира, оказались бессильны. Нечто мощное блокировало его восприятие.

— Шаман, — произнес он едва слышно, с легким оттенком раздражения.

Шаманы среди гоблинов являлись редчайшей ступенью их эволюции. Эти создания обладали способностью к высокоуровневой манипуляции эфиром, умением возводить барьеры и создавать иллюзии. С их помощью базы могли оставаться невидимыми даже для самых проницательных глаз и эфировых сенсоров, подчиненных лишь строгой ментальной дисциплине. Это явно усложняло ситуацию.

Когда последние гоблины скрылись за массивными дверями, Ютака начал продвигаться следом.

Единственный вход охраняли двое. Гоблины-стражи держали позиции, блестя своими тупыми, но опасно внимательными глазами. Однако это была лишь тривиальная помеха для Ютаки.

Он поднял руки, изображая в воздухе идеальный изгиб, как будто тянет невидимую тетиву лука. Через мгновение пространство вокруг него вспыхнуло, и его ладони окутались ярчайшим сиянием эфира, трансформировавшимся в архаический лук света.

Оружие, созданное его ментальным фокусом, было вовсе не тем, что стреляло привычными стрелами света, подобно снарядам Хроноса. Этот концентрированный пучок лазерного излучения был создан, чтобы уничтожать, аннигилируя препятствия на молекулярном уровне. Один миг — и голова ближайшего гоблина была испепелена. Второй не успел даже моргнуть, прежде чем тоже пал жертвой ювелирно точного выстрела.

Ютака молча спустился с дерева и медленно направился ко входу. Он осторожно открыл массивные двери, распахнув их без единого скрипа, и ступил внутрь.

Темнота встретила его кромешной глухотой. Влажные стены испускали холод, сырость проникала в каждую пору воздуха, наполняя его тошнотворным запахом разлагающегося металла.

Он двигался вперед по коридору, выложенному грубо обработанным камнем и булыжником, прислушиваясь к каждому звуку. Однако путь оставался пустынным, гоблины словно растворились в тени.

Чем дальше он углублялся, тем насыщеннее становился зловонный дух. Металлический привкус сырости смешивался с удушающей эссенцией, напоминавшей запах концентрированной хлорки, и кисловато-прелыми нотами, будто источник гнили таился где-то поблизости.

По его расчетам, стандартное логово гоблинов могло вместить от двух десятков до пятидесяти особей. Но не раз встречались колонии, где численность переваливала за сотню.

Наконец коридор разветвлялся, обнажая развилку. Ютака осторожно выглянул из-за угла. Бродящий гоблин, казалось, бесцельно изучал обстановку. Но, если Ютака принялся за зачистку, каждый из этих тварей был обречен.

Подняв небольшой камешек, он метнул его вперед. Камень, упав, породил резонирующее эхо. Гоблин сразу насторожился и направился к источнику звука. Когда он приблизился, Ютака молниеносным движением обрушился на него. Взмах — и клинок разорвал врага на части. Гоблин даже не успел издать звука.

— Третий, — сухо отметил Ютака, вытирая лезвие.

Он не задержался ни на мгновение и пошел дальше, скрываясь в глубине заброшенного лабиринта.

Чем глубже Ютака погружался в это лабиринтоподобное строение, тем больше тварей становилось на его пути. Каждого гоблина он лишал жизни, используя разнообразие способов, подчиняя их кончину своему настроению: быстрое, бесчувственное прощание или мучительная, изобретательная казнь. Его меч, окровавленный до основания, источал зловонный запах гнилостной жидкости — эта кровь была странной смесью зеленоватого и буро-красного оттенков, идеальным воплощением нечисти.

— Девять, — холодно прошептал он, останавливаясь, чтобы стряхнуть капли с клинка.

Запах смерти и сырости, наполняющий воздух, начал смешиваться с чем-то новым. Уши Ютаки уловили отчетливые звуки, ритмичные, проникающие до глубины сознания. Это были женские стоны — мучительные, исполненные боли и отчаяния.

Прямолинейность звуков дала ему направление. Его интуиция подстегнула решительность, словно невидимая сила вновь манила его к очередному испытанию, от которого другие могли бы отказаться.

С каждым его шагом стоны становились громче, сильнее, насыщеннее эмоциями. Но странным образом гоблинов по мере продвижения становилось всё меньше. Наконец, тьма подземного прохода слегка рассеялась, и его зоркие глаза заметили группу существ. Они переговаривались, хихикали своим скрипучим голосом, излучая мерзкое веселье, что усиливало гнетущую атмосферу.

Ютака, не тратя ни секунды, призвал свои эфирные способности: два выстрела света пронзили тьму, обратив парочку гоблинов в безжизненные, покрытые дымкой тела. Те рухнули на пол, не успев понять, что произошло.

За ними, около массивных дверей, стояли еще два стража. На первый взгляд, эти двери выглядели основательными, обитые металлическими полосами и запечатанные на замок, который, казалось, мог выдержать даже мощный удар. Однако Ютаку это совершенно не беспокоило. Именно за ними скрывались источники криков, терзающих пространство.

Оглядев конструкцию, Ютака отметил, что подземная структура, несмотря на ее грязь и убогость, имела несвойственную ей продуманную архитектуру. Высокие потолки, вырубленные в камне, извилистые туннели, ведущие к неизвестным целям, — все это было частью масштабного комплекса. Возможно, база использовалась задолго до прихода сюда гоблинов.

Сосредоточившись, он задействовал второй уровень манипуляции эфиром, одевая своё тело в мощную защитно-усилительную ауру. Теперь его мышцы, суставы, связки — каждая частица тела действовала на пределе физической оптимизации, усиливая его потенциальную мощь.

Один мощный удар — и дверь, массивная и казавшаяся неприступной, рассыпалась в щепки под его ногой, увлекая за собой клубы пыли. Легкий взмах рукой — и порыв эфирового ветра рассеял эту мутную завесу, обнажив картину, достойную самых ужасных кошмаров.

Перед ним открылся огромный зал, который, судя по ритуальной символике и разбитым архитектурным элементам, изначально задумывался как храм. Однако алтарь, некогда исполнявший свою сакральную функцию, был разрушен; вокруг него располагались массивные студии, часть из которых зияла проломами, а оставшиеся удерживали на себе облупившиеся барельефы древних символов. Все пространство храма было захвачено гоблинами.

Их было не меньше двадцати. Желтоватые, кроваво налитые глаза уставились на Ютаку, мгновенно выделяя его как угрозу. Среди гоблинов слышался хриплый смех, но тот медленно затих, когда они осознали, кто вошел.

На алтаре и около него находились пять женщин, их тела, изуродованные синяками и ссадинами, говорили об их страданиях. Три из них лежали на осколках разрушенного алтаря, их застывшие лица выражали лишь подавленный ужас. Еще двое были распяты на импровизированных крестах, безвольные, почти безжизненные. Их слабые, жалобные крики и мольбы о помощи с каждым мгновением затихали, поглощенные отчаянием.

Гоблины совершали отвратительный акт насилия прямо на глазах Ютаки. Их неприкрытая безнравственность переполнила его душу. Челюсти Ютаки сжались, в глазах разгорелся холодный, всепоглощающий гнев. Каждая эмоция — ненависть, отвращение, ярость — сплавились в один мощный заряд.