Оглавление

Не тратьте жизнь свою на тех, кто вас не ценит,

На тех, кто вас не любит и не ждёт,

На тех, кто без сомнений вам изменит,

Кто вдруг пойдет на новый поворот.

Не тратьте жизнь свою, она не бесконечна,

Цените каждый вдох, момент и час.

Ведь в этом мире пусть не безупречном

Есть тот, кто молит небо лишь о вас.

Автор не известен

Часть I

****

То, что молодой генерал Константин Витальевич Макаров разыскал в одном из московских детских домов Сашу Лескову и, признав её своей дочерью, принял в свою семью, долго ещё было предметом разговора в Городе, особенно в старой его части, который так и называли «Старый Город», где и жил Константин Витальевич. Вспомнили и о произошедшем десять лет назад скандале, который был связан с именем Константина Витальевича и Натальи Лесковой, матерью Саши. Для Города, живущего тихой, размеренной и очень спокойной жизнью, скандал тогда разразился грандиознейший и, конечно, привлёк всеобщее внимание скучающей публики, к тому же участниками скандала оказались высокопоставленные и видные в Городе персоны. И дело было не только в том, что Константин Витальевич на тот момент был уже женат, имел двоих детей и его открытая связь с любовницей могла отразится на его блестящей карьере военного и ученого, пикантность всей ситуации состояла ещё в том, что изначально Наташа Лескова была невестой друга Константина Витальевича — военного врача Игоря Борисовича Богданова.

Со своей женой Ольгой (Сольвейг по паспорту) Станиславовной Стояновской Константин Витальевич познакомился в Москве, когда учился в Военно-воздушной инженерной академии имени Н. Е. Жуковского, познакомился в компании своего старшего брата, и это была роковая для него встреча. Он был сражен какой-то болезненной, мучительной любовью к этой роскошной жгучей брюнетке с огромными ореховыми глазами, она имела над ним страшную власть. Для него, совсем неопытного юнца, это была первая любовь, любовь горькая и унизительная.

Красавица-полячка дворянского происхождения (чем она гордилась и при случае всегда подчёркивала) ещё в раннем детстве была отдана в детский дом её родителями после их развода. Выйдя из детского дома, она поселилась у матери в престижном центральном районе Москвы на Старом Арбате, но в маленькой комнатке коммунальной квартиры, в институт поступать не стала, а начала искать себе подходящую и выгодную партию. В свои шестнадцать лет Ольга казалась уже опытной и зрелой женщиной и твёрдо знала, что хочет в жизни. Окружённая многочисленными почитателями её красоты, она расчётливо выбирала себе будущего мужа, оценивая положение его семьи в обществе, их материальный достаток, звания и должности родителей, наличие квартиры, дачи, машины и перспективу карьерного роста для их сына, Она словно выбирала себе скаковую лошадь, на которой можно первой домчаться до финиша и отхватить желанный приз. Однако все эти сынки состоятельных родителей, в основном неизбалованные в детстве вниманием родителей по причине вечной занятости отца на работе и неработающей матери своей собственной персоной, но страшно избалованные вседозволенностью и вседоступностью, имеющие всё в изобилии, живущие лёгкой обеспеченной жизнью, ни к чему не стремились, не хотели учится и работать. Единственным и подходящим для неё кандидатом был сын Героя Советского Союза, участника Великой Отечественной войны генерала Макарова Виталия Николаевича и старший брат Константина Витальевича — Николай Витальевич Макаров, который на момент их знакомства уже работал в закрытом секретном учреждении, так называемом «почтовом ящике», имел кое-какие успехи в науке и опубликовал свои первые научные труды. Его единственным недостатком было наличие семьи (жена и сын), но Ольга надеялась развести Николая. Однако циничный Николай только поигрался с ней, посмеялся над её жалкими попытками женить на себе и в конце концов прогнал от себя.

А младший брат Николая Костя — неопытный, романтичный, до смешного (для циничной, расчётливой Ольги он был смешон) благородный юноша — вызывал у неё презрение, хотя открыто она этого не показывала в надежде использовать его в своих женских играх, она хотела заставить ревновать Николая. Костя, надо сказать, был очень завидным женихом (из состоятельной семьи, сын генерала), и многие хотели захомутать его и женить на себе, но их надежды разбивались об его равнодушие. Девочки его не интересовали, он был полностью погружён в физику, химию, математику, к тому же он был застенчивым и не уверенным в себе юношей. «Ботаник», — презрительно отзывались о нём незамеченные им девочки. Он экстерном закончил школу, в 15 лет стал студентом, сделал первый ошеломительный научный доклад, но в 16 лет, когда он встретил свою будущую жену, его блестящая научная карьера пошла под откос.

Ольга играла с Костей как сытая кошка с глупым мышонком: то привлекала к себе и давала надежду, то отталкивала и прогоняла от себя, мучила безразличием и холодностью, хохотала над ним, над его глупыми стихами, которые он писал и посвящал ей. Он осыпал её роскошными букетами цветов, одаривал неприлично дорогими подарками (отец Константина и старший брат почему-то поощряли это знакомство и даже давали ему деньги), она благосклонно принимала их и тут же убегала в Александровский сад на встречу с другим кавалером, а он часами стоял под её окнами, мучаясь дикой разъедающей ревностью, дожидался её возвращения, иногда не подозревая, что она на самом деле дома (подъезд имел два входа) и, потешаясь, следит за ним из-за занавески, проверяя сколько же он может выстоять. Однажды он стойко прождал её под окнами полночи, не подозревая, что жестокосердная красавица уже преспокойно спит. Внезапно проснувшись среди ночи, Ольга подскочила к открытому окну (стояла душная летняя жара) и крикнула ему: «Иди домой, дуралей, не стой здесь столбом, не смеши народ» — и он два часа шёл пешком в своё общежитие (метро уже не работало).

Порой она назначала свидание и ему, но сама не приходила, а иногда назначала свидание сразу двоим (ему и ещё кому-нибудь), наблюдала за обоими кавалерами из-за угла, как они топтались на одном месте и с подозрением приглядывались друг к другу. Через двадцать минут Ольга выходила к ним, брала под руку второго ухажёра, с наслаждением замечая, как вспыхивали огнём глаза у Кости, как тихо кипел, клокотал от обиды и ревности этот робкий, застенчивый мальчик. Упиваясь своей властью над ним, она остужала его холодным строгим взглядом и пальчиком указывала его место в метре от неё, и Костя покорно плёлся за ней. У неё было много поклонников, поэтому её часто сопровождали не менее двух кавалеров: неизменный Костя (вместо собаки) и какой-нибудь изящно ругающийся матом мальчик-мажор в тюбетейке, очередной никчёмный сынок влиятельных и обеспеченных родителей.

Костя впал в чёрную меланхолию и мечтательную грусть, он стал слушать слезливые песенки, начал понемногу выпивать, хотя до этого категорически отказывался от выпивки на студенческих вечеринках. Однокурсники жестоко высмеивали Костю, называли его печальным рыцарем с тоскливым собачьим взглядом и напевали песню из арии Ленского: «Я люблю вас, Ольга». Он мог часами стоять у подъезда своей прекрасной дамы, чтобы хотя бы мимолётно увидеть её. Она иногда пролетала мимо, не замечая его, иногда останавливала на нём свой взгляд, как будто подманивала, но тут же повелительным знаком руки удерживала его на месте и предостерегающе покачивала пальчиком, не позволяя приближаться, иногда она издевательски подзывала его: «Иди сюда, котик мой» — и он кидался к ней. Неуёмная ревность, жгучие сомнения, мучительные страдания — всё было в таком ненормальном количестве, что Костя едва это выдерживал.

И вдруг Ольга сдалась, стала с ним необычайно нежна и внимательна, ласково-влюблённо говорила ему «мой дурачок», с упоением слушала его стихи (на самом деле делала вид, что слушает эту романтическую ересь) и восхищалась его талантом, пока этот глупец наконец не догадался, заикаясь от волнения, страшно робея и смертельно боясь отказа, сделать ей предложение. Она сразу же дала согласие на брак, и через месяц они поженились. Её раскованность в первую ночь, её бесстыдство и то, что он оказалась у неё не первым мужчиной, Костю несколько смутило, ибо в те времена жизнь с мужчиной до брака была редким явлением. Ольга же на его робкие расспросы самоуверенно отрезала: «Не твоё дело».

Через семь месяцев после свадьбы у них родилась дочь Жанна, и сразу же после рождения дочери отношение Ольги к Константину резко изменилось. Её презрение, раздражение и даже неприкрытая ненависть к нему сначала ошеломили Костю. Три года какого-то семейного ада, горячие ссоры, жестокие слова, пренебрежение, демонстративно-брезгливое отношение к его жалким неумелым ласкам и неопытности и зачастую отказ в интимной близости без веского предлога («не хочу», «надоел», «отстань»), а однажды она чуть не проговорилась: «Ты не лев в постели, а мелкий комарик по сравнению с Ни…». «С кем? С кем с ним?!» — с ужасом, страшно бледнея и дрожа от ревности и унижения, со слезами на глазах допытывался Костя. «Ни с кем, ты просто ни с кем не сравним, несравненный мой», — ехидно ответила жена.

Она безжалостно, ядовито высмеивала его самого, его чрезмерную сентиментальность, его глупые слащаво-сахарные стихи, его сокровенные воспоминания, его потаённые мечты о предстоящей семейной жизни, которыми он с умилением делился с ней в пору их жениховства. Она с презрением отзывалась о его восторженной любви ко всему прекрасному — к природе, к музыке, к поэзии; говорила, что не мужское это занятие — охи, вздохи и розовые сопли, а тем более глупые душевные страдания, а все эти «тонкости» — понятия чести, совести, ответственности, долга и так далее — её только раздражали. Костя был поражён тем, как она, используя его откровенность и открытость, была по самым больным уязвимым точкам.

Родители Константина знали, что у сына с женой что-то не ладится, но всегда были на стороне Ольги, уверенные в том, что он просто плохой муж. Костя был страшно подавлен, он пытался понять, постигнуть причину такого отношения к нему, униженно просил жену объяснить, что происходит, что он делает не так, в чём он провинился перед ней. «Да ты до отвратительной тошноты правильный и благородный во всём. Ты не дурачок, ты просто дурак и до ужаса скучный зануда. Да какой женщине нужен такой мужчина? Вместо шляпки тебя носить?» — говорила ему Ольга и упрекала в том, что он, проявляя своё дурацкое благородство и ненужную гордость, не угождал начальству, чтобы подняться по карьерной лестнице, писал за своего брата научные статьи, позволял начальнику присваивать свои научные доклады, уступил своему многодетному приятелю квартиру, которую выделили ему как очень перспективному и ценному специалисту, и они теперь вынуждены ютиться в маленькой комнатке общежития. И однажды в разгаре одной из этих ссор она выпалила ему в лицо:

— Да на что ты способен? Какой ты мужик? От тебя даже дети не родятся.

— Что? Как?

— А Жанна не твоя дочь, дружок, а твоего братца. Неужели ты думал, что мне нужен такой мямля, как ты. Если бы не обстоятельства, не стала бы твоей женой.

Секундная пауза, мёртвая тишина, глаза в глаза, зрачки в зрачки, его плотно сомкнувшиеся челюсти, дрожащий подбородок, раздувшиеся как у дракона на полном выдохе ноздри, жгучей слезой увлажнившиеся глаза и их страшный прищур.

— Но сейчас ты моя жена и изволь исполнять свои обязанности! — взревел вдруг ослеплённый яростью некогда робкий сентиментальный мальчик и набросился на неё как дикий зверь, с треском разрывая на ней платье, и легко как пушинку бросая её на кровать.

В нём проснулась та необузданная горячность, которую всегда пытался сдерживать его отец. Три ночи подряд он безжалостно насиловал её по нескольку раз за ночь, а она, испуганная и восхищённая этой жестокостью, восторженно отдавалась ему, хотя при этом оскорбляла и осыпала бранью, отпихивала, отталкивала, пыталась ударить по лицу и грубо схваченная его огромной лапой за запястья, с заведёнными над головой руками небезуспешно изображала сопротивление его бешеной атаке и наслаждалась неистовой силой его мужской деспотичной власти.

А потом Костя вдруг запил, пропал из дома и даже не появился на службе. Ольга обратилась к Николаю с просьбой разыскать её непутёвого мужа, опасаясь за его дальнейшую карьеру из-за подобных выходок. Она могла бы и развестись с ним, но кому она нужна с ребёнком на руках (ребёнка, впрочем, можно сбыть матери или отдать в детский дом) и где она найдёт себе мужа, который имел бы такую уникальную память, фантастические способности в математике и физике и возможность стать крупным учёным, а значит, надо приложить все усилия, чтобы вытянуть его из этого запоя и сделать из него достойного человека. Через два дня Николай нашёл его, мертвецки пьяного, в каком-то притоне в обществе малознакомых людей с сомнительной репутацией, вытащил из этой квартиры и приволок домой к Ольге. Крепко держа Костю за волосы, Николай окунал его головой в ванну с ледяной водой, пока не привёл в чувства, отхлестал по щекам и уложил отсыпаться. На следующий день рано утром Николай навестил молодую супружескую чету. Между братьями произошёл довольно бурный, но короткий разговор. Костя рыдал, в чём-то обвинял старшего брата, даже пытался наброситься на него. В результате Николай, нанеся ему со всего размаху сильный удар в лицо, встал во весь свой могучий исполинский рост над ним, избитым в кровь, поверженным и жалким, и посоветовал не распускать сопли и вести себя как подобает советскому офицеру, не огорчать свою жену недостойным поведением и не позорить их семью и имя отца.

Константин был потрясён признанием своей жены, страшно потрясён, до нервного срыва, до диких запоев, до мыслей о самоубийстве, и если не сошёл с ума, то благодаря силе своего разума. Он теперь понял, почему его старший брат всячески поощрял его знакомство с Ольгой, а Ольга так быстро дала согласие на брак, и с его помощью они прикрыли свой грех. Он с отвращением теперь вспоминал те счастливые предсвадебные хлопоты, свою окрылённость, свой восторг в предвкушении предстоящей семейной жизни, саму свадьбу, волнение жениха, смущение невесты, поздравления, улыбки, пенное шампанское — всё это теперь мелькало перед его глазами разгульной пляской чертей и ведьм. Он даже не почувствовал подвоха, когда его старший брат, который всегда помыкал им, покровительственно, по-отечески полностью взял на себя организацию свадьбы: ресторан, свадебный кортеж, свадебное платье для невесты, костюм для жениха, свидетели, свадебный торт, тамада, музыка, цветы, кольца, фото- и видеосъёмка, спиртные напитки. Николай даже смог обаять строгую сотрудницу ЗАГСа, которая поначалу категорически отказалась принимать у них заявление, отвёл её в сторону и тихо, по-деловому коротко переговорил с ней. Костя даже не удивился тому, что их, несовершеннолетних, всё-таки расписали, хотя по закону расписывают только в восемнадцать. Исключение делают, если невеста беременна! В этой круговерти он не заметил дьявольской усмешки своего брата и своей невесты над ним, той затаённой злорадной радости от того, как ловко они провели его, слепого юнца и глупца. «Ложь! Ложь!» — думал Костя, яростно разрывая все свадебные фотографии. «Ложь! В каждом их слове, в каждом их действии ложь!» — думал Костя, сжимая изо всех сил руками голову, как будто боль разрывала её изнутри, и стискивал зубы, чтобы не разрыдаться, он уже не мог себе этого позволить.

По ночам в нём просыпался ненасытный жестокий зверь, он ещё любил свою жену, любил сильнее прежнего, а утром его сердце наполнялось отчаяньем и болью на разрыв. Живя с человеком, которого он считал родным и близким, он уже не имел право на слабость, тем более на слёзы, он не мог открыто выражать свои эмоции, обиды и даже желания, делиться своими переживаниями, тем более проявлять нежность и сахарную чувствительность, он из последних своих сил должен был держать лицо, как бы плохо ему не было, а изнутри его выжигала накалённая, до предела сжатая пружина и разъедала невыносимая боль. Он ещё судорожно цеплялся за свою мечту иметь семью и нормальные отношения в семье.

Через какое-то время Константина направили на новое место службы — в Город, откуда он сам был родом. Узнав об этом, Ольга поначалу отказывалась покидать Москву, когда все наоборот стремились в столицу — в центр вселенной, в город сказочных возможностей, где жизнь кипит с утра до позднего вечера, где столько библиотек, музеев, театров, а в его захолустном городишке даже мусорную урну на улице не увидишь, а уж с таким скучным мужем даже в Москве с тоски можно помереть. «Много ты в театры ходишь», — мрачно вдруг отозвался Константин. Ольга в ответ тут же разразилась ядовитой тирадой о том, что из-за его жадности, когда он пожалел денег на няню для девочки, она не может никуда выйти из дома и ничего не видит кроме четырёх стен этой каморки в общежитии, хотя Костя прекрасно знал, что дочь она отдавала матери, которая не могла отказать ей из-за чувства вины перед ней, и посещала великосветские вечеринки, происходившие в том числе и у Николая на квартире; домой Ольга приходила поздно вечером с ребёнком на руках, которого якобы выгуливала, а на самом деле забирала у матери, приходила накрашенная, разодетая в пух и прах (почти всю зарплату мужа она тратила на наряды и украшения), окутанная шлейфом ароматов вина и духов. Когда же он однажды проследил за ней и встретил выходящую из квартиры Николая, она ни мало не смутилась и даже не пыталась оправдываться.

Ольга продолжала устраивать скандалы, доходила даже до истерики, особенно когда узнала, что муж сам попросил об этом переводе, шантажировала разводом. Во время очередной склоки она даже сбросила со стола его тарелку с супом на пол, поскольку муж, придя домой уставший и голодный, уже не отвечал на её выпады. Костя вдруг резко поднялся и, плотно сжав кулаки, чёрной глыбой стал надвигаться на неё. Ольга испугалась его яростного блеска в глазах и попятилась назад, пока не воткнулась в стену, отступать было некуда. Костя вплотную подошёл к ней и тихо, но твёрдо сказал: «Иди собирать чемодан. Завтра выезжаем». Возражать она уже не осмелилась. Эти его редкие вспышки приглушённой ярости начинали её пугать.

Через девять месяцев у них родился мальчик, уже точно его сын, которого Ольга назвала, возможно, и назло мужу, именем своего бывшего любовника, но это уже не задевало Костю. Он вдруг ясно осознал, что Ольга при своей ослепительно-жгучей красоте — холодная, циничная и озлобленная женщина, озлобленная на свою судьбу, на своих родителей, которые, разведясь, отдали её в детский дом. Ослеплённая этой злобой, она даже прогнала своего отца, приехавшего к ней, чтобы увидеть своих внуков, а Костя, ослепленный любовью (скорее страстью глупого наивного щенка, роковой привязанностью и болезненной одержимостью), он долго не замечал этого, он видел только её красивую оболочку, лишенную души и жара сердца.

Он превратился в машину. Он уже не жил, он только работал и работал, службу совмещал с учёбой в Высшей военной академии, начал делать успехи в научной карьере, опубликовал первые научные труды уже под своим именем, что очень радовало его жену и его отца Виталия Николаевича («Наконец-то, за ум взялся»), но не его самого. Боль его обратилась в тяжёлый камень на сердце, он не знал, как избавиться от неё.

Знакомство с Наташей, наречённой невестой своего друга, всё перевернуло в нём, оживило его сердце и вселило надежду на возможность семейного счастья, к чему он всегда так стремился. Он не собирался отбивать у Игоря невесту, он никогда бы на это не посягнул, Наташа сама потянулась к нему, сама расторгла с помолвку со своим женихом, и только после этого они сошлись. Хотя к своим восемнадцати годам Наташа не была девственницей, Костя решил, что она просто успела побывать в горячих объятиях Игоря, и нисколько её не укорял, даже стеснялся спрашивать об этом или уже боялся, учитывая первый опыт. Наташа сама рассказала ему про свою первую школьную любовь с мальчиком-одноклассником и про их «тихие, невинные сексуальные забавы» (по её словам), когда они просто лежали голыми в постели, изображая взрослых, пока его родителей не было дома, и мальчик случайно, не желая того, повредил её. Несмотря на этот ранний сексуальный опыт, Наташа была ещё ребёнком, наивным, добрым и чистым в противоположность Ольге, с бездной милого кокетства и детским проказничеством, и вызывала в нём не столько ураганную, удушающую любовь, сколько нежность и умиление, как к маленькому озорному котёнку. С ней он чувствовал себя сильным и заботливым мужчиной, оберегающим и воспитывающим. Наташа с выражением ребяческой досады, смехом, прыжками и поцелуем, зажмурив свои длинные глазки, всегда прерывала его выговоры и наставления. Милое, очаровательное, взбалмошное дитя.

Твёрдое намерение Константина Витальевича развестись, чтобы женится на Наталье Лесковой заставило вмешаться его отца, Виталия Николаевича. Не достиг его сын ещё тех высот, чтобы позволить себе такое, и даже он, генерал в отставке, при его-то связях и возможностях не смог бы помочь сыну. «Что за детский сад? — кричал на сына Виталий Николаевич. — Ты военный человек — цвет нации, а не озабоченный самец. Для тебя „разведусь-женюсь“ так легко, как чихнуть? Да тебя вызовут в штаб, сразу мозги прочистят и на раз-два отправят в самый дальний гарнизон, где ещё не ступала нога человека».

Замешены и привлечены в этот скандал были все родственники обеих сторон. Из Москвы даже приехал отец Наташи Владимир Петрович Лесков и поначалу, не разобравшись в сложившейся ситуации и расстановке сил, хотел было поддержать свою дочь, но после основательного разговора с отцом и женой Константина быстро сменил свою тактику и стал уговаривать Наташу отступится от намерений разводить семейного человека и ломать таким образом его будущность (в то время развод офицера не приветствовался и означал крах его карьеры). В ответ Наташа купила ему обратный билет до Москвы и попросила больше не вмешиваться.

Против влюблённых были все, в том числе и Николай, за которого Костя писал диссертацию. Николай даже специально приехал из Москвы в Город и сильно избил его, а Костя, хотя и обладал богатырской силой, не мог из-за внушённого с детства его отцом чувства уважения к старшему брату сопротивляться и давать отпор.

Несколько недель Костя был в какой-то мучительной агонии, в страшном угаре борьбы. Он неоднократно пытался подать заявление на развод в суд. Его заявление сначала не принимали, когда же он чуть не зарычал на секретаря, листок, исписанный его нервной, торопливой рукой, всё-таки вязли, но оно осталось без движения, потому что в заявлении была указана не полная информация. Вторично поданное заявление содержало какие-то недостатки по форме и содержанию, к третьему по счёту заявлению не был приложен полный перечень документов и, в конце концов, очередное заявление было попросту утеряно. Костя понимал, что все эти препятствия ему чинят не без помощи отца, что он бессилен перед его властью и его связями, но упрямо не сдавался. Рвал, метал, рычал, огрызался, спорил с родственниками, с начальством и вновь подавал заявление. Он боялся, что Наташа не дождётся его освобождения от этих семейных уз.

Наташа металась между Костей и Игорем. И Игоря ей было жалко, и Косте не давали развод и возможность жить им вместе. Отчаявшись, она вдруг давала согласие на брак с Игорем, их свадьба то назначалась, то вновь откладывалась, но любила она Костю.

— Он мой, мой, — говорила она Игорю после очередного пламенного свидания с Костей.

— Наташа, опомнись. У него семья, дети.

— Ах да, у него, кажется, жена есть. Эта та самая… Зюзя…, — Наташа истерически хохотнула. — Боже мой, я же замучаю тебя. Как же ты хотел жить со мной, зная, что я больна, да, именно больна им? Я не могу, не могу от него оторваться. Ну зачем я его встретила? Эх, кабы мы раньше встретились. Всё не вовремя, и сама жизнь не вовремя. Ну что ты молчишь? Ты очень, очень… ты такой благородный и добрый. Таких, как ты, нужно в Красную книгу записывать и оберегать, как редкий экземпляр. Мне с тобой было бы спокойно и надежно. Но ты меня не сможешь удержать, нет у тебя той силы, что меня удержит, — Наташа вдруг подняла голову и тряхнула головой. — О боже, что я говорю? Ну как ты можешь такое слушать? Гордости у тебя нет. У тебя невесту увели, а ты ещё и помогаешь нам. Господи, помоги мне! Ах, слушай! Может мне в монастырь уйти? Там такое умиротворение и успокоение… как в гробу. Ха-ха-ха, — она нервно засмеялась. — Нет, я там умру от скуки. Ах, не все равно ли, где умирать. Знаешь, мне кажется, что я попала не в ту колею, глубокую, очень глубокую колею, и несет по ней, и не могу из неё выбраться. Или, может быть… сойти с ума? Сумасшедшим можно всё.

Игоря, играя на его самолюбии, упрекали в том, что он так легко отступился от невесты, и пытались стравить с его другом, но он слишком любил Наташу и готов был во всём помогать влюблённым.

Однажды, когда Костя был отправлен в длительную командировку, а Игорь уехал на симпозиум в Москву, Наташа осталась совсем одна без поддержки. Вот тут-то и возник около неё некий Михаил Кузнецов, который начал красиво за ней ухаживать, утешать в её горе, и Наташа, поняв вдруг в один из своих сумеречных дней, что они с Костей обречены, неожиданно и скоропалительно дала согласие на брак с Кузнецовым. Они подали заявление в ЗАГС, был уже назначен день их бракосочетания, причём странным образом им разрешили расписаться не через месяц, как это было положено, а через неделю после подачи заявления (связи решают всё).

По роковому стечению обстоятельств в этот день Костя должен был вернуться из командировки. Он, едва сошедший с поезда, поначалу в первый миг был удивлён, увидев Ольгу с детьми на вокзале, а потом раздражён фальшивостью этой якобы радостной и долгожданной встречи с главой семейства, особенно когда жена вдруг поцеловала его в щёку, чего раньше никогда не делала. На этот поцелуй он не ответил, глаза его сузились и злой огонь сверкнул в их глубине. Ольгу это не смутило, она как ни в чём не бывало доиграла роль примерной и любящей жены, подтолкнув к нему пятилетнюю Жанну со словами: «Иди к папе на ручки. Ты же его так всё время ждала. Она постоянно про тебя спрашивала, Костя». Он подхватил на руки дочь, и счастливое семейство направилось домой. Но даже наличие повисших на нём детей ненадолго удержало его дома. После торжественного, фальшиво-торжественного обеда, он, несмотря на попытки жены под любым предлогом удержать его, поехал на своей новой машине (неожиданный подарок его отца, чтобы задобрить строптивого сына) к Наташе. Костя уже подъезжал к её дому, когда увидел Наташу, выходящую из подъезда в свадебном платье, и обомлел. До ЗАГСа невеста не доехала. Костя посадил Наташу в машину, и они весь день катались где-то за городом, после чего был весьма неприятный разговор с отцом, закончившийся тем, что Виталий Николаевич отнял у сына машину, которая была предназначена для его семьи, а не для прогулок с любовницей да ещё на виду у всего Города. Костю это не очень огорчило, хотя он страстно, самозабвенно любил машины и обожал быструю езду.

И вновь влюблённые пошли по этому адскому кругу: бесконечные угрозы, разговоры, убеждения от заинтересованных родственников, от начальства и даже от друзей Константина, дичайшие скандалы его жены, которые заканчивались разбитой посудой, её провокации, истерики, театральные страдания и театральные же попытки самоубийства, чтобы собрать побольше сочувствующих зрителей.

— Ему развестись не позволят, — говорил Наташе Николай, в то же время присматриваясь к ней и оценивая её девичьи прелести с тайным желанием насладиться этой аппетитной девочкой («может соблазнить эту дуру?»).

— Он не крепостной, — возмущалась Наташа, не замечая этих плотоядных взглядов. — И, в конце концов, он уволится из армии и уже точно будет свободен и от ваших начальников и от вас, и никто не сможет ему приказывать, — и тут она вытянула свой главный козырь: — Я беременна от него, и он уже точно разведётся.

— А от него ли ты беременна, цыпа? Не от своего ли несостоявшегося женишка?

— Нет, совершенно точно нет. Он ко мне не прикасался.

— А Костя в это поверит? Он у нас ревнив, как дьявол, просто бешеный становиться.

— Это подло так говорить, вы… вы…

— Детка, я бы на твоем месте был бы осторожней. Ты же знаешь, если надо, я всё сделаю, чтобы стереть тебя в порошок, как это некогда сделали с твоим отцом. Веди себя тихо и смирно и проживёшь долго и счастливо.

— Не думайте, что я вас боюсь! — негодовала Наташа, отважно и яростно защищаясь от этого страшного человека, хотя и была очень напугана тем, что рядом с ней не было Кости (его опять отправили в Москву в командировку), и она опять осталась один на один с его воинственными и всемогущими родственниками и чувствовала себя по-детски совсем беззащитной. — Меня теперь ничто не остановит.

Несмотря на эту её решимость, всё вдруг закончилось неожиданным и загадочным исчезновением Наташи из Города, после чего все страсти улеглись, вулкан потух, отшумели грозы и затих ураган, оставляя за собой разрушенные судьбы и разбитые сердца. Говорили, что какую-то роковую роль в этой истории сыграла жена Константина Витальевича Ольга Станиславовна, что она приходила домой к Наташе, и они о чём-то около четырёх часов беседовали, но достоверных сведений об этом не было, поэтому ограничились тёмными неясными слухами и намеками. Константина стараниями его отца отправили куда-то в командировку за границу, пока всё не забудется. Куда уехал Константин и где был несколько лет, не знала даже его жена, слышала только, что он был где-то в юго-восточных странах и участвовал в каких-то военных действиях. Поговаривали, что его отец даже рискнул жизнью сына, лишь бы замять этот скандал. По возвращении оттуда Константин уехал в Москву, не взяв с собой жену, и продолжил учебу в Высшей военной академии. Со временем всё забылось и кануло в Лету, а Константин Витальевич вернулся в Город героем, героем Советского Союза, но за какие заслуги он получил эту высшую награду, он никогда не рассказывал. Он быстро взлетел по карьерной лестнице благодаря своим уникальным способностям и сейчас имел звание генерал-полковник-инженер и был директором Военного Научно-Испытательного Института (ВНИИ).

****

Ранним воскресным летним утром 1972 года, когда жаркое солнце ещё не успело раскалить безлюдные, пустынные улицы спящего города, а воздух был ещё прохладен и свеж, на Золотой набережной появился первый человек — мужчина лет пятидесяти с лишним в летнем сером костюме и в фетровой чёрной шляпе. Это был не кто иной, как отец Натальи Лесковой — Владимир Петрович Лесков, только что сошедший с московского поезда. Ни сумки, ни чемодана при нём не было. Бывший известный архитектор, бывший член Союза архитекторов СССР и Международного союза архитекторов, много лет назад он получил очень престижный правительственный заказ на проектирование крупного магазина в Москве, который оказался для него роковым и последним в его карьере. По окончании строительства магазина он был жёстко раскритикован за «порочные излишества в архитектуре» своими же коллегами-завистниками, которые яростно боролись за получение этого заказа, и Владимир Петрович, не выдержав травли, впал в жестокую депрессию и начал спиваться. Даже сейчас он был под хмельком, хотя выпил скорее для храбрости, оставив последние деньги в вагоне-ресторане. Единственный дорогой заграничный костюм уже давно потерял свой вид и полинял, а изъеденная молью шляпа вышла из моды и была не по сезону тёмного, мрачного цвета, но, по мнению её обладателя, придавала ему солидности и была необходима для предстоящего делового разговора. Резким порывом ветра шляпу вдруг сорвало с головы и унесло за решетку набережной реки. «Ах, ты!» — от досады Лесков шлёпнул ладонью по мраморному парапету, глядя на безвозвратно уплывающую от него шляпу, единственную в его гардеробе.

Лесков свернул в Нагорный переулок, вверх, туда, где на холме за чугунной кружевной решеткой в глубине изумрудного сада стоял трёхэтажный особняк, там на третьем этаже жил Константин Витальевич Макаров со своей семьей.

Константин Витальевич в это время пил в своём кабинете свой утренний кофе, выкуривал трубку и изучал письмо, которое только что принесла домработница Вера. Обычный прямоугольный конверт с простеньким банальным изображением каких-то красных цветов, но без обратного адреса и имени отправителя. Константин Витальевич, уверенный в том, что это очередная анонимка или признание в любви неизвестной поклонницы, хотел выбросить письмо, не читая, остановило лишь то, что конверт был с авиапочтовой маркой, а значит, отправлен из другого города. Почтовый штемпель был не очень четко отпечатан и даже размыт, но можно с трудом различить первые три буквы названия города, из которого это письмо было отправлено — М, О, С, и последняя буква А или Л. Между буквой С и последней А или Л оставался промежуток достаточный только для двух букв. «Москва», — решил Константин Витальевич и вскрыл конверт. Письмо было написано на неаккуратно вырванном из ученической тетради листе торопливым и всё-таки женским почерком, но начиналось очень официально: «Тов. Макаров, я Вас не знаю, но надеюсь на Вашу порядочность или хотя бы сострадание к Вашей дочери. Я не стала бы к вам обращаться, но у неё начались неприятности и мне трудно ей помочь. В московский детский дом №2 Ваша дочь поступила всего четыре месяца назад, но сейчас она попала в очень неприятную историю, защитить её некому. Я бессильна против ТОГО человека, он может навсегда исковеркать её судьбу и возможность на нормальное будущее, может, и не счастливое, но сносное. При Вашем положении и влиянии вы могли бы вмешаться, достаточно вашего звонка. Он струсит, я знаю. Вы можете изменить. Хотя бы перевести её в другой детский дом, если вам не нужна. Я надеюсь, что все-таки у вас есть капля совести. Вы поможете своему ребенку, примите участие в судьбе». Подпись «Анна Ковалёва».

Письмо написано сумбурно и торопливо, последние фразы обрывисты, не закончены, где-то перечеркнуты, некоторые буквы были пропущены и уже отсутствовали знаки препинания, а уж понять, о ком и о чём идет речь, было просто невозможно.

Константин Витальевич едва успел дочитать письмо, когда услышал в прихожей лай Цезаря, его молодой немецкой овчарки, которой категорически было запрещено подавать в доме голос, чей-то хриплый бас («Извольте доложить») и возмущенный голос домработницы Веры. Константин Витальевич поспешил к месту происшествия. Входная дверь была приоткрыта, какой-то гражданин дергал за ручку двери, пытаясь пошире её распахнуть и втиснутся в образовавшуюся щель, но Вера тянула дверь на себя, да и собака пугала непрошеного гостя.

— Цезарь, молчать, — тут же призвал к порядку собаку Константин Витальевич. — Вера, в чём дело?

— Этот гражданин говорит, что он к вам. Но он же пьян.

— Я не пьян, мадам, — поправил её Владимир Петрович, а это был он, Константин Витальевич узнал его. — Я чуть выпимши, совсем чуть-чуть, а это другая категория человеческого падения.

— Вера, идите, я сам разберусь.

Владимир Петрович наконец-то втиснулся в дверной проём, задевая косяк двери, ввалился в прихожую и, пошатываясь, поклонился, сожалея, что нет шляпы, которую в самый раз приподнять при поклоне.

— Здр-р-равия желаю, — нагло и развязано начал было Владимир Петрович.

Константин Витальевич не ответил, смутив Владимира Петровича стальным с хищным прищуром взглядом, а поскольку у Владимира Петровича в планах такой приём не значился, он растерялся. Он-то был твёрдо убеждён, что Костя (для него он был ещё Костя) в его тайной власти и будет смущён и поражён, а, может, даже застыдится. Но Константин Витальевич смотрел на него холодно и бесстрастно, выдерживая паузу, достаточную для того, что бы Владимир Петрович занервничал.

— Ты… вы… — промямлил он, не зная как обращаться к Константину Витальевичу, и пристально вглядываясь в его лицо.

Лесков с трудом узнавал в этом суровом человеке некогда вежливого, утонченного кавалера его дочери и судорожно вспоминал заранее приготовленную речь, которая должна была повергнуть Костю в смятение и раскаяние, уничтожить его. Владимир Петрович уже начал терять чувство превосходства и уверенности, а Константин Витальевич даже не пытался помочь ему выпутаться из этой ситуации, ожидая, когда он наконец скажет что-нибудь вразумительное.

— Чем обязан? — в конце концов сухо и жёстко спросил Константин Витальевич.

Владимир Петрович окончательно оробел перед ним и растерянно промямлил:

— Ну-у… я… хотел бы насчёт вашего ребёнка.

— Какого ребёнка?

— Как?! А Сашка.

— Какой Сашка?

— Ребёнок наш… ваш, то есть… Этот… ну Саша… Ну вы же знаете… Наташин. Вы же мне деньги высылали.

Константин Витальевич тут же взял его под руку и отвёл в кабинет.

— Так, быстро, — Константин Витальевич поставил стул посредине кабинета перед своим столом, взглядом велел сесть, и сам сел в кресло напротив. — У вас есть пять минут, чтобы всё объяснить. Кратко и доходчиво.

Впрочем, аудиенция затянулась. Мимолётно оценив роскошь квартиры, наличие прислуги в доме и соответственно высокое положение Константина Витальевича, который наверняка не захочет огласки некоторых эпизодов своей биографии, Владимир Петрович понял, что здесь можно поживиться и очень неплохо поживиться на вполне законных основаниях. Он уже начал приходить в себя, приобрёл былую уверенность в предвкушении радужной перспективы получать немалое ежемесячное денежное довольствие, вальяжно уселся на стул и перешёл на официально-деловой тон:

— Я… мм… у меня, видите ли, нет сейчас возможности содержать нашего… вашего ребенка. Я всё-таки рассчитываю на достойную компенсацию…

Константин Витальевич резко поднялся, не желая выслушивать этот бред, и Владимир Петрович, испугавшись, что с ним церемонится не будут и попросту выгонят, а он отчаянно нуждался в деньгах, торопливо заговорил:

— Нет, нет, подождите, вы должны выслушать меня. Это очень важно. Это же ваш ребёнок, ваш и Наташин. Я вам писал, вы же мне деньги высылали.

— Вот как?

— А разве нет?

— Что с Наташей?

— Гуляет, жизнью наслаждается, а я с её ребёнком должен возиться.

— Где сейчас мальчик?

— Мальчик? А разве был ещё мальчик? А, да, кажется, был мальчик, давно, но он умер.

— Как умер?! («Что он несёт?!»)

— Даже не помню… был он или не был…, — впал в какую-то странную задумчивость Владимир Петрович.

— Саша умер?

— А? Саша? Ах, Сашка. Так ведь девочка.

— Всё-таки девочка?

— Ну да, Сашка. Наташка хотела мальчика, и имя уже наготове было, а вот досталась девка.

— Сколько ей лет?

— Восемь… или девять. Не помню.

— В каком месяце она родилась?

— В июне… не, в мае… э-э-э… ну, жара тогда была под сорок, торфяники горели под Москвой.

— Подождите.

Константин Витальевич позвал Веру, попросил её принести закуски с кухни, быстро сервировал стол, выставил бутылку водки. Владимир Петрович с явным удовольствием выпил предложенную рюмочку водки и закусил малосольным огурцом.

— Я же вам письмо написал, — сказал он, сам уже по-хозяйски подливая себе водку. — Вы, конечно, не ответили, я понимаю, очень заняты, но деньги получал исправно, а потом вдруг перестал.

— Давно писали?

— Ещё в феврале.

— Где сейчас Наташа?

— Сбежала. Нас бросила, главное Сашку мне подбросила, сама гуляет где-то на юге со своим хахалем. Пальмы, море, яхты, рестораны. Уже четыре месяца как не появляется. Я даже в милицию подавал на розыски. Совсем как её мать, по тем же стопам пошла. А ведь сватался к ней знаменитый режиссёр, с женой готов был развестись. Такие подарки дарил! Нет же, и его бросила, сбежала с каким-то проходимцем. А так всё могло бы устроится. И чего не хватает? И ваш братец её обхаживал, очень обхаживал. Мы ведь могли бы породниться. Хе-хе, родственничками были бы. Может быть. Если Николай не врал, да что-то Наташа с ним рассорилась. И что она со всеми ссориться? Не умеет жить, не умеет.

Последняя новость слегка ошарашила Константина Витальевича, но вида он не подал. Владимир Петрович быстро опьянел и уже нёс бог знает что, Константин Витальевич не мешал ему и изредка подбрасывал вопросы:

— Девочка с кем сейчас осталась?

— А она в детском до.., — чуть не проговорился Владимир Петрович и, хотя уже был изрядно пьян, тут же спохватился: — саду.

— В детский сад ходит?

— Да.

— Ей девять лет?

— Да. А что? Ах да, в школу. Но сейчас каникулы. Дома, дома сидит.

— Она одна дома осталась?

— Да. Ну и что, чай, не маленькая.

— Так я вам, говорите, деньги высылал?

— Да, сразу же после моего письма. А разве нет?

— Да. Пейте, пейте. И как часто?

— Раз в месяц, как положено в благородных семействах. А разве нет? — Владимир Петрович силился понять смысл этих странных вопросов, но всё больше пьянел и уже отвечал машинально, а Константин Витальевич не скупился и щедро подливал.

— Какая сумма вам высылалась?

— Сумма? Ах, разве это сумма, разве это деньги, на хорошую водку с закуской не хватит.

— В последний раз когда выслал?

— Уже два месяца как не высылаете, Константин Ник… Василь… ич… — Владимир Петрович пытался вспомнить отчество своего будущего благодетеля, но Константин Витальевич даже и не думал ему подсказывать. — А я ведь последние деньги на неё потратил, а она растёт и растёт. И чего они так быстро растут? Сегодня купил ей платье, а завтра оно уже ей мало. Столько денег на неё уходит, ай-яй-яй. А накормить ещё надо и не просто так, а витамины там всякие: апельсины, яблоки… картошечка…, — Владимир Петрович даже закрыл глаза и благодушно счастливо заулыбался, мечтательно перечисляя все свои любимые закуски под водку: — селёдка с лучком тоже неплохо…

— Допивайте, — прервал его Константин Витальевич. — Пошли, провожу вас.

— А как же мой вопрос? — вдруг спохватился Владимир Петрович, вспомнив, зачем пришёл.

— Решим, обязательно решим. Сегодня же.

— А куда я сейчас пойду?

— На свежий воздух, на скамейке посидите. О вас позаботятся.

Владимир Петрович подхватил недопитую бутылку водки, вложил её во внутренний карман пиджака и нетвёрдым шагом, пошатываясь, вышел из кабинета. Идя по длинному коридору, он постоянно пытался ввалиться в другие комнаты, но Константин Витальевич, взяв его за рукав пиджака, перенаправлял по нужном курсу. Владимир Петрович уже плохо соображал. Он вышел в сад и сел на скамейку под сиренью. Жара. Совсем разморило. К ограде особняка подъехал милицейский УАЗик, из него вышли два милиционера и направились к Владимиру Петровичу, один из них, приложив к козырьку фуражки руку, представился:

— Старший лейтенант милиции Смирнов.

— Угу, — только и смог ответить Владимир Петрович, кивнув головой.

— Ваши документы, гражданин.

— Пож-ж-жаста.

Но достать паспорт из внутреннего кармана пиджака Владимир Петрович уже не смог, вытащил и протянул им бутылку водки.

— Пройдемте с нами.

— Куда? Зачем?

— Пошли, пошли.

Владимира Петровича подхватили под руки, а он уже не имел сил сопротивляться. Его посадили в машину, отвезли в отделение и поместили в отдельную камеру. Константин Витальевич в это время вызвал к себе в кабинет своего девятнадцатилетнего племянника:

— Олег, вот деньги. Купишь билет до Москвы, вечером возьмёшь такси, заберешь из первого отделения милиции Лескова Владимира Петровича, отвезёшь на вокзал и посадишь в поезд. Всё понял?

— Да. А он кто? — не удержался от любопытства Олег.

— Не твоё дело, — осадил его Константин Витальевич. — Можешь идти. И Ольгу Станиславовну попроси зайти ко мне.

Разговор с женой начался с короткого, довольно жёстко произнесённого вопроса:

— Где письмо?

— Какое письмо? — машинально спросила Ольга Станиславовна.

Вопрос этот был, конечно, лишним: Вера уже успела ей доложить о визите Лескова, и она была готова к этому вопросу.

— Ты прекрасно знаешь, о каком письме я говорю. Уточняю во избежание лишних вопросов и для краткости диалога: письмо, которое писал Лесков с просьбой выслать деньги на содержание моей дочери; письмо, которое предназначалось мне и было перехвачено тобой не без помощи, надо думать, Веры.

Ольга Станиславовна ответила не сразу, она знала, Константин Витальевич терпеть не мог никакой лжи и притворства и сразу пресекал возможность, как он выражался, «дурочку играть», задавая недоуменные вопросы «Какое письмо? Не понимаю, о чём ты» и так далее, да и Ольге Станиславовне показалось унизительным перед ним оправдываться.

— Его нет, — наконец ответила Ольга Станиславовна.

— Отличный ответ, главное краткий. Хорошо, продолжим. Как давно ты посылаешь Лескову деньги и сколько?

— Не понимаю, это что — допрос? — поднялась со стула возмущенная Ольга Станиславовна.

— Называй это как хочешь. Можешь поэтическим вечером назвать, можешь игрой в шашки.

— Зачем тебе это нужно? Зачем это всё нужно ворошить? Это отвратительное, гнусное письмо гнусного шантажиста. Я же тебя пыталась оградить от этого, нашу семью. Неужели мне мало того ужаса, что пришлось пережить и…, — Ольга Станиславовна вдруг поняла, что муж почти её не слушает, равнодушно попыхивая трубкой и холодно поглядывая на неё, настолько он пренебрежительно относился к её мнению, но всё же, теряя свой напор и уверенность, она продолжила: — Я надеюсь, что всё это закончилось, и мы больше не услышим этой фамилии. Пусть они не пытаются навязывать тебе какого-то ребёнка, неизвестного, между прочим, происхождения и вешать эту обузу. К тому же…

— Хватит кружева плести, — вдруг прервал её тираду невозмутимый Константин Витальевич. — Ты не ответила на мой вопрос: сколько и как давно ты посылаешь деньги? Прошу кратко и точно.

— Пятьдесят рублей. С февраля.

— Похвально, не сильно поскупилась. Деньги, правда, пошли не по назначению. Не очень ты разумно ими распорядилась, так что я думаю урезать твой бюджет, тем более, что ребёнка я возьму к себе.

— Да ты что! — подскочила Ольга Станиславовна. — Да ты… о, боже! Ты уверен, что это твоя дочь? Он же просто аферист и эта… твоя… бывшая… тоже не промах. К тому же там был этот Кузнецов и неизвестно чей это…

— Не тебе об этом говорить, — жёстко оборвал её Константин Витальевич, хищно суживая глаза.

Ольга Станиславовна на миг растерялась. Она-то знала, на что он намекал, но, к его чести, вслух никогда и ни при каких обстоятельствах её грехи не обсуждал, слишком был порядочным, чем она всегда пользовалась. Взяв себя в руки, она продолжила уже спокойней:

— И зачем тебе эта обуза? Ты это мне на зло делаешь, а будут страдать дети. На меня-то можно наплевать, но ты о Жанне подумай, о Коле, что им придется вынести. Людям-то рот не закроешь. Все на них пальцем будут показывать: «Вот их сестра, то ли сестра, то ли нет». Как ты им будешь объяснять, кто это, откуда она взялась. «Это ваша сестра, познакомьтесь». А вдруг она не нормальная. Они все там не очень…

— Я обсуждать это не намерен и спрашивать твоего совета, тем более разрешения, не собираюсь. Ребёнка я заберу. И не вздумай строить из себя жертву: ты ей не мачеха, она тебе не падчерица. Она моя дочь и только. Всё, разговор закончен.

Ах, как он изменился, повзрослел и стал совершенно чужим и уже неподвластным ей. Где же тот мальчик, тонкий, ранимый, напичканный романтическими, сентиментальными глупостями мальчик, которым она, холодная и расчетливая, никогда и никого в своей жизни не любившая, могла повелевать как презренным рабом, могла мучить, доводить до исступления, заставляя ревновать? Куда исчезло его мальчишество, безудержная горячность и дикая страсть? Когда она упустила его? Когда неосторожно призналась в том, что Жанна не его дочь? Может, это была её роковая ошибка? Хотя после этого неосмотрительного признания он, всегда робевший перед ней, как будто взорвался. Ольга была ошеломлена его напором, его силой, которой в нём не предполагала, и даже прониклась хоть и слабым, но чувством уважения к нему. Нет, он тогда ещё продолжал её любить, любить ещё более ревностно и неистово, порой до жестокости, но не от желания причинить боль и сокрушить её женское тело, а просто от переизбытка чувств, которые уже физический не мог сдерживать, правда, по окончании этой сумасшедшей бури ему нужно было вовремя увернуться от её прелестной ручки, щедро раздающей пощёчины в награду за его старания. И хотя по ночам она была в полном его распоряжении (в мучительно-сладостном плену), утром власть переходила в её руки, он по-прежнему был её рабом, она ещё долго держала его в узде и вдруг упустила.

Когда же он вдруг охладел к ней? Когда ускользнул? И как она позволила появиться в его жизни Наташе, этой рыжей бестии? Ей тогда казалось, что он всего лишь хотел позлить её, заставить ревновать, а всё оказалось так серьёзно, вплоть до развода. Сколько ей пришлось подарить его отцу Виталию Николаевичу, пользуясь тем, что он был явно к ней неравнодушен, обольстительно-заманчивых улыбок и взглядов, чтобы заручиться его поддержкой, и в то же время удерживать его под самыми разным предлогами от нескромных порывов, позволяя, правда, некоторые вольности. Сколько пришлось приложить усилий, чтобы уговорить влюблённого в неё Михаила Кузнецова за соответствующее необременительное вознаграждение, какое только могла дать красавица, обольстить и отвлечь от её мужа Наташу. Сколько пришлось проявить силы убеждения и артистического таланта в том разговоре с Наташей, чтобы разжалобить свою соперницу (а этого унижения Ольга ей никогда не простит) и уговорить не портить ей, её мужу и их детям жизнь, и в конце концов она добилась того, что взбаламутившая их семью Наташа исчезла из их жизни и из Города. А сейчас эта рыжая бестия вновь напоминает о себе своим выродком.

Но власть над Костей Ольга потеряла безвозвратно. После возвращения из-за границы он поразил её своей холодностью, бесстрастностью и суровостью, как будто ураган пронёсся в его душе, не оставляя ни крупицы прежней романтичности, нежности, а главное любви к ней. Страшная животная сила исходила от этого угрюмого, мрачного, совершенно чужого, но такого грозно-прекрасного и привлекательного своим невероятным мужским магнетизмом человека. Он возмужал, ожесточились, огрубели словно отчеканенные в бронзе черты его лица, взгляд, прежде светившийся мягким светом, стал невыносимо пронзительным и тяжёлым, сам он, жёсткий, резкий и властный, перестал считаться с её мнением и не терпел никаких возражений. Первое время Ольге Станиславовне было сложно подчиняться своему мужу и смиряться со своим новым подчинённым положением в семье. Особенно оскорбительно для неё было то, что он не позволил ей полной мере распоряжаться его финансами. Она с трудом привыкала к этому новому мужчине, не зная даже, о чём с ним можно говорить. Все её попытки завести лёгкий непринуждённый разговор заканчивались его очень кратким равнодушным ответом, долгой мучительно-напряжённой для неё паузой и лихорадочным поиском более занимательной темы.

Она не интересовала его даже как женщина (у него теперь была отдельная смежная с кабинетом спальня), а самой напрашиваться гордость не позволяла. Хотя, надо признать, она однажды попыталась как бы невзначай прильнуть к нему, приобнять, прижаться к его мощному богатырскому телу, но он холодно-равнодушно отстранил её. С тоской Ольга Станиславовна поняла: не будет больше этой кипучей, богатой событиями жизни, этих фейерверков бурных ссор, упоения своей властью, головокружительных сладострастных ночей, не изведать ей больше грубой силы его бешеной, обжигающей страсти, этой огненной лавины его дикой, жестокой любви, не почувствовать опьяняющей смеси восторга и страха от его сокрушительной мужской силы.

В конце концов, ей пришлось удовлетворяться только тем преимуществом, какое давало это замужество, то к чему она так стремилась: высокое положение мужа, соответственно и её, как жены, достаток, возможность не работать (она за свою жизнь ни дня не работала), роскошная квартира, дорогие украшения и наряды, великосветские мероприятия, где ты первая, где тобой все восхищаются и завидуют, пытаются завязать более близкое знакомство и выпросить приглашение на день рождения. Ольга иногда забавлялась тем, что вдруг приглашала на свой день рождения какую-нибудь неприметную особу, имеющую не очень состоятельного и влиятельного мужа, но жаждущую во что бы то ни стало проникнуть в «высший свет». И эта особа, польщённая и окрылённая такой оказанной для неё честью, с надеждой на дальнейшее развитие очень выгодных отношений с самой влиятельной дамой Города разорялась на дорогой наряд, в котором не стыдно появиться в таком обществе, и очень дорогой подарок (дешёвый дарить было просто не прилично), снимая со сберегательной книжки накопленные на отпуск деньги и занимая у своих знакомых крупные суммы. Но по прошествии праздника Ольга Станиславовна вдруг становилась холодна и равнодушно-пренебрежительна к своей новой и ненужной ей знакомой и даже как будто бы не узнавала её. А эту особу потом дома ждал страшный скандал, который закатывал ей муж из-за напрасно потраченных денег и пропавшего отпуска, который они будут вынуждены провести не в Сочи на Чёрном море, а на своей даче, и этой «глупой гусыне», как называл её разгневанный муж ещё в течении года до следующего отпуска, ничего не оставалось, как терпеливо сносить оскорбления от супруга и со скрежетом зубов ядовито сплетничать о том, что Ольга Станиславовна на самом деле не имеет никакого влияния на своего мужа, поэтому знакомство с ней не представляет никакого интереса.

Константин Витальевич действительно давно жил своей жизнью и у него был свой круг общения и интересов, а Ольга Станиславовна, как ни старалась, попасть в этот круг не могла, да и сама на дни рождения своих подруг всегда приходила одна, без мужа, оправдываясь его занятостью, всё время поглядывала на часы и говорила: «Нет, он, наверно, уже не успеет, очень много работает, надеюсь, хоть домой придёт не ночью». Все эти оправдания были, конечно, смешны даже для её подруг, тем более при наличии у Константина Витальевича любовницы, которую он не скрывал. Но Ольга Станиславовна всё же продолжала поддерживать видимость хорошего отношения с Константином Витальевичем, зачастую в разговоре бросая фразу «надо посоветоваться с мужем», и усиленно скрывала, что с ним никаких, даже дружеских, отношений нет, и настолько не было никаких отношений, что она ничего не знала о его командировках, даже эта информация была для неё не доступна, он всегда уезжал и приезжал внезапно для неё. Ольга Станиславовна могла только издали следить за своим мужем.

****

Вечером Олег забрал уже немного отрезвевшего и отоспавшегося Лескова из отделения милиции, отвёз его на вокзал и усадил на вечерний поезд. Константин Витальевич сидел в это время с Игорем Борисовичем в ресторане «Аврора» на берегу Джангаровского озера на открытой веранде на пирсе и обсуждал с ним утреннею новость. Упоминание о Наташе так сильно взбудоражило Игоря Борисовича, что ему пришлось заказать двести грамм водки, чтобы справится с волнением. Все эти десять лет он не забывал Наташу, несмотря на то, что женился, и у него родилась дочь. Жена его, Ирина Юрьевна, знала об этой его маниакальной, нетленной любви к Наташе, так глубоко и надолго поразившей его сердце, и бешено ревновала к ней, но первое время этого не показывала. Сначала она долго и упорно обхаживала его, терпеливо выслушивая его историю о несостоявшейся любви, сочувствовала и утешала, потом женила на себе, позволила дать их дочери имя его бывшей незабываемой возлюбленной, но когда почувствовала, что накрепко затянула в свои сети и с рождением ребёнка по благородству души он уже никуда не денется, начала его третировать и перестала с ним церемонится настолько, что порвала и выбросила все Наташины фотографии и раздражалась на любое упоминание о ней.

— Неужели, неужели? — повторял обычно спокойный, даже вялый по натуре, но сейчас страшно разгорячённый Игорь Борисович, опрокидывал рюмку водки и засыпал своего странно равнодушного к этой новости друга вопросами: — Значит у Наташи ребёнок? А сама она где? Что с ней? Замуж вышла?

К их столику подскочил Олег, самодовольно плюхнулся на свободный стул, резво доложил Константину Витальевичу, что Лесков уложен на нижнюю полку тринадцатого вагона четвертого купе на тринадцатое место, и остался сидеть в ожидании благодарности за его старания с надеждой, что его угостят или хотя бы закажут какой-нибудь напиток (неплохо бы коктейль) после его намекающей фразы «Фу, как жарко, пить хочется», и он получит возможность прикоснуться к этой роскошной ресторанной жизни. Константин Витальевич безжалостно лишил его этой надежды: «Олег, свободен».

— А мой ли это ребенок? — спросил Константин Витальевич, когда Олег ушёл.

— Твой, Костя, твой. Не сомневайся, — твердо заверил Игорь Борисович и на немой вопрос Константина Витальевича продолжил: — Я знал, что она беременна. Знаю, знаю, что ты хочешь сказать, ты только выслушай. Твоя жена тоже узнала об этом, она тогда всерьёз испугалась и поэтому приходила к Наташе в тот последний день. Опять были разговоры про твою карьеру, какой ты талантливый, а она всё загубит, и какая вас ждёт жизнь после такого скандала, и так далее. Наташа тогда пообещала, что сделает аборт. Аборт, значит, не сделала.

— Значит, о её беременности знали все, кроме меня. А ты молчал всё это время.

— Тебя тогда и в Городе не было, когда это стало известно. А потом Наташа уже просила не говорить, да и решено всё было. Она не хотела портить тебе жизнь, понимала, чем для тебя всё это обернётся. Я не знал, что она сохранит ребёнка.

— Ладно, что было — то было, что будет — то будет.

— Что ты будешь делать?

— Ребёнка заберу.

— А Ольга?

— Ольга к этому никакого отношения не имеет.

— Ну, может, она будет возражать.

— Её возражения не рассматриваются. На, прочти.

Константин Витальевич положил перед Игорем утреннее письмо, тот внимательно прочитав его, даже подскочил:

— Нужно срочно ехать.

— Срочно не могу, уезжаю в командировку.

— Давай я съезжу.

— Сделай одолжение.

Игорю Борисовичу страстно захотелось увидеть ребёнка той женщины, которую он не мог забыть до сих пор, а Константин Витальевич не проявил ни малейшего интереса к тому, что у него где-то есть дочь и даже не был поражён этой новостью.

Константин Витальевич совершенно отчетливо до мельчайших подробностей вспомнил тот день, тот последний день, когда всё должно было решится. Он шёл домой, полный решимости объявить жене, что подаёт рапорт об увольнении со службы и будет добиваться развода с ней, несмотря на страшное давление со стороны родителей, особенно отца, старшего брата, начальников, даже товарищей по службе — буквально всех, кто увещевал его отступится от своих намерений. Он уже собирался нажать на дверной звонок своей квартиры (ключей у него не было, он бросил их после очередной жаркой ссоры с женой и, сказав «ноги моей больше здесь не будет», хлопнул дверью) и вдруг боковым зрением увидел, как с верхней лестничной площадки вспорхнуло и бесшумно полетело вниз голубое облако: по лестнице сбегала Наташа (она уже около часа ждала его на лестнице этажом выше). «Пойдём, пойдём, мне нужно тебе кое-что сказать», — быстро заговорила она, хватая его за рукав и увлекая вниз, но так ничего значащего в этот вечер он от неё не услышал. Они долго бесцельно бродили по Золотой набережной, Наташа рассказывала ему какие-то весёлые, забавные истории из своего детства и смеялась, хотя глаза её лихорадочно блестели от слёз, но она их быстро смахивала, говорила, что это от ветра, вскакивала на бордюр, взмахивала как птица тонкими руками, закидывала голову и жмурилась на заходящее солнце, подставляя солнечным лучам лицо, как будто впитывала в себя его свет. Как же была прекрасна его рыжеволосая Наташа в этом голубом шёлковом платье, по-детски мила и очаровательна!

Как только Костя пытался ей что-нибудь сказать, она прерывала его, вскрикивая: «Ах, смотри — белая чайка!», или спрашивала: «Тебе нравится мое платье? Оно подходит к твоим глазам. Знаешь, хочу от тебя только мальчика, он обязательно будет похож на тебя, с такими же синими глазами, и назову его Александром — воин и защитник». Наташа склонила к нему голову, уткнулась лбом в его плечо и вдруг резко отступила, прошлась по бордюру, делая балетные па, вернулась, остановилась напротив, посмотрела на него сверху вниз.

— Дай я посмотрю на тебя, — сказала Наташа, запускала свои пальцы в его волосы, крепко обжимая его голову и внимательно вглядываясь в его глаза. — А теперь иди, — он хотел что-то спросить, но она ладошкой прикрыла ему рот. — Завтра всё узнаешь. Завтра. Слышишь? Иди.

Воспоминания эти давно не мучили его ставшее холодным сердце, он помнил только события, но забыл, похоронил все чувства, вызванные этими событиями. Он уже смутно помнил, как на следующий день метался по городу в поисках Наташи, как квартирная хозяйка, у которой Наташа снимала комнату, вложила в руку сложенный вчетверо клочок бумажки со словами «Велела передать», и он рыдал на лестнице, читая её коротенькую в несколько слов записку: «Мы должны расстаться. Не ищи меня. Всё решено». Он не мог понять почему, почему всё рухнуло для него, его мечты о семейном счастье, уюте, вечной любви, когда он был даже готов бросить и карьеру, и военную службу, потому что нашёл того единственного человека, с которым ему было так спокойно. Почему она так поступила и отступилась? Он взревел, как раненый зверь. Он метался, искал её по всему городу, бросил всё, без разрешения уехал к её отцу в Москву, за что потом был строго наказан начальником, но в Москве Наташи не было. Владимир Петрович, отец Наташи, был чем-то напуган и просил больше к нему не приходить.

Он вернулся в Город, ещё не смирившийся, ещё не сложивший оружие. Он вновь вступил в неравную борьбу с этим миром. Домой он не вернулся, жил у Игоря. Оставляя себе незначительную сумму на карманные расходы, он передавал почти всю зарплату своей жене через Игоря и категорически отказываясь даже мимолётно видеться с ней. На Игоря тоже оказывали давление, на него посыпались неприятности на работе (выговоры и придирки по любому не значительному поводу). Костя, понимая, что друг может из-за него пострадать, вернулся жить в свою квартиру, но жил там как квартирант, с женой даже не разговаривал, пытался не разговаривать, та очень умело провоцировала, растравляла и втягивала в долгие бессмысленные споры, хладнокровно наблюдая, как Костя горячится, опять пытается что-то доказать, убедить её в чём-то. Потом он впадал в апатию, валился на кровать, долго смотрел в потолок и молчал. Страшное отчаянье наваливалось на него от своего бессилия перед этой сворой, которые вцепились в него мёртвой хваткой и распоряжаются его жизнью, разрушая его мир. Он оказался в ловушке, в железном капкане, из которого не мог выбраться. Все его метания закончились тем, что стараниями Виталия Николаевича его, строптивого «глупца», попросту отправили в загранкомандировку.

Константин Витальевич, давно чуждый сантиментам, вспоминал это с презрением, с презрением к себе, тогда глупому, наивному щенку, и упоминание об этом ребёнке его не тронуло, не вызвало даже любопытства, но если это действительно его ребёнок, то он, конечно, должен о нём позаботится, всего лишь. Самое неприятное для него было в другом: Наташа через два года сошлась в Москве с Николаем. От какого-то всепоглощающего отчаянья она вдруг кинулась к нему, Николай утешал её, вроде хотел жениться (врал, конечно, он не собирался разводиться со своей женой), даже давал деньги, но потом быстро потерял к ней интерес, насытив свой животную похоть.

****

О том, что произошло в Москве, как и при каких обстоятельствах Игорь Борисович нашел Сашу Лескову, о той цепи странных и невероятных событий, сопровождавших его во время розыска девочки, он никому не рассказывал.

Директор детского дома №21 (не №2, как ошибочно второпях было указано в письме) со странным именем Арефий Эдуардович, даже не взглянув на вошедшего к нему в кабинет Игоря Борисовича, достаточно хамовато-пренебрежительно спросил: «Что Вам?» — продолжая преувеличенно внимательно рассматривать какие-то бумаги, подчеркивая этим свою занятость и важность. Но при упоминании имени Саши Лесковой он оторвал свой взгляд от бумаг, насторожился, напрягся и почему-то спросил: «Вы из прокуратуры?» — и тут же успокоился, когда Игорь Борисович произнес: «Я по поручению её отца…», и с прежним самоуверенным нахальством прервал:

— Ах, вот что. Вы тоже её отец?

— Да нет, не я отец. Константин Витальевич Макаров…

— Что-то у неё много отцов, — продолжал Арефий Эдуардович, даже не пытаясь выслушать Игоря Борисовича. — Приходил до вас ещё один папаша. Правда, сказал, что пока забрать Лескову не может, часто в командировках разъезжает. Куклу вон ей принёс огромную, немецкую. Лескова-то своего отца не узнала, куклу бросила и убежала. Так что, может, вы и не последний…, — он не договорил, поднял трубку и начала набирать номер, потеряв интерес к посетителю.

— Я всё-таки хотел бы…

— Что вы хотели? Если передачу для неё принесли, у секретаря оставьте. Алё, Галочка, ты уже дома?

Игорь Борисович пожалел, что нет здесь сейчас Константина Витальевича, при одном появлении которого Арефий Эдуардовича тут же вытянулся бы в струнку, даже ещё не зная кто перед ним, такое впечатление он всегда и на всех производил. Но всё же отступать Игорь Борисович был не намерен.

— Вы можете отложить свои дела и уделить мне пять минут вашего бесценного внимания? — Игорь Борисович решительно шагнул к столу, вырвал у Арефия Эдуардовича телефонную трубку и положил её на аппарат.

— Что такое? — подскочил Арефий Эдуардович, потеряв всю свою солидность. — Прекратите хулиганить.

— Я до сих пор был безупречно вежлив, но если в дело вмешается сам Константин Витальевич, уж поверьте, он церемонится не будет. Так что у вас есть ещё шанс решить всё мирным путем.

— Какой ещё Константин Витальевич?

— Вот видите, если бы вы внимательней слушали, вы бы уже как пять минут знали, что Константин Витальевич… генерал Макаров, очень известный и влиятельный в высших кругах человек, является отцом Саши Лесковой. Он намерен забрать девочку без всяких бюрократических проволочек, и вы этому должны всячески посодействовать.

— Генерал… Макаров, я слышал, но…, — Арефий явно струсил, ходили слухи, что Лескова дочь какого-то высокого чина, но он слабо в это верил. — Вы что, серьёзно? Вы уверены, что она действительно его дочь?

— Более чем.

— Я думаю, что он… если узнает, он не захочет… Вы хотите её забрать?

— Хочу и немедленно.

— Но это невозможно, это сейчас нельзя… вот так сразу.

— Поверьте, для Макарова нет ничего невозможного.

— Это долгая процедура, документы не в порядке и вообще… Потом, потом, — замахал Арефий руками на пытавшегося зайти в кабинет очередного посетителя, засуетился, зачем-то выдвинул, потом задвинул ящик стола. — А сейчас вы что хотите? Не понимаю, что вы хотите?

— Я хочу увидеть Сашу Лескову.

— Её здесь нет. Она в больнице. Вы понимаете? В больнице. Я сомнева… я думаю, товарищ Макаров не захочет забрать её, если узнает, что она…

— В какой больнице?

— Она больна, она очень больна.

— Ничего, я врач, вылечим.

— Но она опасно больна.

— Номер больницы!

— Шестая, на Ленинском проспекте.

— Отлично, пока от вас больше ничего и не требуется. До свидания. Наше знакомство мы ещё продолжим.

Игорь Борисович направился к дверям. Арефий Эдуардович крикнул ему вдогонку:

— Это психиатрическая больница.

— Что? — Игорь Борисович обернулся в дверях.

— Я же предупреждал, я же говорил. Вы не понимаете всей опасности. Она же ненормальная. Шизофрения. Буйная. С ножом кидалась на воспитателя. Вы понимаете, о чём я? Она опасна для общества. И вряд ли многоуважаемый товарищ Макаров захочет взять её при таком-то диагнозе, это же…

Игорь Борисович уже не слушал его, не разбирая дороги вместо того, чтобы выйти на ближайшую лестницу, он прошёл по коридору к дальнему выходу. Он был ошеломлён, оглушён, раздавлен. Неужели девочка безумна и у неё, у Наташиной дочери, нет никаких шансов. Но он должен её увидеть, хотя бы просто взглянуть на неё, посмотреть в её глаза, возможно, пустые, ничего непонимающие глаза. Константин Витальевич, конечно же, не возьмёт её в свой дом, раз она так опасна, и, скорей всего, не захочет перевези в Город, чтобы определить в местную больницу и взять на себя заботу о её лечении, он и так крайне равнодушно принял известие о существовании дочери — это живое неприятное напоминание о прошлом.

Игорь Борисович ничего не слышал и не видел вокруг себя, он машинально шёл по длинному коридору, не подозревая, что Арефий Эдуардович тихо и воровато прокрался на цыпочках к дверям своего кабинета и, чуть приоткрыв её, зорко наблюдает за ним. Быстрый цокот женских каблучков вдруг ворвался в замутнённое сознание Игоря Борисовича, милый почти детский женский голосок за его спиной короткими обрывками фраз как будто отстучал телеграмму: «Не оборачивайтесь. На площади Маяковского. В три часа» — и мимо него мелькнула и исчезла в дверном проёме какого-то кабинета тоненькая, почти детскую фигурка, он только успел разглядеть простенькое девичье платьице. В три часа он увидел обладательницу этого платья — очень молоденькая милая девушка, почти ребёнок.

— Это я вам написала письмо, товарищ Макаров. Меня зовут Анна, — сказала она, уверенная, что перед ним генерал (она совершенно не разбиралась в военных знаках отличия), и искренне огорчилась, узнав, что это не так. — Ах, как жаль. Что же делать?

— Пройдемте в кафе, спокойно поговорим, — предложил Игорь Борисович.

— А знаете что? — вдруг сказала Анна, когда они уже сели за столик в кафе на улице Горького и заказали по чашке чая, причём она постоянно подсыпала себе сахар, помешивала его в чашке ложечкой, чуть отпивала чай и вновь подсыпала сахар и перемешивала его, и к концу разговора растворила в чае полсахарницы. — Это, наверно, хорошо, что вы не Константин Витальевич, я почему-то опасаюсь, что он не возьмёт девочку. Понятно, что характер нелёгкий, уже с надломленной, израненной психикой. Им-то, сытым и довольным, не понять.

— Вы ошибаетесь. Константин Витальевич очень порядочный человек, и совершенно твёрдо заверил меня, что возьмёт девочку к себе. Но я понял, что она психически не здорова.

— Хм, не здорова, — горько усмехнулась Анна. — Это Арефий больной. У них это оказывается давно практикуется: оправлять неугодных и непокорных воспитанников в психбольницу, их там принудительно лечат, чтобы присмирели. Саша-то не первая. Я учусь в педологическом институте, прохожу здесь практику, — Анна тяжело вздохнул. — Я даже не знала, что такое бывает, я пребывала в своём благополучном мире, в благополучной семье и не знала, что столько брошенных, ненужных детей. Чудовищно жестокие и озлобленные дети. Они выходят из детского дома совершенно не приспособленные к жизни, как слепые котята, они ничего не умею, они не могут даже чай заварить, кипятят на плите чайник и думают, что после этого из чайника польётся заварка. Они не могут создать нормальную семью, они рожают детей и тоже бросают их.

Саша попала в детский дом четыре месяца назад самым загадочным образом. На ребёнка, неизвестно откуда появившегося и вот уже несколько часов сидевшего в холле в обнимку с тряпичной куклой-клоуном и каким-то небольшим плоским бумажным пакетом в руке, долго никто не обращал внимания, пока её не заметила уборщица Клавдия Петровна, человек довольно грубоватый, и, возможно, поэтому её попытка узнать у девочки, кто она такая и что здесь делает, ей не удалась. Девочка молчала и даже отвернулась в сторону. Подошедшая к ним Анна, наверно, вызвала у девочки доверие и на её ласковый вопрос «Ты что здесь сидишь?», она тихо ответила: «Сейчас мама за мной придёт».

— Ты с мамой сюда пришла?

— Да.

— Это мама тебе дала? — указала Анна на бумажный пакет в руке девочки. — Я могу посмотреть?

Девочка кивнула головой. В пакете было свидетельство о рождении Лесковой Александры Константиновны и записка за подписью Натальи Владимировны Лесковой о том, что у неё трудная ситуация, что она не может воспитывать ребёнка и добровольно отказывается от родительских прав в отношении своей дочери.

Первое время Саша очень скучала по дому и по матери, ни с кем не разговаривала и только плакала. Она была девочкой домашней и очень замкнутой и совсем потерялась в этом чужом, незнакомом и довольно неприветливом для неё мире. Дети в детском доме, преданные и брошенные своими родителями, очень жестокие и уже безвозвратно искалеченные, встретили её кто недружелюбно, кто равнодушно. В первое время они даже не обращали внимания на эту диковатую молчаливую девочку, которая постоянно забивалась куда-то в угол или часами сидела в холле в обнимку со своей куклой. Воспитатели детского дома тоже не отличались доброжелательностью и даже применяли изуверские унизительные наказания к своим подопечным: заставляли отжиматься от пола или стоять с вытянутыми вперёд руками до полного изнеможения, заталкивали девочек без трусов в спальню к мальчиками и наоборот, выставляли целую группу по ночам в холодный коридор вдоль стенки за шалости (обычно, это были рассказы полушёпотом ночных детских страшилок о чёрных простынях, летающих гробах и Пиковых дамах) с требованием выдать рассказчика. Старшие дети, глядя на воспитателей, тоже не гнушались истязать младших: обливали холодной водой среди ночи, чтобы просто поржать над испугом спящего, заставляли всю группу плевать в лицо какому-нибудь мальчику, провинившемуся перед ними (зачастую это была вымышленная вина), не выполнившему или неправильно выполнившему их поручение, просто избивали и таскали за волосы. И эта жестокость вновь и вновь совершала свой новый виток, когда младшие воспитанники, подрастая, начинали так же издеваться над малышами.

Но Саша, молчаливая и тихая Саша вдруг проявила странное упорство и упрямство и наотрез отказалась участвовать в подобных жестоких играх и подчиняться произволу, да ещё заступилась за девочку, с которой она подружилась. Воспитательница хотела наказать её за неповиновение, но Саша вдруг ощетинилась, злобно-яростно огрызнулась, как дикий волчонок, сверкая глазками и скаля зубки, сжалась, напряглась и окаменела в своей боевой готовности идти до конца, пусть даже гибельного конца в своих убеждениях. От неё тогда почему-то отступились и решили с ней просто не связываться. Понемногу Саша освоилась, но продолжала держаться особняком и общалась только с одной девочкой — Дианой Крупениной. Эта связь с внешним миром внезапно оборвалась, когда с её новой подругой случилось несчастье: она выпала из чердачного окна и разбилась насмерть. Начались проверки, приезжали многочисленные комиссии, следователь из прокуратуры, и Сашу, которая могла знать истинную причину этого «несчастного», как утверждал Арефий Эдуардович, случая, поскорей отправили в психиатрическую больницу.

— Мы должны её забрать из больницы, — говорила Анна, кусая губы и вновь ссыпая сахар в чай, отпивая его и с недоумением отставляя чашку с приторно-сладким сиропом. — Я не знаю, как это сделать, просто так туда не пускают. Она там как в тюрьме, ей там какие-то, говорят, уколы делают, чтобы была сговорчивей. Но она такая упрямая, ни за что не смирится, они её просто до смерти заколют. Звери они, эти врачи со своей гуманной профессией.

— Не волнуйтесь, Анна. Мы что-нибудь придумаем.

Мог ли Игорь Борисович рассказать, как ночью на территорию психиатрической больницы №6 с воем влетела машина «скорой помощи», из неё выскочили врач (сам Игорь Борисович) и фельдшер и, не давая опомнится и возможность задавать ненужные вопросы, налетели на дежурных санитаров больницы: «В какой палате Саша Лескова?! Быстро! Не спите! У нее острый аппендицит!» — вынесли спящую Сашу на руках из здания, и машина навсегда мистическим образом исчезла во мраке ночи. Всё произошло так стремительно, что по утру никто из дежуривших в больнице не мог объяснить главному врачу, кто вызвал «скорую помощь», какой был номер машины, как выглядели врачи («Как все, в белых халатах»), а может это было просто видение и не было никакой машины, и не было врачей, тогда, где пациент?

Мог ли Игорь Борисович всё это рассказать Константину Витальевичу, мог ли сам поверить, что способен на подобные авантюры, мог ли привезти в Город этот шлейф сомнительной репутации его дочери, а главное дочери Наташи, опасаясь, что Константин Витальевич не примет девочку?

Утром Игорь Борисович позвонил из своего московского гостиничного номера Константину Витальевичу и предупредил, что они немедленно выезжают в Город, а поздним вечером этого же дня он с девочкой покидал Москву. Когда Саша, прощалась на вокзале с Анной, в ответ на её жизнерадостную ободряющую фразу «Теперь у тебя всё будет хорошо» она вдруг очень серьёзно, по-взрослому угрюмо ответила: «Не будет». Игорь Борисович внутренне содрогнулся от какого-то страшного мистического предчувствия и от этого далеко недетского взгляда девочки. Хотя позже он не был даже уверен, что она действительно так ответила и вообще что-то ответила, она была до странности очень неразговорчива.

****

На следующий день рано утром Константин Витальевич встречал их на Вокзальной площади. Высокий, статный, величественный как бог, он стоял около своей под стать ему великолепной ослепительно-чёрной сияющей массой хромированных деталей машины и не спеша, степенно курил. В свои тридцать четыре года он уже был зрелым, взрослым мужчиной, много в жизни повидавшим и испытавшим, и в нём напрочь отсутствовали инфантильность, мальчишество и бесшабашность, чем так любили похвалиться многие мужчины будучи даже в преклонном возрасте, а женщины с умилением им вторили: «Он в душе такой ребёнок». Даже смуглое лицо Константина Витальевича отличалось мужской суровой, грозной красотой: скульптурность черт, высокий массивный лоб, тяжёлый подбородок, резкие, чёткие, словно высеченные из гранита линии надбровных дуг, густые, широкие вразлет брови, твердая складка губ, малоподвижный, но очень пронзительный взгляд тёмно-синих глаз с миндалевидным разрезом, резко очерченным густыми чёрными ресницами; взгляд, который никто не мог спокойно выдерживать, взгляд, который мог приворожить и испепелить, взгляд, который как выстрел, убивал наповал; когда Константин Витальевич гневался, все боялись смотреть ему в глаза.

И дело было не только в его внешней физической, богатырской мощи, от него исходило это внутреннее ощущение взрослости и мужской силы, надёжности и твёрдости в характере, в поступках, в словах. Он был несокрушимой глыбой, которую не разрушить ни веяниям времени, ни моды, ни пропаганды. Сдержанно суровый, он мог быть изысканно-галантным, обходительным с женщинами и очень внимательным собеседником, поражавшим тем, что мог поддержать разговор на любую женскую тему, не теряя при этом своей мужественности в их глазах: мода, воспитание детей, кухня (он очень хорошо готовил и всегда удивлял знаниями кулинарных тонкостей).

Было в нём что-то ослепительно притягательное, и где бы он ни появлялся, он невольно привлекал всеобщее внимание, как женщин, так и мужчин. Сам английский лорд побледнел бы на его фоне. Его мужская красота, невероятная мужская сила и мощь не оставляли равнодушным ни одну женщину, одним только взглядом он невольно вызывал трепет в их сердцах, а магия его голоса просто сводила с ума, и любая из них почла бы за честь стать его любовницей, не претендуя даже на долгосрочность отношений, а уж тем более на надежду женить на себе, лишь бы иметь возможность прикоснуться к нему. Тайные и явные поклонницы писали ему письма с признанием в любви, но он, не читая, выбрасывал их. Он больше не сгорал от страсти и оставался спокойно-равнодушным, глаза его если и загорались (крайне редко), то не от любви, а от плотского, животного влечения, он всё-таки ценил женскую красоту и зов плоти в нём не угас. Тем не менее, он не был распутным или беспредельно развращённым, не вёл разгульную жизнь и многочисленных любовных похождений за ним не числилось, он не менял любовниц как перчатки, и если у него появлялась пассия, то на довольно продолжительное время, при этом он мог открыто появится с ней в публичных местах, не скрывая своей связи, он уже мог себе это позволить. Отношения с этой женщиной были почти деловые без сентиментальных глупостей и романтической шелухи, но этой счастливице завидовали, многие хотели бы оказаться на её месте. Жена его знала о существовании любовницы, собирала о ней информацию, с удовольствием для себя отмечала, что его избранница ничем не примечательна, кроме внешних данных, примитивна, глупа и покорна как овца, и непременно уверяла себя, что её муж, предпочитая внешне похожих на неё женщин, по-прежнему любит её, но боится подступится к ней и открыться ей в своей любви. Ольга Станиславовна, конечно, обманывала себя.

У мужчин Константин Витальевич вызывал восхищение и глубокое уважение, желание услужить, желание подражать, кто-то тайно ненавидел его, кто-то завидовал — никого он не оставлял равнодушным. Но явных недоброжелателей у него не было, он мог быть очень жестоким и беспощадным. В круг его близких друзей или хотя бы хороших знакомых попасть было очень-очень не просто, почти невозможно.

Обладатель невиданной красы машины, машины с другой сказочной планеты — роскошного внедорожника высшего класса Jeep Wagoneer Limited — Константин Витальевич вызывал острую зависть у всех мужчин, но особенно у своего затаённого неприятеля — первого секретаря райкома партии Григорьева Михаила Сергеевича. В то время иметь автомобиль, даже свой отечественный, намного уступающего иномаркам, для советских граждан было откровенной роскошью. Помимо того, что на неё нужно было копить несколько лет, сама процедура покупки была очень непростой: в свободную продажу машины не поступали, для их покупки нужно было записаться в очередь, а очередь была сказочно длинной как борода у Черномора и растягивалась опять же на несколько лет, при этом само ожидание сопровождалось неприятной нервной вознёй и интригами с попыткой вытеснить конкурентов из этой очереди или перекупить себе место. Говорили о гражданине, честном труженике, который всю жизнь копил на машину, отказывая себе и своей семье во всём, долго стоял в очереди, а потом, когда он наконец-то приобрёл вожделенную машину, заезжая задним ходом в гараж, случайно помял багажник, схватился за сердце, упал и тут же умер.

Машина Константина Витальевича была дорогой и мало кому доступной не только в пределах Советского Союза, но и за границей, к тому же ограниченного выпуска. Это был первый в мире из внедорожников имевший кожаный салон, кожаную оплетку руля, сиденья с электроприводом и климат-контроль.

Константин Витальевич ценил все те материальные блага, которые он имел по своему статусу и положению будучи очень крупным учёным с мировой известностью. Он ценил комфорт, любил хорошо одеваться, курить дорогие сигареты, но никогда не делал из этого культа, он не был рабом этих вещей и ценил всё это за качество, удобство и красоту, а не за то, что эти вещи возвышали его над остальными и обозначали его высокое положение, ему не нужно было таким образом самоутверждаться, он был достаточно уверен в своих силах, в себе и не был тщеславен. А Григорьев, не обладающий ни талантом, ни силой, ни богатырской статью, мог только с помощью этих дорогих декораций (золотые часы, заграничный костюм, красивая машина, роскошная дача, многокомнатная квартира) произвести впечатление, вызывать уважение к своей ничтожной персоне и интерес у женщин. Константину же Витальевичу он завидовал страшно, по-чёрному, завидовал внешности красавца-генерала, завидовал его успеху у женщин, его должности и званию, хотя сам занимал высокую должность в области и был первым, помимо генерала, лицом в Городе, но он не был вхож как Константин Витальевич в высшие круги правительства и не имел такого блестящего образования. Закончив совсем непрестижный факультет культурологии института культуры и имея невнятную специальность, Григорьев пробирался по карьерной лестнице только по партийной линии и стремился к той кормушке, которая давала эта карьера: персональные чёрные Волги, шикарные санатории, большие квартиры, спецмагазины, государственные дачи.

В приступе своей мучительной, неутолённой зависти Григорьев попытался обвинить Константина Витальевича в незаконности получения этой дорогой машины. Отпустив свою секретаршу, он три дня подряд задерживался по вечерам на работе, чтобы одним пальцем, потея от усердия и непривычности к физическому труду, напечатать на печатной машинке своей секретарши анонимку с просьбой провести проверку по данному факту, и отослал её в самую могущественную, грозную и влиятельную структуру Советского Союза, призванную защищать страну от внутренних и внешних врагов — в Комитет Государственной Безопасности (КГБ). Но Григорьева быстро остудили два добрых молодца, которые средь белого дня без предварительной записи на приём уверенно и стремительно прошли к нему в кабинет, сунув мимоходом под нос удостоверения сотрудников КГБ его негодующей и протестующей против этого наглого вторжения преданной секретарше («Вы кто? Почему без записи?»), и вежливо объяснили ему, что не стоит попусту тратить бумагу и потеть над печатной машинкой своей секретарши в то время, когда его дома ждёт на ужин семья, поскольку, во-первых, при своей зарплате генерал может позволить себе подобную машину, а во-вторых, это подарок могущественного восточного вельможи, друга Советского Союза, преподнесён Константину Витальевичу в знак уважения и преклонения перед этим «русским медведем» (как называли его на Востоке), а так же за оказанные им неоценимые услуги. Это были люди Константина Витальевича из отдела безопасности Военного Научно-Исследовательского Института и его личные поверенные. Григорьев был страшно напуган этим посещением, холодел от ужаса и, напрягая свои скудные мозги, силился понять, откуда они узнали, что анонимку напечатал именно он и напечатал на машинке своей секретарши. «И что это за восточный вельможа? Какие услуги он ему оказал? Не понятно», — напряжённо думал он.

О Константине Витальевиче ходило очень много легенд: о его участиях в каких-то военных операциях в восточных странах, о каком-то пленении, ожидании смерти в плену, о том, что оттуда он, прежде очень добрый и мягкий, вернулся совершенно другим человеком, напугав жену и избалованных детей своей беспредельной жёсткостью. Совершенно достоверной была история про одного из неприметных в Военном Научно-Исследовательском Институте сотрудников Константина Витальевича, буквально пострадавшего от его руки. Этот молодой, нахальный и неосмотрительно легкомысленный, но уверенный в своей гениальности парень вздумал шантажировать Константина Витальевича в надежде на повышение в должности и получении каких-то привилегий. В чём состоял шантаж, осталось не известным, известно только, что он пришёл вечером в квартиру Макаровых, дверь ему открыла Вера, приняла у него пальто и проводила в кабинет к Константину Витальевичу. Больше Вера посетителя не видела, из кабинета он так и не вышел, исчез навсегда. Она не знала, что деловой разговор между ними не состоялся и этот парень уже через пару минут был сброшен с балкона третьего этажа (хорошо, что была зима, и он упал в сугроб), вслед за ним полетело и его пальто. Над этим неудачником ещё долго смеялись: «Ну надо же, вошел в дверь, а вышел в окно. Ты ещё легко отделался. С генералом шутки плохи». Из Института парню пришлось уволиться.

Как легенду рассказывали о том, как Константин Витальевич хладнокровно застрелил очень дорогую и породистую собаку, напавшую во дворе на играющего ребёнка. Хозяин этой собаки, какой-то высокопоставленный чиновник, а особенно его склочно-нахальная жена кричали, что собака хотела всего лишь поиграть с ребёнком, а родители окровавленного чада, довольно серьёзно пострадавшего от зубов этого «ласкового» зверя, заискивающе уверяли, что никаких претензий к хозяевам собаки не имеют, что ребёнок сам дразнил собаку. Но Константин Витальевич, не считаясь с этими попытками обеих сторон защитить и оправдать животное, пренебрегая визгами и криками жены чиновника, велел отойти от собаки и произвёл второй уже смертельный выстрел в голову животного. Этот чиновник потом рассказывал Григорьеву, что смотреть на Константина Витальевича в этот момент было страшно, казалось, в случае неповиновения он так же хладнокровно застрелил бы и их.

****

Не обремененный багажом Игорь Борисович с девочкой один из первых появился на широких гранитных ступеньках Северного вокзала. Константин Витальевич, которого уже не возможно было чем-либо удивить, с изумлением рассматривал это странное крошечное существо, торопливо шедшее рядом с Игорем Борисовичем, существо из другого мира, из сказочного царства эльфов, лесных духов и маленьких злых гномов и, как показалось Константину Витальевичу с первого взгляда, существо нелюдимое и дикое.

Девочка была очень худа и мала для своих девяти лет, одета не по сезону тепло: длинная явно с чужого плеча вязаная кофта серо-мышиного цвета, наглухо застегнутая на все пуговицы, с закатанными до локтя рукавами, неопределенного цвета бесформенные штаны, старенькие, но крепкие полуботинки. Тонкой как веточка ручкой девочка прижимала к себе тряпичную выцветшую куклу-клоуна с длинными ногами в красных пластмассовых башмаках. Было что-то печально-угрюмое и бесцветное в облике этой девочки: мертвенно-бледное, совершенно бескровное лицо, опущенные вниз глаза, напряжённо поджатые губы, тусклые, жиденькие, тонкие волосы. Даже в её одежде, как это обычно полагалось детям, не было ярких цветов, словно она вышла из мрачного тёмного подземелья, обесцветившего и покрывшего серой пылью не только её кожу, но и одеяние, и лишившее её жизненной энергии молодого организма и здорового любопытства. Серая бесплотная тень. Даже утреннее солнце не оживило её, не заставило высоко поднять голову, она испуганно смотрела на этот солнечный, но чужой и пугающий мир.

— Привет, медицина, — пожал Константин Витальевич Богданову руку.

— Приветствую. Вот познакомь… тесь, — хотел торжественно представить Игорь Борисович Сашу, но девочки рядом с собой не обнаружил.

Он обернулся. Девочка стояла позади него метрах в пяти на последней ступеньке и хмуро, настороженно разглядывала из-под своей длинной чёлки Константина Витальевича.

— Саша, подойди, пожалуйста, — позвал её Богданов.

Саша даже не пошевелилась, всё так же с опаской поглядывая на Константина Витальевича. Когда же Игорь Борисович, подойдя к девочке, хотел было взять её за руку, чтобы подвести к отцу, она резко вырвалась и испуганно зашептала: «Это не он!».

— Как не он? — опешил Игорь Борисович. — Почему не он?

Игорь Борисович присел перед ней на корточки, стал что-то тихо ей говорить, девочка мотала головой, повторяя с отчаяньем и испугом близким к панике: «Нет, не он, не он, это не он». Константин Витальевич не долго наблюдал за этой сценой и сел в машину. В зеркало заднего вида он видел, как девочка упиралась, когда Богданов пытался всё-таки взять её за руку, одёргивалась, даже пыталась вернуться в здание вокзала, сделав шаг по ступеньке вверх, напряженно вслушивалась в то, что он ей говорил и мотала головой, продолжая повторять: «Это не он». «Ну этого ещё не хватало, — подумал Константин Витальевич. — Она, наверно, сумасшедшая». Наконец они о чём-то договорились, и Игорь Борисович повёл девочку к машине. Оба сели на заднее сиденье. Ехали молча. Константин Витальевич был крайне недоволен поведением девочки, Игорь Борисович это отчётливо читал в его глазах, когда встречался с ним взглядом в зеркале заднего вида.

Богданов и до этого опасался, что девочка не вызовет никакого интереса и сочувствия у Константина Витальевича, а уж тем более симпатию. Он уже во время их поездки в поезде убедился в странности её характера. В купе вагона она тут же забилась в угол и боялась оттуда выйти, боялась сделать лишнее движение, сказать лишнее слово, от предложенного чая отказалась, замотав отрицательно головой, все его попытки разговорить её не увенчались успехом, она или отмалчивалась, или полушёпотом односложно отвечала «да», «нет», зачастую просто кивком головы, при этом смотрела не на собеседника, а куда-то в сторону или в пол. Ко всему этому она не терпела никаких прикосновений к себе и резко одёрнулась и отстранилась, стоило ему просто машинально помочь ей взобраться по высоким ступенькам вагона при посадке в поезд, когда же они выходили из здания вокзала и Игорь Борисович хотел взять девочку за руку, она тут же её выдернула. Ну просто маленький дикий волчонок! Конечно, Богданов был очень удручён, что так неудачно прошло знакомство Константина Витальевича с дочерью, и она произвела очень невыгодное для себя впечатление, а уж зная суровый нрав Константина Витальевича и его строгое командирское отношение к детям, он понимал, что Саше придётся не легко, к тому же её наверняка ждёт враждебный приём со стороны Ольги Станиславовны.

— Что ты про документы говорил? — вдруг спросил Константин Витальевич Игоря Борисовича.

— Я не успел Сашины документы забрать. Но если ты позвонишь директору детского дома, я думаю, они поторопятся и вышлют их.

— Хорошо, позвоню, — сдержанно промолвил Константин Витальевич и больше вопросов не задавал.

Джип свернул в переулок и остановился у чугунной ограды. Водитель и пассажиры вышли из машины и прошли через калитку, сквозь изумрудную зелень сада к особняку, фасад которого был украшен горельефными мордами причудливых фантастических зверей и птиц. Какая-то женщина в ярко-красном платье в белый горошек, вульгарно и ярко накрашенная, вдруг выскочила откуда-то со стороны кустов и бросилась к ним: «Константин Витальевич, Константин Витальевич, я хочу с вами поговорить, вы должны меня выслушать».

— Нам не о чём разговаривать, — холодно произнес Константин Витальевич, не останавливаясь.

— Как же так? Что же это делается? Что же будет с моим мужем?

— Пойдет под трибунал, — спокойно ответил Константин Витальевич, задержавшись на миг перед входной дверью, открыл её, потянув за кольцо львиной морды, и пропустил вперед Игоря с девочкой.

— Боже мой! Что же я буду делать? А дети? А как же я? — жалобно запричитала женщина.

Они вошли в прохладный, просторный, хотя довольно мрачный холл и закрывшаяся за ними массивная дверь заглушила её стенания и погасила тот поток солнечного света, который хлынул в дверной проём вслед за вошедшими, на миг высветив из полумрака чёрно-белые клетки мраморного пола, широкую парадную лестницу, покрытую тёмно-бардовым ковром, чёрные мраморные колонны и массивную из тёмной бронзы люстру на цепях.

Сердце у девочки сжалось от жалости к этой женщине, которая так отчаянно о чём-то просила, от жалости к себе, от тревожного страха перед этим беспощадным и свирепым, окаменевшим в своём холодном гневе человеком, который, как уверял Игорь Борисович, был её отцом. Она старалась не приближаться к нему и держалась поближе пусть и к пугающе чужому, но всё-таки доброжелательному Игорю Борисовичу. Девочку пугало всё: пугали эти сказочные свирепо-хмурые морды животных и птиц на фасаде старинного особняка, которые пристально смотрели на неё сверху и даже провожали взглядом своих пустых каменных глазниц, пугал мрак и холод вестибюля, пугала неизвестность. Она была уверена, что они идут в музей или в какое-то казённое учреждение, куда её, наверно, сдадут. Когда они вошли в просторную прихожую квартиры, она увидела огромное сложное пространство длинного широкого коридора со множеством дверей и с длинным бесконечным рядом готических резных книжных шкафов из ореха вдоль стены, массивные напольные вазоны с пышными букетами из сухоцветов, мягкие пуфики с изогнутыми ножками, большой старинный сундук из Кощеева царства в прихожей, и это колючее ощущение казённости усилилось. В таких помещениях не живут, здесь собирают и хранят предметы старины. Девочка плотно прижимала к себе куклу-клоуна и испуганно оглядывалась. Хотелось плакать.

Откуда-то выкатился с визгливо-пронзительным лаем маленький белый пушистый комок — померанский шпиц, любимая собачонка Ольги Станиславовны Лара. Завидев Константина Витальевича, Лара трусливо удрала. Из кабинета вышел Цезарь. Степенно, неторопливо цокая когтями по паркету, он приблизился, приветственно помахал хвостом хозяину и протянул нос к незнакомому человеческому существу. Саша попятилась от собаки и спряталась за Игоря Борисовича. Из ванны вышла Жанна, из гостиной появился Олег, и даже повар Захар и помощница повара Арина выглянули из столовой в коридор, чтобы посмотреть на нового жильца, о котором в последнее время было столько разговоров. Жанна, узнав, что к ней в комнату подселяют какую-то непонятного происхождения дочь Константина Витальевича, подняла шум, разумеется, в отсутствие отца (при нём не посмела бы) и долго спорила с матерью: «Почему ко мне? Уберите вы её куда-нибудь. Ну поговори с папой. Пусть в кладовке живёт». «Ты же знаешь, с отцом спорить бесполезно», — резонно отвечала Ольга Станиславовна, которая давно не имела ни малейшего влияния на мужа и тем более не могла изменить его волевые решения.

— Цезарь, свои, — Константин Витальевич отвёл морду овчарки, которую она протягивала к испуганной Саше, чтобы всё-таки ознакомится с новым запахом. — Потом познакомишься. Саша, снимай ботинки. Игорь, помоги ей. Что вы тут столпились? Быстро все разошлись. Олег, иди сюда. Проводи девочку в её комнату.

Из коридора все лишние тут же исчезли, а Олег вялой, ленивой походкой направился к Саше, оглядел её, чуть скривив рот, и сказал: «Ну пошли». Из гостиной в это время вышла, скорее, величаво выплыла жена Константина Витальевича, зло-надменная, холодная, с царственной осанкой и очень красивая в длинном тёмно-синем с тяжёлой драпировкой платье и с высокой прической из роскошных густых тяжёлых волос, более уместной для торжественных случаев. Она резко с гримасой брезгливости отстранилась от проходящей мимо неё девочки, чтобы та не дай бог не коснулась даже края её платья, презрительно взглянула сверху вниз на это бессмысленное, бестолковое создание, выразительно посмотрела на мужа, развернулась и величественно удалилась.

Олег провёл Сашу в комнату, махнул небрежно рукой: «Вот твоя кровать» — и тут же ушёл. Саша робко и осторожно присела на край кровати. Не успела она оглядеться, как в комнату вспорхнула Жанна. Подбоченившись, она остановилась напротив девочки, окинула высокомерным взглядом это совершенно чужеродное, словно случайно по какому-то недоразумению попавшее в такую роскошную квартиру серое существо, как нелепый грубый мазок чёрной гуаши на нежную акварельную картину, и объявила повелительным низким тоном королевы, воображая себя на сцене: «Вот что, чудо-юдо, здесь только твоя кровать и этот комод, остальное не трогать. На ковер не наступать, это граница, её пересекать нельзя. Ясно?». Ответа не последовало, и Жанна, нахмурившись, внимательно пригляделась к этой странной, жалкой и запуганной девочке, которая застыв в своей напряжённой и возможно неудобной позе, несколько настораживая своей неестественной неподвижностью. Одной тонкой ручонкой девочка прижимала к себе какую-то поблекшую под стать своей хозяйке тряпичную куклу, другая рука со скрюченными пальцами лежала на коленке, ступни её ног были вывернуты внутрь, а пальцы на ногах поджаты, неотрывный бессмысленный взгляд её был устремлён куда-то вниз в узоры ковра.

— Э, алё, ты хоть понимаешь, что я говорю? — строго нахмурилась Жанна. — Ты, может, сумасшедшая? Она ещё и сумасшедшая. У тебя справка-то есть? Может, ты больная?

Губы у девочки дрогнули, и её лицо, и без до того имевшее печальный вид, приняло совсем скорбное выражение и исказилось плаксивой гримасой. Жанна самодовольно хмыкнула и вышла. Почти сразу же после её ухода в комнату зашел мальчик со словами: «Ну и где оно? Где этот музейный экспонат? Ого, вот это пугало». Мальчик был очень красивым, лет одиннадцати, с такими же как у Жанны ореховыми глазами и тёмно-коричневыми густыми волосами. Он долго беззастенчиво рассматривал Сашу и наконец спросил:

— Тебя как зовут?

— Саша, — прошептала девочка, смущаясь его пристального взгляда и опуская глаза.

— Ты что, мальчик?

— Нет.

— А-а, значит, отец не будет тебя бить, — неожиданно заявил мальчик, и губы его растянулись в ехидной улыбке, когда Саша испуганно вскинула на него глаза.

Довольный произведенный эффектом, он запустил руки в карманы и приподнялся на мысках. Саше хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, пугали эти люди, уверенные в себе, раскованные и такие красивые, что рядом с ними она остро чувствовала себя ничтожным уродцем, ей было очень стыдно за себя и она ещё больше горбилась и ёжилась.

— Коля, отойди, — прикрикнула на мальчика Жанна, которая вместе с Верой втаскивала в комнату японскую ширму, найденную ею после непродолжительных энергичных поисков в дальнем углу кладовой.

— И как ты с ней будешь? — спросил, посторонившись, Коля. — Вдруг она заразная или вшивая.

— Да, дезинфекция не повредила бы, — ответила Жанна после того, как они с Верой развернули и установили перед Сашиной кроватью четырёхстворчатую ширму из деревянного каркаса, отгородив её от остальной части комнаты, — но я, думаю, Игорь Борисович её проверил, он бы не допустил. Карантин всё же не помешает.

Жанна отступила на несколько шагов назад от ширмы, оглядела её оценивающим победным взглядом и подытожила, довольная своей выдумкой: «Отлично! Чтобы я тебя не видела, сиди там тихо как мышь. Коля, брысь отсюда». Саше еле сдержалась, чтобы не заплакать. Эти жестокие, безжалостные люди приходят рассматривать её как зверушку в зоопарке и так спокойно говорят про неё, как будто её здесь нет. Она даже была рада, что эта ширма ограждала её от этого пытливого, недружелюбного внимания, несмотря на отвратительную унизительность такого положения, словно она действительно была заразная больная и отвратительна, как жаба.

В состоянии полной подавленности сквозь наплывающие слёзы Саша машинально рассматривала на створках ширмы необычные иероглифы, нежные лепестки хризантем, тонконогих птиц и тонкий изящный узор из переплетенных веток и листьев. Из коридора доносились многочисленные голоса, шаги, весёлых смех Жанны. Там кипела, бурлила жизнь, иногда докатывалась и до её тихого уголка, когда Жанна ненадолго влетала в комнату, нарушая покой и одиночество запуганной девочки своей бурной вознёй, и тут же уносилась. Эти звуки из внешнего мира постепенно переросли в равномерный, усыпляющий гул, и Саша невольно начала впадать в дремоту, когда в комнату вошёл Константин Витальевич.

— Это ещё что такое? — спросил он грозно, напугав девочку, та встала и попятилась, не понимая, что она сделала не так, может, у них тоже нельзя садится на кровать, как это было в детском доме. — Вера! Вера, подойдите сюда. Это что такое? — указал он вошедшей Вере на ширму. — Кто это поставил?

— А это… ну… Жанна сказала, что карантин…

— Что!? Какой карантин? Убрать сию же минуту! Я ей устрою карантин. Саша, обед у нас в час тридцать. Вера, проследите, чтобы она не опоздала. Где Олег? Ко мне его в кабинет. Немедленно!

Вскоре Константин Витальевич уехал, и в доме мгновенно воцарилась тишина, скука и уныние. Жанна вернулась в комнату и, уже не обращая внимания на свою нелепую и совсем несимпатичную соседку, томно и лениво развалилась в глубоком кресле и принялась неспешно красить ногти ярко-красным лаком, пользуясь тем, что отец, который не одобрял такое буйство красок, надолго уехал в командировку. В комнату вошёл растерянный и удручённый Олег.

— Знаешь, — несколько смущённо обратился он к Жанне, — мне дядя Костя велел одежду купить вон для этой (кивнул на Сашу), ну и всякое барахло, какое ей там нужно. Может, поможешь?

— Ну вот ещё, — фыркнула Жанна, не отрывая взгляда от своих ногтей и любуясь, как художник, очередным аккуратным кроваво-красным мазком.

На мгновение задумавшись, Жанна вдруг оживилась, пришла в движение, выбираясь из кресла, и подскочила к Олегу, тряся растопыренными пальцами, чтобы высох лак.

— Стой, подожди! Тебе сколько папа денег дал?

— Двести пятьдесят рублей.

— Вот это да! — жадным блеском вспыхнули её глаза, и она тихо, почти переходя на шёпот, восторженно заговорила: — Есть идея. Я у своих подружек, у кого есть младшие сёстры, соберу кое-какие вещи, мы этой отдадим, а деньги поделим. Мне сто пятьдесят.

— Да ты что! — шарахнулся от неё Олег. — Дядя Костя узнает, он меня убьёт.

— Спокойно, — Жанна осторожно, опасаясь смазать ещё не высохший лак, ухватила его двумя пальцами за рукав рубашки, не давая ему уйти, — не будешь болтать и слушать меня, он ничего не узнает.

— Нет, если он узнает… ой, нет, даже думать не хочу, что он со мной сделает. И эта скажет, — кивнул Олег на Сашу.

— Не скажет. Ты же видишь, у неё с головой не всё в порядке. Да не трусь ты, всё беру на себя.

— А чеки? Дядя Костя потребовал отчитаться и предъявить чеки.

— Отчитаемся. Сейчас к началу учебного года все по магазинам бегают и закупаются, так что чеки я тоже достану, на нужную сумму наберём.

— Почему тебе сто пятьдесят? — начал сдаваться Олег.

— За идею, дружок. На классные джинсы тебе хватит, все будут у твоих ног.

— И ты?

— Размечтался, братик.

Оба вышли из комнаты, чтобы без свидетелей в дальнем безлюдном углу квартиры обсудить все детали своей коммерческой сделки, а потом Жанна отправилась с визитом к своим подругам. До обеда Сашу уже никто не беспокоил, и она, почувствовав себя свободней, но всё так же скорчившись и съёжившись в маленький серый комочек, склонила голову на спинку кровати и задремала. Лечь и вытянуться в полный рост на кровати она не решалась.

На обед Саша ни за что бы не пошла, но Вера, зайдя в комнату, напомнила ей о распоряжении Константина Витальевича и даже проводила до столовой, где все уже сидели за огромным овальным столом. Саша, не в силах преодолеть свою робость, панически боясь появится в обществе незнакомых людей, остановилась как вкопанная в дверях, обмирая и намертво прирастая к полу. Она уже хотела было тихо удалиться, но, обернувшись, увидела в коридоре Веру, которая наблюдала за ней, но даже не подумала помочь ей в её нерешительности и подвести и усадить за стол. Саша сделал несколько робких шагов вперёд, пошатываясь и едва не теряя равновесия от этой страшной бесконечности пространства непривычно огромного помещения столовой, словно она утопала в нём, не находя опоры и твёрдой земли под ногами. Пугаясь великолепной торжественно-парадной обстановки столовой, ослепительного блеска серебряных приборов, хрусталя и фаянса на белоснежной узорной скатерти, приходя в полнейшее замешательство от того, что все присутствующие за столом, заметив вновь вошедшего, уставились на неё с каким-то злорадным любопытством, Саша совсем оробела и не решилась подойти к столу, не зная, куда ей можно сесть. Она надеялась, что кто-то из взрослых сжалится над ней, возьмёт под своё покровительство, подбодрит и посадит за стол, может, тот большой, взрослый мальчик, имени которого она не смогла запомнить. Но, кажется, никто и не собирался её приглашать. Саша продолжала стоять, растерянно и беспомощно переминаясь с ноги на ногу, бросая жалобные взгляды и уже почти плача, и эта глупая неловкая ситуация затянулась. Девочка ни у кого не вызвала сочувствия, а Коля с Жанной перемигивались и беззвучно посмеивались над ней. Саша уже было развернулась, чтобы скрыться в своём убежище, когда из кухни вышла Арина.

— А ты что стоишь? — обратилась она к Саше. — Садись-ка за стол.

— Нет! — почти вскрикнула, поднимаясь со своего места, Ольга Станиславовна. — Константина Витальевича уже не будет?

— Нет, Ольга Станиславовна, не будет.

— Покорми её на кухне. Ей вообще здесь не место.

Наконец угомонился, погас этот тяжёлый, очень тягостный для Саши день, полный неприятных впечатлений и огорчений, и только ночью под тёплым одеялом она смогла закрыться от этого чужого холодного мира, чужих людей, чужого дома, расслабиться и свободно расправить своё сжатое от колоссального внутреннего напряжения тело, скрыться в темноте от колючих неприветливых взглядов, перенестись в другие миры, в цветные яркие сны, утонуть в мягком благодушии выдуманных ею друзей и почувствовать себя защищённой в иллюзорных объятиях не существующего в реальном мире доброго и сильного божества. Острая тоска вдруг спазмами сдавила горло, и Саша тихо расплакалась. Очень скоро, отяжелевшая и уставшая от этого напряжённого дня, девочка уснула на мокрой от слёз подушке.

****

Первое время Саша не выходила из оцепенения и в обнимку со своей «тряпкой» (как презрительно высказалась про её куклу-клоуна Вера, делясь своими нелестными впечатлениями о девочке с Ольгой Станиславовной) весь день бессмысленно просиживала на своей кровати, съёжившись и сгорбившись, боясь лишний раз встать, даже сделать движение, а уж тем более свободно перемещаться по комнате, особенно в присутствии Жанны, которая сразу же обозначила её границы в этом помещении. Жалкий, затравленный дикий зверёк, забившийся в угол чужого дома, она вызывала у всех недоумение своей молчаливостью и скованностью и даже подозрение в слабоумии этим очень странным поведением.

Саша с большим трудом свыкалась с новой и совершенно непривычной обстановкой этого дома. Страшно смущало такое большое количество жильцов в квартире, особенно поражало наличие доселе невиданной ею прислуги, о которых она читала в книгах про дореволюционную жизнь и которые были только в домах презренных буржуев. Она боялась этого мира, этих людей, пасовала перед их наглостью и самоуверенностью, любое недоброжелательство, любая грубость повергала её в смятение, от малейшей обиды наворачивались на глаза слёзы, а тот страшный человек, на защиту которого она когда-то в своих мечтах так надеялась, спешено уехал куда-то заграницу, о чём, не переставая с нескрываемой завистью и восторгом, говорил Олег — тоже не понятный для Саши персонаж. Понять, кем и в каком родстве кому-либо он здесь доводиться, она так и не смогла.

Роскошь огромной квартиры со множеством дверей, с бесконечностью пространства и сложными лабиринтами комнат очень угнетала и подавляла Сашу, напоминая музей, где можно ходить только на цыпочках в мягких тапочках, говорить шёпотом и не дай бог случайно коснуться какого-нибудь экспоната, тут же раздастся возглас бдительной смотрительницы в лице Ольги Станиславовны или Веры: «Руками не трогать», даже на стульях Саше мерещилась предупреждающая надпись «Просьба не садиться». Старинная тяжелая мебель тёмных тонов, потемневшие с чёрным фоном старинные картины в массивных золочённых рамах, вазоны, вазочки, кувшины, маленькие изящные фарфоровые статуэтки на подставках, консоли, столики на гнутых ножках, стулья с резными спинками, мягкие диваны с плюшевыми подушками, отделанными легкомысленным рюшем, уютные кресла с фигурными спинками и ножками, светильники, бронзовые подсвечники — всё это богатое убранство вызывало тоску и духоту и почему-то наводило на Сашу мысли о смерти и бессмысленности жизни, потраченной на такое тщательное и заботливое обустройство своего жилища, доведённое до абсолютного совершенства даже в мелочах.

Оформлением квартиры занималась Ольга Станиславовна, скрашивая этим свой досуг, пока её муж был в длительных командировках. Она сама подбирала мебель, люстры, обои, шторы, ковры, сама обходила комиссионные и антикварные магазины, знакомилась с коллекционерами и антикварами в поисках редких, диковинных старинных вещей. Муж её увлечения не разделял и к её стараниям остался равнодушен, он скорее даже был недоволен этим нагромождением многочисленных предметов декора, мрачными бордово-красными тонами обоев и штор с тяжёлой драпировкой и излишней во всём помпезностью, а к своему кабинету и спальне жену и вовсе не допустил, обставив их в соответствии со своим вкусом очень просто, лаконично и практично, без излишеств.

По квартире Саша ходила только по одному маршруту: комната — коридор — туалет — ванная комната — кухня. Сунутся в другие помещения Саша не рисковала, да и просто выйти лишний раз из комнаты для неё было равносильно подвигу. То, что ей приходилось есть не со всеми в столовой, а на кухне подальше от любопытных глаз, её не оскорбляло, а даже радовало. Завтрак, обед и ужин хоть как-то разнообразили её напряжённое, многочасовое, почти неподвижное сидение на кровати. На кухне она чувствовала себя спокойней и не так скованно, хотя Захар относился к ней с нескрываемым пренебрежением. Впрочем, он достаточно быстро уходил, и здесь оставалась только Арина, которая по окончании трапезы убирала со стола и мыла посуду. Саша даже специально затягивала время до ухода повара, ела не спеша и очень долго, ей не хотелось уходить с кухни. Саша хотела бы помочь Арине, чтобы подольше здесь задержаться под этим благовидным предлогом, но страшно стеснялась напроситься в помощники.

И всё же её спокойствие было вскоре нарушено вернувшимся из командировки Константином Витальевичем. Он совершенно неожиданно зашёл во время обеда домой и мимоходом заметил, что Саша обедает не за общим столом.

— А это что ещё за персона нон грата? — грозно спросил Константин Витальевич, пугая не только Сашу, но и повара Захара и Арину. — Может у неё и меню персональное? Захар, в чём дело?

— Да видите ли, Константин Витальевич…, — смутился Захар, — ну-у… она сама…

— С ней же невозможно сидеть, — вмешалась Ольга Станиславовна. — Пусть сначала научится вести себя за столом.

— Научится.

— Боже, ну неужели мы должны терпеть её общество?

— Потерпишь. У меня здесь не великосветский раут. Арина, посадите девочку за стол.

Можно было в знак протеста с оскорблённым видом покинуть столовую, но Ольг