Богемная красавица
Вена, ноябрь 1914 года
Она вошла в подъезд на Кертнерштрассе в четвёртом часу пополудни. Швейцар, старый Франц, видевший на своём веку столько прекрасных женщин, сколько не видел ни один император, запомнил этот день навсегда — потому что она улыбнулась ему. Легко, рассеянно, как улыбаются прислуге, когда счастье переполняет сердце настолько, что им невозможно не делиться.
На ней было светлое шёлковое платье. Слишком лёгкое для ноября. Слишком светлое для сумерек.
Франц проводил её взглядом до лифта, звякнувшего решёткой, и подумал: «Актриса. Кого же ещё могут носить черти в такую погоду?»
Он не знал, как близок был к истине.
Часть первая. Вальс
Камила родилась в год, когда Австрия хоронила одного императора и готовилась встречать другого. 1886-й — время кружевных зонтиков и газовых фонарей, время, когда приличные девушки ещё не работали в театре, а неприличные — только там и работали.
Её отец, отставной ротмистр, человек с выправкой и тяжёлой рукой, сумел дать дочери то, чего не имел сам: образование, манеры, умение держать спину так прямо, словно за корсет зашита шпага. Он не дал ей только одного — дворянской приставки к фамилии.
— Ты будешь женой офицера, — говорил он, когда Камиле минуло шестнадцать. — Честной женой честного человека, и никакой сцены.
Она слушала, опуская глаза, и уже тогда знала, что сцена будет. Потому что сцена звала её. Голоса, свет рампы, тяжёлый бархат кулис — всё это манило сильнее, чем любой офицер в любом мундире.
К двадцати трём годам она уже была знаменита. Не столько талантом, сколько той особенной породой красоты, которая не нуждается в титулах. Газеты называли её «богемной красавицей» и «звездой варьете». Портреты в журналах, цветы после спектаклей, приглашения на лучшие балы — всё это было, но отец, глядя на вырезки, только кривил губы:
— Богема. Проститутки и шарлатаны. Ты достойна большего.
Она и сама так думала.
На благотворительном балу в пользу вдов офицеров (какая чудовищная ирония!) она была в зелёном платье, расшитом стеклярусом, который ловил свет люстр и метал его в глаза мужчинам, как мелкие, но точные стрелы.
Леопольд фон Виндишгрец стоял у колонны, окружённый такими же, как он, — молодыми людьми с длинными скулами и короткой памятью о чужих заслугах. Он был третьим сыном князя, но первым — по красоте и по количеству долгов, которые отец платил с неизменным аристократическим презрением к цифрам.
— Кто эта… в зелёном? — спросил он, не оборачиваясь.
— Актриса, — ответил кто-то с усмешкой. — Из тех, что играют не столько на сцене, сколько в жизни.
— Значит, умеет играть, — Леопольд двинулся через зал, даже не взглянув на говорившего.
Он не представился. Просто оказался рядом, когда она поправляла перчатку, и спросил:
— Вы танцуете?
Камила подняла глаза. В них не было ни тени той услужливой благодарности, которую привыкли видеть в таких глазах княжеские сыновья. Был только холодный, оценивающий интерес.
— С незнакомцами — никогда, — ответила она. — Вы не представились.
— Леопольд.
— Этого мало.
Он улыбнулся впервые за вечер — той улыбкой, которая стоила его отцу трёх проигранных процессов о совращении.
— Чего же вам достаточно, фройляйн?
— Вашего полного имени. И титула, разумеется. Чтобы знать, кому кланяться, если вы окажитесь принцем.
Он танцевал с ней весь вечер. А через месяц снял квартиру на Кертнерштрассе и сказал:
— Переезжай. Я не обещаю тебе завтра, но сегодня у нас будет вечность.
Камила собрала чемодан, пока отец спал. Она оставила записку: «Я ухожу не от вас, папа. Я ухожу к себе».
Отец нашёл её через полгода. Стоял в дверях той самой квартиры, держа фуражку в руках, и смотрел на дочь так, словно она явилась ему с того света.
— Он на тебе не женится, — сказал ротмистр.
— Он меня любит.
— Любит? — старик усмехнулся. — Эти любят только гербы. Ты для него — забава. Как охота. Как скачки. Как…
— Как вальс, папа? — перебила Камила. — Вальс тоже длится всего пять минут. Но эти пять минут стоят целой жизни с человеком, которого не любишь.
Отец ушёл. А Камила осталась.
И три года они танцевали этот вальс.
Часть вторая. Адажио
Три года — долгий срок для счастья. И достаточный, чтобы понять: счастье кончается.
Леопольд писал ей письма с манёвров, из Венгрии, из Боснии, куда его посылал полк. Письма были горячими, сбивчивыми, полными тоски и обещаний:
«Я вернусь, и мы уедем. В Швейцарию. В Италию. К чёрту на кулички, где нет ни моей фамилии, ни твоего прошлого. Только ты и я».
Она перечитывала эти письма по ночам, и в свете ночника видела не слова, а то, как дрожала его рука, когда он их писал. Он любил её. Правда любил.
Но любовь — это не титул. Любовь — это не фамилия на визитке.
Летом четырнадцатого года, когда в Сараево убили эрцгерцога, Леопольд был в Вене. Он пришёл к ней вечером, бледный, с газетой в руках.
— Начинается, — сказал он.
Камила подошла, положила руки ему на плечи.
— Ты уезжаешь?
— Все уезжают.
— Тогда женись на мне. До отъезда.
Он отвёл глаза. Впервые за три года.
— Ты знаешь, что это невозможно.
— Почему? Потому что твой отец считает меня шлюхой?
— Камила…
— Потому что император не разрешит брак с особой недворянского происхождения? Потому что ты лишишься звания? Наследства?
— Всего сразу, — тихо сказал Леопольд. — Это не
