автордың кітабын онлайн тегін оқу  ДМБ: Дорогие мамы и будни

Тая Крашник

Оглавление

Посвящается всем тем, кто ждет

Особая благодарность за вдохновение, поддержку и понимание мамам и женам сослуживцев из города О

Глава 1. Последний звонок

Проводы заканчивались ровно с того момента, как протрезвел первый родственник. Обычно это случалось через час после отправления поезда, но на перроне все еще только набирало обороты.

Люба и Витек

Люба стояла, поджав губы, и смотрела на сына так, будто он уже одной ногой в окопе, а второй — на нарах в дисбате. Витёк, двадцатилетний балбес с тоскливыми глазами и дырой в кармане куртки, мялся рядом с вещмешком, из которого торчала пачка печенья и угол дембельского альбома (пустого, купленного вчера за сто рублей у местного алкаша).

— Мам, — начал он вкрадчиво, косясь на электрички, уходящие в сторону области. — Ты слушай. Тут такое дело.

— Какое еще дело? — Люба машинально поправила ему воротник, хотя воротник был в порядке.

— Деньги есть? — выпалил он.

— Какие деньги? Я тебе пол-стипендии в карман положила.

— Те маленькие. Тысячи три есть? Ну, пять? — Витёк заглядывал ей в глаза с такой надеждой, с какой в детстве просил купить игрушечный пистолет.

Люба похолодела. Она мгновенно представила себе побег. Окно в туалете, решетка, погоня, трибунал, Сибирь.

— Ты чего удумал, ирод?! — зашипела она, вцепившись в лямку его вещмешка мертвой хваткой. — Сбежать намылился? На такси, значит? Таксист, скажешь, домчит до границы с Белоруссией? Думай башкой, Витька!

— Мам, да не сбегать! — Витёк тоскливо оглянулся на военкомат. — Там это… Серега из соседнего двора сказал, что в части у них прапорщик злой. Надо бы стресс снять. А в поезде сухпай дадут, но без души. Мы бы с пацанами скинулись, взяли бы по чуть-чуть… поезд целые сутки идет!

— Ах, по чуть-чуть? — Люба перешла на трагический шепот. — Ты в армию идешь, сынок! Там Родина! А ты — «по чуть-чуть»?!

Витёк вздохнул так, будто прощался с жизнью, и полез в карман за сигаретами, которые купил еще вчера, тайком от матери.

Инна и Антон

Чуть поодаль, у вагона номер семь, стояла идеальная картинка. Антон, подтянутый, в новенькой форме, которую он купил за свои деньги, потому что «казенное не сядет так», обнимал жену. Инна, в строгом платье и с идеальной укладкой, которую не портил даже легкий ветерок, прижималась к его груди.

Из динамиков на столбе хрипело: «Прощай, отчий край, ты меня вспоминай…»

Антон пафосно поцеловал Инну в лоб, потом в щеку, потом собрался в губы.

Инна зажмурилась. Губы у Антона были теплые, пахли мятной жвачкой и мужским парфюмом. Но мысли Инны в этот момент были не о муже. Они лихорадочно прокручивались в голове, перебивая и патриотический настрой, и наворачивающиеся слезы.

«Выключила ли я утюг?»

Она точно помнила, как гладила его рубашки. Шесть штук. Напоследок. Потом поставила утюг на доску. Или на подставку? Нет, кажется, на доску. А доска стоит у стены. А если шнур дернуть? А если кот Феликс прыгнет?

— Я люблю тебя, — прошептал Антон ей в ухо, чуть сжимая плечи.

— И я тебя, — автоматически ответила Инна, продолжая думать об утюге. Кажется, она его выключила. Она всегда его выключала. Но эта мысль, как гвоздь в голове, не давала прочувствовать момент.

Антон отстранился, заглянул в глаза, ища в них отражение своей героической жертвы. Инна моргнула и постаралась придать лицу выражение безграничной скорби и гордости одновременно.

— Я буду писать каждый день, — сказал он.

— Я буду молиться, — ответила она, а про себя добавила: «Господи, сделай так, чтобы утюг был выключен, и Феликс не поджарился».

Тоня и Сережа

Тоня стояла у тамбура, вцепившись в руку мужа так, будто он был последним спасательным кругом на тонущем корабле. Сережа, высокий, нескладный, с добрыми глазами и веснушками на носу, улыбался ей виновато и смущенно.

Позади маячила свекровь, тщательно контролируя процесс прощания. Она уже трижды поправила сыну лямку вещмешка и дважды проверила, положила ли Тоня ему теплые носки (Тоня положила, хотя на улице был май).

— Ты главное, ешь хорошо, — шептала Тоня, хотя в горле стоял ком. — Если что не так — пиши сразу. Я приеду. Я все брошу.

— Тонь, ну ты чего, — Сережа погладил ее по голове, пахнущей шампунем. — Я ж не на войну. Так, пострелять поучусь, форму поношу…

— Ага, знаем мы эту форму, — шмыгнула носом Тоня. — Там дедовщина эта… «духи»… Я вон в интернете читала…

Сережа оглянулся, убеждаясь, что мать стоит достаточно далеко, и наклонился к самому уху жены. Глаза его вдруг стали заговорщицкими.

— Тонь, слушай сюда, — зашептал он горячо и быстро. — Главное, что.

Тоня замерла, ожидая признания в вечной любви, обещания вернуться, какого-то секретного кода для писем.

— У меня с собой заначка. — Сережа хитро прищурился и похлопал себя по карману куртки, там, где под тканью угадывался плотный квадратный предмет. — Три банки сгущенки. Настоящей, ГОСТовской, которую тетя Зоя из деревни привезла. Я в вещмешок побоялся класть — стырят в первый же час. Спрятал во внутренний карман.

Тоня вытаращила глаза. Она не знала, плакать ей или смеяться.

— С ума сошел? — выдохнула она. — Сгущенка? Тебя там, может, строем гонять будут, а ты со сгущенкой!

— Тонь, — Сережа стал серьезным, как никогда. — Там без сгущенки никак. Это валюта. Это жизнь. Если что, я на нее хоть с прапором договорюсь, хоть носки новые выменяю. Поняла? Не ссы, у меня стратегический запас.

— Дурак ты, Сережа, — Тоня всхлипнула, но уже не от горя, а от абсурдности ситуации.

— Дурак, — согласился он и поцеловал ее в самый нос. — Но твой дурак. И со сгущенкой.

Подали команду. Проводница, женщина с лицом, видевшим и не такое, гаркнула: «Поехали! Солдатики, заходим в вагон!».

Тоня отлепилась от Сережи, Люба в последний раз дернула Витька за рукав (проверяя, не нащупает ли деньги), а Инна наконец вспомнила, что утюг она точно выключила, но теперь переживала, закрыла ли дверь.

Поезд лязгнул, дернулся и пополз, увозя в одном вагоне балбеса со жгучим желанием выпить, героического мужа, чья жена беспокоилась о бытовой технике, и парня с тремя банками сгущенки за пазухой.

Женщины остались на перроне. С одним и тем же выражением лица: смесь паники, гордости, любви и полного непонимания того, что будет дальше.

Глава 2. Тишина в эфире

Поезд уехал вчера. Сегодня наступила жизнь.

Люба

Дома было тихо. Не той тишиной, когда Витька уходил к друзьям и можно было вздохнуть спокойно, а тишиной траурной, склепной. Люба прошлась по комнате, остановилась у окна, постояла, прошлась обратно. В холодильник зачем-то заглянула — там стояла кастрюля борща, рассчитанная на трое суток жора Витька. Борщ стоял и молчал.

Она подошла к Витькиному шкафу. Дверца жалобно скрипнула, и Любу накрыло запахом — смесью дезодоранта «адреналин», нестиранных носков и чипсов. Она втянула воздух, как заправский сыщик, и замерла. Потом решительно запустила руку на полку.

Носки. Гора носков. Целых, рваных, парных, одиночек, спортивных, шерстяных, летних. Люба села прямо на пол, положила носки на колени и начала перебирать.

Это было медитацией. Вот этот, синий, с дырой на пятке — это он летом в футбол гонял, порвал, а выбросить жалко. Люба поднесла носок к лицу, понюхала. Пахло потом и травой. Хороший запах. Живой.

Вот этот, серый, шерстяной — бабушка вязала, на зиму. Витька говорил, что колючие, но носил. Люба свернула его аккуратно, погладила. Хороший носок. Теплый.

— Сыночек… — прошептала она в пустоту.

Вдруг носок в ее руках словно бы пошевелился. Люба вздрогнула, отбросила его, как гранату. Показалось. Сердце колотилось где-то в горле.

Она посмотрела на разложенное перед собой «Витькино наследие» и поняла, что через час разложит их по парам, через два — пересчитает, а через три — начнет с ними разговаривать. И это только первый день.

Телефон, лежащий на диване, молчал. Чат, который вчера создала та Инна, с мужем на перроне, тоже молчал. Все замерли в ожидании.

Инна

Инна сидела за кухонным столом с чашкой остывшего кофе и смотрела в телефон. Не для того, чтобы проверить новости, а для того, чтобы видеть свое отражение в черном экране. Она поймала себя на том, что поправляет волосы. Потом одернула халат. Потом подумала, что халат надо бы сменить на что-то более… достойное. В конце концов, она теперь жена военнослужащего. Жена защитника Отечества.

На аватарке в мессенджере до сих пор была их с Антоном совместная фотография с отдыха в Турции. Они там такие счастливые, загорелые, с коктейлями. Инна нахмурилась. Несерьезно. Непатриотично. Она залезла в интернет и начала искать подходящую картинку.

Цветочки? Нет, слишком по-девичьи. Кошечки? Глупо. Георгиевская ленточка? Пафосно, но можно. Хотя… Антон же не на войну пошел, он в бухгалтерию, по контракту. В теплую бухгалтерию. Или в холодную? Она не очень поняла, но звучало солидно: «военная бухгалтерия».

Палец замер над экраном. А может, просто флаг? Триколор. Красиво, строго, понятно. Инна выбрала картинку, где флаг развевался на фоне облаков, нажала «сохранить» и установила на аватарку.

Готово. Теперь любой, кто зайдет в чат, сразу поймет: здесь живет женщина с позицией. Женщина, которая ждет. Женщина-патриот.

Она отложила телефон, допила холодный кофе и задумалась: а что дальше? Вроде бы надо страдать, но страдать без зрителей как-то скучно. Надо, чтобы кто-то видел, какая она сильная. Хорошо бы, чтобы этот чат поскорее ожил. И чтобы соседи зашли в гости и спросили, как она держится. Она бы держалась. Красиво. С аватаркой.

Тоня

Тоня проснулась от того, что кто-то настойчиво сверлил ее взглядом. Она открыла глаза и прямо перед собой увидела лицо свекрови. Та сидела на краю кровати, сложив руки на коленях, и смотрела на невестку с выражением, которое трудно было назвать добрым.

— Проснулась? — спросила свекровь голосом, каким обычно спрашивают следователи на допросе: «Будете давать показания?».

— Марья Степановна? — Тоня села, натягивая одеяло до подбородка. — Вы… вы как здесь?

— Дверь была открыта, — отрезала свекровь. — Разве можно дверь не закрывать? А если бы воры? А если бы бомжи? А если бы собаки? Сережа всегда дверь закрывал.

Тоня мысленно застонала. Дверь она, конечно, закрыла. Просто свекровь, видимо, каким-то седьмым чувством учуяла, что пора занимать оборону, раз сынок уехал.

— Я пришла указания дать, — продолжила Марья Степановна, достав из кармана халата сложенный вчетверо листок. — По уходу за Сережей на расстоянии.

— Что? — Тоня протерла глаза. Ей казалось, что это странный сон.

— Пиши, — свекровь протянула ей ручку и блокнот с тумбочки. — Первое. Письма писать каждую среду и субботу. В конверт обязательно вкладывать сухарик. Сережа любит с изюмом.

— Но ему же там… дают еду?

— Мало ли что дают, — фыркнула Марья Степановна. — А сухарик домашний — это душа. Второе. В каждом письме писать, что дома все хорошо. Чтобы не волновался. Про то, что у тебя на работе мыши дохнут, не писать. Только хорошее.

— У меня на работе не дохнут мыши, я ветеринар…

— Это образно, — отрезала свекровь. — Третье. Фотографии. Раз в месяц присылать. Чтобы он видел, что ты его ждешь, а не гуляешь. На фотографии ты должна быть в платке.

— В платке?!

— В скромном платке. Цвета хаки не обязательно, но темные тона приветствуются.

Тоня открыла рот, чтобы возразить, но свекровь подняла палец:

— Четвертое. Если позвонят из части и скажут, что Сережа заболел, сразу звонить мне. Я знаю, какие лекарства ему нужны. Пятое. По субботам в девять утра ты приходишь ко мне с отчетом за неделю. Я буду проверять, все ли ты сделала для сохранения боевого духа сына.

— Марья Степановна, — Тоня набрала воздуха, — а может, я как-нибудь сама… Я же взрослая…

— Взрослая? — свекровь окинула ее взглядом, полным сомнения. — Взрослые двери закрывают. И письма пишут вовремя. И сухари сушат. Давай, записывай, я не договорила.

Тоня взяла ручку трясущейся рукой. В голове билась одна мысль: «Три банки сгущенки. У него три банки сгущенки. Это его и спасет. И меня, наверное, тоже».

Телефон в кармане халата пиликнул. Чат ожил. Кто-то написал: «Девочки, как вы? Держитесь?» Тоня покосилась на свекровь, которая диктовала пункт седьмой («Не стирать его вещи, я заберу, я знаю, как правильно»), и быстро набрала ответ:

«Я в аду. Но у меня есть сгущенка. В смысле, у него».

Три женщины в трех разных точках города начали свой первый день без мужчин. Люба — в обнимку с ворохом носков, Инна — с новой аватаркой и чувством выполненного патриотического долга, Тоня — с блокнотом, в котором вместо любовных признаний значился график сушки сухарей.

Тишина в эфире кончилась. Чат начинал свою работу.

Глава 3. Создание «Совещания штаба»

Вечер первого дня без мужчин застал каждую из героинь в точке максимальной неопределенности. День был прожит, дела переделаны, носки перебраны, аватарка обновлена, указания записаны, а завтра — снова это странное состояние, когда непонятно, кого кормить и для кого убирать.

Там, на перроне, они переглянулись и сразу почуяли друг в друге родные души.

— Девочки, я тут подумала. Нам нужен штаб. Давайте создадим чат, где будем делиться новостями! Вместе легче переживать. Кто за? — предложила другим Инна.

— Вроде уже создали чат для всех мам этого призыва, — отстраненно произнесла Тоня.

— Я имею в виду ОСОБЫЙ чат. Для нас троих. Чтобы обсуждать стратегически важные вещи.

— Стратегически важные вещи — это что? Где купить дешевую гречку? — Ухмыльнулась Тоня.

— Тоня, не будь циником. Это поддержка. Единство. Мы теперь как маленькое подразделение.

— А что это? Как это? Я ничего не понимаю. Мне Витька настраивал, я только звонить умею. — Хлопала глазами Люба.

— Люба, это просто! Я сейчас создам отдельную беседу и добавлю вас. Там будем переписываться. — Важно успокоила Инна.

— Переписываться? А голосом нельзя? Я буквы тыкаю долго.

— Люба, можно голосовые сообщения. Наговариваешь — и отправляешь.

— Короче, я создаю. — Взяла инициативу Инна. — Назову… «За наших!»

Инна

Инна довольно откинулась на спинку дивана. Она была организатором. Она была лидером. Теперь у нее было подразделение из двух человек, и это лучше, чем ничего. Она уже представила, как они будут собираться у нее на кухне, пить чай с мятой, обсуждать письма, а она будет их вдохновлять и направлять.

Надо будет купить красивую папку для документов. И блокнот. И ручку с золотым пером. Для протокола собраний.

Телефон пиликнул. От Любы пришла фотография листка с надписью.

Люба (18:52): Я зашла вроде. А где писать?

Тоня (18:52): Люба, видите внизу полоску? Нажмите туда, где написано «Сообщение».

Люба (18:53 — рисунком): Нажала. Там клавиатура вылезла, я ничего не понимаю.

Инна (18:53): Люба, попробуйте голосовое! Нажмите на микрофончик и говорите.

Пауза. Три минуты тишины.

Люба

Люба сидела на табуретке, держа телефон перед собой, как икону. Микрофончик. Где этот микрофончик? Она тыкала пальцем в экран, и каждый раз вылезало что-то не то. То смайлики, то какие-то картинки, то вдруг открылась камера, и Люба сфотографировала собственный нос крупным планом.

— Твою ж дивизию, — пробормотала она, стирая фотографию.

Наконец она нашла этот микрофон. Маленькая такая иконка в углу. Люба нажала на нее и поднесла телефон ко рту, как рацию.

— Алё! — сказала она громко и четко. — Это Люба. Слышно меня? Прием!

Отправила.

Через секунду пришел ответ.

Тоня (18:58): Люба, слышно. Но вы кричите прямо в динамик, там свист. Говорите нормально.

— Нормально, — проворчала Люба. — Поучи еще, грамотейка.

Она снова нажала на микрофон, теперь говорила тише, задушевнее, как в подушку на ночь:

— Девочки, у меня сердце не на месте. Витька этот… он же там пропадет без меня. Я ему носки собрала, а он, может, и не возьмет. Он же балбес. Вы как вообще? Держитесь?

Отправила.

И понеслось.

Тоня

Тоня лежала на кровати, уставившись в потолок, и слушала Любины голосовые. Голос у Любы был такой, будто она докладывает в штабе Верховного главнокомандования.

«А у меня котлеты сегодня подгорели, потому что я думала о Витьке… А у меня рассол от огурцов куда-то делся, я думала, это Витька выпил, а он, оказывается, уехал… А у меня соседка сверху опять долбит, я бы ей сказала, но Витьки нет, он бы разобрался…»

Тоня закатила глаза, но в груди что-то оттаяло. Люба была такой настоящей в этой своей панике, что Тоне вдруг захотелось ее обнять. Или хотя бы ответить.

Она нажала на микрофон.

— Люба, держусь. Свекровь оккупировала территорию. Требует сухарей с изюмом. Я, кажется, скоро начну печь ей отравленные булочки. Шучу. Наверное.

Инна

Инна слушала переписку и чувствовала, что теряет контроль. Это был не тот штаб, который она планировала. Никто не спрашивал у нее плана. Никто не собирался на кухню с блокнотами.

— Так не пойдет, — сказала она вслух и нажала на микрофон голосового сообщения, стараясь говорить максимально уверенно и бодро, как тренер по личностному росту.

— Девочки, давайте структурируем! Я предлагаю каждое утро писать сводку: как спали, что снилось, были ли новости от наших. А вечером — итоги дня. И давайте договоримся о шифре! Например, «небо» — это часть, «облака» — это командиры. Чтобы если кто-то читает, не понял.

Люба ответила мгновенно, опять рацией в рот:

— Инн, ты чего? Кто читать-то будет? Военкомат, что ли? Им твои «облака» сдались. У них там своих забот полно.

Тоня добавила, и в голосе ее слышалась усмешка:

— Инна, у нас секретных данных нет. У нас есть носки, сухари и тревога. Давайте без шифра, а? Я в разведку не нанималась.

Инна обиженно замолчала. Но ненадолго.

Люба осваивает космос

Через полчаса Инна с Тоней наблюдали за феноменом. Люба открыла в себе талант голосовых сообщений. Она говорила без остановки. Она рассказывала про Витькино детство, про его первую двойку, про то, как он упал с велосипеда, про то, какие у него родинки на спине, про то, что он любит есть и что терпеть не может.

Сообщения приходили одно за другим. По минуте, по две, по три.

— Девочки, а вот еще случай… Девочки, а он в пять лет… Девочки, а вы знаете, что у него аллергия на апельсины? Я переживаю, вдруг там апельсины дадут?

Тоня сначала смеялась, потом начала уставать, потом поймала себя на мысли, что слушает. Просто слушает, как Люба говорит. И в этом было что-то успокаивающее. Голос живой, настоящий, не в пустоту.

Инна пыталась вклиниться с организационными предложениями, но Любины голосовые сносили все на своем пути, как цунами.

Люба (19:45): Девочки, а я вот еще хотела спросить… вы когда-нибудь думали, что они там едят? Вот прямо сейчас? У них там ужин? Или уже отбой? А Витька любит перед сном кефир пить. Ему без кефира никак. А если кефира нет? Я вот в аптеку сходила, купила валерьянку. Пить будете?

Тоня (19:46): Люба, буду. Налейте.

Инна (19:46): Девочки, я вообще-то травяной сбор заварила. Могу поделиться рецептом. Там мелисса, пустырник, зверобой…

Люба (19:47): Инн, ты рецепт потом, я сейчас про кефир. Как вы думаете, если я позвоню в часть и попрошу, чтобы ему кефир давали, меня пошлют? Или послушают?

Тоня засмеялась в голос. Впервые за два дня. Потом нажала на микрофон:

— Люба, пошлют. Далеко и надолго. Давайте лучше завтра вместе сходим куда-нибудь? Проветримся? А то я с ума сойду со свекровью.

Люба (19:48): Ой, давайте! А куда?

Инна (19:49): Можно ко мне. Я испеку пирог. И мы составим план действий на неделю.

Люба (19:50): Пирог — это хорошо. А план — это зачем? Мы ж не на войне.

Инна (19:51): Люба, мы на войне. На информационной. И на моральной. И вообще, женщина должна быть организованной.

Тоня закатила глаза, но на этот раз с улыбкой. Потом набрала:

— Инна, уговорила. Придем с пирогом и с планом. Люба, берите носки, будем вместе перебирать.

Люба (19:52): Ой, Тонь, а ты откуда знаешь про носки? Я ж не говорила!

Тоня (19:53): Люба, вы про них три голосовых подряд отправили. С подробным описанием каждого экземпляра.

Люба (19:54): Ой, дура старая… ну извините, девочки. Разболталась. Просто одной-то как-то… того.

Инна (19:55): Люба, мы затем и чат. Чтобы разбалтываться. Вместе.

Повисла пауза. Теплая, уютная, какая-то своя.

Люба (19:58): Девочки, а как микрофон выключать? А то я боюсь, что я сейчас опять нажму и буду ночь вам вещать.

Тоня (19:58): Люба, просто отложите телефон. Или нажмите на крестик.

Люба (19:59): Где крестик? У меня тут всё в крестиках…

Инна (20:00): Люба, ложись спать. Завтра разберемся.

Люба (20:01): Спокойной ночи, девочки. Дай бог, чтобы у них там кефир был.

Чат «За наших!» затих до утра. Три женщины в трех разных концах города впервые за долгое время уснули с ощущением, что они не одни.

Инна уже мысленно составляла повестку завтрашней встречи. Тоня прикидывала, как сбежать от свекрови хотя бы на час. А Люба перед сном еще раз перебрала Витькины носки, выбрала самый мягонький, шерстяной, и положила его под подушку.

— Сыночек, — прошептала она в темноту. — Если там кефира нет, ты держись. Я пришлю. С оказией.

И уснула, прижимая носок к щеке.