В Мацяо никогда не ели змей. Деревенские были уверены, что змеи — злейшие твари в Поднебесной, что змеиное мясо озлобляет человеческую натуру, и всегда с ужасом смотрели, как Оглобля Си пьет сырую змеиную кровь и ест змеиные потроха
3 Ұнайды
Люди отделили себя от животных, получив способность к речи, и одновременно с этим стали нуждаться в эмоциональных конструктах для выражения собственных чувств, а оформившись и укоренившись, эти конструкты превратились в опоры общественной психологии. Мацяосцы не могут обойтись без словесных табу точно так же, как люди в большом мире, сочетаясь браком, не могут обойтись без колец, государства не могут обойтись без флагов, религии не могут обойтись без изваяний, а гуманисты — без трогательных песен и пылких речей. И стоит любому из перечисленных объектов войти в употребление, как он сам становится неприкосновенным сакральным символом
1 Ұнайды
Деревенские всегда привлекали желудок на помощь памяти, и каждое событие из прошлого обретало свой отчетливый вкус. По схожему принципу словосочетание «жевать паек» у них означало службу в армии, «сидеть на казенных харчах» — устроиться в городе на завод или выбиться в начальство, «когда подавали собачатину» — прошлый приезд начальства, «когда ели рис нового урожая» — начало осени, «когда катали кукурузные колобки» и «когда забивали свинью по зиме» — конец года, а фразы вроде «людей пришло стола на четыре» помогали подсчитать число участников того или иного мероприятия.
Они рассказывали про худые «столовские годы», как у людей от голода зеленели глаза, а их все равно гнали по снегу на стройку копать водохранилище, и даже женщин заставляли раздеваться до пояса и, тряся грудями, таскать корзины с землей, демонстрируя революционный энтузиазм, с которым не страшны ни холод, ни стужа, под стать алым знаменам, гонгам, барабанам и транспарантам с лозунгами. Третий дядюшка Цзи (его я в Мацяо уже не застал), надорвавшись от работы испустил дух прямо на стройке. А молодые бежали от такой жизни в Цзянси и если возвращались, то лишь спустя много лет
1 Ұнайды
В мацяоском наречии есть необычное слово «мучелец», соединяющее в себе сразу два сильных чувства: любовь и ненависть. «Мучельцами» становятся, когда другого человека уже невозможно любить, и движущаяся по инерции любовь перестает быть чувством, превращаясь в совокупность рациональных волевых усилий. Когда любовь истрачена, сожжена дотла, выжата до последней капли, разбазарена и растоптана, на ее месте лежат лишь мертвые останки, полные горечи и ежедневной пытки. Это и есть «мучение». Любящему уготована награда: расплатившись любовью, взамен он получит хотя бы трогательные воспоминания. Но мучельцам не полагается награды, у них не остается вообще ничего, они доходят до последнего предела, они проигрываются дотла, шаг за шагом растрачивая последние намеки на любовь, последние напоминания о любви. И в конце концов общественное мнение отбирает у мучельца даже право на чистую совесть.
Редька, сошник, коромысло, каменная пещера, деревенский колодец, горная вершина, птичий полет, ступа с пестиком, луговые травы, печная задвижка — любые самые обычные предметы могли вызвать у деревенских непристойные ассоциации, навести на похабные аналогии, послужить поводом для очередной скабрезности, напомнить какую-нибудь грубую шутку или непотребную историю, которая с небольшими вариациями повторялась уже сотню раз, но неизменно удостаивалась взрыва веселого смеха.
Если спать возле муравейника, во сне будешь государем, если спать на цветочном лугу, во сне узнаешь любовное томление, если спать рядом с песчаными дюнами, во сне увидишь золото, если спать на кладбище, во сне увидишь духов и бесов.
Если вносишь смуту во время, жди смутных времен.
И поступил, как истинный мученик искусства: зная, что начальство устроит ему выволочку, оштрафует зерном и вычтет трудоединицы, Ваньюй все равно отказался от желанной поездки в город, потому что не смог принять искусства, в котором на сцену нужно выходить с мотыгой, искусства, в котором мужчине не дозволяется петь о женщинах.
Новые группы языковых сообществ формируются уже не территорией, не пространством, а временем.
Мало того, не только литература, но и всякий язык есть только язык и не более — набор символов для описания фактов, так же как часы — всего лишь набор символов для описания времени. Безусловно, часы формируют наше чувство времени и понимание времени, но они никогда не смогут быть самим временем. Разбейте все часы, хронографы и секундомеры, но время все равно не остановится. И потому следует признать, что всякий язык, строго говоря, есть просторечие — «пустые слова», значение которых не стоит преувеличивать.
- Басты
- ⭐️Проза XX века
- Хань Шаогун
- Словарь Мацяо
- 📖Дәйексөздер