Геннадий Авласенко

Как я у рыб, змей и стрекоз интервью брал

Научно-популярная книга для читателей самого разного возраста

Герои третьей книги из цикла «Мои необычные интервью» очень разнообразны. Это и рыбы, и земноводные, и рептилии, и насекомые… Да разве всех перечислишь! В общем, все те обитатели нашей фауны, кои к зверям и птицам никакого отношения не имеют.

От автора

Итак, со зверями местными я интервью провёл, с птицами тоже по душам потолковал. И потому решил сейчас проинтервьюировать тех обитателей нашей фауны, кои ни к зверям, ни к птицам никакого отношения не имеют. И начать решил с рыб, благо лето на дворе установилась, денёк выдался тёплым на удивление и речка неподалёку от моего жилища протекала. Хорошая такая речка, чистая и, главное, рыбы в ней много водилось. Самой разной…

Но не с удочкой я к речке этой направился, а с микрофоном. Для весьма необычного интервью…

Моё интервью с рыбами

Сегодняшнее моё интервью и в самом деле несколько необычным предполагалось. Во всех предыдущих было так: встречал я того или иного представителя нашей фауны, а он мне о себе подробно рассказывал. Ну, иногда не только о себе, о родичах своих ближайших тоже упоминал. А мне оставалось всего лишь рассказ этот выслушать, записать его как можно точнее, а после вам, уважаемые мои читатели, пересказать слово в слово…

Но все эти животные были сухопутными или хотя бы (как тот лебедь, к примеру) водоплавающими. А сегодняшнее интервью у меня намечалось с рыбами, полностью подводными жителями… и пришлось мне к ним под воду самому спускаться. В маске и ластах, как и положено.

Вы можете спросить: а как же у рыб интервью брать можно, ежели они вообще не разговаривают? Даже пословица такая есть: нем как рыба…

Что ж, может вы и удивитесь немного, услышав от меня, что рыбы, оказывается, разговаривают да ещё как! Среди них даже весьма болтливые встречаются. А не слышим мы рыб по той простой причине, что ухо человеческое не приспособлено воспринимать звуки, что не через воздушное пространство, а посредством воды передаются. Вот потому и кажется нам, что под водой сплошное безмолвие.

Впрочем, меня это никоем образом не остановило. Знакомый волшебник подарил мне специальный слуховой аппарат посредством которого я мог воспринимать все подводные разговоры. Вот потому то и согласился я взять интервью у рыб и даже договорился заранее с тремя из них о подводной встрече. Потом надел ласты, маску на лицо натянул, и смело нырнул под воду.

А там меня уже щука дожидалась. Не из самых больших, но и не сказать, чтобы маленькая… где-то около метра. Увидала меня, зубы ощерила плотоядно.

— Ты подожди, — говорит, — я только перекушу маленько. Тем более, что еда сама в пасть ко мне плывёт!

— Да ты что! — остановил я её. — И никакая это не еда, а второй мой собеседник, карась. Так что воздержись, пожалуйста, от любых агрессивных действий!

— Вот, вот! — подтвердил карась, к нам подплывая. — И пускай воздержится! Взяла, понимаешь, моду: чуть что — зубами щёлк!

— Но, но! Поговори у меня! — и в самом деле щёлкнула всеми своими зубищами щука. — Мы с тобой потом побеседуем, после интервью!

И посмотрела на карася с интересом. Гастрономическим…

— Угрожает! — завопил карась, прячась за меня. — Будь свидетелем!

А тут и третий наш собеседник подоспел, окунь. Крупный такой. И тоже на карася с неподдельным интересом уставился, да так, что у того самая настоящая истерика началась. Насилу я беднягу карася успокоил.

А потом принялся расспрашивать всех троих. И первым моим вопросом был такой: в чём особенности рыб?

— Разумеется, в способе передвижения, — первой вступила в разговор щука. — Ведь у нас нет конечностей, а движемся мы при помощи хвостового плавника. Он — наш двигатель…

— Но ведь у вас и другие плавники имеются, — говорю я. — Они-то вам зачем?

— Как это зачем? — даже удивился карась. — Парные плавники: грудные и брюшные — для торможения, поворотов, всплывание к поверхности или опускания вниз. А непарные плавники, спинной, к примеру, — для сохранения равновесия. Или, другими словами, чтобы во время движения вверх брюхом не перевернуться.

— А у меня, — похвастался окунь, — спинных плавников целых два! И один из них, с колючками острыми — для защиты!

— Везёт же дураку! — пробормотал карась вполголоса и почему-то вздохнул.

— Это кто тут дурак?! — воинственно взъерошил острый спиной плавник окунь. — Ты, карась?

— Естественно, я! — вторично вздохнул карась и вновь за меня спрятался.

— Ладно, с плавниками разобрались, — решил я сменить тему разговора. — А чешуя вам зачем? Тоже для защиты?

— И для защиты, разумеется! — согласился со мной окунь. — Впрочем, на чешую надейся, а сам не плошай!

— Между прочим, по чешуе можно узнать возраст рыбы, — пояснила щука. — На ней годовые кольца имеются, как на стволах деревьев. А вот знаешь ли ты, почему мы, рыбы, такие скользкие?

— Ясное дело, почему! — сказал я. — Потому, что мокрые! От воды.

— А вот и нет! — мотнула головой щука. — Скользкими нас специальная слизь делает, которая из кожных желез выделяется. Благодаря этой слизи рыба легко скользит в толще воды, а ещё слизь не даёт всевозможным кожным паразитам развиваться, угнетая и даже убивая их!

— Ну, с этим разобрались, — сказал я. Потом подумал немного и добавил: — А что ещё у вас, рыб, такого особенного имеется?

— Плавательный пузырь, — быстренько, чтобы никто не перебил, проговорил карась. — Благодаря пузырю этому мы можем запросто зависать в толще воды и стоять, вернее, висеть там сколько заблагорассудится. А, изменяя объём пузыря, можем опускаться или подниматься, даже не двигая плавниками…

— А вот у акулы такого пузыря нет, — добавила щука. — И бедная акула должна всё время двигаться, чтобы не утонуть. Вернее, чтобы камнем ко дну не пойти…

— Тоже мне, бедная! — фыркнул карась. — Это я бедный! Впрочем, сие к делу не относится. А ещё у рыб есть особый орган чувств: боковая линия. Благодаря ей мы ток воды ощущаем и можем даже в полной темноте свободно ориентироваться.

— Очень хорошо, — сказал я, посмотрев на влагонепроницаемые часы. — Жаль, что время наше ограничено. Так что теперь каждый несколько слов о себе, только кратко. Начинай, щука!

— Я — щука из семейства щуковых отряда щукообразных! — с гордостью проговорила щука. — Самая крупная, кстати, белорусская рыба, если не считать сома. Хищник и этим горжусь!

— Нашла чем гордиться! — истерически вскричал карась. — Я вот — карась золотистый, исконный белорусский вид. Кроме меня встречается в наших водоёмах карась серебристый, его когда-то с Дальнего Востока к нам завезли и акклиматизировали. А относимся мы оба к семейству карповых.

— Ты лучше про размеры свои скажи! — насмешливо фыркнула щука.

— А что размеры? — встрепенулся карась. — Я, кстати, до килограмма могу вырасти, а серебристый мой брат и свыше полутора килограммов встречается!

— Великаны просто! — засмеялся окунь. — Вот я трёх-пяти килограммов веса достигаю! Конечно, это меньше, чем щука, — поспешно добавил окунь, — но вот мой родственник, судак, может вырасти до метра и иметь вес до 10 кг. Кстати, оба мы относимся к семейству окунёвых!

— А ты бы лучше размеры ерша назвал, другого своего родича из семейства окунёвых, — с ехидцей попросил окуня карась. — Там вес не на килограммы, на граммы идёт. А вот мой родич сазан, он же карп, до тридцати двух килограммов бывает…

— Ну ладно, не будем переходить на личности, — сказал я. — А как вы, простите, размножаетесь?

— Икру мечем! — хором ответили все мои собеседники. — Это нерестом называется. А потом из икринок мальки вылупляются. И растут, растут постепенно…

— А вы их охраняете, еду им поставляете… — вспомнив птиц, предположил я.

Ничего мне на это мои собеседники не ответили, переглянулись только недоуменно.

— Вот ещё! — фыркнул карась. — Делать мне больше нечего!

— Именно! — добавил окунь. — Конечно, неприятно говорить такое, но я могу запросто и икру слопать, и мальков собственных…

— Есть в нашей реке один такой оригинал, — лениво добавила щука. — Колюшкой называется! Вот он к икринкам своим бережно относится!

— Да, не слопаешь у него икринок! — добавил с сожалением окунь. — Хоть маленький, но ужасно сердитый! И колючий до невозможности!

— Ну, с этим вопросом разобрались! — поспешил я завершить дискуссию о размножении. — А теперь ещё один вопрос, может, не совсем для вас приятный. Какими такими способами люди вас ловят?

— Меня на удочку, — вздохнул карась. — На хлеб, на червяка… Ещё сетями, хоть это браконьерством называется!

— Меня тоже можно на удочку поймать, — с горечью проговорил окунь. — Но чаще на спиннинг, как и тебя, щука.

— Казалось бы, блесна эта совершенно даже на рыбу непохожа! — досадливо добавила щука. — А вот же обманываемся… бросаемся вслед за ней…

— Так вам и надо, речным хищникам! — злорадно заявил карась. — Питались бы как я: червячками да растениями, не попадали бы тогда на эту вашу блесну!

На этом моё интервью и завершилось. Ибо щука, разозлившись на карася, тотчас же за ним погналась, окунь тоже рванул следом… и я остался один, так и не успев задать рыбам все свои вопросы…

А жаль!

Заинтриговали меня рыбы своими разговорами о колюшке, которая единственная из всех местных рыб к икринкам своим бережно относится, и решил я, во что бы то ни стало, разыскать необычную эту рыбку.

Потому не выбрался на берег, а поплыл дальше, попеременно работая ластами и посредством маски воду вокруг себя внимательно озирая.

Плыл я, плыл, но никакой колюшки так и не увидел. Зато случайно узрел возле самого дна большущую такую рыбину, которая из-под коряги на меня уставилась. Сперва я её за сома принял, но присмотрелся повнимательнее: нет, не сом!

— Представьтесь, пожалуйста! — попросил я рыбину, вплотную к ней подплывая.

Пресноводный «родственник» трески и минтая

— Налим я! — не слишком охотно отозвалась рыбина, более чем наполовину высовываясь из-под коряги. — Впрочем, в белорусских водоёмах у меня и другие «имена» имеются: мянтуз, мянек, мень, даже калека (последнее потому, наверное, что я почти костей не имею).

— А в чём твоя особенность, уважаемый налим? — спросил я. — Другими словами, чем ты от всех прочих рыб отличаешься?

— Да многим! — польщённый таким внимание, охотно отозвался налим, полностью из-под коряги выплывая. — А главное: я — единственный представитель тресковых рыб в пресных водоёмах, ибо все остальные мои родственники из тресковых (треска, минтай, навага и пр.) в морях обитать изволят, причём, в морях холодных, северных. И именно из-за своей принадлежности к тресковым люблю я воду чистую, холодную и очень богатую кислородом.

— А как же так получилось, что тресковая рыба и вдруг пресноводной стала? — поинтересовался я.

— По мнению учёных, — пояснил налим, — произошло сие в один из ледниковых периодов. Не в тот, последний, что 12 тысяч лет назад закончился, в какой-то из более ранних. Вернее, во время его окончания и бурного таяния ледников. Огромные массы тающей пресной воды, перемешавшись тогда с морской и хлынули на сушу, увлекая с собой многих морских обитателей. Большинство из них, правда, погибла, не сумев приспособиться к изменившимся условиям существования, а вот мои уважаемые предки, хоть и оказались отрезанными от моря, но всё же каким-то образом сумели выжить. Хоть и пришлось им к пресным водоёмам с горем пополам приспосабливаться…

— И как, приспособились? — задал я следующий вопрос.

— Я же говорю: с горем пополам! — шевельнул хвостовым плавником налим, — Ибо до сих пор не любим мы, налимы, тёплую воду. Летом, когда температура воды выше 15–16 градусов поднимается, и вообще в спячку впадаем. Забиваемся под коряги, камни подводные, норы прибрежные и лежим там в полной, как говорится, прострации. Тогда нас можно голыми руками брать, и процесс такой, мягко говоря, ловли хорошо описал Антон Павлович Чехов в своём рассказе «Налим».

— Помню этот рассказ, — сказал я. — Читал. Весьма талантливое произведение!

— А мне больше всего понравилось в нём то, что сумел-таки находчивый налим одурачить всех этих горе-рыболовов! — с каким-то даже вызовом заявил налим, а я, не зная, что и ответить, просто промолчал.

— А так, как ночью и на глубине вода всегда прохладнее, — продолжил после непродолжительного молчания мой подводный собеседник, — то сделались мы типично ночными придонными рыбами. Правда, осенью, когда вода уже окончательно холодной становится, можем и днём активничать, кушать, то есть.

— А что вы, налимы, кушать изволите? — вежливо поинтересовался я.

— А кушаем мы и раков, и лягушек, и рыбёшку всякую мелкую, — пояснил налим. — И чем прохладнее вода, тем больший у нас аппетит!

— Но ведь самой прохладной вода не осенью, а зимой бывает, — заметил я.

— Да уж, зимняя пора для нас — сплошной праздник! — мечтательно произнёс налим. — Мы даже нерестимся зимой, и, как все тресковые рыбы, самки наши огромное количество икры мечут (до миллиона икринок и даже больше…). Казалось бы, налимов при таком икорном изобилии должно быть в наших водоёмах — видимо-невидимо! Ан, нет!

— Почему? — спросил я.

— Ибо много охотников на нашу икру среди рыб имеется! — с горечью пояснил налим. — И окуни, и ерши, и даже плотва целыми стаями сплываются со всех сторон на вкусное и, главное, дармовое угощение. Да и, чего греха таить, мы, налимы, тоже не упустим случая собственную икру слопать.

— А расскажи лучше о своей внешности! — решил я поменять тему разговора. — Вообще-то, я тебя вижу, но ты для читателей моих будущих поведай!

— Внешне я, налим, на молодого сома похож, хоть мы с ним даже не родственники, — принялся описывать свою внешность налим. — Голова плоская, чешуя настолько мелкая и глубоко сидящая, что её и нащупать трудно. А вот что касается окраски…

— Вот, вот! — подхватил я. — Давай про окраску свою!

— Есть налимы тёмные, почти чёрные, а есть пёстрые (мраморные), — пояснил налим. — И чем моложе налим, тем он темнее…

— А теперь про размеры? — попросил я. — Сразу видно, что вы, налимы, рыбы крупные!

— Это точно! — польщено кивнул налим плоской своей головой. — Первое время, после выхода из икринок, мальки наши очень быстро растут, потом, правда, рост их резко замедляется. Но всё равно, — хвастливо добавил он, — могу со временем вырасти свыше метра с весом до 30 кг и более!

— Здорово! — вскликнул я. — За это наши рыболовы тебя и любят!

Налим ничего не ответил и вновь под корягу забился, а я понял, что сморозил сейчас большую глупость.

— Извини! — крикнул я, подплывая к самой коряге. — Тем более, что я и не рыболов вовсе!

Если честно, был я когда-то (в детстве ещё) заядлым рыболовом, но налиму зачем об этом сообщать…

— А знаешь, за что меня рыболовы в первую очередь любят? — отозвался из-под коряги налим. — За то, что у меня, как и у всех тресковых, большая печень (10–15 % от общего веса), да и мясо чрезвычайно вкусное и жирное. Вот за это и любят, только я от этой их большой «любви» далеко не в восторге!

На том и закончилась, вернее, оборвалась моя беседа с налимом. И сколько я не извинялся, сколько не умолял, не выплыл более налим из-под своей коряги для продолжения беседы, даже не ответил мне ничего. Поплыл я тогда далее… как вдруг!

Выплывает откуда-то из подводных зарослей маленькая рыбка и путь мне перегораживает.

— Стой! — восклицает грозно. — А не то, как уколю!

Присмотрелся я внимательно к рыбке. Рыбка, как рыбка, не длиннее моего пальца, красивая, правда. Спинка синеватое, брюшко красноватое, глаза ярко-синие. А на спине и брюшке острые шипы…

— Ты — колюшка! — обрадовался я, поняв, наконец, что за рыбка путь мне преградила. — А я, признаться, именно тебя и искал!

Вооружён и очень опасен

— Ну, правильно, колюшка я! — не совсем охотно и даже с некоторым подозрением ответствовал очередной мой собеседник. — Точнее, колюшка трёхиглая, потому как и другие виды колюшек в природе имеются. А зовусь так из-за трёх складных шипов (игл), расположенных перед спинным плавником, и шипы эти в приподнятом положении представляют собой весьма грозное оружие. На брюшке у меня, кстати, также подобные шипы имеются, а бока покрыты не слабенькой чешуёй, а самой настоящей бронёй из больших костяных пластинок. В общем, это обо мне, колюшке, можно сказать — «вооружён и очень опасен»…

— Да уж… — пробормотал я, с уважением разглядывая маленькую рыбку. — Как говорится: мал, да удал!

— Что ж, размеры мои и в самом деле довольно миниатюрные! — честно призналась колюшка. — С одной стороны, это хорошо, ибо любители рыбной ловли из-за мизерных размеров на нас никакого внимания не обращают, но с другой стороны — ну, как с такими данными большим хищным рыбам противостоять?!

— Да уж… — вторично пробормотал я. — Трудновато сие…

— Впрочем, когда мы, самцы, икру нашу охраняем, — хвастливо заявила колюшка, — на любого врага самоотверженно бросаемся, невзирая на его габариты!

— Как ты на меня только что? — улыбнулся я, потом до меня ещё что-то дошло. — Постой, так выходит, что у вас именно самцы об икринках заботятся?!

— Вот об этом я сейчас тебе и расскажу, — пообещала колюшка. — Об особенностях нашего размножения. А оно действительно особенное, ибо ничего подобного у прочих рыб белорусской фауны вы не найдёте!

— Расскажи! — обрадовался я. — С удовольствием послушаю!

— Но сначала кратко о том расскажу, — продолжила колюшка, — как у рыб, вообще, забота о потомстве проявляется… Вариант первый: откладывается огромное количество икры, с расчётом, что хоть незначительная часть икринок уцелеет. Пример — окуни, самки которых откладывают за раз до двухсот тысяч икринок…

— А у налима и вообще — до миллиона! — вспомнилась мне недавняя беседа. — Впрочем, продолжай, продолжай… извини, что перебил!

— Продолжаю! — проговорила колюшка. — Итак, вариант номер два, когда икринок

...