автордың кітабын онлайн тегін оқу Расходящиеся тропы
Егор Сенников
Расходящиеся тропы
Очерки России ХХ века — о тех, кто уехал, и тех, кто остался
Егор Сенников
Расходящиеся тропы. Очерки России ХХ века — о тех, кто уехал, и тех, кто остался
УДК 929
ББК 63.3
С31
Сенников, Егор.
С31 Расходящиеся тропы. Очерки России ХХ века о тех, кто уехал, и тех, кто остался — /Егор Сенников. — М.: Индивидуум, Эксмо, 2026. — 122 с. — (vol.).
ISBN 978-5-04-232042-2
В каждом из очерков книги куратор и исследователь Егор Сенников выхватывает из потока истории судьбы отдельных людей: от когда-то всевластного Льва Троцкого до погибшего на гражданской вой не в Испании летчика- белогвардейца Всеволода Марченко, от создательницы «Рабочего и колхозницы» Веры Мухиной до вернувшейся в СССР спустя 65 лет поэтессы Ирины Одоевцевой. Выхватывает, чтобы запечатлеть мгновенной фотовспышкой, на паре страниц рассказать, как обошелся с ними XX век, и идти дальше. Политики, поэты и художники, лауреаты премий и эмигранты, беженцы и возвращенцы — все они двигались путаными дорогами, которые иногда выбирали, иногда принимали, смиряясь с неизбежным. Отрывистая, стремительная книга, где из разрозненных фрагментов складывается портрет сурового времени, чем-то похожего и на сегодняшний день.
УДК 929
ББК 63.3
© Егор Сенников, 2026
© ООО «Издательство «Эксмо», 2026
ISBN 978-5-04-232042-2 Individuum ®
Вступительное слово автора
Исторические события редко предлагают нам очевидный выбор.
История почти никогда не выводит нас к развилке с указателями и подписями — точным расстоянием до следующего города. Напротив, чаще всего она выглядит как тропа, по которой люди идут рядом друг с другом — пока в какой-то момент не обнаруживается, что каждый давно уже движется в своем направлении.
«Расходящиеся тропы» — книга именно о таких моментах. О той точке, где общее прошлое еще не распалось, но общего будущего уже не существует. О времени, в котором люди продолжают говорить на одном языке и ссылаться на одни и те же ценности, но вкладывают в них разный — а иногда противоположный — смысл.
Первая половина XX века была эпохой такого расхождения.
Люди, вышедшие из одного мира, оказались в разных исторических пространствах, не всегда отдавая себе отчет в том, как далеко их разносит судьба. Ехал поезд, а потом вагоны цепляли к разным составам, и кому-то — в Берлин, а кому-то — в Москву. Одни остались, другие уехали. Одни приспособились, другие сопротивлялись. Одни оставили после себя карьерные свершения и многотомные труды, другие — только записи в дневниках. Но важнее не сами решения, а то, что последствия этих решений раскрывались не сразу. Иногда — через годы, иногда — через десятилетия, а иногда — только после смерти.
Эта книга напитана воздухом, которым все мы дышим сегодня. Она родилась из ощущения, что все те выборы, которые совершали ее герои, не остались далеко в прошлом, а живут и сейчас — где-то здесь, рядом, в языке, в привычках, в интонациях, в том, как мы объясняем себе чужие поступки и собственные решения.
Герои этой книги — люди, живущие внутри времени, которое не объясняло себя и не обещало какой-то финальной развязки, после которой начинаются титры. Это не хор, поющий одну партию, а скорее перекличка, где голоса не сливаются в унисон и не заглушают друг друга. Здесь рядом звучат Владимир Набоков и Михаил Булгаков, Максимилиан Волошин и Бела Кун, Алексей Толстой и Георгий Адамович, Лев Троцкий и Владимир Маяковский, Георгий Эфрон и Вера Оболенская.
Их судьбы вспыхивают короткими световыми пятнами на темной ткани эпохи — не для того, чтобы сложиться в единую картину, а чтобы на мгновение высветить направление движения. В этих вспышках становится видно главное: как человек идет, где почти незаметно сворачивает, что оставляет позади и что уносит с собой, и как его частная, на первый взгляд случайная жизнь вдруг оказывается втянутой в большое, безличное течение истории.
Я не выстраиваю иерархии судеб и не раздаю приговоры.
Я не хочу определять, кто был прав, а кто ошибался. В XX веке слишком часто подменяли понимание судом — и делали это с избыточным, почти маниакальным рвением. Вместо этого «Расходящиеся тропы» предлагают вглядеться в сам процесс расхождения: в то, как одни и те же события, одни и те же даты и одни и те же имена встраивались в совершенно разные биографии и разные представления о мире.
Мне всегда казалось важнее ловить мгновения, в которых время вдруг сгущается до одной болевой точки — той самой, где все неожиданно становится ясным и невыносимо отчетливым. Показать не общий план, а эпизод. Не непрерывное движение, а вспышку. Сцену, в которой на одном столе могут лежать стихи и приговоры; где между двумя фразами умещается целая жизнь; где случайная деталь вдруг говорит больше, чем толстый том комментариев. Эта книга — документальная проза, но я никогда не верил в беспристрастную хронику. Факт без внутреннего напряжения мертв. Мне важно было держаться за точность — и одновременно за ту правду времени, которая проступает не в сводках, а в паузах, нервных подробностях и странных совпадениях, в тот миг, когда история на секунду приоткрывает свое лицо, а потом снова отворачивается.
Изначально «Тропы» были циклом текстов, появлявшихся в телеграм-канале издания «Кенотаф». Сама идея этого цикла была подсказана мне моим другом и наставником Сергеем Простаковым. Такие тексты редко рождаются в одиночку, даже если в конце на обложке стоит одно имя. За ними всегда скрываются разговоры, иногда долгие, иногда случайные, глубокие и поверхностные. И доверие, которое позволяет идти дальше.
А тропы, по которым идут герои этой повести, не исчезли. Они не оборвались в двадцатом веке и не остались в архивных папках. Они продолжаются и сегодня. Мы идем по ним, каждый по-своему, часто не отдавая себе в этом отчета, повторяя жесты, интонации, ошибки и надежды тех, кто шел раньше.
История не предлагает нам развилок. Она просто ведет — до тех пор, пока каждый не оказывается на своей тропе.
Прозрение в буре
1919
Так странно: кажется, Набоков ничего не написал о Булгакове.
О многих высказался. Брехт? «Ничего не значит для меня». «Доктор Живаго» Пастернака? «Думать, что это великий роман — это абсурдное заблуждение, сравнимое с тем, как загипнотизированный человек занимается любовью со стулом». Джейн Остин? «Великая».
О Булгакове не оставил, видимо, ничего. Литературоведы часто пишут о параллелизме мотивов, о рифмах между одними из важнейших русских романов XX века — «Мастером и Маргаритой» и «Даром». Но что сами авторы об этом думали — черт его знает.
В России, иди жизнь так, как она шла, им многое мешало встретиться: сын родовитого депутата из особняка на Большой Морской и сын профессора Киевской духовной академии вращались в слишком разных кругах. Но треснула старая жизнь, развалилась. В 1919 году Владимир и Михаил оказались относительно недалеко друг от друга в довольно схожих ситуациях.
Выходы оказались разными.
А ведь год (от революции третий) начинался для них относительно спокойно. В январе Набоков пишет в Ялте поэму «Двое» — свой ответ на «Двенадцать» Блока. В ней он показывает идиллическую жизнь влюбленной дворянской пары; в дом к ним врываются двенадцать человек: всё уничтожают, портят, грабят. Пара бежит в лес, мерзнет, утопает в снегу — и падает замертво; настигшие злодеи снимают кольцо с руки женщины и плюют в ее «мертвое лицо». Ненависть к произведению Блока Набоков сохранит и спустя 50 лет.
У Булгакова тоже всё в порядке, несмотря на бурную политическую обстановку — в Украине власть перешла к Директории УНР. Булгаков ведет частную практику, 5 января выписывает пациенту «г-ну Судзиловскому: настой травы горицвета, натрия бромид, кодеин — принимать по столовой ложке три-четыре раза в день». Жизнь идет.
У судьбы свои планы на обоих.
Власть в Директории переходит к Симону Петлюре, вскоре после этого он объявляет войну Советской России — по сути, это просто констатация факта, война идет уже давно. В феврале Булгаков получает «какую-то записку», идет отметиться — и попадает под мобилизацию сил Директории как врач. В том же феврале Владимир Набоков примеряет сапоги уходящего в Белую армию кузена Юрия Рауша фон Траубенберга; тот рвется в бой, вслед за ним Набоков задумывается о том, чтобы записаться добровольцем.
Через неделю после этого Рауша убьют: пулеметная очередь снесет ему полголовы, когда он понесется на врага на коне.
Булгаков за дни в петлюровских войсках успеет столкнуться со страшным: увидит, как солдаты жестоко убьют еврея на улице. После этого он заболеет и долго не сможет встать. Сцена эта будет преследовать его до конца жизни.
Буря гонит обоих из дома.
Булгаков переживает занятие Киева большевиками, но остается в городе — хоть и боится мобилизации. Всячески от нее уклоняется — и сумеет протянуть до августа, когда город отобьют деникинские войска. Мобилизации к белым он уже не избежит — и буря понесет его: осенью Булгаков окажется на Кавказе, в составе деникинских войск, подавляющих Чечню.
Набоков в это время уже не в России. 15 апреля 1919 года на корабле «Надежда» он покинул ее навсегда.
К осени Владимир проделал путь в Англию через Стамбул, Афины и Гавр и осваивается в Кембридже: играет в футбол и теннис, его бесят сокурсники, фанатеющие по Ленину и большевикам.
12 ноября 1919 года он пишет:
Будь со мной прозрачнее и проще:
у меня осталась ты одна.
Дом сожжен, и вырублены рощи,
где моя туманилась весна,
где березы грезили, и дятел
по стволу постукивал… В бою
безысходном друга я утратил,
а потом и родину мою.
На следующий день в газете «Грозный» выходит статья Булгакова «Грядущие перспективы». Он пишет:
Безумство двух последних лет толкнуло нас на страшный путь, и нам нет остановки, нет передышки. Мы начали пить чашу наказания и выпьем ее до конца.
Они оба правы.
Интермедия I
В те дни мой дом — слепой и запустелый —
Хранил права убежища, как храм,
И растворялся только беглецам,
Скрывавшимся от петли и расстрела.
И красный вождь, и белый офицер —
Фанатики непримиримых вер —
Искали здесь под кровлею поэта
Убежища, защиты и совета.
Окно расплывается в тумане теплой крымской ночи. Света мало, зато много теней. В доме общаются двое — всклокоченный бородатый поэт, человек немного не от мира сего, и коммунистический авантюрист, еще недавно сумевший почти на полгода захватить власть над европейской страной. Поэт читает свои стихи: и что-то есть такое в его глазах, в манере читать, во взгляде, что заставляет прожженного циника проникнуться и смягчиться к похожему на льва поэту.
Было? Не было?
А это не так и важно. Мы знаем эту историю из третьих рук: о ней рассказывал Роман Гуль, писатель и издатель. 1923 год, берлинская редакция «Новой русской книги». Некая гостья просит встречи с редактором — профессором Александром Ященко. Тот выходит, и женщина достает письмо — от Максимилиана Волошина. «От Макса?!» Да, от него. И вот Ященко листает страницы, одну за другой, читая длинное многостраничное сообщение Волошина о жизни в Крыму во время террора, когда те из белых, кто не успел сбежать от наступающих большевиков на последних пароходах, находили свой конец — кто на морском дне в затопленной барже, кто в подвалах, кто просто на улице.
К письму прилагается сборник «Стихи о терроре» с просьбой опубликовать его там, где Ященко сочтет нужным и возможным. Поэзия Волошина на любителя, но, кажется, именно в годы Гражданской ему лучше всего удается ловить время, процеживать его и превращать в строчки на бумаге. Лихорадка времени остро чувствуется в стихах.
Соб
