Оглавление

«Мы из стекла — горе нам, если мы столкнемся, и все кончено, если мы упадем…»

Фридрих Ницше.

Глава 0. Москва. Враг у ворот

Старик вышел из Лефортово, втянул заросшими ноздрями привычно-невыносимую вонь лужи-Яузы и короткими быстрыми шажками двинулся к Салтыкову мосту. За вдовьим домом послышался тихий, до жути вкрадчивый смех. Смех в ночи, страшнее самого страха! Старик дрожащими пальцами поправил очки и засеменил быстрее. Прямо за спиной кто-то захихикал.

— Хохочущая смерть? — прошептал старик и побежал; быстрее, быстрее, еще быстрее, насколько можно быстрее…

Невыносимо хотелось писать, но старик бежал, бежал, бежал.

У моста он случайно пнул ногой череп, валявшийся на съежившемся от ливней и бурь асфальте, упал, испачкал в грязи свой последний культурный пиджак, разбил очки, поднял голову и услышал нечеловеческий визг у вдовьего дома. Смех стих. Визг резко прервался. Не в силах ничего разглядеть в ночном пьяном мареве, старик прислушался. Странный, незнакомый шум приближался. Ближе, ближе, ближе…

Старик протер глаза, вгляделся вдаль и ужаснулся: прямо по Шоссе Энтузиастов быстро двигалась бесформенная серая масса великаноподобных людей — ни начала, ни конца. Старик зажал рот рукой, стараясь не закричать, но поздно.

Это были не люди! Гигантские голые чудовища, поросшие шерстью, забрызганные грязью и кровью, все в ранах и страшных шрамах, они шли уверенной поступью к центру белокаменной. Юми с губами цвета индиго! Юми…

Чудовища перешли мост, и через час тысячи босых ног уже приближались к Курскому вокзалу. У моста лежали разодранные черные брюки, вельветовый грязный пиджак и изношенные ботинки, а в лужице крови валялись растоптанные очки. Вокруг того, что совсем недавно называлось стариком, а еще раньше — учителем истории и географии Иваном Петровичем Галицыным, приехавшим в Москву из Воронежа к двоюродной сестре, стояли трое юми, отставшие от толпы. Они присели кружком, обнялись и завыли. Грустно, так грустно. Их вой на ходу подхватили сотни собратьев у вокзала.

Уже не грустную, но страшную песню ветер донес до Садового кольца, госпиталя Бурденко и бывшего офиса компании «Яндекс», до «Альтаира» и Соколиной горы, до Екатерининского дворца и торгового центра «Атриум». С пробитой крыши «Атриума» свесился юноша в военной форме, с ужасом разглядывающий проходящую прямо под ним толпу. Вдруг из земного проема, там, где раньше была станция метро Чкаловская, со страшным грохотом вылетел головной вагон электрички и взорвался в воздухе, осветив привокзальную площадь адским огнем.

Юноша оторопел: электричества нет! Нет! Так откуда взялся этот чертов поезд!?

Юми, не оглядываясь, продолжали свое мрачное движение в сторону Университета. Им не было никакого дела до природного живого электричества, поднявшего вагон в высь, ни до пылающего вагона. Вспышка позволила юноше разглядеть чудовищ. От увиденного он потерял самообладание. Порыв ветра сорвал с юноши зеленую военную кепку и понес вниз. Кепка задела кого-то из юми, от толпы отделились трое гигантов и могучими прыжками устремились к входу в торговый центр. Юноша почувствовал их голодные взгляды, перекрестился и шагнул с крыши.

* * *

Проспект Вернадского был бесконечно пуст. Полковник Василий Горлов одиноко возвышался над тяжелыми механическими воротами, профессионально закрепленными посреди баррикады. Массивный каменный забор, упиравшийся в станцию метро «Юго-Западная», поддерживал нелепое сооружение, подкрепленное всяким хламом, вытащенным солдатами из подземки. Блокпост, мать его!

Глядя вниз с невысокой крыши станции, полковник был явно подавлен. Он давно отдал приказ на отступление основным силам, при этом сам остался здесь, возле ворот, в сопровождении нескольких рядовых, которых сам же отправил в подземку.

Разбитая дорога, вдоль нее — порушенные здания, в самом конце проспекта — гигант Ил-96 без крыла и иллюминаторов, мусор и трупы. Мусор и трупы. Гниль и тлен. Почти всё, что осталось от старого мира.

«Похоронить бы по-человечески», — подумал Горлов, глядя на вчерашних защитников станции, но времени оставалось совсем мало.

В ночном небе что-то вспыхнуло. Далеко, видимо, в центре бедной столицы. Раздался звонок. Горлов взял рацию.

— Товарищ полковник, у Курского чертовщина творится, — услышал Горлов взволнованный голос разведчика. — Мы возвращаемся, доложу тогда!

— Давай, солдат, — вздохнул Горлов, понимая, что еще чуть-чуть, и возвращаться разведке будет некуда. — Везде чертовщина. Ни под Славянском, ни в Сирии не видал такого…

Некоторое время Василий Горлов грустно смотрел на свет, оставленный далекой мощной вспышкой в ночном небе. И слушал надвигающийся гул.

— Только эвакуация, мать ее!

* * *

В Центральном штабе, глубоко под землей, командующий Сопротивлением Иван Степанович Хорунжий отдал приказ на отправку «Тигра» на проспект Вернадского за Горловым. Два месяца вооруженные посты Сопротивления с успехом отражали набеги серых чудовищ, и только последние атаки юми закончились поражением сразу нескольких блокпостов. Столица стояла перед лицом жуткой, невиданной ранее угрозы. Даже одного кутузовского глаза хватило бы на то, чтобы понять: Москве не выстоять!

Командующий Сопротивлением, генерал-майор разведки, понуро смотрел на карту, висящую посреди большого мраморного зала. На карте России множество городов были помечены флажками. Флажки были разных цветов, и каждый цвет имел свое значение. Командующий отвел взгляд от карты и, бегло взглянув на потолочную лампу, поднес к лицу руку с зеленым флажком.

«Цвет жизни, — пронеслось в голове командующего, — где ж ты есть?»

Послышались торопливые шаги. Дверь с шумом распахнулась, в мраморный зал влетел краснощекий майор. Он тяжело дышал.

— Товарищ командующий, разрешите обратиться?

— Валяй.

— Мы нашли лодку. Пока только координаты. Связь не очень, прерывается иногда, но говорить можно, — задыхался майор.

— Молодцы! — похвалил Хорунжий, медленно поднимая оживший взгляд на офицера. — Где она? И что с часами?

— Она в Воронеже. На часах 20.40.

* * *

На проспекте Вернадского под ногами Горлова начала дрожать земля. Гул нарастал. Полковник поднял голову, с крыши станции метро «Юго-Западная» один из рядовых истошно вопил, бешено рисуя руками крест:

— Их слишком много! Их много. Многооооо!

— Не ссать, сынок! — шепнул Горлов. — Отступать нам некуда, позади Москва.

Он взглянул на бойцов, стоявших рядом: совсем молодые, неопытные еще.

— Уходите, товарищ полковник, мы их придержим! — сказал один.

Василий Горлов сквозь щель в воротах взглянул на проспект.

— Нет, бойцы, поздно. Ничего не выйдет. Они уже здесь.

Словно в подтверждение его слов гул стих. Полковник приблизился к воротам, слегка наклонился и посмотрел в щель — по ту сторону баррикады воцарилась кладбищенская тишина. И вдруг прямо перед ним всплыло изрезанное страшными шрамами лицо. Изо рта чудовища капала слюна, нос провалился, но глаза… Никогда в жизни полковник не видел их так близко… Глаза жили своей собственной, потусторонне-разумной жизнью, они были мудры и красноречивы. Они говорили: Смерть!

— Сэмэ, — гортанно прошипело чудовище.

— Юми, — выдохнул полковник.

Его передернуло. Он расхохотался, отвернувшись от ворот и глядя на перепуганных солдат.

— Юююююмиииии! — заорал он.

— Сэмэ, — снова послышалось за воротами; десятки других голосов подхватили дикий клич, потом сотни и тысячи глоток стали выкрикивать непонятное слово.

— Сэмэ! Сэмэ! Сэмэ! Сэмэ! Сэмэ! Сэмэ! Сэмэ! Сэмэ!

К крикам добавился какой-то новый звук, будто изувеченный металл скрежетал по взлетной полосе. Все ближе, ближе, ближе. Вскоре скрежет стал и вовсе невыносим.

Василий Горлов нащупал в кармане холодную сталь Макарова, но размышлять о превратностях судьбы времени не было, да и никогда он не думал, что сможет оказаться в таком положении. Маяковский, мать его! За воротами баррикады стихло. Тишина длилась чуть меньше минуты, и именно в эти мгновения полковнику показалось, что все, что сейчас происходит, происходит не с ним. Он даже подумал, что чудовища, которые подобрались так близко и тихо, ушли. Иллюзия длилась недолго, ее прервал страшный вой из-за ворот, сопровождаемый все тем же металлическим скрежетом.

Сначала Горлов увидел над баррикадой серые лапы с острыми когтями. Затем чудовища, будто не чувствуя боли, стали срывать колючую проволоку с ограждений. Полковник еще раз взглянул на проспект. Улыбнулся. Чуть помедлив, он поднес пистолет к виску и спустил курок. Сэмэ.

Из прилегающего к проспекту проулка выехал «Тигр», машина остановилась в пяти метрах от лежащего в крови Горлова. Из нее выскочили двое военных и запихали оторопевших солдат в транспортер. «Тигр» развернулся, медленно пополз к проулку, на повороте остановился, и сидящие в нем увидели, как ворота блокпоста снес громадный самолет с потускневшим триколором на борту. Ил-96 прокатился еще с десяток метров и остановился, зацепившись хвостом за каменную стену. Чудовища, которые толкали лайнер в первых рядах, бросились в погоню за «Тигром», но машина скрылась в проулке, беспомощно пальнув в монстров из выхлопной трубы.

* * *

Лодка, место, время — 20.40…

Так год или время? Да какая теперь разница!

Генерал-майор Иван Хорунжий махнул краснощекому майору рукой с зажатым между пальцами зеленым флажком, и они заспешили по подземному коридору в узел связи.

— Теперь мы ее точно найдем…

В узле связи, посередине которого висела такая же карта, что и в мраморном зале, военные склонились над странным предметом. Это был куб черного цвета, сверху покрытый инеем. Казалось, что куб дышит каким-то странным ледяным дыханием, и от этого дыхания перехватывало дух. В середине куба находились большие металлические часы с белым циферблатом и двумя ручками регулировки по бокам. В левом нижнем углу куба серебрилась мелкая надпись — parazIT.

— Ну что, как связь? — командующий азартно сплюнул на мраморный пол, с каким-то отвращением поглядывая на куб.

— Оборвалась, товарищ генерал-майор, — ответил подполковник.

— Часы синхронизировали?

— Никак нет.

— А с «паразитом» этим удалось что-то в архивах найти?

— Никак нет.

— Да что ты мне никакнеткаешь все!? Горлов где со своими?

— Не вернулись пока, но «Тигр» уже на Вернадского.

— Понял… Лодку запрашивайте постоянно, освободите для них частоту. Как приедет Горлов — ко мне его. Сразу ко мне! Срочно ко мне! И еще: свяжитесь с Черновым, узнайте у них обстановку.

— Так точно, товарищ командующий! — ответили офицеры в один голос.

— Отлично! — Хорунжий подошел к большой карте. — Готовьте технику. Послезавтра выходим.

— Куда, товарищ генерал-майор?

Командующий Сопротивлением взглянул на карту, среди массы красных, желтых, коричневых и черных точек нащупал глазами центр Черноземья и с размаху воткнул туда первый зеленый флажок.

— На Воронеж, мать его! На Воронеж.

Глава 1. Воронежа больше нет

С каждой полуразрушенной ступенью, с каждым покоренным этажом бывшей железнодорожной управы Лучник все больше ощущал усталость, падающую на него по мере приближения колокольного боя. Возможно, еще какой-то час, и картина, которую он так часто прокручивал в своем истерзанном воображении за последний месяц, станет реальностью. В 20.40 звонарь поднимется на башню, что стоит напротив управы, возьмется за язык колокола и… Стрела, пущенная из мощного арбалета, поймав поток ветра, пересечет проспект Революции и вонзится в черный балахон. Там, где сердце. И колокол не зазвучит. Не пробьет больше никогда. А человек в черном балахоне, способный одним только взглядом лишить жизни сотни людей, — и тех, кто подвержен Давлению, и тех, кто стойко переносит его, — падет от точного выстрела. И Давления больше не будет! Не будет. Никогда.

Впрочем, Лучник не верил в это. Он усмехнулся, вспомнив одержимость Кочегара идеей остановить безумие, избавить шаткий мир от убийственных скачков, отвергнуть проклятие небес. И в этой одержимости он, Лучник, лучший стрелок округи, ставший живой легендой далеко за ее пределами (во всяком случае, Кочегар, гроза Левобережья, в этом не сомневался), должен был сыграть главную роль. Победить или умереть! А когда на кону жизнь, все прочее — пустяк. Для сотен, тысяч выживших, но только не для него.

Плевал он на эту чертову жизнь! С тех самых пор, как при родах к праотцам отправилась его жена. Плевал, когда прятал в Нововоронеже Антона, своего чудо-сына, когда, не раздумывая ни секунды, бросился на его поиски — через гиблые места, кишащие дикими тварями, мимо заблеванных землянок людоедов, к центру Черноземья. Плевал, когда стоял на окраине Воронежа в заснеженной степи напротив Красных Октябрей — без коня, с одним только луком. Плевал, когда убивал подругу Кочегара. И даже когда умирал в его логове, тоже плевал. Плевал, когда летел на метеозонде с левого берега на правый над зловещей трясиной, когда-то величественно называемой Воронежским морем. Плевал и сейчас.

Поэтому не испытывал Лучник ни страха, ни сомнений, поднимаясь на чудом выстоявшую башню управы Юго-Восточной железной дороги. Знаменитую башню ЮВЖД. Без страха и сомнений! Ведь что может быть страшнее ада вокруг — только ад в собственной голове. И в сердце, лишенном тепла.

— А что если я и вправду остановлю этот кошмар?! — шепнул он и прислушался.

Откуда-то из тьмы управы раздался тихий смех. Будто ребенок хихикал в люльке, радуясь приближению матери. Нет, показалось — лишь ранняя весенняя капель да неуверенный хруст стекла под сапогом. Ни щебета птиц, ни стона зверя, ни людского шепота. Все, как вчера, когда он крался с улицы Манежной к проспекту, к заветному перекрестку. Эти места у ЮВЖД, пропитанные страхом к чему-то нечеловечески дикому, давно осиротели — каждый старался держаться подальше от колокольного звона, хотя понимал, что без него ему конец. Разве что Ликёрка преспокойно соседствовала с колокольней, каким-то чудодейственным образом немного примирившись даже с Давлением. А звон…

Колокольный звон обрушивался на Воронеж внезапно, когда его никто не ждал, и с каждым новым ударом уносил жизни, которых в этом безумном и бездарном мире и так осталось немного. Лет пять назад Давление приходило ровно в 20.40, словно Господь позаботился об удобстве апокалипсиса, в котором оставил место не только боли, но и удовольствиям. Боль уносила жизни, сотни, тысячи, миллионы жизней, а удовольствие плодило не только обычных детей, но и маленьких гениев с губами цвета индиго, которых становилось все больше и больше. Маленькие гении росли и превращались в больших чудовищ. Их стали называть юми.

Первые юми умирали рано, успев изобрести колеса, календари, открыв теорему Пифагора и сочинив ворохи великолепных стихов, которые когда-то уже стояли на полках в виде многотомных фолиантов. Умирали, умудрившись написать удивительной красоты музыку, которую до них уже писали великие композиторы. Позже юми адаптировались к Давлению, болезням. Боль стала их другом. Гениальность уходила с годами, и они, сами не ведая того, превращались в больших, сильных и жестоких человекоподобных животных, которым не нужен был колокол, они забывали чужие-свои стихи, забывали музыку и жаждали мясо…

Колокол всегда бил, предупреждая о надвигающемся Давлении. Звонари чувствовали это приближение, и милостиво предупреждали людей. А люди ненавидели и боялись звонарей, не понимая, свет или тьма породила их.

В последнее время этот звук раздавался все реже и реже, и Лучнику составило много труда предугадать его сегодня. Цель была проста: нет, не остановить Давление, это все сказки. Убить черного звонаря, попасть в подземный мир недостроенного метро и найти сына. Если, конечно, Кочегар не солгал, сказав, что Антон у звонарей. Другого плана у Лунника не было.

Снова послышался смех, но уже отчетливее. Жуткий, вымученный смех.

Лучник спокойно скинул рюкзак, присел на поваленный древний сейф и пристроил рядышком потертый черный Nikon, собранный доморощенными умельцами с рабочих кварталов Левобережья. Добрый верный друг, прошедший неоднократные испытания на унылых заводских площадках ВАСО, не раз пробивавший стальными стрелами обшивки мертвых самолетов с двухсот метров, но реально пока не пригодившийся в бою. Грозное оружие безумного настоящего, ждущее своего часа, — самопал-арбалет, мастерски сведенный из остатков автоматической винтовки М-16 и титанового скелета Parker Cyclone. Легкий и меткий. Лучник погладил затертый полинялый ремень от давно отслужившей свое фотокамеры. На ремне сохранилась надпись — Nikon. И никому даже в голову не пришло давать другое имя этому смертоносному малышу в день его рождения. Здравствуй, Никон!

— Восьмой этаж, — прошептал Лучник, доставая из рюкзака жестянку с черным кофе. — Кажется, пора…

Он неторопливо отправил в рот пригоршню «коричневой чумы» (так порошок прозвали его недавние друзья Красные Октябри), по привычке поежился от горечи кофе и, наконец, огляделся. В небольшой оконный проем врывались вечерние солнечные лучи, заигрывая со стоящим у облупившейся стены портретом Ленина. Лучник улыбнулся: «Сколько ж вождей наштамповали!? Что в подвалах авиационного, что в мастерских Рудгормаша, что на Шинном заводе. Даже здесь остался!»

Да, хранили Ильичей везде. Каменных, бумажных, холщовых. Железных и даже стеклянных. Как и двадцать, и пятьдесят лет назад. Может, просто по народной привычке. Везде. Но это место было особенным. Сюда редко ступала нога человека, ибо считалось, что имя этому месту — Смерть. Сэмэ, кажется, так называли старуху с косой юми…

Холст в дубовой раме неплохо сохранился, как и другие послания из прошлого. Лебедка разбитого лифта, непонятного назначения прибор со штампом «Made in Austria», метровые стрелки от громадных часов, набор почерневших гаечных ключей, урна для бумаг, железный серп со сломанным молотом, два перевернутых кривых стола и стул о трех ножках, связка ржавых ключей на гвозде, даже сколотая хрустальная пепельница на бетонном полу. Лучник поднял ее, повертел в руках и понял, как же он хочет курить. За последний год он затягивался дважды, и было это незабываемо. Что это были за листья, он уже не помнил, но будоражащий аромат самокрутки он навсегда унес из странного заведения бандитского Левобережья с еще более странным названием — бар «Сто лет одиночества». Напротив Лучника сидел Кочегар с красным революционным бантом на черной кожанке и рассказывал увлекательные истории из прошлого, а потом брал трехструнную гитару и затягивал что-то из Хоя. Крепкие парни с Машмета неумело подпевали Кочегару. А над всем этим веселым безумием парил ароматный сизый дымок от раскуренных самокруток.

…Снова раздался смех. Лучник знал: живоглоты рядом. Он чувствовал их мерзкое дыхание, он ждал их приближения на каждом этаже, он жаждал показать им свою силу, не применяя оружия.

— Ну, идите ко мне, уродцы!

Эти мерзкие существа, заражавшие людей странным вирусом, невольные любители полакомиться живой человеческой плотью, были для него не более чем игрушкой. Для подавляющего большинства — хохочущей смертью. Их тихий зловещий смех шел откуда-то с седьмого этажа. Ближе, ближе, ближе…

Лучник сделал шаг к лестничной клетке: по отбитым ступеням прямо к нему медленно крался грязный подросток-оборванец, его губы были перепачканы желтой слизью, голова странно подергивалась из стороны в сторону, взгляд блуждал и никак не мог сконцентрироваться на Лучнике. Но оборванец очень старался! За ним ползли два живоглота постарше. Они тошнотворно засмеялись при виде жертвы, из перекошенных ртов закапали слюни. Снизу за Лучником с любопытством и испугом наблюдала худющая высокая женщина — в ее руках была истерзанная кукла, которую она то и дело прижимала к своим голым отвисшим грудям.

Лучник шагнул навстречу живоглотам. Женщина истерично засмеялась, подросток попятился назад и, споткнувшись о ползущих, упал. Один из живоглотов зарычал, но тут же заткнулся и отвел взгляд. Лучник бросил в него пепельницу.

— Кыш! — шепнул он и сплюнул.

Живоглоты, будто почувствовав грозную силу, не раз спасавшую Лучнику жизнь, отступили. Он поднял голову — пора двигаться дальше. На ступенях он наклонился за маленьким, чудом уцелевшим осколком зеркальца, припрятал его в рюкзак и, наконец, ступил на открытую, залитую весенним солнцем площадку последнего, девятого этажа. В небо уходила металлическая винтовая лестница, последнее напоминание о знаменитом некогда шпиле ЮВЖД, образце сталинского стиля. Лифт давно уже никому не помогал преодолевать 70-метровый путь вверх — к великолепию воронежских панорам, да и от панорам-то мало чего осталось. Как и на прочих этажах, здесь все стороны света были открыты для обзора. Только там, ниже, всюду зияли пустые окна-глазницы, а здесь, над головой, было чистое циановое небо, под ногами — подтаивающий снег, и с четырех сторон над площадкой возвышались каменные «трезубцы», за которыми можно было удачно укрыться.

Пригнувшись, Лучник прокрался на самый угол площадки, сбросил рюкзак и выглянул из-за каменной глыбы. Соседняя башня с колокольней была пониже шпиля ЮВЖД — удачней места для стрельбы и представить было невозможно. Видимо, оставалось минут пятнадцать — вполне достаточно для того, чтобы занять позицию, натереть тетиву воском, затаить дыхание и спустить курок. Впрочем, можно было бы спеть еще какую-то песенку, к примеру, ту, что когда-то горланили с лучшим другом, пьяные и счастливые:

А сегодня я воздушных шариков купил,

Полечу на них над расчудесной страной…

Спеть шепотом, чтобы самому едва расслышать. Но он не стал этого делать. Не потому, что не умел петь, а потому, что помнил слова Октябрей: «Будь осторожен. Звонари могут за триста метров услышать, как ты пукнул!»

Лучник потянулся к арбалету и вздрогнул. Краем глаза он ощутил какое-то движение — там, внизу, в бывшем сквере за поваленным императором Петром прятался человек. Лучник отработанным движением зарядил стрелу, направил арбалет вниз и прильнул к оптическому прицелу. Да, за Петром притаилась девушка. Военная форма 90-х, в руке нож, светлые волосы под защитного цвета банданой. Девушка не видела Лучника, глядя на колокольню. Не видела она и крадущихся к ней живоглотов.

Лучник пригляделся: девушка как две капли воды была похожа на… Но этого не могло быть! Нет. Его мозг еще не успел взорваться от увиденного — время все расставило по своим местам.

20.38. Лучник увидел, что девушка находится на расстоянии прыжка живоглота, который подкрался к ней сзади. Секундная оторопь закончилась резким ударом боли в затылке, потом еще и еще. Лучник заставил себя прогнать боль и успокоиться. Потянулся к рюкзаку, но на жестянку с кофе не было времени. Он снова прицелился в девушку — их взгляды пересеклись. Она смотрела на него. Прямо на него! В упор. Да, сквозь линзу оптического прицела она сверлила его своим взглядом… Нет, не с ненавистью и страхом — с превосходством охотника, почуявшего жертву, будто говорящего: «Ну, попробуй, попади в меня!» Лучник, не раздумывая, выстрелил. Девушка увидела, как в пяти метрах от нее в грязный снег упал живоглот с дыркой в черепе, а чуть поодаль к стволу дерева стрела пригвоздила другого.

20.39. Миг, и Лучник ощутил на себе взгляд, холодящий кровь. Взгляд мучительный и бесконечно страшный, проникающий в самые потаенные закоулки сознания и выворачивающий мозг наизнанку. Лучник обреченно перевел арбалет в сторону башни, не в силах натянуть вторую стрелу, увидел стоящего на колокольне человека в черном, которого должен был уничтожить, и, прежде чем впасть в забытье, прошептал: «Прости меня, Антон, прощай!»

20.40. С первым ударом колокола Лучник упал на сырой бетон. Жестянка опрокинулась и с глухим звоном покатилась к стене, оставляя за собой коричнево-кофейную дорожку на белом снегу. Но этого Лучник уже не видел.

* * *

— Забудь, такого больше не будет. Никогда…

— Алина, не верю своим ушам! Посмотри вокруг — еще года три и наши силы утроятся. Динамо пойдет за нами, мы приручим Октябрей, сотрем с холма Семилуки и покончим с рабством. Мы больше не будем слышать сводящий с ума ночной смех, мы… Детей нарожаем, в конце концов!

— Замолчи, он, кажется, приходит в себя, худенькая светловолосая девушка в военной форме подсела к пленнику.

— Слушайте, не убьем сейчас — пожалеем завтра! А он нас не пощадит… Да что на тебя нашло, в конце концов? Жизнь он ей спас!!! Да ты сама порвала бы этих живоглотов в два счета. Влюбилась, дура?

— Алин, Рыжь права. Впрочем, пусть себе живет, но арбалет… Его надо забрать. Уж я-то знаю толк в оружии с детства! Ты когда-нибудь такой видела?

— Нет, Сова, я не видела таких арбалетов. Но я клянусь — убью, если тронете стрелка… Ладно, черт с вами, я согласна на жребий.

Мужчина заворочался. Тщетно попытался оторвать голову от какого-то мешка, прислушался:

— Алина, у тебя всегда выпадает «решка». Я требую переброса!

— Выпало, и все тут. Тяните дрезину.

Костер мягким всполохом озарил холм, на котором сидели три девушки. Огонь не давал замерзнуть, но треск горящих веток мешал расслышать все, о чем они говорят. Мужчина попытался совладать с безумной головной болью, но не тут-то было: боль лишь усиливалась по мере отступления сна. Да и сон ли это был? Он слышал голоса, но уже не мог разобрать ни слова. Даже просыпающийся разум отказывался служить ему, и Лучник отчетливо ощущал беспокойство, неприсущее ему.

Его приподняли и подтащили ближе к костру. Двойной удар — скачок АДа (так иногда называли Давление — и артериальное, и атмосферное) и взгляд звонаря — все это непременно убило бы обычного человека, но девушки даже не предполагали, что перед ними тот, кто за два коротких дня умудрился стать легендой. Живой легендой нового мира!

Несколько часов назад, когда вечерний колокол стих, девушки, придя в себя, поднялись на девятый этаж башни железнодорожной управы, по пути убив нескольких живоглотов, обнаружили там человека с рюкзаком и арбалетом, спасшего Алину метким выстрелом, дотащили его без приключений до дрезины, спрятанной в районе вокзала, и довезли до парка Динамо. Там они узнали от дозорных пауков, что накануне кто-то перелетел на воздушном шаре через водохранилище, и этот кто-то, возможно, их добыча. Человек, которого пощадил звонарь. Валькирии, так их еще лет десять назад прозвали Красные Октябри, ровным счетом ничего не понимали, но старшая «тройки» — Алина, решила, что Лучнику нужно дать шанс. И оставить его в живых. А жребий… Он всегда был на ее стороне.

— Тебе повезло, умрешь не сегодня.

— Не трогай, Рыжь! Дай лучше ему немного кофе, кажется, он этим спасается, — Алина протянула рыжей жестянку, достав ее из рюкзака пленника.

— Ладно. Пасть открой.

Холодные сильные руки разжали ему челюсти и всыпали в рот горький порошок. Мужчина закашлялся. Сплюнул.

— Глотай, легче станет.

До него дошло, что он начал разбирать слова, понимать их смысл. Где-то вдали слышался странный гул. Мужчина попытался сам произнести что-то, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Попробовал сфокусировать взгляд на одной из незнакомок, но с этим было сложнее — троица то сливалась в одно невнятное целое, то вновь расслаивалась, превращаясь в аморфное нечто. Троица прошептала:

— Тебе лучше?

— Да, — выдавил из себя Лучник.

— Как тебя зовут?

— Герман, — тихо ответил мужчина и сам удивился своему ответу.

«Почему Герман? Разве это мое имя? Разве так меня звали раньше?»

Лучник задрожал. Нет, не от ночного весеннего холода, — от осознания того, что он ничего не помнит. «Какие еще братья? Кто я и откуда? Кто эти чертовы бабы? Почему ночь? Костер? Боль в затылке? Горечь во рту?». И память ушла…

— Какой на хер Герман?! — завыл он.

Одна из девушек ударила его по щеке.

— Хватит выть. Выжил — не ной. Мы оставим тебе твой рюкзак. И лук твой оставим. С рассветом тебя заберут добрые люди, подлечат и отпустят на все четыре стороны. Даже спрашивать не будут, кто ты и откуда. А пока — просто заткнись.

— Рыжь, — обратилась к ней та, что стояла слева, — нам пора. Дай мне пару минут, я хочу спросить у него кое-что.

— Он твой, — засмеялась Рыжь, — оседлай его как следует! Ждем на дрезине…

К Лучнику приблизилась одна из девушек:

— Меня зовут Алина, — она внимательно заглянула в его глаза. — Ты кажешься мне знакомым. Мы где-то встречались? Может, в прошлой жизни? Или во снах?

— Я не помню, — прохрипел Лучник, — ничего не помню. Совсем ничего.

— Это пройдет… Ты бывал когда-нибудь в Нововоронеже? В городе атомщиков.

— Не помню.

Алина отвернулась, ее подруги выставляли на рельсы дрезину.

— Ты хотел выстрелить в звонаря? Ты помнишь звонаря?

Лучник повертел головой.

— Ты хотел убить его, Герман.

— Я не знаю никакого звонаря.

— Ладно, давай, Герман, мы еще обязательно увидимся. Я уверена в этом.

Она взяла его за руку, и он почувствовал ее тепло. На секунду он поверил, что они действительно знакомы, но ничего не смог вспомнить. Тепло было родным и таким знакомым, но ощущения быстро ускользали от Лучника. И вскоре совсем исчезли. Начинало светать. Алина поднялась и откинула прядь светлых волос, обнажив на шее странный рисунок — мертвая голова, возлежащая на знаке бесконечности. Перехватив удивленный взгляд Лучника, Алина пояснила:

— Это тату, нам обязательно носить ее. Перевернутая восьмерка и череп, знак Восьмой Марты…

— Что? — переспросил Лучник.

— Извини, долго объяснять. Придет время, память вернется. Кстати, я хочу оставить тебе кое-что. Во-первых, твой арбалет под рюкзаком, из рюкзака мы ничего не брали. Во-вторых, это тебе.

Алина отцепила значок ГТО от своей груди и засунула в боковой карман его куртки, поднялась.

— Это талисман. Еще пригодится. Ну ладно, до встречи! Меня ждут…

Лучник непонимающе кивнул, потер руки, будто стараясь удержать подольше ее тепло, и спросил: «Когда?» Но Алина его уже не слышала.

Три девушки в военной форме со среднего размера ножнами на мощных ремнях ловко вскарабкались по щебню на железнодорожную насыпь к механической дрезине. Шестерни заскрипели, дрезина тронулась. Лучник некоторое время безучастно наблюдал за удаляющимися от него девушками, и когда те совсем исчезли из вида, он помахал вслед рукой.

«Будем знакомы, Герман», — про себя произнес он, привстал, осмотрелся.

Уже совсем рассвело. Он сидел на чугунной крышке люка, которого не наблюдалось поблизости. Рядом валялся рюкзак цвета хаки, из-под него торчал какой-то черный предмет. Герман потянулся к нему, ухватился за ремешок и дернул. На ремне была надпись Nikon. Из-под рюкзака появился сначала приклад, потом оптический прицел, а затем нечто, напоминавшее лук.

— Вот это дура! — удивился Герман и попытался подняться.

Это оказалось гораздо легче, чем он себе представлял. Боль в голове почти улеглась, он выпрямился, увидел метрах в двухстах от себя какое-то полуразвалившееся каменное здание с надписью «АМО», старую разбитую дорогу, местами запорошенную поздним весенним снегом и одним концом утопающую в тоннеле, и поваленные на ней телеграфные столбы. За зданием зеленели бесконечные сосны, а вдали над ними грозно зависло покосившееся Чертово колесо.

В той стороне, куда уехали незнакомки, возвышались голые разномастные деревья, из-за которых торчали какие-то старые здания. Их было немного, в отличие от противоположной стороны, где безлюдные дома с оторванными крышами и сметенными верхними этажами напоминали постъядерный пейзаж из «Сталкера».

— Сталкер? — Герман безуспешно попытался вспомнить, что это или кто.

Вдали виднелись какие-то башни, перекошенные антенны, покосившиеся столбы. А как насмешка над тлеющей жизнью — между мертвым городом и Германом — кирпичный низенький забор, соединенный металлической аркой без ворот и вывеской «Добро пожаловать!» Вдоль забора — кучки кирпичных осколков и битого стекла. А рядом — поваленный проржавевший микроавтобус, на капоте которого кто-то выцарапал: «Северяне — лохи».

— Вот черт! Вокруг меня хаос, а я спокоен, как танк! Идти-то куда?

Герман понял, что вспоминать и понимать что-то бесполезно, если даже слово «танк» для него загадка. «Само придет» — решил он и, пошатываясь, стал подниматься на насыпь. Вдруг сбоку, в кирпичах, что-то хрустнуло. Герман застыл вполоборота, мысленно рассчитывая расстояние до забора и автобуса. Метров 25—30. Он не знал, что делать, но руки опередили разум: он резко выхватил арбалет, молниеносно справился с тетивой и стрелой и, рывком повернувшись на звук, спустил курок. Даже не целясь! За горсткой кирпичей что-то жалобно пискнуло. Герман приблизился к забору и увидел, как в предсмертных конвульсиях бьется громадная крыса, пришпиленная стрелой к старому кожаному ботинку.

— Одуреть! — удивился Лучник, разглядывая чертову тварь; он не знал, чему больше удивляться — то ли столь меткому выстрелу и быстрой реакции, то ли неимоверным размерам убитого грызуна. — Неужто радиация?

Впрочем, едва ли. Незнакомки, да и сам Герман, вроде как признаков мутации не имели. Две руки, две ноги, уши, нос. Он пощупал себя между ног и улыбнулся — все на месте! Он вспомнил про жестянку с кофе, книгу, подаренную ему Кочегаром. Кто такой Кочегар? Неужели возвращается память? Герман попытался вспомнить что-то еще, но тщетно — мысли путались между девушками, дрезиной и теплом рук Алины. Герман без лишних эмоций стряхнул со стрелы крысу, придавил ее большим камнем и двинулся обратно к потухшему костру.

Уже с рюкзаком он, наконец, взобрался на насыпь и обомлел. Там, за железной дорогой и порушенными постройками, открывался удивительный и одновременно чудовищный вид. Как ребенок, только познающий мир, Герман выронил из рук арбалет и рюкзак, попятился назад и чуть было не споткнулся о камень. Перед ним бешено несла небольшие льдины широкая река, имени которой он не знал. Образуя пенистые волны у берега, река издавала дикие звуки и напоминала живое раненое существо. Над рекой слева и справа возвышались разорванные пополам мосты, а на другом берегу, казалось, поселилась сама смерть. Там, среди корявых деревьев, громоздились черные высотки. И все бы ничего, да вот только все они были мертвы, будто после бомбежки. Разрушенные здания свидетельствовали о том, что случилось нечто невообразимое, неподвластное уму и сердцу, а взошедшее над всем этим кошмаром солнце скорее подчеркивало всю нелепость пейзажа, чем радовало глаз. Герман прищурился — действительно, где-то вдали на том берегу стоял столб дыма, такой же неподвижный и безжизненный, как и забытые богом многоэтажки.

— Вау, — выдохнул Герман и опустился на рельсы. — Я в аду?

В той стороне, куда уехали незнакомки, виднелась табличка с надписью «Станция Березова ща». Герман взял рюкзак, высыпал содержимое прямо на щебенку и, присев, осмотрел пожитки: жестянка (гремит еще!), зеркальце, засохший ломоть хлеба, консервная банка «Завтрак туриста» и… книга. Потрепанный томик какого-то Мандельштама. Герман открыл книгу на странице, заложенной сухим кленовым листом и, прежде чем погрузиться в сон, прочел:

«Дорогой Корней Иванович!

Я обращаюсь к вам с весьма серьезной для меня просьбой: не могли бы прислать мне сколько-нибудь денег. Я больше ничего не могу сделать, кроме как обратиться за помощью к людям, которые не хотят, чтобы я физически погиб.

То, что со мной делается, — дольше продолжаться не может. Ни у меня, ни у жены моей нет больше сил длить этот ужас. Больше того: созрело твердое решение все это любыми средствами прекратить. Это — не является «временным проживанием в Воронеже». Я — тень. Меня нет. У меня есть только одно право -умереть. Ничего больше нет. Ни страны, ни людей. И когда я выхожу на улицу погулять в парк за Фридриха Энгельса и наблюдаю кормящих голубей старушек, когда я пытаюсь написать хоть две строчки стихов о них, у меня ровно ничего не выходит. Кроме слов: «Воронежа больше нет»…

…И Герман уснул. И приснился ему странный сон. Впрочем, возможно и раньше ему снились странные сны, но их он тоже не помнил. Да и к чему всё это, когда Воронежа больше нет…

Глава 2. Den Druck. Первый сон Германа

Маленький черный мальчик подошел к Богу, такому же черному, как он сам, и спросил его, точно ли он тот, за которого выдает себя. Бог промолчал, лишь выпустив из загонов саранчу под музыку Марли. Клуб опийного дыма смешался с Млечным Путём, навсегда застряв в мироздании. Клуб одиноких сердец…

Мальчик настойчиво повторил вопрос. Бог нелепо закашлялся, и треть земли покрылась трещинами. Марли смолк. Мальчик не унимался — Бог мудро залаял и пометил территорию.

— Это не выход, у них же есть Ной, — засмеялся маленький мальчик, глядя на тонущий мир. — И пламя не выход, и лёд, и желатин, и корона, и бады, и бдсм! Читали, знаем… Выплывут!

Бог сжал кулаки, сквозь чёрные пальцы засочилась кровь. Но, чу! Бог изменился в лице: он с восторгом разжал ладони, взглянул на алые капли, снова сжал, разжал, сжал, разжал, сжал, разжал, сжал, разжал и велел Писарю написать то, чему еще не было слов.

— Нет, — закричал мальчик. — Только не это! Смилуйся, Господи!

Но Бог уже не слушал его, изобретая den Druck. И потирал уже окровавленные руки, радуясь страшному творению своему. И сказал он, что это хорошо. А пока Писарь Божий мешал чернила, растягивая время и искажая пространство, маленький черный Бог подошел к мальчику, такому же черному, как он сам, и спросил его, точно ли он тот, за которого выдает себя.

— Нет! — закричал мальчик и превратился в Бога, чтобы отменить den Druck.

Но было ему уже не по силам. Он застонал, как старец, и кончился. И отдал Богу душу.

— Нет Бога — нет проблем, — с нечеловеческой надеждой подумал маленький черный Бог и отправился искать другого…

А был ли мальчик?

Глава 3. Парк культуры и отдыха имени Кагановича

Какой к черту мальчик!? Просыпаясь, Герман попытался склеить сон из осколков памяти, но память сама умоляла: склей лучше меня, зачем тебе этот никчемный дурацкий сон?! Сквозь волшебную дымку грёз послышались чьи-то голоса. Чувство тревоги потребовало: открой глаза, поднимись, возьми себя в руки. Мартовский холод окончательно отрезвил Германа. Он не спешил, он прислушивался, не открывая глаз, стараясь связать воедино каждое услышанное слово. И к черту мальчика!

— Глянь, он там не сдох? — раздался сиплый голос.

— Если сдох, его скарб мой, — второй голос принадлежал мужику помладше.

Послышались тяжелые шаги, и на Лучника обрушился отменный пинок. От резкой боли он окончательно очнулся, но не подал виду. Он не понимал, кто перед ним, он лежал как прежде, нелепо раскинув ноги. Он выжидал, не открывая глаз, что же будет дальше.

— Ну, как он там? — спросил Сиплый.

— Кажется, сдох! — ответил молодой.

— Сдох!? Нам же яйца оторвут за него! Подумают, что это мы его… Пульс проверь.

Зашелестела ткань, щелкнуло что-то металлическое. Лучник почувствовал несвежее дыхание рядом с собой. Потребовалась доля секунды, чтобы нащупать нож под тканью камуфляжа склонившегося над ним человека. Еще мгновенье, и Лучник стоял над обросшим детиной, а лезвие острого ножа, прижатое к горлу, готово было пронзить податливую плоть незнакомца.

— Э-эй, тормози, стой, блин! Свой я, динамовский, вон и Сиплый подтвердить может.

— Тихо, друг! Не спеши, свой он, — подтвердил небольшой седой мужичок в бушлате. — Я Сиплый, а это Газ. Мы не причиним тебе вреда. Нам тебя Алина передала. На поруки, так сказать. Вроде как нужный ты — летать умеешь на шаре, звонарь тебя не кончил. Ведь правда это?

Лучник молча отпустил Газа, тот отпрыгнул от него и со словами «Дерьмовый

сегодня день» принялся растирать шею. Бывает и хуже.

— Не помню я ничего ни про шары, ни про звонарей твоих, — до Лучника дошло, что он совсем не боится этих парней. — Не помню.

Он присел и начал судорожно тереть виски.

— О, крепко, видно, тебя приложило, что ты память свою потерял, — сказал Сиплый.

— Да ни хрена не крепко, — пробурчал Газ, держась за шею. — Вон, видишь, прыткий какой… Э-э-э, как там тебя, Лучник? Да нож-то отдай, а?

Лучник протянул нож Газу. Тот сразу оживился и принялся размахивать им перед небритым лицом незнакомца, мол, контроль над ситуацией в наших руках. Лучник привстал. Мгновенье, и резким движением он выбил нож, поднял с земли и с хитрой усмешкой спрятал в карман своего комбинезона.

— Слабоумие и отвага! — победно шепнул он.

— Пошутил я, отдай, блин, нож, а? — взмолился Газ. — У тебя арбалет есть и стрелы, отдай, а?

— Теперь не отдам, трофей это мой, да и порежешься ты, — сказал Лучник, недоумевая, откуда он знаком с мудреными приемами рукопашного боя.

— Хрен с ним, с ножом, — крикнул Сиплый. — Пошли в лагерь, там у нас лекарь есть, он тебе мозги вправит, а то, не ровен час, порешишь нас и не вспомнишь потом. Да и Пирату, тьфу, Кагану показать тебя нужно, бригадир он у нас здесь, на Динамо. Шеф значит…

Лучник заинтересованно кивнул и молча двинулся вслед за новыми знакомыми. Те шли медленно, то и дело всматриваясь в сторону Чертова колеса.

— Неспокойно что-то сегодня. Давление стукануло, живоглоты активизировались, — пояснил Сиплый. — Я тебе потом напомню, кто это. Да и про других чертей расскажу…

— Что там? — поинтересовался Лучник, видя, как Сиплый вглядывается вдаль.

— Не пойму, какой флаг висит на колесе.

Лучник снял арбалет с плеча и вгляделся в прицел.

— Гля, блин, точно лучник! — восхищенно воскликнул Газ.

— Скорее, арбалетчик, — поправил его Сиплый.

Лучнику было все равно, как называют его эти люди, да и какой прок в прозвище, когда не помнишь своего настоящего имени.

— На колесе два человека и два белых флага, — сказал он.

— Отлично, можно идти дальше, — успокоился Сиплый.

— Кто они, эти люди? Те, что на колесе? — спросил Лучник.

— Да свои они, пауки это. Как бы объяснить? А, во, вспомнил слово. Дозорные! Смотрят тут за всем, что происходит, и нам сообщают, когда надо. Дисциплина у нас тут… Ну что, двинулись дальше?

— Двинулись, — процедил Газ, не спуская глаз с Лучника.

Они пересекли широкую дорогу, уходящую в полуразрушенный тоннель, прошли мимо того самого потрепанного пожаром здания с надписью «АМО». Динамо…

По узкой полоске разбитого асфальта стали спускаться вниз. Миновали былую парковку. Рюкзак, висевший за спиной Лучника на одной широкой лямке, периодически пощелкивая металлическими замками, заставлял Газа, замыкающего шествие, заметно нервничать. Он не успел посмотреть, что там есть, в этом рюкзаке, и любопытство теперь не давало ему покоя, к тому же он лишился своего охотничьего ножа. И обида переполняла парня.

Этот нож был особенным. Он был найден в оружейке — так люди с Динамо называли старый оружейный магазин. Вещи, которые были в ходу у динамовцев, не представляли большой ценности, однако все, что вышло из оружейки, ценилось дорого. Ценилось, прежде всего, потому, что служило долгие годы своим владельцам, позволяя выжить в этом страшном мире, спасаться от казалось бы неминуемой гибели или добывать пропитание. Саперная лопатка, штык от карабина, сам карабин, кастет, кортик, носилки, фляга, часы…

Нож, который забрал Лучник, не был исключением. Его массивная рукоять, сделанная из темного крепкого материала, заканчивалась двумя металлическими упорами. Широкое лезвие было выполнено из серой стали и покрыто странными разводами. Само лезвие было очень острым и, по всей видимости, крепким, судя по отсутствию зазубрин и сколов. В общем, оружейка ценилась и периодически пополнялась новыми запасами, которые затем обменивались на пропитание, инструмент и прочие нужные предметы. Скарб — так называли новые люди свои новые вещи…

За обгоревшим зданием «АМО» начинался забор, секции которого, сделанные из толстого металлического уголка и приваренные к забетонированным трубам, местами сильно облезли и проржавели. Вскоре забор прервался, у проема дежурили трое динамовцев: все в камуфляжах, тяжелых сапожищах, обросшие, этакие зеленые деды Морозы, только вместо мешков с подарками — военные ранцы с торчащими из них стрелами.

Дежурные кивнули Сиплому и Газу, с недоверием рассматривая Лучника.

— За входом лучше следите, черепашки-ниндзя, — на ходу бросил он, снова удивившись незнакомым словам. Один из охранников кинулся было к Лучнику, но Сиплый движением руки остановил его.

— Нельзя, к Кагану он!

Второй забор, густо поросший виноградом и плющом, казался более ухоженным. Создавалось впечатление, что местные тщательно следили за ним, будто по ту сторону находилось нечто, о чем не следовало знать случайному путнику. Лучник замедлил шаг.

Над головой висел разрушенный мост, чудом удерживаемый несколькими высокими опорами. В том месте, где его разорвало, во все стороны торчали куски арматуры, а еще несколько столбов уходили далеко за пределы Динамо.

— Дорога в никуда, — пояснил Сиплый, перехватив озадаченный взгляд Лучника, — так раньше называли этот мост. Еще до Давления…

— Что? — Лучник непонимающе уставился на Сиплого.

— Дорога в никуда это, — угрюмо повторил тот, и они двинулись дальше.

На большой открытой площадке были выложены солнечные часы из разноцветного камня. На плакате рядом значилось: «Воронеж — город-сад». Впереди, там, где начинался высокий холм, другие охранники в потрепанных серых камуфляжах сидели на корточках. Увидев незнакомца, привстали.

— Всё под контролем, — крикнул им Сиплый и, повернувшись к Лучнику, добавил, — источник стерегут. Пойдем, водички студеной попьешь…

Они приблизились к бьющему прямо из холма источнику, роняющему капли в рукотворный бассейн. К воде шли две женщины с причудливыми коромыслами. Они остановились, едва заметив чужака. В их взглядах читались испуг и любопытство. Герман опустил ладони в холодную воду. Умылся. Сделал глоток. Хотел было заговорить с женщинами, но Сиплый дал знак двигаться дальше.

Дорога привела их к лестнице, ведущей вверх к какому-то монументальному сооружению из черного мрамора. Большущие колонны вздымали вверх, а вершину венчало полуразрушенное кольцо из бетона. Гигантская клумба! На кольце сидели трое. Один вскочил, натягивая тетиву и направляя стрелу в сторону идущих. И снова Сиплый успокоил жестом охранников.

Лучник равнодушно посмотрел на бойцов Динамо и задрал голову ввысь: дымчатые облака наперегонки мчались по небу, цвет которого странным образом менялся с ярко-бирюзового на кислотно-синий. Циан. Предвестник перемен. Лучник потер виски. Вдруг холодный пот выступил на его спине, ноги стали ватными. Ощущения были не из приятных. Лучник постарался не показывать виду, но Сиплый, заметив его беспокойство, встревожился не на шутку:

— Неужто опять Давление идет, второй день подряд? Ты в порядке?

Газ тоже занервничал:

— Вчера пятерых забрало, будь оно неладно!

Лучник пропустил слова мимо ушей, удивившись тому, что он вспомнил эти ощущения. Но он не мог вспомнить другого: подавляющее большинство людей, доживших до этого времени, были неспособны предугадать скачок, ни вверх, ни вниз; они ориентировались на колокольный звон, который для многих был страшным, но необходимым предвестником физических мук и жутких страданий. После колокольного боя могло пройти несколько секунд. И Давление забирало еще чьи-то жизни… Никто не мог даже предположить, зачем вдруг понадобилось звонарям бить в колокола, предупреждая тем самым людей о надвигающейся опасности. Разве что некоторым приходила в голову мысль, что именно звонари и были «производителями» Давления, иначе как о