автордың кітабын онлайн тегін оқу Цицерон. Образцы ораторского искусства
Цицерон
Образцы ораторского искусства
© ИП Сирота, текст, 2020
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020
Марк Туллий Цицерон (106 г. до н. э. – 43 г. до н. э.)
«Первый закон истории – ни под каким видом не допускать лжи»
Марк Туллий Цицерон (106 г. до н. э. – 43 г. до н. э.), вошел в историю не только как блестящий оратор и политический деятель – по его произведениям можно без преувеличения изучать историю Древнего Рима. Его литературное наследие огромно – и, к счастью, большая часть произведений великого римлянина дошла до наших дней. Карьера Цицерона начиналась с изучения риторики, литературы, римского права – и даже актерского мастерства: юноша мечтал о карьере «судебного оратора». Первая речь Цицерона – «В защиту Квинкция», или «Речь за Публия Квинкция» (из числа тех, что сохранились до наших дней – но, возможно, были и более ранние) – была прочитана на судебном процессе по делу о незаконно захваченном имуществе. Уже тогда проявились такие черты риторики молодого оратора, как легкость слога, афористичность, яркость, безупречная логика изложения… Но не только искусство красноречия привлекало Цицерона – в 75 году до н. э. он избирается на должность квестора и с этого времени принимает активное участие в жизни государства. Карьера его была весьма успешной: высокие должности в сенате, консульство, ведение самых громких судебных процессов, написание трудов по истории, философии, праву.
Эту карьеру прервало противостояние Цицерона – убежденного сторонника республики – с Юлием Цезарем, не скрывавшим своих властных притязаний. Много лет оратор провел в ссылке, долго метался между различными политическими силами – правда, надо сказать, что Цезарь относился к нему с неизменным почтением, несмотря ни на что.
После убийства Цезаря у Цицерона резко обострились отношения с бывшим соратником римского диктатора Марком Антонием. Последний включил имя оратора в проскрипционные списки «врагов народа» – и в итоге 7 декабря 43 г. до н. э. Цицерон был убит. Он не совершал грандиозных завоеваний подобно Цезарю, но остался в истории навсегда, хотя бы благодаря своим ставшим крылатыми афоризмам: «Мы должны быть рабами законов, чтобы стать свободными».
3 января 106 г. до н. э. – в Арпинуме родился Марк Туллий Цицерон.
91 г. до н. э. – отец отправляет пятнадцатилетнего Цицерона в Рим для получения образования.
81 г. до н. э. – первая сохранившаяся до наших дней «Речь за Публия Квинкция».
73 г. до н. э. – первое упоминание о Цицероне в качестве сенатора.
63 г. до н. э. – избрание консулом и начало противостояния с другим кандидатом Луцием Сергием Катилиной. Речи Цицерона против Катилины входят в золотой фонд ораторского искусства.
58 г. до н. э. – Цицерон отправляется в изгнание и покидает Италию. Занимается в основном адвокатской и литературной деятельностью.
55 г. до н. э. – составление трактата «Об ораторе».
51 г. до н. э. – Цицерон публикует трактат «О государстве».
44 г. до н. э. – начало открытого конфликта с Марком Антонием.
7 декабря 43 г. до н. э. – гибель Цицерона.
«Нужно не только овладеть мудростью, но и уметь пользоваться ею»
Из сотни известных речей Цицерона (в основном судебных и политических) в более или менее полном виде до наших дней сохранилось 58. Также он известен как составитель своего рода пособий по искусству риторики, философских трактатов. Кроме того, Марк Туллий Цицерон, видимо, вел обширную переписку с политическими деятелями, друзьями, членами семьи: сохранилось более восьми сотен его объемных писем, и, судя по всему, изначально их было значительно больше – просто не все до нас дошли.
Вполне естественно, что литературное наследие Цицерона переводили много и часто: уж очень ценны его произведения как исторический источник!
И в этой книге мы представляем четыре речи Марка Туллия Цицерона, которые наиболее полно отражают его стиль, убеждения, философские обоснования его политических взглядов. Это, например, упоминавшаяся «Речь за Публия Квинкция», которая по сей день входит в учебники и пособия по римскому праву; «Речь за Квинта Росция» – любопытный образец спора по возмещению ущерба по итогам убийства раба, находившегося на обучении у знаменитого актера Росция. Также благодаря представленным текстам вы можете ознакомиться с практикой обвинения нерадивых наместников, ведения имущественных споров и множеством тонкостей древнеримского судебного процесса. Конечно, в этих речах что-то может показаться нам архаичным, тяжеловесным, излишне цветистым. Но ведь основные принципы риторики остаются неизменными со времен Древнего Рима, и многие из них были сформулированы именно благодаря Марку Туллию Цицерону. Так давайте познакомимся с лучшими образцами древнего красноречия! Не так много на свете примеров, когда умение красиво и выразительно излагать свои мысли содействовало возвышению человека на первые государственные посты и способствовало получению титула «Отца Отечества». А Цицерона называли именно так…
Речи
Речь за Публия Квинкция
Exordium. I. 1. Самые верные в нашем государстве залоги победы – явное расположение властвующих и красноречие – в настоящем деле против нас. Из этих двух злоключений, Г. Аквилий, одно меня тревожит, другое внушает серьезные опасения. 2. Я сильно беспокоюсь, что благодаря красноречию Кв. Гортенсия[1][2] моя речь не будет иметь успеха, но еще более страшусь, как бы влияние С. Невия не повредило П. Квинкцию. Будь у нас эти преимущества хотя бы в слабой степени, мы не стали бы, конечно, сетовать так сильно, что ими вполне владеет противная сторона. Ныне же положение дел таково: мне, человеку малоопытному, не обладающему выдающимися способностями, приходится иметь соперником красноречивейшего из ораторов; 3. П. Квинкцию, человеку беззащитному, беспомощному, почти лишенному всякой поддержки со стороны друзей, – вступить в борьбу с чрезвычайно влиятельной личностью. Против нас еще одно обстоятельство: М. Юний, несколько раз защищавший моего клиента перед тобою, Г. Аквилий, лицо, имевшее много случаев приобрести себе опытность адвоката, к тому же основательно ознакомившееся с нашим процессом, находится в настоящее время в командировке. Таким образом, тяжба перешла в мои руки, а между тем у меня было слишком мало времени для того, чтобы разобраться в этом столь обширном и столь запутанном деле, если даже предположить, что остальные преимущества всецело на моей стороне. 4. Поэтому я не мог воспользоваться в настоящем случае даже тем моим качеством, которое не раз служило мне подспорьем в других процессах; недостаток дарования я стараюсь заменить прилежанием, но судить о нем можно тогда только, когда ему дано время. Вот почему чем больше невыгод окажется на моей стороне, тем благосклоннее должен ты, Г. Аквилий, и члены назначенного тобою совета отнестись к моим словам, чтобы жестоко поруганная правда воскресла наконец благодаря правосудию столь честных людей. 5. Если же одиночество и беспомощность не найдут в таком судье, как ты, защитника против насилия и крамолы; если при разборе дела такой совет, как твой, станет руководиться не чувством правды, а принимать во внимание политическое положение каждой из сторон, – будет ясно, что в обществе умерли понятия долга и чести и что слабому нет утешения в справедливости и нелицеприятии судьи. Надеюсь, что в глазах твоих и твоего совета восторжествует правда; если же сила и личные отношения выгонят ее отсюда, то она не найдет себе нигде приюта.
II. Я говорю это, Г. Аквилий, не потому, чтобы заподозревал твою честность и твердость духа или желал внушить П. Квинкцию хоть малейшее недоверие к тем лицам, которыми ты окружил себя, – лицам, пользующимся в обществе глубочайшим уважением… Тогда почему же? 6. Потому, во-первых, что большая опасность сильно пугает этого человека; ведь от исхода одного процесса зависит вопрос о всем его существовании, и когда он думает об этом, ему так же часто приходит в голову мысль о твоей власти, как и о твоей справедливости, – все, чья судьба в руках другого, думают чаще о том, что может, нежели о том, что должен сделать человек, во власти и распоряжении которого они находятся. 7. Затем потому, что хотя противником П. Квинкция и считается на словах С. Невий, но на деле за последнего стоят первые ораторы нашего времени, самые влиятельные и могущественные личности нашего государства, которые общими силами, употребляя все старания, выступают защитниками С. Невия, – если только так может быть названо поведение людей, которые потворствуют алчности другого и помогают ему обезоружить неправильным судопроизводством того, кого он имеет в виду. 8. В самом деле, Г. Аквилий, можно ли назвать что-либо более неправильное и возмутительное, чем самый порядок судопроизводства, согласно которому мне, отстаивающему права состояния, доброе имя и имущество другого, приходится говорить первому – тем более что моим противником и обвинителем в настоящем процессе будет не кто другой, как Кв. Гортенсий, щедро наделенный от природы величайшим ораторским талантом! Таким образом, мне, которому следовало бы защищаться от стрел и врачевать раны, придется делать это тогда, когда мой противник не пустил в меня еще ни одной стрелы; им между тем дается для нападения такое время, когда мы не будем более иметь возможности ни уклониться от их выстрела, ни – если они, верные своему намерению, бросят в нас лживым обвинением, как бы отравленною стрелою, – залечить своей раны. 9. Это произошло благодаря несправедливости и пристрастию претора: вопреки общепринятому обычаю, он занялся сперва вопросом о честном имени моего клиента, отложив вопрос о самом деле[3]; затем он распорядился, чтобы на суде обвиняемый защищался прежде, чем услышит хоть одно слово из уст своего обвинителя[4]. Вот чего добились своим влиянием и могуществом эти люди, которые так горячо заботятся об удовлетворении похотливости и жадности С. Невия, как будто дело идет об их собственном имуществе и добром имени, и которые показывают свою силу там, где им – ввиду их прочей доблести и их знатности – всего менее подобало бы показывать ее.
10. Испытав столько тяжелых неудач, пав духом, П. Квинкций возлагает свои надежды на твою честность, Г. Аквилий, на твою справедливость и милосердие; после того как он до сих пор, благодаря проискам своих врагов, не мог ни добиться равноправия перед законами, ни получить возможности вести свое дело на одинаковых условиях с противником, ни найти в своем магистрате честного человека; после того как всё, вопреки всякому праву, было враждебно настроено против него, – он просит и заклинает тебя, Г. Аквилий, и вас, заседатели, дать жестоко и незаслуженно гонимой справедливости возможность найти наконец здесь приют себе и безопасное убежище. III. 11. Чтобы облегчить вам вашу задачу, позволю себе познакомить вас с обстоятельствами, предшествовавшими иску и поведшими к его предъявлению.
Narratio. У моего клиента, П. Квинкция, был брат, Г. Квинкций. Это был вообще умный и осторожный хозяин; в одном лишь отношении поступил он несколько необдуманно, в том именно, что вступил в товарищество с С. Невием, человеком… ну, прекрасным, но все же не с таким образованием, которое сделало бы его способным знать права товарищества и обязанности добросовестного хозяина. Этот недостаток обусловливался, впрочем, не недостатком таланта – никто никогда не утверждал, чтобы Невий-балагур наводил скуку или Невий-глашатай[5] был угрюмого темперамента, – а вот чем. Так как природа не дала ему ничего лучше голоса, а отец оставил ему в наследство только звание свободного гражданина, то он сделал из своего голоса источник наживы, а званием свободного гражданина воспользовался для того, чтобы безнаказанно злословить. 12. Поэтому делать его своим компаньоном было то же самое, что дать ему свои деньги, чтобы он убедился на них, какую пользу можно извлечь из капитала. Тем не менее Квинкций, из дружбы и расположения к нему, вступил с ним, как я уже сказал выше, в товарищество для эксплуатации своих владений в Галлии. У него было там много скота и прекрасно обработанное доходное имение. Невий простился с Лициниевой палатой, сборным местом глашатаев, и приехал в Галлию. Он переменил место своего жительства, но не характер: человек, с малых лет поставивший себе за правило наживаться безо всяких трат со своей стороны, не мог, раз затратив сумму, хотя и ничтожную, и вложив ее в общее предприятие, довольствоваться скромною прибылью. 13. Неудивительно также, что он, торговавший своим голосом, задался целью извлечь по возможности большую пользу из того, что нажил своим голосом. Вследствие этого он – говорю не преувеличивая – тащил обеими руками к себе в дом из общей собственности все, что только мог. Он делал это так усердно, как будто арбитральный суд[6] имел обыкновение осуждать в процессах по товариществам именно тех, кто вел дела фирмы вполне честным образом… Впрочем, вдаваться в данном случае в подробности, которые хотел бы сообщить через меня П. Квинкций, я не считаю нужным; это, положим, желательно в интересах самого дела, но только желательно, а не необходимо, поэтому я и обхожу их молчанием.
IV. 14. Товарищество производило свои действия уже много лет – в продолжение которых Квинкцию не раз приходилось подозревать Невия, не находившего удобным отдавать отчета в своих поступках, где им руководил безотчетный инстинкт наживы, – как вдруг Квинкций умирает в Галлии, в бытность там Невия, и умирает внезапно. 15. По завещанию он делает своим наследником моего клиента, П. Квинкция, чтобы более прочих почтить того человека, который более прочих скорбел об его смерти. Вскоре затем Квинкций уехал в Галлию. Здесь он дружно жил с Невием. Почти год провели они вместе, много говорили между собою о делах товарищества, об оборотах своего предприятия в Галлии, и за все это время Невий не проронил ни слова о том, чтобы на товариществе лежало какое-либо денежное обязательство по отношению к нему или чтобы Г. Квинкций был должен ему лично. Так как последний оставил после себя некоторые долги, которые следовало уплатить кредиторам, жившим в Риме, то клиент мой, П. Квинкций, сделал объявление, что желает продать с публичного торга в Нарбоне, в Галлии, лично ему принадлежащую собственность. 16. Тогда достойная личность, С. Невий, начинает горячо убеждать его не устраивать аукциона в не совсем удобное для продажи время, говоря, что у него есть в Риме лишние деньги, которые он предоставляет в распоряжение П. Квинкция из уважения к памяти его брата и из-за родственных связей лично с П. Квинкцием (он женат на его двоюродной сестре и имеет от нее детей)… Так как речь Невия вполне соответствовала тому, что должен сказать в подобных случаях порядочный человек, то Квинкций поверил, что он, подражавши честным людям на словах, будет подражать им также и на деле; ввиду этого он приостановил продажу и отправился в Рим. 17. Одновременно с ним уехал из Галлии в Рим и Невий. Так как кредитором Г. Квинкция был покойный П. Скапула, то ты, Г. Аквилий, определил сумму долга, которую должен был уплатить его детям П. Квинкций. К тебе в данном случае обратились потому, что, вследствие разницы в курсе, нельзя было ограничиться справкою о цифре долга по долговым книгам, а следовало узнать на бирже у храма Кастора соответствующую ей цифру по новым порядкам[7]. Как родственник Скапул, ты определил, сколько должен дать им Квинкций для того, чтобы долг был уплачен сполна до последнего денария. V. 18. Все это Квинкций делал, следуя убедительнейшим советам Невия; да и неудивительно, если он руководился советами человека, помощь которого он считал обеспеченной: не только в Галлии, но и в Риме ему ежедневно обещали и сулили открыть счет по первому его слову. 19. Итак, Квинкций видел, что человек, давший ему слово, в состоянии исполнить его, и знал, что он должен его исполнить; он и не думал, что тот солжет, так как лгать не было цели; поэтому он обязался расплатиться со Скапулами – как будто деньги были у него в руках, – сообщил об этом Невию и просил его исполнить обещание. Тогда этот достойный человек (боюсь, как бы он не счел насмешкою, что я вот уже вторично называю его «достойным») – полагая, что положение Квинкция в достаточной степени стеснительно, – чтобы заставить его в столь критическую минуту подписать продиктованные им, Невием, условия, отказывается дать хотя бы один асс, прежде чем не будут окончательно улажены денежные дела товарищества и пока он не будет знать, что у него не возникнет с Квинкцием впредь относительно этого никаких споров. «Речь об этом будет потом, – отвечает Квинкций, – а теперь прошу тебя озаботиться исполнением своего обещания». Тот не согласился сдержать свое слово иначе, как при этом условии, причем сказал, что своим обещанием он связан ничуть не более, чем если бы дал его на аукционе от имени собственника[8]. 20. Пораженный его вероломством, Квинкций просит у Скапул несколько дней отсрочки и пишет в Галлию, чтобы назначенное раньше к продаже имущество было пущено с аукциона; происходит в неудобное время заочная продажа, и он расплачивается со Скапулами, хотя и на менее выгодных условиях. Затем он от себя обращается к Невию с требованием, чтобы, ввиду могущих произойти, по его словам, недоразумений, дело было улажено как можно скорее. 21. Уполномоченным Невия является друг его, М. Требеллий, нашим – общий знакомый обеих сторон, воспитывавшийся в доме Невия близкий его приятель и вместе с тем родственник моего клиента – С. Алфен. Прийти к соглашению было невозможно: мой клиент был согласен понести умеренную утрату, но его противник не хотел довольствоваться умеренной наживой. 22. И вот с тех пор дело разбирается уполномоченными обеих сторон. Срок явки для разбирательства не раз откладывался, вследствие чего много времени было бесполезно потрачено; наконец Невий пожаловал к сроку.
VI. 23. Заклинаю тебя, Аквилий, и вас, заседатели, быть вдвойне внимательными: вам предстоит иметь дело с единственным в своем роде мошенничеством и проделкой, какой еще не было примера. Он говорит, что устроил в Галлии аукцион, продал, что считал нужным, принял меры к тому, чтобы товарищество погасило свой долг по отношению к нему, и что ни он сам не вызовет больше к полюбовному разбирательству другого, ни явится лично, а впрочем, предоставляет Квинкцию преследовать его судом. Ввиду того что последнему очень хотелось посмотреть вторично на свое хозяйство в Галлии, он пока не условился со своим противником относительно нового срока; таким образом, стороны разошлись без назначения срока для дальнейшего разбирательства дела[9]. 24. Квинкций оставался в Риме дней около тридцати. Чтобы беспрепятственно отправиться в Галлию, он просил отсрочки по другим своим делам. Он уехал. Из Рима Квинкций выбыл за два дня до февральских календ, в консульство Сципиона и Норбана. 29 янв. 83 г. Прошу вас запомнить это число. Его попутчиком был прекрасный, в высшей степени честный человек – Л. Альбий, сын Секста, из Квириновой трибы[10]. В Вадах Волатеррских[11] они встретили Л. Публиция[12], закадыку Невия, которому он вел из Галлии назначенных в продажу рабов и который по приходе в Рим рассказал Невию, где он видел Квинкция. Не скажи этого Невию Публиций, кризис наступил бы не так скоро. 25. Тогда Невий посылает рабов за своими приятелями, сам же лично просит своих ближайших знакомых с Лициниева двора и мясного ряда собраться вокруг него на аукционе Секстия на следующий день ко второму часу[13]. Их собралась целая толпа. Он пригласил их в свидетели, что П. Квинкций не явился, а он явился. Составили акт, подписать который были приглашены преимущественно люди знатные; затем собрание разошлось. Невий просит претора Бурриена позволить ему вступить во владение имуществом в силу эдикта[14]. Затем он приказывает назначить к продаже имение человека, который некогда был его другом, все еще состоял его товарищем, родственником же должен был оставаться, пока были живы его дети. 26. Из этого легко можно было заключить, что нет столь тесных и священных связей, которых не попирала бы, над которыми не надругивалась бы алчность. Если правда, что дружба основана на искренности, товарищество – на честности, родственные связи – на нежности чувств, то человека, который хотел лишить своего друга, товарища, родственника доброго имени и состояния, нельзя назвать иначе как предателем, обманщиком и нечестивцем.
27. Доверенный П. Квинкция и в то же время друг и родственник С. Невия – С. Алфен срывает объявления о продаже, отнимает от него раба, которого тот забрал было к себе, называет себя доверенным Квинкция и ставит справедливое требование, чтобы Невий пощадил честное имя и имущество Квинкция и подождал его приезда; если же он отказывается сделать это и решил заставить его согласиться на его условия с помощью таких приемов, то он, Алфен, не намерен обращаться к нему с просьбой и, в случае если тот вздумает перенести дело в суд, готов защищаться. 28. Пока это происходило в Риме, рабы, находившиеся при товариществе, вопреки праву, обычаю и преторскому эдикту силой выгнали Квинкция из лесных и полевых пастбищ, принадлежащих товариществу. VII. Если тебе, Г. Аквилий, то, что сделано по письму Невия в Галлии, кажется правильным и справедливым, то я не мешаю тебе допустить, что и все его действия в Риме были законны.
Будучи столь нагло изгнан из своего имения, глубоко оскорбленный Квинкций обратился за защитой к находившемуся тогда в провинции императору Г. Флакку, имя которого я, как того требует его сан, произношу с уважением[15]. Как горячо старался он поправить дело, вы можете убедиться из его распоряжений. 29. Алфен между тем ежедневно имел в Риме стычки с этим старым разбойником, где, разумеется, принимали участие и его люди, так как тот не переставал стремиться к тому, чтобы честное имя его доверителя было навсегда опозорено. Он требовал, чтобы доверенный внес залог в обеспечение уплаты в случае проигрыша дела[16]. Алфен же отвечал, что он, как доверенный, не обязан внести залог, так как залога не должен был бы вносить и сам ответчик, если бы он был налицо. Пригласили трибунов; когда от них потребовали прямого вмешательства, стороны разошлись после данного С. Алфеном слова, что в сентябрьские иды 13 сен. 83 г. П. Квинкций явится в суд.
VIII. 30. Квинкций приехал в Рим и явился к разбирательству. Между тем наш противник, столь энергично распорядившийся перед тем захватом квинкциева имущества, его изгнанием из его поместий, похищением его рабов, полтора года сидит, не предъявляя иска, отдыхает, водит, сколько может, моего клиента за нос – и, в конце концов, требует от претора Гн. Долабеллы, чтобы Квинкций, согласно формуле, внес залог в обеспечение уплаты потому-де, что ответчиком является человек, имуществом которого в продолжение тридцати дней владели на основании эдикта претора другие[17]. Квинкций отвечал, что он должен был бы внести залог, если бы его имением владели по эдикту. Претор издает приказ – справедливый ли, нет ли, не скажу, скажу – необыкновенный, да и этого желал бы лучше не говорить, так как каждому ясно то и другое – чтобы П. Квинкций обязался (посредством спонсии с С. Невием) представить доказательства, что его имущество не находилось в чужом владении в продолжение 30 дней по эдикту претора Бурриена[18]. 31. С этим не соглашались тогдашние защитники Квинкция и доказывали, что разбирательству подлежит прежде всего само дело, что залог должны представить или обе стороны, или ни та, ни другая, и что нет причины подвергать одну из них бесчестию. Квинкций сверх того громко заявлял, что он потому не желает внести залог, что это было бы косвенным признанием законности, с точки зрения эдикта, распоряжения, по которому его имение находилось в чужих руках, а предложенной спонсии заключить не может потому, что ему тогда – что и случилось – придется говорить первому в процессе, где речь идет о его гражданской чести. Долабелла – как и вообще аристократы, которые уж если начнут что-либо делать (правильно ли или неправильно, все равно), в обоих случаях оказываются такими мастерами, что за ними не угнаться нашему брату, – упорно настаивает на том, чтобы обидеть Квинкция; он приказывает или прямо внести залог, или заключить спонсию в указанной форме, причем самым бесцеремонным образом велит удалить протестовавших против этого защитников моего клиента.
IX. 32. И Квинкций ушел, конечно, убитый горем – и неудивительно: ему был предоставлен жалкий и несправедливый выбор, он должен был или внести залог и сам себе произнести приговор, или, согласившись заключить спонсию, говорить первым в деле, от исхода которого зависела его честь. В одном случае ничто не могло спасти его от печальной необходимости вынести самому себе тот самый приговор, который вынес бы самый суровый суд, во втором – оставалась еще надежда найти судью, на защиту которого он мог рассчитывать тем больше, чем меньше было у него заступников; – поэтому он предпочел заключить спонсию и поступил так. Тебя, Г. Аквилий, он избрал своим судьею и предъявил спонсионный иск. В нем и заключается весь нынешний фазис дела, от него зависит его дальнейшее развитие.
Partitio. 33. Ты понимаешь, Г. Аквилий, что речь идет не о спонсионной сумме, а о добром имени и всем состоянии П. Квинкция; ты видишь, далее, что – хотя по обычаю предков человек, гражданская честь которого подвергается в процессе риску, должен говорить вторым – от нас потребовали, чтобы мы говорили первыми, не услышав от противников ни одного обвинительного слова. Ты замечаешь, наконец, что прежние защитники превращаются в обвинителей, делая из своего дарования орудие гибели других, между тем как раньше оно служило средством спасения и защиты. Им оставалось сделать – что они и сделали вчера – еще одно: заставить тебя отправиться с ними перед трибунал претора и там назначить нам определенное время на произнесение речи; и они легко добились бы этого от претора, если бы ты не научил их уважать твои права, твои обязанности и твою власть. 34. Кроме тебя, нам до сих пор не удавалось встретить лицо, у которого мы нашли бы защиту против них; в свою очередь, они не считали достаточным для себя получить только то, за что никто не стал бы их порицать; по их мнению, власть ничего не стоит и не более как пустой звук, если не пользоваться ею для причинения обиды ближнему.
X. Но так как Гортенсий настаивает, чтобы ты приступил к постановлению приговора, а от меня требует, чтобы я не затягивал дела длинною речью, и жалуется, что при моем предшественнике никогда не наступал конец речам, то я не желаю, чтобы меня заподозрили в намерении не доводить дела до приговора. Правда, я не думаю, чтобы мне удалось быстрее доказать правоту нашего дела, чем это мог сделать мой предшественник; тем не менее я не буду многословен, как потому, что дело уже разъяснено прежним поверенным Квинкция, так и потому, что от меня требуют той краткости, которая мне же, как человеку, не обладающему ни достаточной фантазией, ни достаточной выдержкой для длинных речей, милей всего. 35. Ввиду этого я поступлю так, как не раз поступал на моих глазах ты, Гортенсий, – разделю всю свою речь на отдельные части. Ты всегда прибегаешь к подобному приему, потому что всегда можешь, я же поступлю так в данном случае потому, что считаю себя в состоянии поступить таким образом именно здесь. Тем преимуществом, которое с тобою всегда, благодаря твоему таланту, владею сегодня и я, благодаря существу дела. Я назначу себе известные пределы, за которые не сумею выйти, даже при сильнейшем желании; таким образом и я буду иметь в виду, о чем мне говорить, и Гортенсий будет знать, против чего ему возражать, и тебе, Г. Аквилий, будет наперед известно, о чем тебе придется слушать.
36. С. Невий, я отказываюсь признать, что имение П. Квинкция перешло в твои руки по эдикту претора. В этом заключается содержание спонсии. Сперва я постараюсь доказать, что ты не имел повода требовать от претора позволения отобрать имение П. Квинкция, затем, что ты не мог владеть им в силу эдикта, и, наконец, что ты вообще не владел им. Прошу тебя, Г. Аквилий, и твоих заседателей твердо помнить о данном мною обещании, – раз вы его запомните, вы легче поймете все дело и своим напоминанием без труда удержите меня, если бы я пытался перейти мною самим начертанные границы. Итак, я отрицаю, чтобы у Невия был повод к его требованию, я отрицаю, чтобы он мог владеть в силу эдикта, я отрицаю, что он владел. Когда я докажу несостоятельность этих трех пунктов, я кончу свою речь.
Probatio, часть I. XI. 37. У тебя не было основания требовать, чтобы имущество Квинкция было предоставлено тебе во владение. Почему? – Потому что Квинкций не был должен С. Невию ни по делам товарищества, ни лично. Кто этому свидетель? – Да тот же наш неутомимый противник. Тебя, да, тебя, Невий, призываю я в свидетели в данном случае. Больше года после смерти Г. Квинкция жил с тобою П. Квинкций в Галлии. Докажи же, что ты когда-либо требовал от него – разумеется, огромной! – суммы его долга тебе, докажи, что ты когда-либо заводил о ней речь, докажи, что ты когда-либо называл себя его кредитором, – и я признаю существование денежных обязательств его по отношению к тебе. 38. Г. Квинкций – по твоим словам, твой должник на крупную сумму, на что у тебя есть подлинные расписки, – умирает. Наследник его, П. Квинкций, приехал в Галлию, в принадлежавшее вам сообща имение, словом, туда, где должна была находиться не только земля, но и все денежные счеты и все бумаги. Кто же мог бы отнестись так небрежно к своему хозяйству, быть таким беззаботным, так резко не походить на тебя, Секст, чтобы – когда имущество лица, с которым он заключил условие, перешло к новому хозяину – не сообщить ему при первой же встрече о долге, не напомнить об уплате, не принести счетов и, если бы возникли недоразумения, не покончить с ними или в стенах дома, или самым формальным судебным разбирательством? Неужели этот образ действий – к которому прибегают даже самые прекрасные люди, те, которым дружба и честь их приятелей и близких знакомых дороже всего, – казался слишком неделикатным С. Невию, тому Невию, которого до того обуяла и ослепила алчность, что он в значительной мере подвергает риску свое выгодное положение, лишь бы целиком лишить Квинкция – своего родственника! – его состояния[19]. 39. Неужели не стал бы требовать своего долга – если бы он действительно был кредитором – человек, который, взбешенный тем, что ему не уплатили несуществующего долга, домогается не только капитала, но даже крови и жизни своего родственника? Или ты, быть может, тогда не желал беспокоить того, кому теперь не даешь свободно перевести дыхание? Ты не хотел, быть может, вежливо напомнить об уплате тому, кого ты теперь намерен преступно лишить жизни?.. Надо полагать, что так: ты не желал или не смел напомнить о долге своему родственнику, с почтением относившемуся к тебе, честному, совестливому старику; бывало, ты не раз запасался дома у себя твердостью духа, решался заговорить о деньгах, являлся во всеоружии, с заученною речью – и вдруг робел, краснел, словно девушка, и не говорил ничего: у тебя разом заплетался язык; ты хотел напомнить ему об уплате, но боялся опечалить его своими словами. Вот где разгадка! XII. 40. Оказывается, что С. Невий щадил уши того, чьей головы он ищет. – Нет, Секст, если бы он был должен тебе, ты потребовал бы у него уплаты и потребовал бы сразу, если не сразу, то вскоре, если не вскоре, то когда-нибудь и уж, конечно, в продолжение первых шести месяцев и, наверное, – к концу года. В течение полутора лет ты ежедневно имел случай напомнить об этом человеку – и не проронил ни слова; прошло почти два года, когда ты, наконец, заикнулся об уплате. Был ли хоть один мот или кутила – притом не тогда, когда начинал ощущаться некоторый дефицит в кассе, а в свои лучшие времена – так беспечен, как беспечен был Секст Невий? Назвав его по имени, я, кажется, сказал всё. 41. Г. Квинкций был должен тебе – ты никогда не спросил у него взятых в долг денег; он умер, его имущество перешло к его наследнику, ты виделся с ним ежедневно и спросил о долге только спустя почти полные два года. Неужели можно еще сомневаться, что вероятнее спросил бы С. Невий – если бы ему были должны – свой долг сразу или молчал о нем два года? Что ж, у него не было времени напомнить об уплате? – Но ведь он жил с тобой вместе более года. Или, быть может, тебе нельзя было искать суда в Галлии? – Но суд творился в провинции, да наконец, была же юрисдикция в Риме. Остается предположить, что ты в данном случае был или крайне небрежен, или чересчур великодушен; первое странно, второе смешно. Других оправданий ты, по моему мнению, представить не можешь. Столь продолжительное молчание Невия об уплате служит достаточным доказательством, что ему никто не был должен.
XIII. 42. А что, если я докажу С. Невию на основании его поведения в настоящем случае, что он не состоит кредитором Квинкция? В самом деле, о чем хлопочет теперь С. Невий? О чем он спорит? Из-за чего начался этот процесс, который длится уже два года? Что это за дело, которым он надоедает стольким достойным людям? – Он требует своих денег. Только теперь?.. Все равно, пусть требует. Послушаем его. 43. Он хочет разобраться в счетах товарищества и уладить существующие у него с ним недоразумения. Поздно, но лучше поздно, чем никогда; ничего против этого не имею. «Но, – говорит он, – я стараюсь в настоящее время, Г. Аквилий, не о том. П. Квинкций столько лет владеет моими деньгами. Пусть себе владеет, мне их не надо». Так из-за чего же ты ратуешь? Уж не подлинно ли затем, чтобы, как ты не раз выражался во многих местах, он был исключен из числа полноправных граждан? Затем, чтобы он лишился места, которое до сих пор занимал с величайшею для себя честью? Затем, чтобы его не было в живых, чтобы здесь решился вопрос о его жизни и всём состоянии, чтобы на суде он говорил первым и услышал голос обвинителя тогда только, когда ему будет нечего говорить в свою защиту?.. К чему ты на этом настаиваешь? Чтобы скорее получить свое? – Но ведь если бы ты хотел этого, дело давно могло бы быть кончено. – Или чтобы процесс принес тебе больше чести? – 44. Но ты не можешь погубить П. Квинкция, своего родственника, не сделавшись величайшим злодеем. – Или чтобы облегчить дальнейшее разбирательство? – Но Г. Аквилию не доставляет удовольствия процесс, где дело идет о жизни другого, да и Кв. Гортенсий не имеет привычки добиваться приговора, равносильного казни. Мы, в свою очередь, никаких затруднений не делаем. Правда, он требует денег, но ведь мы не признаем долга. Если он требует, чтобы суд состоялся тотчас, то мы согласны. За чем же дело стало? – Если он боится, что по окончании процесса у нас не окажется денег для уплаты, то пусть он берет с нас залог; но пусть он и от себя внесет требуемый нами залог по той же формуле, по какой соглашаемся его внести мы. Тогда дело может разом считаться оконченным, Г. Аквилий, и ты можешь пойти домой, избавившись от работы, наскучившей, полагаю я, тебе почти столько же, сколько и Квинкцию.
45. Что скажешь ты, Гортенсий, относительно этого условия? Можем мы рассуждать о денежных делах, разоружившись, не подвергая опасности существование противной стороны? Можем мы требовать наших денег так, чтобы жизнь родственника осталась невредимой? Можем мы выступить в роли истца, отказавшись от роли обвинителя?.. «Нет, – говорит он, – я возьму с вас залог, но своего вам не дам». XIV. Кто же так справедливо разграничил наши права? Кто решил, что одно и то же требование, будучи справедливо по отношению к Квинкцию, несправедливо по отношению к Невию? Он говорит: «Я владел имуществом Квинкция по эдикту претора». Значит, ты требуешь, чтобы я признал фактом то, о чем я говорю на суде, что оно никогда не было в действительности? 46. Неужели, Г. Аквилий, нет средства быстро добиться каждому своего, не позоря, не бесславя и не губя других? – Есть. Если бы он действительно дал Квинкцию денег взаймы, он потребовал бы уплаты и не стал бы возбуждать всевозможные процессы, избегая того, который является причиной прочих. Человек, в продолжение стольких лет не напомнивший Квинкцию о его долге, имея возможность говорить с ним ежедневно, человек, с самого начала возбужденного им процесса потративший все время на отсрочки, отказавшийся затем даже от назначения нового срока и путем коварства и насилия выгнавший моего клиента из принадлежавшего им на правах общего владения поместья; человек, который, имея возможность без сопротивления с чьей-либо стороны приступить прямо к делу, предпочел поднять вопрос о честном имени своего противника; который, будучи приглашен вернуться к главному делу, поводу всех остальных, отказался принять предложенные ему вполне справедливые условия; человек, который сознается, что он ищет не денег, а чужой жизни и крови, – такой человек всем своим поведением прямо говорит: «Если бы мне кто-либо был должен, я потребовал бы уплаты и даже давно бы уже был удовлетворен, 47. если бы я хотел получить свое, я не стал бы хлопотать столько, вчинять столь некрасивый процесс, приводить с собою целую толпу защитников, – нет, у меня другая цель: необходимо действовать силой и принуждением, надо вырвать, отнять то, что не принадлежит мне, нужно лишить П. Квинкция всего его состояния, следует привлечь к делу всех представителей власти, красноречия и знатности; против правды должно бороться силой; угрожайте, ройте ямы, стращайте, чтобы он, в конце концов, был побежден и сдался, обезумев от страха». И в самом деле, когда я вижу, кто наши противники, когда я смотрю на это собрание, – клянусь, мне кажется, что вся эта гроза уже повисла над нашими головами, что она вот-вот должна разразиться и некуда от нее укрыться; но стоит лишь мне глазами и душой вернуться к тебе, Г. Аквилий, – и я начинаю сознавать, что чем больше хлопочут они и стараются, тем бесполезнее, бесплоднее будут их усилия[20].
48. (КНевию). Итак, Квинкций, по собственному твоему признанию, не был твоим должником; но, если б даже и был, неужели это было бы достаточной причиной, чтобы просить претора наложить запрещение на его имущество? По моему мнению, это и несправедливо, и никому не может принести пользы. На что же ссылается он в этом случае? – На то, что противная сторона не явилась к назначенному сроку в суд. XV. Прежде чем доказать несостоятельность этого заявления, позволь мне, Г. Аквилий, сказать, что нужно делать и что делают обыкновенно в жизни все, и сравнить с этим поведение С. Невия. По твоим словам, не явился в суд человек… связанный с тобою узами родства, товарищества, вообще, близкими и притом старинными отношениями! И тебе необходимо было немедленно идти к претору? Ты должен был требовать тотчас же, чтобы на его имение было наложено запрещение в силу эдикта? Ты поспешил прибегнуть к этому крайнему и самому недружелюбному изо всех средств, которые тебе предоставлял закон, так что не оставил себе про запас никакого другого, более жестокого и бессердечного? 49. В самом деле, может ли выпасть на долю человеку больший позор, большее горе, большее несчастие, можно ли найти большее бесславие, большее бедствие? Если кого-либо судьба лишает его денег или их отнимают у него несправедливо – пока неприкосновенно его доброе имя, сознание своей честности легко утешит его в нищете. Другой, опозоренный (приговором цензора) или осужденный в некрасивом деле, может пользоваться, по крайней мере, тем, что имеет, и не нуждаться в чужой поддержке – чтб всего печальнее, – так что хоть это служит ему помощью и утешением в его горе. Но тот, чье имение продано с торгов, у которого позорно пошло с молотка не только крупное состояние, но и предметы первой необходимости, – тот не только исключен из числа живых, но, если это возможно, поставлен в худшее положение, чем даже мертвые; честная смерть часто искупает вину позорной жизни, но полная такого позора жизнь не оставляет даже надежды на честную смерть. 50. Следовательно, человек, на имение которого наложено по эдикту запрещение, поистине вместе с имением передал во владение и всю свою честь и уважение, которым он пользовался; чье имя публично выставлено на самых людных местах, тому нельзя даже погибнуть без шума, вдали от глаз чужих; тому, к кому посылают распорядителей аукциона, к кому направляют администраторов, чтобы выработать, на основании статей закона, условия его гибели, тот, чье имя громко выкрикивает глашатай, назначающий цену, – тот еще при жизни своими глазами видит свои же горестные похороны, если только можно назвать похоронами сборище не друзей, собирающихся почтить память усопшего, а аукционных торгашей, старающихся с бездушием палачей растерзать и изорвать на части остатки того, что составляло его жизнь.
XVI. Вот почему наши предки допускали подобного рода меры лишь в исключительных случаях; 51. вот почему они, желая, чтобы к ним прибегали обдуманно, учредили должность преторов. Люди честные решаются на них только тогда, когда их явно обманывают и когда они лишены возможности перенести дело в суд, но и тогда идут к этой цели осторожно, не торопясь, вынужденные необходимостью, неохотно, не раз тщетно вызвав противника в суд, не раз обманутые и одураченные; они сознают громадную важность такого шага, как опись чужого имущества. Ни один честный человек не захочет зарезать своего согражданина даже по праву; пускай лучше о нем говорят, что он пощадил его, когда мог погубить, лишь бы не говорили, что погубил его, когда мог пощадить. Вот как поступают люди хорошие по отношению к самым чуждым личностям, даже к самым заклятым своим врагам – ради доброй славы и в сознании угрожающих всем людям одинаково превратностей судьбы, дабы и их однажды убоялись обидеть, так же как они сами стараются не обижать сознательно ближнего.
52. «Он не явился в суд». Кто? Родственник. Будь это даже само по себе великим преступлением, все же оно смягчается тем обстоятельством, что он твой родственник… «Он не явился в суд». Кто? Компаньон. Но ты должен был бы простить еще больше тому, с кем ты близко сошелся по своей собственной воле или по воле судьбы. «Он не явился в суд». Кто? Человек, всегда готовый к твоим услугам. И в того, кто только раз провинился пред тобою в том, что не был готов отдать себя в твое распоряжение, – в того ты бросил все свои стрелы, которые припасают для людей провинившихся и обманувших без числа? 53. Если бы, С. Невий, дело шло о принадлежащем тебе пятаке, если бы ты боялся, как бы тебе не устроили ловушки в каком-нибудь пустяшном деле, разве ты не побежал бы тотчас к Г. Аквилию или к кому-либо другому из юристов? – Но идет речь о правах дружбы, товарищества, родства, решается вопрос о нравственном долге и уважении со стороны других – и ты не обратился не только к Г. Аквилию или Л. Луцилию, но даже к собственной совести, не спросил себя: «Два часа прошло, а Квинкций не явился в суд… Что мне делать?» – Да, если бы ты сказал себе эти три слова: «Что мне делать?» – в тебе стихли бы на время чувства алчности и жадности и заговорили, хотя ненадолго, разум и здравый смысл; ты овладел бы собою и не дошел бы до такой низости, как ныне, когда тебе приходится сознаваться перед судилищем столь достойных людей, что в тот самый час, когда твой родственник не явился в суд, ты решился отнять у него все его состояние.
XVII. 54. Теперь я спрашиваю их вместо тебя, спустя время, в чужом для меня деле, раз ты забыл спросить их совета относительно своего дела в свое время: «Г. Аквилий, Л. Луцилий, П. Квинктилий, М. Марцелл! мой компаньон и родственник, с которым мы долгое время были дружны и только недавно рассорились из-за денег, не явился в суд; скажите, требовать ли мне от претора наложить запрещение на его имущество, или не лучше ли послать сказать ему об этом к нему на дом, так как в Риме у него есть дом, жена и дети?» Что могли бы вы ответить на это? – Раз я твердо уверен в вашей доброте и благоразумии, я едва ли ошибусь, если скажу, что ответили бы вы на подобного рода вопрос: «Сперва надо подождать, затем, если будет видно, что он намерен укрываться от преследования и продолжать обманывать тебя, – спросить его друзей, узнать от них, кто его доверенный, и дать знать ему на дом». Трудно перечесть все предварительные шаги, которые вы рекомендовали бы ему прежде, чем разрешить ему по необходимости эту крайнюю меру… 55. Что же отвечает на это Невий? – Он подсмеивается над нами, глупцами, которые желают ввести в его жизнь понятия о высшем долге и требуют, чтобы он поступал как честные люди. «Что мне, – говорит он, – ваши честность и долг? Это дело людей порядочных; если же вы желаете получить понятие обо мне, то вы должны задать себе вопрос не о том, сколько у меня состояния, а о том, как я его приобрел, кем родился и какое получил воспитание». Я помню старую пословицу: быть шуту богачом, но не быть хозяином… Сказать этого он не смеет, но его поведение ясно доказывает, что его образ мыслей таков. 56. Если он хочет жить так, как живут порядочные люди, ему следует многому поучиться и от многого отучиться, а сделать то и другое в его года трудно.
XVIII. Он говорит: «Я не постеснялся описать имущество противной стороны, раз она не явилась в суд». Это низость; но, когда ты считаешь себя вправе поступить так и требуешь, чтобы мы уступили, мы уступаем. Но если окажется, что он и не думал не являться в суд, что ты выдумал этот предлог, пустив в ход всю свою способность лгать и вредить другим, что ты вовсе не условливался с П. Квинкцием относительно времени явки в суд, – как тогда назвать тебя? Человеком низким? Но если б даже твой противник и не явился к разбирательству, то описывать и продавать его имущество с публичного торга, как мы видели, может только невероятно низкий человек. – Злобным? Против этого ты сам ничего не имеешь. – Хитрым? О, это прозвище ты охотно принимаешь и гордишься им. – Наглым? Алчным? Вероломным? Эти имена обыкновенны, они устарели, между тем твой поступок – единственный в своем роде, выходящий из ряда обыкновенных. 57. Итак, чем же? Клянусь, я боюсь выразиться или резче, чем это согласно с моим характером, или мягче, чем того требует самое дело… По твоим словам, он не явился в суд. Тотчас по приезде в Рим Квинкций спросил у тебя, когда, по твоим словам, он условился с тобой относительно явки в суд; ты немедленно ответил: в февральские ноны. 5 февр. 83 г. Расставшись с тобой, Квинкций старается вспомнить, когда он выбыл из Рима в Галлию; он справляется в своем дневнике и находит, что он отправился накануне февральских календ. 29 янв. 83 г. Если он был в Риме в февральские ноны, то мы не оспариваем и того, что он дал тебе обещание явиться в суд. 58. Как же это доказать? Вместе с ним уехал вполне достойный человек, Л. Альбий; он согласен явиться в качестве свидетеля. С Альбием и Квинкцием поехали их приятели; и они готовы выступить свидетелями. Тебе будут предъявлены письма[21] П. Квинкция, вызвано будет множество свидетелей, которые все имеют достаточное основание знать то, о чем их спрашивают, и не имеют основания давать неправильные показания, их сведут на очную ставку с показывающим в твою пользу свидетелем.
59. И в этом-то столь ясном деле П. Квинкций все-таки не будет спокоен, все еще должен, несчастный, дрожать от ужаса, жить среди опасностей и больше бояться влияния, каким пользуется его противник, нежели надеяться на справедливость своего судьи? – Жил он всегда просто и даже слишком просто; характер у него серьезный и тихий; он не любил ни гулять у солнечных часов[22] или на Марсовом поле, ни участвовать в пирушках; целью его жизни было – сохранить услужливостью своих друзей, а бережливостью свое состояние; он любил старинные понятия о гражданском долге, которые в настоящее время совершенно вышли из моды. Таким образом, если бы даже оставалось сомнительным, на чьей стороне право, то и тогда Квинкций заслуживал бы глубокого сожаления, будучи привлечен к процессу на менее выгодных условиях[23], чем его противник; теперь же право столь явно на его стороне – и все же он не требует для себя равных условий, он соглашается, чтобы его обидели, но все же не настолько, чтобы честь его и все состояние были отданы в жертву алчности и бессердечию С. Невия…[24]
Probatio, часть II. XIX. 60. Я доказал, Г. Аквилий, первую часть того, что я обещал доказать, – именно, что он отнюдь не имел повода требовать наложить запрещение, так как 1) мой клиент не был ему должен ничего, и 2) если бы он и был несомненно кредитором моего клиента, поведение последнего не оправдывало такой меры. Теперь я постараюсь доказать тебе, что имущество Квинкция не могло быть передано во владение другому лицу в силу преторского эдикта. (Секретарю). Прочти, что говорится в эдикте. .Кто будет скрываться со злостною целью. Но не так поступал Квинкций; не могут же считаться скрывающимися уезжающие по своим делам и оставляющие вместо себя доверенного. Кто умрет, не оставляя наследника. Но и это к нему не относится. Кто должен будет уйти в изгнание. И это его не касается. Кто заочно не будет защищаем на суде. Как ты думаешь, Невий, когда и каким образом следовало бы защищать отсутствовавшего Квинкция? Тогда ли, когда ты требовал наложить запрещение на его имущество? – Но тогда никого не было налицо; во-первых, никто не мог знать заранее, что ты потребуешь этого; во-вторых, никому не было нужды протестовать против приказа претора, который ведь состоял не в том, чтобы то-то и то-то было сделано, а чтобы оно было сделано согласно преторскому эдикту[25]. Итак, когда же доверенный мог впервые выступить в качестве защитника своего отсутствовавшего доверителя? – 61. Когда ты вывесил объявление о продаже. А если так, то ведь С. Алфен явился, не дал тебе воли и сорвал объявления. С первого же шага доверенный выказал себя вполне строго исполняющим свою обязанность.
Посмотрим, что было дальше. На виду у всех ты схватил раба П. Квинкция и хотел увести к себе. Алфен не позволил, отнял его у тебя силой и распорядился отвести обратно к Квинкцию. И здесь доверенный вполне честно исполнил свой долг. Ты утверждаешь, что ты – кредитор Квинкция, доверенный отрицает это. Ты желаешь, чтобы он явился для переговоров, он не отказывается. Ты зовешь его в суд, он идет. Ты требуешь судебного приговора, он не прочь. Не понимаю, как можно иначе защищать человека, которого нет налицо! 62. Кто же был его доверенным? Быть может, какой-нибудь нищий, сутяга, проходимец, который мог бы ежедневно слушать брань богача-шута? – Ничуть не бывало: богатый римский всадник, знающий свое дело, словом, тот, кого сам Невий оставлял своим доверенным в Риме всякий раз, когда уезжал в Галлию. XX. И ты, С. Невий, смеешь говорить, что у Квинкция не было защитника, когда его защищало то же лицо, что раньше отстаивало твои интересы? И у тебя хватает духу утверждать, что Квинкция никто не защищал, когда его защищал человек, которому ты при отъезде поручал охрану своего имущества и вверял свое доброе имя?
63. Ты говоришь: «Я требовал, чтобы внесли залог»[26]. Ты не имел на это права; так решил Алфен, вследствие чего он и отказал тебе. «Верно, но претор приказал ему». Потому-то и пригласили трибунов… Он говорит: «Ты в моих руках; кто обращается за помощью к трибунам, тот этим самым уклоняется от процесса и от защиты». Когда я соображаю, как умен Гортенсий, я не верю тому, чтобы он мог сказать это в действительности; но когда мне говорят, что он говорил это раньше, и когда я взгляну на самое дело, я прихожу к тому убеждению, что он не мог выразиться иначе. Он не отрицает того, что Алфен сорвал объявления о продаже, что он условился явиться в суд, что он принял вызов к разбирательству в той самой форме, в какой желал Невий, но с тем, чтобы эта форма была ему предписана, как это дозволяют наши обычаи и порядки, тем магистратом, назначение которого – защищать граждан. 64. Необходимо одно из двух: или чтобы было доказано, что этого не было в действительности, или чтобы Г. Аквилий, этот столь почтенный муж, под присягой дал государству такого рода закон: «Чей доверенный дерзнет апеллировать от решения претора к трибунам, того должно считать уклонившимся от защиты, на его имение можно наложить запрещение, у него – несчастного, отсутствующего, не подозревающего о своем горе! – дозволяется отнять, с величайшим для него позором и бесчестием, все, чем была ему красна жизнь». 65. Если же, как я полагаю, никто не осмелится согласиться с этой дилеммой, то все должны признать то, что Квинкций был защищаем заочно; а раз это так, на его имущество не могло быть наложено запрещение в силу преторского эдикта. Скажут, пожалуй, что трибуны отказались вмешаться в дело. Конечно, если это было в действительности, доверенный должен был повиноваться указу претора. Но в действительности М. Брут прямо обещал открыто предъявить интерцессию[27], в случае если Алфен и Невий не придут к соглашению; отсюда ясно, что трибунов пригласили не для того, чтобы замедлить отправление правосудия, а в видах защиты.
XXI. 66. И этим все кончилось? – Нет. Чтобы доказать всем, что Квинкций не уклоняется от защиты, и снять всякое подозрение со стороны – относительно своего собственного поведения и честного имени своего клиента, – Алфен приглашает многих лиц, пользующихся безукоризненной репутацией, и делает в присутствии этого человека следующее заявление: «Будучи другом обеих сторон, я первым делом прошу тебя, Секст, не принимать относительно отсутствующего П. Квинкция без нужды столь суровой меры; если же ты настаиваешь на своих крайне недружелюбных и злобных предложениях, то я готов, по чести и совести, доказать, что он не состоит твоим должником и согласен явиться в суд, в какой бы форме ты ни возбудил против него преследование». 67. Многие достойные уважения лица скрепили эти условия своими печатями, и сомнения в их предложении быть не может. Все оставалось по-старому – имения не описали, запрещения на него не наложили, только Алфен дал Невию слово, что Квинкций явится в суд. Квинкций явился. Благодаря каверзам противной стороны, дело тянулось в спорах целые два года, пока, наконец, нашли средства отступить от общепринятых правил и сосредоточить весь процесс в этой небывалой спонсии.
68. Скажи же мне, Г. Аквилий, забыл ли Алфен исполнить хоть одну из своих обязанностей как доверенный? Какие основания может привести противная сторона, отказываясь признать тот факт, что П. Квинкций заочно имел на суде защитника? – Или, быть может, Гортенсий – он сказал это недавно, и о том же без умолку кричит Невий – сошлется на то, что в те времена и в правление тех людей[28] борьба с Алфеном была не по силам Невию?.. Если бы я и согласился с этим, и тогда они, мне думается, не станут отрицать, что защитником П. Квинкция был не никто, а живой человек, хотя и в ущерб правосудию влиятельный; мне же, чтобы разбить их, достаточно того, что у него был доверенный, с кем можно было иметь дело. А раз он защищает своего доверителя по законам перед трибуналом магистратов, то дальнейший вопрос о том, что это за лицо в прочих отношениях, уже к делу не относится.
69. «Это так, – говоришь ты, – но он принадлежал к той партии». Да разве могло быть иначе? Ведь он вырос у тебя в доме, ведь ты сам с малых лет внушал ему не сочувствовать аристократу, даже если бы он выступал гладиатором на арене[29]. Твои всегдашние заветные желания сходились с желаниями Алфена; как же после этого условия для борьбы не были для вас обоих равные? Ты говоришь: «Он был приятелем Брута, потому-то тот и вступился за него». А у тебя приятелем пристрастный судья, Бурриен, и вообще все, кто в те времена могли сделать путем насилия и преступлений весьма многое и поэтому не стесняясь делали что могли. Или ты, быть может, желал победы тем, которые горячо стараются сегодня о твоей победе? Попробуй-ка сказать это, хотя бы только на' ухо тем самым лицам, которые защищают тебя. XXII. 70. Я не хочу воскрешать в памяти то, что, на мой взгляд, следует предать вечному и полному забвению. Скажу одно: если Алфен и имел силу, как приверженец известной политической партии, все же Невий был гораздо сильнее его; если Алфен, надеясь на свое влияние, и требовал чего-либо несправедливого, то еще несправедливее было то, чего требовал и достигал Невий. Между вами, по моему мнению, не было разницы в партийном усердии; ты без труда одержал над ним победу, благодаря своему уму, краснобайству и изворотливости. Не говорю об остальном, достаточно будет напомнить, что Алфен погиб с теми и за тех, кого любил; ты же, убедившись, что твоим друзьям не быть победителями, сделал победителей своими друзьями.
71. Если ты считал тогда не под силу для себя бороться с Алфеном потому только, что он мог найти себе хоть какую-нибудь поддержку для борьбы с тобою, что нашелся хоть один магистрат, у которого он рассчитывал встретить беспристрастное отношение к делу, – что же должен делать теперь Квинкций, который до сих пор еще не нашел справедливого судьи, не добился правильного суда над собою, не получил справедливых условий, справедливой спонсии, справедливых требований… да что я говорю о справедливости! не получил даже таких, которые бы хоть понаслышке были известны нам до сих пор. Мы хотим вести процесс о деньгах. – «Нельзя». – Но из-за этого и возникло дело. – «Это меня не касается, ты должен судиться в таком деле, от исхода которого будет зависеть твоя гражданская честь». – Так обвиняй же нас, раз это необходимо. – «Нет, – говорит он, – скажите речь первыми, по новому порядку». – Нечего делать, я буду говорить. – «Позволь, сначала я назначу вам на произнесение речи столько времени, сколько хочу. Сам судья будет связан по рукам и ногам». – Что же дальше? – 72. «Ты ищи адвоката, преданного своему делу, как то было прежде, адвоката, который не обратил бы внимания на мое блестящее положение и влияние, каким я пользуюсь; меня защищает Л. Филипп, великий оратор, высоко почитаемая за свою мудрость и свой сан личность; за меня говорит Гортенсий, выдающийся ум, именитый и всеми уважаемый человек; со мной явятся люди знатные и влиятельные, которые соберутся в таком числе, что испугают не только П. Квинкция, защищающего самое дорогое для него, но и человека, находящегося вне всякой опасности». 73. Вот где неравная борьба, не чета той, которую ты вел с Алфеном; ты ведь не оставил Квинкцию даже места, где бы он мог стоять. – Поэтому ты должен или доказать, что Алфен не называл себя доверенным, что он не срывал объявлений о продаже, что он уклонился от суда, или – согласившись, что все это было, – признать, что ты никогда не мог владеть[30] имением П. Квинкция в силу преторского эдикта[31].
Probatio, часть III. XXIII. А что, если я докажу, что ты даже не владел имуществом П. Квинкция сообразно с эдиктом? Скажи, на милость, раз ты владел им по эдикту, отчего ты не продал его, отчего не явились прочие поручители и кредиторы? Разве Квинкций не был никому должен? – Был, и был должен многим, так как брат его, Гай, оставил после себя довольно значительные долги. – В чем же дело? – А в том, что хотя это были люди совершенно чужие для Квинкция, хотя они действительно были его кредиторами, тем не менее никто из них не дошел до такой низости, чтобы позволить себе запятнать его честное имя в его отсутствии. 74. Выискался лишь один – его родственник, товарищ и друг, С. Невий, который, будучи сам должником товариществу, вступил с ним в жестокую борьбу, чтобы, ошеломив своего родственника и сбив его с ног, лишить его не только честно нажитого имущества, но даже права глядеть на общий всем свет дня, как будто за преступление его ждала особая награда! Где же были остальные кредиторы? Да где же они теперь? Кто из них заявляет, что Квинкций обманным образом скрылся от суда? Кто станет отрицать, что его защищали заочно? – Никто. 75. Напротив, все, с кем он имел или имеет денежные дела, – все они налицо и защищают его; они стараются, чтобы его много раз испытанная честность не пострадала от низости С. Невия. В такого рода спонсии следовало бы выставить свидетелей, которые говорили бы: «мне он назначил срок для разбирательства и сам не явился», «меня он обманул», «у меня он выпросил отсрочку для уплаты долга, от которого сначала отрекался», «я не мог преследовать его судом», «от меня он скрылся, не оставив доверенного». Ничего подобного мы не слышим… Ты говоришь, что представишь и таких свидетелей? Пускай они дадут свои показания, тогда мы узнаем всю правду. Пусть только помнят они одно: их показания будут иметь силу тогда лишь, когда будут основаны на правде; если же они не обратят на нее внимания, то все поймут, что авторитет свидетеля может содействовать не торжеству лжи, а лишь победе правды.
XXIV. 76. Я прошу ответить мне на следующие два вопроса: во-первых, почему Невий не довел начатого им дела до конца, т. е. почему он не продал имения, доставшегося ему в силу преторского эдикта; во-вторых, почему из всей массы прочих кредиторов никто не последовал его примеру, – чтобы заставить его сознаться, что никто из них не был так легкомыслен, как он, и что он не мог довести до конца, увенчать начатое им грязное дело. А что, если ты сам, С. Невий, дал доказательство, что имение П. Квинкция не находилось в твоем владении сообразно с эдиктом претора?.. Мне кажется, твое свидетельство, имеющее мало цены в чужом для тебя деле, – в твоем собственном должно иметь огромное значение, так как оно говорит против тебя. Ты купил с аукциона имение С. Алфена, когда диктатор Л. Сулла назначил его к продаже, и участником в этой покупке назвал Квинкция[32] – этим сказано все. Неужели ты мог войти в добровольное товарищество с человеком, якобы обманувшим тебя в качестве наследственного, так сказать, товарища, и собственным признанием объявить состоятельным человеком того, кого ты считал лишенным доброго имени и всего состояния?..
77. Клянусь, не надеялся я сперва, Г. Аквилий, на свои силы, не рассчитывал, что буду в состоянии стойко вести защиту этого дела. Я думал: против меня станет говорить Гортенсий, меня будет внимательно слушать Филипп, – я не раз от страха собьюсь с толку… Я говорил зятю П. Квинкция, присутствующему здесь Кв. Росцию[33], в ответ на его убедительные просьбы принять на себя защиту его родственника, что мне в высшей степени трудно не только довести до конца защиту в таком сложном процессе против столь замечательных ораторов, но вообще попытаться сказать хоть одно слово. Но он неотступно просил меня, и я сказал ему, пользуясь правом дружбы без стеснения, что, по моему мнению, только человек с медным лбом может, например, в его присутствии сделать попытку показать свои мимические способности; если же кто еще имеет смелость выступить его соперником, то он губит себя в глазах публики даже тогда, если он раньше считался знающим свое дело и изящным актером. «Так-то, – сказал я, – боюсь и я, как бы того же не случилось и со мной, если я выступлю против столь искусного оратора».
XXV. 78. Тогда Росций стал приводить множество доводов, чтобы ободрить меня; впрочем, если бы он и не говорил ничего, он своей молчаливой готовностью и желанием помочь родственнику растрогал бы хоть кого. (Действительно, кто вспоминает, что за блестящий художник Росций, тому кажется, что он один достоин выступать перед зрителями; но кто, с другой стороны, представляет себе, какой он прекрасный человек, тот приходит к убеждению, что именно ему менее всех других следовало бы выступать перед ними[34].) Между прочим он сказал мне следующее: «А что, если процесс, который ты должен вести, ставит к тебе такого рода требование: ты должен доказать, что никто не может пройти в два, самое большое в три дня семьсот миль[35]; сумел бы ты без страха выступить против Гортенсия?» – 79. «Конечно, – отвечал я, – но разве это относится к делу?» – «Разумеется, это весьма важное обстоятельство в процессе». – «Каким образом?» Тогда он рассказал мне о такого рода происшествии, и вместе с тем о таком поступке С. Невия, который в достаточной степени говорил бы за себя, если бы даже других не было. Прошу тебя, Г. Аквилий, и вас, заседатели, внимательней отнестись к моим словам: тогда, надеюсь, и вы поймете, что с самого начала на их стороне борцами являлись алчность и бесстыдство, на нашей – оказывали посильное сопротивление правота и скромность. – Итак, ты требуешь, чтобы на основании эдикта тебе позволили наложить запрещение на имущество моего клиента. В какой это было день? Я желаю, чтобы ты лично назвал его, Невий, я желаю, чтобы ты сам своими собственными словами изобличил себя в неслыханном поступке. Назови мне день, Невий. – «Это было за пять дней до високосных календ. 20 фев. 83 г.». – Прекрасно. Далеко ли отсюда до вашего галльского поместья? Не угодно ли отвечать, Невий? – «Семьсот миль». – Отлично. В какой день Квинкция выселили из имения? Соблаговолишь ли ты ответить нам и на этот вопрос? Что же ты молчишь? Еще раз прошу тебя назвать день!.. Тебе стыдно говорить. Понимаю. Только стыд твой – поздний и бесполезный. Итак, Г. Аквилий, моего клиента выгнали из поместья накануне високосных[36] календ. 23 фев. В два дня или – если предположить, что нарочный пустился в путь тотчас после постановления приговора, – в не совсем три дня отмахали семьсот миль! 80. Вот невероятный случай! Вот невиданная алчность! Вот поистине соколий перелет! Слуги и холопы С. Невия через два дня по выезде из Рима успевают перевалить Альпы и приехать в область себагинов![37] Позавидуешь человеку, у которого такие посланцы, или, лучше сказать, пегасы!
XXVI. О, если бы теперь встали из своих могил все Крассы и Антонии, если б моим противником выступил вместе с Гортенсием и ты, Л. Филипп, проведши свои лучшие годы в их среде, я все равно победил бы вас; напрасно думаете вы, что вся сила в красноречии, – правда иногда так светла, что ничто не в состоянии затмить ее. – 81. Стало быть, еще прежде, чем ты предъявил свое требование о наложении запрещения на имение моего клиента, ты послал гонца и велел ему распорядиться, чтобы собственник имения был своею же челядью изгнан из своей собственности? Выбирай любое из данных мною объяснений; если первое невероятно, то второе уличает тебя в преступлении, и оба они неслыханны. Ты утверждаешь, что семьсот миль были пройдены в два дня?.. Говори же!.. Нет? – Значит, соглашаешься с тем, что послал своих людей раньше времени. Это мне на руку: если ты станешь утверждать первое, ты окажешься наглым лжецом, сознаешься во втором – тебе нельзя будет привести даже лживого оправдания своему проступку. Неужели же такой проступок, совершенный под влиянием чувства крайней алчности, неслыханной наглости, невиданной низости, найдет себе оправдание в глазах Аквилия и подобных ему людей? 82. Как назвать это безумие, эту поспешность, эту страшную нетерпеливость? Разве это не насилие? не преступление? не разбой, словом, всё, только не право, сознание долга, совесть? Ты посылаешь своих людей, не дожидаясь приказа претора. Почему? – Ты знал, говоришь ты, что он прикажет – и ты не мог послать их тогда, когда он дал бы свое приказание? – Ты намерен был требовать наложить запрещение. – Когда? – Через тридцать дней. – Да, если бы тебе ничто не помешало, если бы ты не раздумал, если бы ты был здоров, наконец, не умер. – Претор, наверное, дал бы приказ. – Разумеется, если бы он захотел, если бы он не заболел, если бы явился в присутствие, если бы никто не согласился внести залог и подвергнуться суду по его приказу[38]. 83. А скажи, пожалуйста, если бы доверенный П. Квинкция, Алфен, дал тогда тебе залог, согласился подвергнуться суду, вообще, исполнил все твои требования – что стал бы ты делать? Вернул бы посланных тобою в Галлию? – Но мой клиент был бы уже выселен из своего поместья, был бы уже, без всяких объяснений, выгнан из родного крова, и – что всего возмутительнее – над ним произвели бы, по твоему приказу и по твоей воле, насилие его же собственные рабы. – «Нет, – говоришь ты, – дальнейшие события оправдали бы мой поступок»[39]. И ты смеешь говорить о жизни другого[40], ты, который принужден сознаться, что, ослепленный корыстолюбием и алчностью, не зная, что могло случиться затем – а случиться могло многое, – возложил свои надежды на неизвестное будущее, совершая преступление в настоящем? – Да что я говорю! Как будто ты должен был или даже имел право выселить П. Квинкция из его имения хотя бы даже в то самое время, когда претор дал тебе право наложить на него запрещение в силу своего эдикта, в то самое время, когда ты вступал во владение.
XXVII. 84. Изо всех обстоятельств нашего процесса, Г. Аквилий, выступает с полной ясностью факт, что тут низость и влияние ведут борьбу с беззащитностью и правдой. Какими правилами велел тебе руководиться претор, давая тебе право вступить во владение? Полагаю, его эдиктом. Как гласит формула нашей спонсии? П. Квинкций выигрывает спонсию, если докажет, что его имуществом не владели по преторскому эдикту. Итак, вернемся к словам эдикта. Как должен согласно ему вести себя человек, вступающий во владение чужим имуществом?.. Я полагаю так, Г. Аквилий: если окажется, что он вел себя далеко не так, как приказано в преторском эдикте, то этим будет доказано, что он не владел имуществом Квинкция по преторскому эдикту, и я выигрываю спонсию. Итак, познакомимся поближе с содержанием эдикта. Кто вступит во владение в силу моего эдикта, – речь идет, Невий, о тебе, если полагаться на твои слова: ты утверждаешь, что вступил во владение в силу эдикта; он служит тебе руководством, образцом, наставлением, – тот должен держаться следующих правил… Каких? – То, что он может охранять, ручаясь за целость, на месте, – он должен охранять на месте; что не может – имеет право унести или увести. Далее: хозяина нельзя выгнать против его воли. Таким образом, никто не имеет права выселить из имения лицо, даже обманно укрывающееся от суда, даже не оставившее вместо себя доверенного, даже того, кто бессовестно поступает со всеми своими кредиторами. 85. Когда ты, С. Невий, уезжал, чтобы вступить во владение, сам претор прямо говорил тебе: «ты можешь владеть имением, но вместе с тобою должен владеть им и Квинкций; ты должен владеть им, не совершая насилия над Квинкцием». Как же соблюдал ты этот приказ? Я оставляю пока в стороне, что твой противник не думал скрываться, что он в Риме оставил дом, жену, детей, а равно и доверенного, что он не пропустил срока явки в суд; оставляю все это в стороне. Скажу только, что ты выгнал собственника из его имения, что, по твоему приказанию, рабы подняли руки на своего же господина пред очами богов семейного очага; скажу только, что…
Repetitio. XXVIII…Я указывал на то, что Невий даже не напомнил Квинкцию об уплате, хотя жил вместе с ним и мог сделать это ежедневно (§§ 37–41); затем, что он предпочел избрать для решения дела самый трудный путь, покрыв пятном несмываемого позора себя и поставив в весьма опасное положение П. Квинкция, – вместо того чтобы начать денежный процесс, который можно было бы кончить в один день и из-за которого, по его собственному признанию, и возгорелось все дело (§§ 42–43). При этом я заявил, что если он желает предъявить иск к Квинкцию об его денежных обязательствах, то последний согласен внести залог (satisdatio judicatum solvi), под тем условием, однако, чтобы и он, по требованию моего клиента, внес такой же залог (§§ 44–47). 86. Я показал, как много следовало сделать, прежде чем требовать наложить запрещение на имущество своего родственника, в особенности когда в Риме у него есть дом, жена, дети и доверенный, общий знакомый обеих сторон (§§ 48–56). Я доказал, что никакого условия относительно явки в суд не было, хотя противная сторона утверждает, что мой клиент не явился в суд; что в тот день, когда, по словам Невия, он взял с него слово, – в этот день его даже не было в Риме; я обязался подтвердить это показаниями свидетелей, которые должны знать это и которым нет основания лгать (§§ 56–59).
Я доказал затем, что на основании эдикта запрещение на имение наложено быть не могло, так как моего клиента нельзя было считать ни укрывавшимся от кредиторов, ни изгнанником; 87. оставалось опровергнуть обвинение, будто он уклонился от защиты. Я, напротив, привел много доказательств, что защитник у него был, и притом не чужой ему, не каверзник или негодяй, а римский всадник, его родственник и друг, который до этого не раз был доверенным самого С. Невия (§§ 60–62); что если он и искал защиты у трибунов, то отсюда не следует, чтобы он уклонялся от суда (§§ 63–67); что не Квинкций, благодаря влиянию своего доверенного, лишил Невия возможности добиться правого суда, а напротив, Невий пользовался большим влиянием; тогда, впрочем, он был только сильнее нас, теперь же он не дает нам возможности даже перевести дух (§§ 68–73).
XXIX. 88. Затем я спросил, почему имение не было продано с публичного торга, раз на него было наложено запрещение по эдикту. Далее я задал новый вопрос, отчего из всей массы кредиторов никто не решился на подобную меру тогда, не выступает против Квинкция теперь, отчего, напротив того, все стоят на его стороне, притом в такого рода процессе, в котором показания кредиторов признаются более прочих относящимися к делу (§§ 73–76). Потом я воспользовался свидетельством моего противника, недавно назвавшего официально своим компаньоном того самого человека, который, как он силится доказать ныне, еще тогда перестал считаться политически существующим (§ 76). Затем я обратил ваше внимание на его ни с чем не сообразную поспешность или, вернее, наглость; я доказал, что или семьсот миль были пройдены в два дня, или С. Невий наложил запрещение многими днями раньше, чем стал хлопотать о позволении наложить это запрещение (§§ 77–83). 89. Далее я прочел текст эдикта, где прямо запрещено выгонять собственника из его имения, а из этого следует, что Невий не владел сообразно с эдиктом, раз, по его собственному признанию, Квинкций был силой выселен из поместья (§§ 84–85). Наконец, я доказал, что он вообще не владел имуществом Квинкция, так как такое владение относится не к какой-нибудь части, а должно распространяться на все то, что может быть предметом владения. Я обратил внимание на то, что у моего клиента был в Риме дом, на который истец не заявил даже претензий, много рабов, из которых он не взял себе и даже не дотронулся ни до одного; правда, он попробовал было схватить одного, но ему помешали, и он успокоился. 90. Я указал вам, что С. Невий не тронул частного имущества Квинкция даже в Галлии, наконец, из того самого поместья, из которого он выселил силой своего товарища, наложив запрещение на его имение, были изгнаны все рабы, принадлежавшие лично П. Квинкцию[41]. Из этого и из других слов, поступков и намерений С. Невия всякий поймет, что всё, что он делал раньше и делает теперь, сводится к тому, чтобы он мог силой, с помощью несправедливого, пристрастного приговора целиком присвоить себе то имение, которое считается общей собственностью.
Peroratio. XXX. 91. Я кончил, но самое дело и страшная опасность заставляют П. Квинкция просить и умолять тебя, Г. Аквилий, и вас, заседатели, чтобы вы, ради его старости и беспомощности, вняли голосу врожденной вам доброты; чтобы при явной правоте его дела скорее его беззащитность расположила вас к милосердию, нежели влияние его противника – к бессердечию. 92. В тот день, когда мы тебя получили судьей, – в тот день мы перестали обращать внимание на угрозы противника, которых ранее боялись. Если бы пришлось сравнивать только наше дело с его делом, мы решили бы, что легко выиграем свое, кто бы ни был судьей. Но приходилось сравнивать один образ жизни с другим образом жизни – и тем сильнее росло в нас убеждение, что нам нужен такой именно судья, как ты; сегодня приходится решить вопрос, в состоянии ли деревенская, грубая бережливость защитить себя против пышности и произвола или с нее сорвут платье, снимут все украшения и отдадут обнаженной на жертву страсти и наглости… 93. П. Квинкций не может быть равен тебе, С. Невий, ни своим влиянием, ни связями, ни положением – все те преимущества, которыми ты силен, он уступает тебе. Он сознается, что не умеет красно говорить, что не может в своих словах угождать кому следует, что он не бросает друзей в горе и не заводит знакомств со счастливыми, что он живет, не соря деньгами, не задает великолепных, роскошных обедов; что двери его дома не заперты для стыда и целомудрия и не отворены настежь для бесстыдства и разврата; напротив, он говорит, что сознание долга, честность, трудолюбие, жизнь вечно скромная и простая – были близки его сердцу. Он знает, что жизнь его противника по нынешним временам более по вкусу людям. 94. О чем же он хлопочет? Он знает все это, но отказывается верить, чтобы существованием и имуществом высоко честных людей могли распоряжаться лица, которые отреклись от честных правил и предпочли наживать и проживать по примеру Галлония[42] и, кроме того, вести себя в жизни нагло и вероломно, чего нельзя было сказать про него. Если можно жить тому, кому не хочет дать жить С. Невий, если честному человеку есть место в обществе хотя бы и против воли Невия, если он[43] имеет право дышать вопреки повелению Невия, если он, благодаря твоему заступничеству, в состоянии уберечь от бесстыдства доброе имя, добытое им честною жизнью: тогда есть еще надежда, что и мой бедный и несчастный клиент найдет себе наконец место покоя. Но что делать, если Невий приведет в исполнение то, что захочет, а хотеть будет того, что противно понятиям о чести? Какому богу молиться? Кого из людей звать на помощь? Какая скорбь, какие слезы могут выразить такое ужасное горе?
XXXI. 95. Тяжело лишиться всего состояния, но еще тяжелее – лишиться его несправедливо; горько быть кем-либо обманутым, еще горчей – родственником; грустно потерять свое имущество, еще грустнее – с позором для себя; печально быть жертвой храброго и честного человека, еще печальнее – быть жертвой того, кто нажил себе состояние голосом, в звании глашатая; недостойно быть побежденным равным или сильнейшим, еще недостойнее – низшим и слабейшим; жаль быть отданным вместе с имуществом во власть другого, еще более жаль – во власть врага; страшно говорить в суде речь, когда дело идет о жизни, еще страшнее – говорить первому. 96. Все испытал Квинкций, все средства употребил он, Г. Аквилий: ему не удалось найти претора, от которого он мог бы добиться если не правосудия, то хоть разрешения восстановить свои права тем путем, который ему казался лучшим, не удалось упросить друзей С. Невия, у ног которых он не раз подолгу лежал, заклиная их бессмертными богами – или покончить его дело с ним справедливо, или обидеть его, но не налагать на него позорного пятна. 97. Он согласился даже вынести надменные взгляды своего недруга, он со слезами схватил самого Невия за руку, за ту руку, которой он привык описывать имения своих родственников, он заклинал его прахом своего покойного брата, своим родством, его женою и детьми, для которых нет никого ближе П. Квинкция, он заклинал его сжалиться наконец, если уж не ради родственных связей с ним, то хоть ради его лет, если не ради его лично, то хоть ради его принадлежности к человеческому роду, и прийти с ним к какому угодно соглашению, лишь бы оно было хоть сколько-нибудь сносно и не затрагивало бы его честного имени. 98. Но тот не хотел его слушать, его друзья не приняли в нем участия, все должностные лица гнали его от себя – теперь у него, запуганного, не осталось никого, к кому он мог бы обратиться с просьбой о защите, кроме тебя: тебе вверяет он себя, тебе – все свое состояние и имущество, тебе вручает он свое доброе имя и надежду грядущих дней! – Его много оскорбляли, с ним очень часто поступали несправедливо, но он прибегает к тебе не покрытый бесславием, а удрученный несчастьем: его выгнали из прекрасно устроенного поместья, над ним всячески надругались, он видел, как тот хозяйничает в его родовом имении, тогда как сам он не имеет средств сделать приданое своей дочери-невесте, и все-таки он не совершил ничего недостойного его прежней жизни. 99. И он молит тебя, Г. Аквилий, о том, дабы ему выйти отсюда таким же уважаемым, таким же честным, каким он явился на суд к тебе, на закате дней, на склоне жизни; дабы тот, в чувстве долга которого до сих пор никто не сомневался, не был покрыт на шестидесятом году бесчестием, пятном несмываемого позора; дабы всё, что было ему дорого, не досталось в добычу С. Невию; дабы твой приговор не разрушил заветной мечты П. Квинкция – его желания, чтобы то уважение, которым он неизменно пользовался до старости, было его неразлучным спутником до самой могилы[44].
Как можно предполагать по имени, этот Публиций был отпущенным на волю казенным рабом (servus publicus); цель путешествия этой достойной личности тоже приведена неспроста; при таких условиях замечание о близкой ее дружбе с Невием (perfamiliaris) довольно злобно.
По-нашему, около шести с половиной часов утра.
Преторский эдикт – утверждаемый каждым новым претором с изменениями по его усмо – трению – свод юридических постановлений, развитие, толкование и дополнение законов 12 таблиц.
Honoris causa – обычная формула извинения перед высокопоставленной личностью, имя которой произносилось при такой обстановке. Этот Г. Валерий Флакк, родной дядя того Флакка, которого позднее защищал Цицерон, был официально пропретором (наместником) Нарбонской Галлии в 83 г. и начальником тамошних римских войск; титул imperator он получил, по римским обычаям, от войска за удачную битву с галлами.
Все римские граждане – а таковыми были после окончания союзнической войны 89 г. все италийцы до реки По – были разделены на 35 избирательных округов (триб), причем каждый город был причислен к одному из них. Полное имя римского гражданина в официальном стиле непременно состояло из имени личного (напр. Marcus), родового (Tullius), отчества (Marci filius), трибы (Cornelia) и, если таковая имелась, фамилии (Cicero).
Vada (= «Броды») Volterrana – гавань в Этрурии (ныне Вадо близ Ливорно), в добрых 200 верстах от Рима.
Это – та самая satisdatio judicatum solvi, которая через полтора года подала повод к praejudicium, в котором была произнесена наша речь; см. комментарии переводчика.
Бурриен своим приказом (decretum) уполномочил Невия завладеть имуществом Квинкция; но последний оспаривает правильность этого декрета, т. е. не признает, чтобы он был согласен с эдиктом, который преторы издавали на весь год вперед в общеобязательной форме.
См. комментарии переводчика и прим. 3.
Не забудем, что разбирательство по спонсионному иску было лишь praejudicium, за которым должна была следовать actio pro socio. Проиграв спонсию, Невий, естественно, ухудшал свое положение в главном деле; а так как спонсия была вызвана совершенно ненужным для самой actio требованием Невия, чтобы Квинкций, как человек сомнительной состоятельности, представил satisdatio iudicatum solvi, то Цицерон мог сказать, что алчность его ослепила.
Я в данном случае пропускаю слово discedere, которое сохраняет Миллер: мысль, что Квинкций, имея право на своей стороне, согласен проиграть дело (inferior discedere), кажется мне нелепой; Цицерон жалуется на то, что его клиента привлекли к sponsio praejudicialis на условиях, последствия которых описаны в §§ 8 и 33, не довольствуясь тем, что он и без того в самой actio pro socio, благодаря протекции, которой пользовался Невий, был поставлен в менее выгодные условия.
Второй довод Цицерона в пользу главного положения этой первой части – «Невий не имел повода требовать от претора missionem in bona, так как Квинкций, не назначивший вовсе Невию vadimoniumX не мог его deserere» – кажется нам неотразимым: весь вопрос в том, достаточно ли засвидетельствованы два факта: 1) что Квинкций уехал из Рима 29 янв., 2) что Невий сам, в разговоре с Квинкцием, назвал 5 февр. тем днем, когда последний будто бы назначил ему новый срок для vadimoniam^. Первый факт мог быть выяснен допросом свидетелей; что касается второго, то, так как разговор Невия с Квинкцием происходил, по-видимому, без свидетелей, доказанным он мог считаться только тогда, если Невий не отрекался от своих слов. Но, с другой стороны, Цицерон вряд ли мог бы (§ 59 и сл.) обращаться с Невием, как с convictas, если бы последний оспаривал его главное положение. Вероятно, поэтому, что он не оспаривал его – быть может, потому, что признал его еще раньше, когда значение такого признания еще не было ему ясно.
Как видно из § 25, резолюция претора Бурриена была дана в словах Sex. Naevio bona P. Quinctii ex edicto possidere licet; смысл этой формулы был тот, что в случае, если бы обстоятельства, на основании которых Невий требовал missionem in bona, не оказались бы согласными с предусмотренными в эдикте, ответственность за незаконное вступление во владение имуществом Квинкция падала всецело на Невия. Против такой резолюции Алфен, разумеется, не мог протестовать; своим протестом он бы признал, что эдикт дает Невию право на missionem in bona, между тем как, по его мнению, этого не было. Протестовать он мог только в том случае, если бы Невий вздумал на основании преторской резолюции приступить к описанию имения Квинкция; так он и сделал.
На каком основании требовал Невий от Алфена satisdationem judicatum solvi (§ 29)? Причина была, разумеется, другая, чем в нашей спонсии; здесь он требует залога от Квинкция, как от человека, имуществом которого он некогда владел, – тогда этой причины не существовало. Невий утверждал, что доверенный, защищающий отсутствующего доверителя, во всяком случае обязан дать satisdatio jud. s., Алфен – что он обязан дать ее только в том случае, если бы его доверитель, будучи налицо, тоже был обязан дать ее – т. е. в том случае, если его доверитель persona suspecta. Претор Бурриен мог, в случае если бы стороны настаивали на своем, назначить praejudicium по формуле Si paret Sex. Alfenum Sex. Naevio judicatum solvi satisdare debere (или non debere), привлекая к спонсии ту или другую сторону; тогда протестов бы не было. Но он предпочел решить дело собственной властью и согласился с требованием Невия. Тогда Алфен воспользовался крайним средством, которым римская конституция ограждала граждан от произвола магистратов, и обратился к трибунам. К слову заметим, что это был деликатный пункт; трибунская власть была ненавистна Сулле.
Чтобы читатель не потерял нити рассуждения, напомним ему следующее. Цицерон в этой части своей probatio старается доказать, что Невий не имел никакого повода требовать от претора, чтобы тот дал ему missionem in bona P. Quinctii. Действительно, для того чтобы эта missio in bona была дана, должны быть налицо два факта: 1) лицо, требующее missionem in bona Quinctii, должно доказать, что Квинкций состоит его должником; 2) оно должно затем доказать, что Квинкций уклонился от явки к сроку для полюбовного разбирательства (vadimonium). В этой части Цицерон доказывает, что в данном случае нет налицо ни первого (§§ 37–47), ни второго (§§ 48–59) предположения. Что Невий не был кредитором Квинкция, это доказывается в только что прочитанных главах на следующем основании: 1) Невий в продолжение стольких месяцев не напоминал Квинкцию о долге и затем, напомнив, долго не заводил процесса (§§ 37–41); 2) он своим нынешним поведением доказывает фиктивность своего иска, так как он вместо того, чтобы прямо приступить к actio pro socio, потребовал предварительного суда относительно гражданской чести своего противника. Второй довод скорей рассчитан на эффект, так как с чисто юридической точки зрения Невий имел полное право требовать praejudicium’H. Что касается первого, то для нас не сразу ясно, в каком смысле следует понимать заявление Цицерона, что Квинкций не был должником Невия. Называя Квинкция, Цицерон, собственно, как видно из §§ 19 и 23, имеет в виду фирму. Фирма во всяком случае была должницей, так сказать, Невия, который вложил в общее предприятие свой капитал; это само по себе ясно и подтверждается, сверх того, свидетельством самого Цицерона (§ 12). Вследствие этого необходимо допустить, что Цицерон имеет в виду другие долговые обязательства фирмы по отношению к Невию, именно те, которые возникли на бумаге благодаря недобросовестному ведению Невием дел фирмы (§§ 13 и 14). Фактичность этих обязательств оспаривалась Квинкцием и должна была быть доказана Невием в предстоящей actio pro socio; пока Цицерон совершенно основательно замечает, что их фиктивность a priori доказывается упорным молчанием Невия в продолжение стольких месяцев, предъявлением иска как раз в ту минуту, когда Квинкций был в стесненном положении, и постоянными отсрочками разбирательства после того, как Невий убедился в решимости Квинкция не допустить ускоренной сделки. Все же и этот пункт имеет скорее нравственное значение, так как юридическое его решение было предметом предстоящей по окончании предварительного суда actionis pro socio. Гораздо важнее второй главный пункт, к которому теперь приступает Цицерон, – что Квинкций не уклонялся от разбирательства своего дела и что Невий, следовательно, не имел повода требовать missionem in bona.
По-видимому, писанные с дороги в Галлию и помеченные числом, ясно доказывающим alibi.
Они стояли на форуме, на открытом месте, куда охотно сходились гулять зимой.
Конечно, против претора. Предъявляя интерцессию против приказа магистрата – только против магистратского приказа могла быть предъявлена интерцессия, а не, напр., против судебного приговора, постановляемого не магистратом, а присяжным судьей, – трибун объявлял этот приказ недействительным и обеспечивал тому, кто был обижен этим приказом, свое покровительство.
Марианцев, которые хозяйничали в Риме, пока Сулла воевал с Митридатом, от 87 до осени 83 г. – Опять щекотливый пункт.
Чтобы выставить своего противника человеком политически неблагонадежным, Невий утверждал, что он был марианцем, умалчивая о том, что он сам также принадлежал к партии Мария тогда, когда она была в силе, и изменил ей лишь после ее падения. Цицерон здесь беспощадно и с большим сарказмом обличает его лицемерие. Последняя фраза содержит намек на особого рода спорт, которому предавались изредка знатные молодые люди: они добровольно выступали на арене и вступали в бой на живот и смерть с заправскими гладиаторами. Понятно, что такие смелые дилетанты возбуждали много интереса и симпатии; но Невий, по Цицерону, был такой закоренелый демократ, что даже на арене аристократ не встречал с его стороны сочувствия, – причем полезно будет вспомнить, что публика очень усердно и страстно выражала свое сочувствие тому или другому из сражающихся гладиаторов.
На это Гортенсий мог ответить: так как самый факт уполномочения Невия претором Бурриеном не оспаривается Квинкцием, распоряжения же магистрата всегда предполагаются (praesumuntur) правильными, то обязанность представить доказательства неправильности Бурриенова приказа лежит на Квинкции, и последний вполне резонно был привлечен к sponsio. Цицерон, впрочем, до конца своей жизни возмущался торжеством формального права над нравственным.
«Самим делом» была actio pro socio, т. е. процесс о счетах Квинкция с Невием по делам товарищества; как мы видели, претор назначил до этой actio еще praejudicium о том, владел ли Невий имуществом Квинкция в продолжение 30 дней; проиграв это praejudicium, Квинкций запятнал бы свое честное имя. Неясно, впрочем, имел ли претор право не назначить praejudicium’а, коль скоро его требовал Невий.
Арбитральный суд (arbitrium) отличается от суда в тесном смысле (judicium) тем, что в последнем спор шел об известном предмете (certum) и делом судьи (judex) было только решить вопрос, которой стороне он должен принадлежать. Напротив, в арбитральном суде судья (arbiter) должен был определить также и сумму, в которой могло быть выражено требование истца. В actiones pro socio предмет спора был incertum, так как именно вопрос о том, сколько причитается товарищу из общей прибыли, был спорным; они подлежали поэтому арбитральному суду.
Невий принадлежал к цеху глашатаев (praecones), обязанности которых были очень разнообразны. Они отчасти состояли на государственной службе и в качестве таковых были подчиненными магистратов; по их приказанию они созывали народ в собрание, читали законопредложения, призывали к голосованию и т. д.; на судах они призывали свидетелей и отпускали их, соответствуя в этом отношении нашим судебным приставам; за все это они получали жалованье. Но кроме того, они за известное вознаграждение служили и частным лицам, объявляли, идя по городу, громким голосом о пропаже вещей, или заведовали аукционами. Последнее было их главной деятельностью. Так как успех аукциона зависел значительно от популярности глашатая, то глашатаи, умевшие смешить народ шутками хотя бы на счет хозяев аукциона, охотнее всего приглашались последними; понятие о характере этих шуток дает нам заключение плавтовой комедии «Menaechmi». Таким образом, каждый такой praeco был по ремеслу балагуром; со временем глашатаи приобрели историческое право делать предметом своих шуток даже самых высокопоставленных лиц, и один из них, Граний (современник Мария), попал даже в историю за те колкости, которые он говорил могущественнейшим гражданам. Вообще глашатаи не пользовались общественным уважением, хотя и между ними могли быть симпатичные личности вроде того Мены, о приключении которого с важным консуляром Л. Филиппом Гораций так мило рассказывает в одном послании (I, 7, 46 сл.).
Это со стороны Цицерона язвительный намек на промысел Невия. Вероятно, глашатаи на аукционах нередко – чтобы потешить публику на счет новичков-покупателей, которые обращались к ним как к хозяевам с жалобами об изъянах в том или другом купленном предмете, – великодушно им обещали непременно позаботиться о должном исправлении его.
Чтобы понять это, необходимо иметь в виду, что П. Квинкций должен был прибл. к концу 84 г. произвести уплату суммы, взятой его покойным братом в долг, очевидно, много лет назад, так как не только он сам, но и кредитор успели скончаться. Между тем вопрос об облегчении долговых обязательств сделался жгучим именно в течение последнего времени; в 88 г. Сулла издал т. н. lex unciaria, постановления которой нам неизвестны, и через два года консул Валерий Флакк, преемник Мария, издал новый закон, согласно которому должникам делалась скидка в целых 75 %. Этот закон должен был быть применен при уплате в 84 г. старинного долга; вот почему стоимость старого векселя не могла быть определена так просто. Храм Кастора находился на форуме; здесь имели свои конторы римские банкиры, которые вместе действительно составляли нечто, соответствующее нашей бирже.
Так кончился, следовательно, первый фазис этой actio pro socio, в котором – об этом следует помнить – Невий был истцом в арбитральном суде, а Квинкций – ответчиком. Так как Невий не мог добиться, чтобы incertum – т. е. сумма, которую товарищество должно было уплатить ему было оценено по его желанию, то он предпочел (если только это не фикция с его стороны с целью заставить Квинкция покинуть Рим) другой, несколько своеобразный способ, нередко практиковавшийся в эти тревожные времена, именно самоуправство; он завладел соответствующей частью земли, принадлежавшей фирме, и предоставил Квинкцию преследовать его судом – не арбитральным, конечно, а простым, так как дело шло уже о certum – захваченной Невием земле. При таком положении дел Квинкций был бы истцом, а Невий ответчиком и beatus possidens.
См. сноски после речи. – Прим. ред.
Поверенным (patronus) Невия был Кв. Гортенсий, но последнего поддерживали в качестве advocati много знатных и красноречивых ораторов, в том числе и старый Л. Марций Филипп.
Читатель понял, конечно, что мимическое искусство не пользовалось в Риме уважением; Цицерон и в этом отношении был выше предрассудков своего времени.
Римская миля (mille passuum) – приблизительно полторы версты.
Чтобы уравнять официальный лунный год республиканского календаря (в 355 дней) с солнечным, римляне через каждые 2 года после 23 февраля вставляли попеременно 22 или 23 дня, которые вместе с остальными 5 днями февраля образовали т. н. mensis intercalaris.
Галльское племя, жившее близ Лиона.
По традиции non possedisse, что невозможно; это было темой третьей части, а во второй Цицерон обязался доказать Naevium possidere non potuisse. Так и пишу я в нашем месте, допуская после concedas маленький пробел, который можно восполнить приблизительно следующим образом: Quid, quod ne possedisti quidem? – Для читающих речь в подлиннике двусмысленность слов ex edicto представляет некоторое затруднение; во фразе ex edicto possidere non potuisse (II часть) эти слова имеют значение «статьи эдикта не давали тебе права вступить во владение»; во фразе ex edicto non possedisse (III часть) – «вступив во владение, ты вел себя не так, как это предписано в эдикте». Чтобы избегнуть этой двусмысленности, я в первой фразе перевожу ex edicto через «в силу, на основании эдикта»; во второй через «сообразно с эдиктом», там же, где двусмысленности быть не может, а равно и там, где требуются оба смысла, – через «по эдикту».
В этой второй части Цицерон доказывает, что условия, под которыми эдикт разрешает missionem in bona, не были налицо. С этой целью он читает соответствующее место эдикта; из четырех перечисленных в нем условий только два по своему характеру могут служить опорой Невию: qui fraudationis causa latitarit и qui absens judicio defensus non fuerit (§ 60). О первом Цицерон говорит только вскользь, о втором подробнее, доказывая, что Квинкций был защищаем своевременно (§§ 60–61), подобающим образом (§ 61) и вполне призванным к этому человеком (§ 62). Затем он опровергает два положения Невия, доказывающие будто бы недостаточность или фиктивность защиты: 1) Алфен отказался внести satisdatio judicatum solvi (§§ 63–68) и 2) Алфен был марианцем, что делало борьбу с ним в те времена невозможной (§§ 69–70) и заключает маленькой peroratio чисто риторического характера (§§ 71–73). – Самым трудным был тут вопрос об отказе Алфена в satisdatio; – Гортенсий мог ответить прибл. следующее: так как по эдикту доверенный, защищающий своего отсутствующего доверителя, обязан внести satisdatio (что следовало доказать), то Алфен, отказывая в таковой, недостаточно защищал Квинкция; следовательно, Квинкций был indefensus. Интерцессия трибуна могла спасти Квинкция от практических последствий этого обстоятельства, но не могла изменить юридического характера недостаточности защиты – даже если бы она состоялась; на деле же трибун не отменил декрета Бурриена, а только отсрочил его действие до приезда Квинкция.
Надеемся, к чести Квинкция, что такое некрасивое обогащение товарищества на счет наследников его друга Алфена, павшего жертвой проскрипции, состоялось без его ведома. А впрочем, этот пункт вполне убедителен; по римскому праву с конкурсом одного socius’a сама societas считается ipso jure расторгнутой.
Это – тот самый актер Q. Roscius, за которого Цицерон произнес третью речь.
Я отступаю от чтения традиции si nemo recusaret, которое дает смысл прямо противоположный требуемому; мы ожидали бы слова вроде existeret или compareret.
Т. е. «я не имел никакой надобности считаться с этой возможностью, так как был уверен, что претор даст требуемый приказ». Этим Невий защищается от обвинения в temeritas; так как степень его субъективной уверенности не поддается юридическому определению, то Цицерон оставляет в стороне это обвинение и – отметив мимоходом, что обвинение в скаредном корыстолюбии остается в силе, – доказывает, что даже после преторского приказа такое насилие противозаконно.
Тяжущимся на суде было дозволено давать в своих речах более или менее нелестные характеристики своих противников на основании их прежней жизни. Как видно из этого места, Невий воспользовался этим правом в достаточной мере, умалчивая о бревне в собственному глазу.
Я вернулся к чтению всех рукописей omnes ejectos esse, так как принятая в изданиях конъектура ejectos non esse кажется мне основанной на недоразумении. По эдикту, Невий должен был quod ibidem recte custodire posset, id ibidem custodire (§ 84); стало быть, оставляя частных рабов Квинкция в поместье, которым он завладел, Невий повиновался эдикту; напротив, изгоняя их вместе с их господином, он оставлял их во владении последнего и этим поступал неправильно и с точки зрения эдикта, и с точки зрения opinionis hominum. Таким образом, издатели, печатающие ejectos non esse, заставляют Цицерона противоречить самому себе.
Новый намек на профессию Невия. Галлоний был глашатаем гракховых времен и прославился своей распутной жизнью, будучи, впрочем, как видно из нашего места, добрым малым.
По традиции si fas est respirare P. Quinctium… Последнее слово кажется мне испорченным, так как оно создает тавтологию; требуется мысль: «если кто-либо вообще может жить вопреки Невию, то и Квинкций может быть спасен». Я пишу поэтому quemquam. В следующей фразе я вопреки авторитету Мадвига возвращаюсь к рукописному чтению te defendente (вместо me def.).
Выше приведены те возражения, которые по существу дела и с точки зрения формального права мог сделать Г ортенсий. Что касается вердикта Г. Аквилия, то с точки зрения формального права решающим было то обстоятельство, что Невий согласился с предложением Алфена, чтобы дело было отложено до прибытия Квинкция (§ 29); таким образом, если даже missio in bona по декрету претора Бурриена была правильна (решить это трудно, так как не доказано, что долговые обязательства сами по себе могли служить достаточным основанием для такой missio in bona, и подавно не доказано, что доверенный должен был во всяком случае внести satisdatio judicata solvi, то все-таки сам Невий отказался от последствий, которые она могла иметь, не дождавшись срока, после которого она приобретала давность. С другой стороны, нравственное право подавно за Квинкция; так как до конкурса дело не дошло и Квинкций остался собственником довольно крупного имения, то было бы странно применять к нему постановление эдикта, касающееся лиц сомнительной состоятельности (personae suspectae). В силу всего этого вероятно, что судья согласился с Цицероном и что Квинкций выиграл спонсию).
Комментарии переводчика
П. Квинкцию досталось по наследству от его брата Гая участие в товариществе, вторым членом которого был С. Невий, глашатай по призванию, приглашенный некогда Гаем в качестве компаньона не столько ради той не очень значительной суммы, которую он мог вложить в общее предприятие – эксплуатацию некоторых поместий в подвластной Риму Галлии, – сколько за свою опытность и ловкость в коммерческих делах. Этими двумя качествами он воспользовался, однако, в ущерб Г. Квинкцию и повел дела так, чтобы при ликвидации фирмы как можно более пришлось на его долю. Его шансы еще улучшились, когда после смерти Г. Квинкция место последнего занял его малоопытный брат Публий. Все же он целый год вел дела заодно с ним; но когда П. Квинкций отправился с ним вместе в Рим, чтобы расплатиться со своими кредиторами, полагаясь на обещание Невия ссудить ему необходимую для этого сумму, то этот последний, пользуясь стесненным положением своего товарища, объявил ему о своем намерении в точности убедиться, много ли из находящихся в обороте капиталов приходится на его долю, прибавив, что раньше денег ему не даст. Он надеялся, по-видимому, что Квинкций, чтобы не пропустить срока платежа кредиторам, согласится подписать составленные им, Невием, счеты, причем он рассчитывал схоронить концы своих проделок; но Квинкций предпочел продать заочно, с убытком, часть принадлежащей ему лично в Галлии земли и заплатить кредиторам неустойку, а затем сам потребовал, чтобы их общие счеты были приведены в порядок. Был назначен арбитральный суд, в котором участвовали М. Требеллий, друг Невия, и С. Алфен, общий друг обоих. Назначался один срок (vadimonium) за другим, но притязания Невия были столь неумеренны, что соглашение представлялось невозможным. Вдруг Невий, явившись к сроку, заявляет, что он уже распорядился продажею части галльского имущества и получил свою долю сполна, а поэтому считает дальнейшее разбирательство излишним, предоставляя Квинкцию преследовать его судебным путем, если бы он нашел его поступок неправильным. После этого противники разошлись, не условившись относительно нового срока (так уверяет Цицерон: судебному следствию надлежало выяснить этот важный пункт).
Возмущенный самоуправством Невия, Квинкций уезжает в Галлию, чтобы лично позаботиться о своих делах. Убедившись, что он уехал, Невий созывает своих друзей, притворяясь, что нуждается в них для нового разбирательства его дела с Квинкцием в арбитральном суде, срок которому будто бы наступил. Когда они собрались, он предложил им подписать протокол, гласящий, что он, Невий, явился к сроку, а его противник Квинкций – нет. По преторскому эдикту, человек, не явившийся к сроку (qui vadimonium deseruit), подвергался той же участи, что и обанкротившийся; поэтому Невий явился к претору Бурриену и потребовал от него, чтобы он на основании протокола уполномочил его описать и продать с публичного торга имущество Квинкция. Претор, найдя бумаги в порядке, не усомнился издать соответствующий приказ (decretum), и Невий прикрепил к имуществу Квинкция аукционные ярлыки. Теперь у доверенного Квинкция, того же С. Алфена, были два средства спасти его дело: или допустить Невия к владению имуществом Квинкция, но тотчас же обвинить его в составлении лживого протокола, или же, не допуская его, предоставить ему преследовать Квинкция судом; последнее средство было проще, но связано с большим риском для ответчика в случае проигрыша; все же Алфен в сознании правоты квинкциева дела прибегнул к нему.
Оставалось, таким образом, Невию подать жалобу против Квинкция; тем не менее он не решался на это в течение одного с половиной года (83–81). Это было как раз то время, когда, после короткого торжества марианцев, власть окончательно перешла в руки Суллы, и последний не отступал ни перед каким средством для того, чтобы упрочить реставрированную аристократию. И Квинкций, и Невий были первоначально марианцами; но в то время, как честный Квинкций остался верным демократии и после ее поражения, Невий со свойственной ему изворотливостью стал заискивать перед новыми властелинами и сумел заручиться расположением многих влиятельных лиц; когда, в довершение всего, Алфен пал жертвою проскрипции, Невий скупил за бесценок его добро. Наконец, после полутора года, он счел свое положение достаточно упроченным и предъявил перед трибуналом претора Долабеллы иск к Квинкцию. Но самый порядок судопроизводства подал повод к пререканиям. Невий требовал, чтобы Квинкций, как человек, имущество которого уже раз было предоставлено ему во владение и назначено им к продаже с аукциона, был признан лицом сомнительной состоятельности (persona suspecta) и как таковое был обязан внести залог (satisdatio judicatum solvi). На это Квинкций не соглашался и не мог согласиться, так как этим самым он признал бы приказ, по которому Невий пытался вступить во владение его имуществом, правильным и, стало быть, самого себя лишенным гражданской чести наравне с банкротером. Долабелла, однако, не отверг прямо требования Невия, а назначил еще до разбирательства самого дела, которое было по своему характеру actio pro socio, предварительный суд (praejudicium) о требовании Невия, чтобы Квинкций внес залог. Естественной формой для такого предварительного суда была т. н. sponsio, т. е. лицо, давшее своим заявлением повод к пререканиям, вносило известную сумму, с тем чтобы или доказать справедливость своего заявления, или потерять эту сумму. Столь же естественным было требование, чтобы к этой sponsio был привлечен в данном случае Невий, так как он утверждал, что владел имуществом Квинкция в продолжение законных 30 дней. Но претор Долабелла, лично благоволивший к Невию, привлек Квинкция к sponsio, обязав его доказать, что Невий не владел его имуществом по эдикту в продолжение 30 дней. Вследствие этого декрета Квинкций был принужден выступить в невыгодной для него роли истца, между тем как по существу дела он был ответчиком, и поэтому произнести свою речь первым.
По порядкам римского судопроизводства претор только составляет в условном виде формулу, которой должен руководиться суд (в данном случае «П. Квинкций выигрывает sponsio, если докажет, что Невий не владел его имуществом и т. д.»), для самого же разбирательства дела назначает присяжного судью (в те времена непременно из сенаторов) по предложению истца и с согласия ответчика. Квинкций предложил Г. Аквилия Галла, знаменитого своей опытностью и честностью юриста, и Невий не счел удобным протестовать против назначения судьей столь светлой личности. Согласно обычаю, Аквилий пригласил в заседатели (consilium) трех добросовестных и сведущих в гражданском праве лиц, Л. Луцилия Бальба, П. Квинтилия и М. Марцелла; они должны были помогать ему своими советами, но имели на постановление приговора только нравственное влияние. Поверенным Квинкция был М. Юний, поверенным Невия – величайший оратор того времени Кв. Гортенсий.
Состоялось несколько заседаний, но Аквилий все назначал новые сроки, не считая дело достаточно разъясненным. Тем временем М. Юний, поверенный истца, получив от сената командировку (legatio), принужден был отказаться от ведения дела. Тогда Квинкций на его место пригласил 25-летнего Цицерона.
Выиграл ли Квинкций, благодаря речи Цицерона, свою sponsio – мы не знаем; еще менее в состоянии мы догадаться об исходе самой actio pro socio. Композиция речи строго соответствует схеме судебных речей, рекомендованной как самим Цицероном, так и позднейшими учителями риторики; речь распадается на следующие части: 1) exordium (вступление §§ 1-10), 2) narratio (изложение дела §§ 11–32), 3) partitio (указание плана следующей части §§ 33–36), 4) probatio (главная часть, в которой оратор доказывает правоту своего дела и опровергает доводы противника §§ 37–84), 5) repetitio (краткое резюме главной части §§ 85–90) и 6) peroratio (заключение §§ 91–99).
Примечания[45]
Здесь и далее прим. переводчика.
Речь за Квинта Росция-актера
Probatio. Часть I. I. 1.,[46] Этот, без сомнения, прекрасный и замечательно честный человек желает представить в своем собственном процессе, свои собственные кассовые книги и требует, чтобы к ним относились как к свидетельским показаниям[47]. Те, в чьих интересах сделан подлог в кассовых книгах третьего лица, говорят обыкновенно: «Разве я мог подкупить столь честного человека и побудить его внести в свою книгу несуществующий долг?»[48] Я жду, что Херея скоро скажет: «Неужели я мог заставить свою – привыкшую писать всякую ложь – руку и пальцы вписать в книгу несуществующий долг?» Если он покажет свои книги, покажет свои и Росций. В книгах первого будет значиться долг, в книгах второго – не будет. 2. Но почему же первому должно верить больше, нежели второму? – «Вписал ли бы, – скажешь ты, – Фанний эту сумму в дебет, если бы этого не велел Росций?» – А Росций, отвечу я, разве не вписал бы этой суммы в кредит, если бы долговое его обязательство по отношению к Фаннию существовало? Как нехорошо вписывать несуществующее долги других тебе, так же дурно не вносить и своих фактических долгов; осуждение заслужит и тот, кто не вносит в книги верных долгов, и тот, кто вписывает в них несуществующие.
Посмотри, однако, как далеко я намерен идти, полагаясь на множество доказательств, говорящих в этом процессе в мою пользу: если Г. Фанний предъявит свои приходо-расходные книги, которые он вел в своих интересах и по своему усмотрению, я согласен, чтобы вы постановили приговор на их основании. 3. Какой брат уважает настолько брата, отец – сына, что согласится подписать все предъявленные им ему счета? – Росций подпишет, представь только их; что будешь говорить ты, будет говорить и он, с чем ты согласишься, с тем и он согласится. Недавно нам пришлось требовать книги М. Перпенны и П. Сатурия[49], теперь мы настоятельно просим только о твоих, Г. Фанний Херея, и не отказываемся руководиться ими при процессе. Отчего же ты не предъявляешь их? – Он не ведет книг? – 4. Напротив, ведет их очень аккуратно. – Он не вносит в книги мелких долгов? – Нет, он вносил все суммы. – Это был, вероятно, пустой, незначительный долг? – Сто тысяч сестерциев. – Каким образом такая огромная сумма стоит у тебя в виде экстраординарной?[50] Чем объяснить, что долг в сто тысяч сестерциев не был вписан в приходо-расходную книгу? Как, в самом деле, должен быть нагл тот, кто смеет требовать долг, который он побоялся внести в книгу, кто решается в суде под присягой требовать то, чего он не хотел внести в книги, когда мог обойтись без клятвы, кто старается убедить другого в том, в чем не сумел убедить самого себя!
II. 5. Он скажет, что я слишком уж вышел из себя из-за истории с книгами, – он согласен, что в главную приходо-расходную книгу этого долга не внесено, но утверждает, что он значится в дневнике[51]. Неужели ты так самолюбив и горд, что взыскиваешь свои долги даже не по главной кассовой книге, а по записям в дневнике? – Если требуется большая развязность для того, чтобы придавать своим кассовым книгам значение свидетельских показаний, то не безумие ли представлять в суд свои дневники со всеми помарками и перечерками? 6. В самом деле, если дневники так же доказательны, так же точны, так же ценны, как и главные кассовые книги, с какой стати тогда заводить эти книги, вписывать в них статьи расхода и прихода, соблюдать в них порядок, беречь старые книги? А если мы именно потому велим составлять главную кассовую книгу, что не доверяем дневным записям, то почему же то, чему сами хозяева[52] не придают никакой цены и значения, должно иметь большой вес и важность в глазах судей? 7. Почему же тогда мы пишем свои дневники небрежно? Почему тщательно ведем главные книги? На каком основании? – На том основании, что первые служат месяц, последние – всегда; первые немедленно рвутся, последние – бережно хранятся; в первые вносятся записи за короткий срок, на последних основано доверие к нам в течение всей нашей жизни; первые отрывочны, последние – ведутся в строгом порядке. Никто поэтому не предъявляет в суд дневников, а представляет свои кассовые книги, прилагает к делу формальные записи приходов и расходов. III. 8. Ты сам, Г. Пизон[53], человек редкой честности, редких нравственных качеств, степенный и уважаемый, не решился бы взыскивать денег по дневникам. Что же касается меня, то я не могу останавливаться дольше на том, что ясно всякому из обыденной жизни, но позволю себе задать вопрос, имеющий близкое отношение к нашему процессу: давно ли внес ты, Фанний, этот долг в дневник?.. Он краснеет, дать правдивый ответ он не может, придумать что-нибудь на скорую руку не умеет. – «Два уже месяца», – скажешь ты. – Но и тогда его следовало внести в приходо-расходную книгу. – «Нет, более шести месяцев». – Почему же этот долг был записан так долго в один только дневник? А что, если прошло более трех лет? Как объяснить, что ты не внес из своего дневника в кассовую книгу этого долга более трех лет, когда каждый, кто ведет книги, вносит в эти книги счеты чуть не за каждый месяц?.. 9. Внесены в твою приходо-расходную книгу остальные долги или нет? – Если нет – каким же образом ты ведешь свои книги? Если да – почему ты, аккуратно вписывая прочие долги, оставил этот огромный долг записанным в одном дневнике более трех лет? – Ты не хотел, чтобы другие знали, что у Росция есть долг тебе, – тогда зачем ты вообще записал его? Тебя просили не вносить его, – тогда почему ты вносил его в свой дневник?
Хотя эти доводы ясны, тем не менее я не могу быть удовлетворен, пока Г. Фанний своим свидетельством не докажет, что он не состоит кредитором Росция. Трудная задача, не легко исполнимое обещание! Но все равно, если не окажется, что противник Росция в то же время и свидетель в его пользу, я отказываюсь от его защиты. IV. 10. Ты утверждаешь, что тебе должны были определенную сумму, ту самую, которую ты взыскиваешь в настоящее время судом на основании предварительной спонсии[54], заключенной со внесением законной части ее. Если ты хоть одним сестерцием потребовал больше того, что тебе должны, ты проиграл процесс; другое дело, действительно, простой суд, другое – арбитральный. Простым судом требуют определенную сумму денег, арбитральным – неопределенную; в простой суд являются для того, чтобы или выиграть, или проиграть весь процесс, к арбитральному суду мы обращаемся, не рассчитывая ни потерять всю сумму иска, ни получить столько, сколько требуем. 11. В таком духе составлены и сами формулы. Формула обыкновенного суда говорит прямо, строго и точно: если окажется, что такой-то должен пятьдесят тысяч сестерциев…; если кредитор не докажет, что ему должны пятьдесят тысяч, не более и не менее, он проиграл процесс. Формула арбитрального суда составлена в более мягких, умеренных выражениях: сколько должно быть уплачено в видах справедливости. Здесь истец говорит, что сумма его иска больше суммы долга, но что он будет вполне удовлетворен тем, что присудит ему арбитральный суд. Итак, один твердо полагается на правоту своего дела, другой – нет. 12. Если это так, скажи мне, почему ты относительно своего дела, своих пятидесяти тысяч сестерциев, долга, основанного на добросовестном ведении тобою кассовых книг, выбрал арбитрального судью[55] и выступил истцом по формуле сколько должно быть уплачено мне и обещано мною в видах справедливости.? Кто же был арбитральным судьею? Как хорошо, если б он жил в Риме! – Он живет в Риме. – Как хорошо, если б он присутствовал в суде! – Он присутствует. – Как хорошо, если б он был в числе заседателей Г. Пизона! – Он сам Г. Пизон!.. Как же ты выбрал одно и то же лицо и арбитральным судьей, и обыкновенным? – Ты не хочешь связывать его ничем и в то же время хочешь заключить его решение в тесные рамки спонсионной формулы? Были ли примеры, чтобы взыскивавшие арбитральным судом получали столько, сколько требовали? – Нет; недаром же взыскивали они по формуле сколько должно быть уплачено в видах справедливости. Сперва ты подал иск в арбитральный суд, потом перенес его в обыкновенный.
13. Другие обращаются к арбитральному суду тогда лишь, когда видят, что им грозит опасность проиграть процесс в обыкновенном, этот – позволил себе перенести дело из арбитрального суда в обыкновенный, он, который, взыскивая долг на основании своих кассовых книг и выбирая себе при этом арбитрального судью, дал этим самым понять, что долг не может быть выражен определенной суммой[56].
Из трех причин, могущих служить основанием иску, две мною опровергнуты: мнимое обязательство Росция не могло произойти ни от взятых Росцием у Фанния взаймы денег – этого не отрицает даже сам Фанний, – ни от записи в кассовых книгах Фанния – это он доказывает тем, что не представляет этих книг. Остается предположить одно – что он сошлется на данное ему слово уплатить сумму: на каком другом основании может он требовать определенной суммы денег, я не могу придумать. Итак, тебе дали слово? Где? В какой день? Когда? При ком? Кто свидетель? – Никто. V. 14. Если бы я кончил на этом, я мог бы быть уверен, что исполнил свой долг и перед собственной совестью, и перед самим делом, и перед формулой и спонсией, и перед судьей, дав ему достаточное основание, чтобы постановить благоприятный Росцию приговор. Судом взыскивалась определенная сумма, треть которой была представлена в спонсии. Эта сумма должна была быть или дана Росцию на руки, или внесена от его имени в статью расходов, или обещана им. Фанний сознается, что она не была выдана; что она не была вписана в графу расходов, показывают книги Фанния; что она не была обещана – доказывает молчание свидетелей. 15. Отчего же я продолжаю говорить? Вот отчего. Обвиняемый всего меньше дорожил деньгами, всего дороже было для него его доброе имя; судья наш – человек, от которого мы желаем, чтобы он не только вынес нам оправдательный приговор, но был о нас и хорошего мнения; явившиеся же поддерживать защиту[57] столь светлые личности, что мы благоговеем перед ними, как перед молчаливыми судьями. Ввиду всего этого мы будем говорить так, как будто в судейской формуле содержались все строго законные суды, все предоставленные честности арбитра расправы, все дружеские и домашние услуги[58]. Первую часть своей речи я говорил по чувству долга, вторую буду говорить по своему желанию; одну я говорил перед судьей, другую намерен сказать перед Пизоном; первую я произнес за ответчика, вторую стану говорить за Росция; первую для выигрыша процесса, другую – для того, чтобы сохранить моему клиенту то уважение, которым он пользовался.
Probatio. Часть II. VI. 16. Ты, Фанний, взыскиваешь с Росция долг. Какой? Говори прямо, не стесняясь. Должен он тебе как товарищ по предприятию или обещал тебе уплатить эту сумму по своей щедрости? Первое – дело серьезное и позорное, второе – маловажное и без сугубых последствий. «Он должен как товарищ по предприятию…» Что ты говоришь? Это такое обвинение, которого нельзя оставить без внимания, напротив, необходимо оправдаться в нем, употребив все силы: если есть гражданские тяжбы, где затрагиваются важнейшие, можно сказать, жизненные интересы, так это те, которые касаются злоупотребления доверием, правами опекуна или правами товарища по предприятию. Одинаково низко и подло злоупотребить доверием, на котором основана наша жизнь, обмануть отданного в нашу защиту сироту и подвести товарища, соединившего свое дело с нашим.
17. Раз это так, посмотрим, кто он, этот обманувший своего товарища человек; один образ его жизни даст нам молчаливое, но справедливое и верное доказательство, которое позволит судить о нем так или иначе. «Это – Кв. Росций!» – Кто?.. Горячий уголь, брошенный в воду, моментально гаснет и стынет; так тотчас же умрет и потухнет и огонь клеветы, брошенный в чистую, ничем не запятнанную жизнь. Росций обманул своего товарища?.. Может ли тяготеть такое обвинение над подобного рода человеком? – Он, который – я сознаю смелость своих слов – еще больше честен, чем талантлив, более правдив, чем образован; которого римский народ еще выше ставит как человека, нежели как актера, он, который сумел прослыть достойнейшим сцены художником, сохраняя при этом славу человека, достойного сената за свое бескорыстие! 18. Но к чему я, безрассудный, говорю о Росции – Пизону? К чему распространяюсь о нем, будто о лице, никому не известном? Знаешь ли ты человека, о котором ты был бы лучшего мнения, чем о нем? Кто в твоих глазах более честен, совестлив, ласков, услужлив, благороден? – Можешь ли не согласиться с этим даже ты, Сатурий, наш обвинитель? Не ты ли всякий раз, как тебе приходилось называть его во время процесса по имени, отзывался о нем как о прекрасном человеке, не ты ли произносил его имя с тем уважением, с каким произносят имена одних высокоуважаемых лиц и самых близких друзей? 19. Поэтому, мне кажется, ты забавным образом противоречил себе, порицая и хваля одного и того же человека, называя его образцом нравственности и в то же время – отъявленным негодяем. Имя одного и того же лица ты произносил с уважением, считая его выдающимся человеком, и тут же обвинял его в мошенничестве по делам товарищества. Но я готов верить, что ты хвалил искренно, а обвинял – из желания угодить другим; ты отзывался о моем клиенте в восторженных выражениях по влечению сердца, выступил его обвинителем – по желанию Хереи. VII. Росций оказался плутом! Это как-то странно звучит в ушах и сердцах всех. Ну, если бы он обманул робкого, глупого, нерешительного, не умеющего отстоять свои права богача? – 20. Это и тогда было бы невероятно. Посмотрим же, кто жертва его мошенничества. Г. Фанния Херею обманул Росций. Прошу и умоляю вас, сравните между собою жизнь того и другого, кто из вас их знает, а кто не знает – взгляните на лицо каждого. Разве одна его голова и брови, тщательно выбритые, не говорят об его нравственной испорченности, не показывают хитрого человека? Разве он, если молчаливая внешность человека позволяет судить о его внутреннем достоинстве, не соткан весь, с ног до головы, из лжи, плутней и обмана? Он для того и бреет всегда голову и брови, чтобы о нем можно было сказать, что на нем нет ни волоска честного человека. Росций часто прекрасно представляет его на сцене, тем не менее не заслужил от него должной благодарности за услугу. Когда он играет всем известного завзятого мерзавца, подлого содержателя дома терпимости Баллиона[59], он представляет Херею. Эта поганая, грязная, низкая личность – живой портрет последнего по своим наклонностям, характеру и жизни. Каким образом он мог счесть Росция таким же плутом и негодяем, каким является он сам, – я и ума не приложу; разве только потому, что он видел его так удачно воспроизводящим его образ в роли того содержателя. 21. Поэтому, Г. Пизон, обрати еще и еще раз внимание на то, кто кого обманул: Росций – Фанния, т. е. честный человек – негодяя, совестливый – наглеца, чистый нравственно – вероломного, простодушный – хитрого, тароватый – скупца. – Это невероятно. Когда бы сказали, что Фанний обманул Росция, то, судя по характеру того и другого, в этом бы не было ничего странного: Фанний поступил бы так по своей нравственной испорченности, Росций же попал бы в ловушку по своему простодушию.
Но по этой самой причине, когда Росция обвиняют в том, что он обманул Фанния, в этом обвинении заключены две невероятности: невероятно, чтобы Росций присвоил себе что-либо по своей алчности и чтобы Фанний поступился чем-либо из своей собственности – по своему добродушию.
VIII. 22. Вот – начало, обратимся к дальнейшему. Кв. Росций обманул Фанния на сумму пятидесяти тысяч сестерциев. Ради чего? Улыбается Сатурий, лукавый человек, как он воображает, и говорит: «Ради этих самых пятидесяти тысяч». Ну да, но скажи мне, почему ему так понадобились эти самые пятьдесят тысяч? Ни ты, М. Перпенна, ни ты, Г. Пизон, не решились бы, конечно, обмануть ради этого своего товарища; скажи же, почему решился на это Росций? Нуждался он? – Нет, он был богат. – Были у него долги? – Нет, своих денег ему некуда было девать. – Был он скуп? – Ничуть: когда он еще не был богат, он всегда отличался щедростью и тароватостью. 23. Как! он, который не захотел заработать трехсот тысяч сестерциев – он, наверное, мог бы и заслуживал бы положить в свой карман триста тысяч, если какая-нибудь Дионисия[60] сумела заработать двести тысяч, – неужели он мог присвоить себе путем самого гнусного обмана, подлости и вероломства пятьдесят тысяч? Первая сумма была велика, вторая – ничтожна; первая – нажива честная, вторая – грязная; первый заработок – льстит самолюбию, второй – оставляет по себе неприятное чувство; первый – был бы его собственностью, из-за второго – пришлось бы вести процесс, таскаться по судам. В последние десять лет он мог вполне честным трудом заработать себе шесть миллионов сестерциев, но не захотел. Он имел в виду работу, а не наживу. Он до сих пор еще не перестал служить римскому народу, но давно уже перестал служить себе. – 24. Поступил бы так когда-либо ты, Фанний? Если б ты имел возможность получать такие гонорары – ты бы давал представления до своего собственного преставления… на тот свет![61] Говори теперь, что Росций обокрал тебя на сумму в пятьдесят тысяч сестерциев, когда он отказался от огромных, неиссякаемых доходов не по своей лености, а по своей благородной гордости!
Нужно ли мне задавать дальнейшие вопросы, когда они, как я вполне уверен, приходят в голову самим вам? Росций обманул тебя в делах товарищества. Есть законы и формулы, под которые могут быть подведены всякого рода преступления, вследствие чего не может быть ошибки ни в их классификации, ни в их подсудности. Претор издает для общего сведения формулы, по которым каждый может обвинить другого в нанесении ему убытка, оскорбления, вреда, несчастия, обиды; формулы, которые служат основанием гражданского судопроизводства. IX. 25. Если это так, скажи мне, почему ты не привлек Кв. Росция к арбитральному суду по делу о товариществе?[62] – Ты не знал формулы? – Она была хорошо известна. – Ты не хотел перенести дела в такой опасный для него суд? Ради чего? Ради вашей прежней дружбы? – К чему тогда ты оскорбляешь его? – Ради его честности? – Зачем же ты на него клевещешь? – Потому, что такое обвинение было бы слишком тяжким? Да?.. Для кого ты не мог бы добиться осуждения в арбитральном суде – которому, собственно, и следовало разбирать это дело,[63] – для того ты хочешь добиться обвинительного приговора от судьи, которому подобного рода дела неподсудны? Или предъяви свое обвинение туда, где ему дадут ход, или не суйся с ним туда, куда не следует. Но возведенное тобою обвинение оказывается несостоятельным на основании твоего же собственного поведения: не желая воспользоваться той формулой, ты показал, что мой клиент ничем не нарушил интересов товарищества[64].
Но Сатурий не сдается; «Нет, – говорит он, – Росций еще тогда, чтобы арбитр не вынес ему обвинительного приговора, вошел с моим клиентом в соглашение». – Есть на это у твоего клиента документ? Если нет, то какое же это было соглашение? Если есть, почему ты его не предъявляешь? 26. Ты можешь сказать теперь, что Росций просил тебя выбрать арбитра из своих добрых знакомых? – Он об этом не просил. – Ты можешь сказать, что он вошел в соглашение с тем, чтобы быть оправданным? – Он этого не сделал. – «Тогда почему же, – спросишь ты, – был он оправдан?» – Потому, что он был вполне невинен и чист. Как было дело? – Ты явился, по собственной охоте, на дом к Росцию, изъявил желание удовлетворить его, просил его извинить тебя в твоем необдуманном поступке и заявить об этом судье, говорил, что ты в суд не явишься, и громко признавал, что мой клиент ничего не должен тебе по делам товарищества. Тот заявил об этом судье и был оправдан. И ты позволяешь себе говорить о каком-то обмане и мошенничестве с его стороны?
Он продолжает упорствовать в своем бесстыдстве и говорит: «А все же он вошел со мною в соглашение». – Для того, вероятно, чтобы спастись от обвинительного приговора? Какие же были основания бояться ему осуждения? – «Дело было ясно: кража была открыта».
27. Что же было украдено? Тут он начинает с большим апломбом, подобно опытному актеру, свой рассказ о товариществе. X. «У Фанния, – говорит он, – был раб Панург; правами на него он поделился с Росцием». Здесь Сатурий начинает горько жаловаться прежде всего на то, что Росций даром эксплуатировал раба как общую собственность, который, однако, принадлежал Фаннию, так как купил его он. Значит, Фанний, такой щедрый, беспечный человек, образец доброты, сделал Росцию подарок? Верно так. 28. Ввиду того что наш противник несколько остановился на этом пункте, позволяю себе остановиться немного на нем и я. Ты, Сатурий, говоришь, что Панург составлял собственность Фанния; я, напротив, утверждаю, что он составлял полную собственность Росция. Что в нем принадлежало Фаннию? – Тело. – Что Росцию? – Умение. Тело его не стоило ничего, дорого было в нем его умение. То, что принадлежало Фаннию, не стоило шести тысяч сестерциев, что составляло собственность Росция – стоило больше полутораста тысяч[65]. Никто не смотрел на раба как на одетые мясом кости, – всякий ценил в нем комическое искусство; тело его не могло заработать и двенадцати ассов, а за свою выучку, которой он был обязан Росцию, он получал не менее ста тысяч сестерциев[66]. 29. Вот действительно обманное, невыгодное товарищество, где один вносит шесть тысяч сестерциев, другой – полтораста тысяч! Или ты, может быть, горюешь потому, что вынул свои шесть тысяч из своего денежного ларца, между тем как Росций свои полтораста тысяч дал из сокровищницы своего искусства и таланта?.. Какие надежды, какой интерес, какое сочувствие и расположение публики сопровождали первый дебют Панурга! А почему? – Он был учеником Росция! Кто любил последнего, был расположен и к первому; кто восхищался одним, тот награждал аплодисментами и другого; даже те, кто только слышал имя Росция, не сомневались в выучке и знаниях ученика. Такова толпа: в редких случаях судит она по действительному положению дела; обыкновенно она обращает внимание на ходячее мнение. 30. Выучку ученика заметили весьма немногие – все спрашивали, у кого он учился, и были уверены, что из рук моего клиента не может выйти ничего плохого и негодного. Если б он был учеником Статилия, никто даже не взглянул бы на него, хотя бы он играл лучше самого Росция: как никто не верит, чтобы негодяй мог быть отцом хорошего сына, так никто бы не допустил, чтобы из школы плохого актера мог выработаться хороший комик; но раз он вышел из школы Росция, он, по мнению других, был обучен лучше, чем его обучили на самом деле. XI. Нечто в этом роде произошло недавно с комиком Еротом. Когда его выпроводили со сцены не только свистками, но и ругательствами, он прибежал в дом моего клиента – словно к алтарю – с просьбой взять его в ученики, под свое покровительство, прикрыть его своим именем, и в самое короткое время вполне плохой актер сделался первоклассным комиком! 31. Что же выдвинуло его? – Одна рекомендация моего клиента. Между тем Панурга Росций взял к себе в дом, чтобы не была только одна молва, что он его ученик, – нет, давая ему уроки, ему приходилось весьма много работать, бороться с трудностями и раздражаться: чем талантливее и способнее учитель, тем он нервнее и вспыльчивее; видеть, что то, что самому ему далось скоро, другой понимает с трудом, – для него чистое мучение. Я позволил себе быть несколько многословным, чтобы вы лучше видели, что это было за товарищество.
32. Что же последовало дальше? – «Этого находившегося на правах общего владения раба, Панурга, убил, – говорит он, – какой-то Кв. Флавий из Тарквиниев[67]. Преследовать его судом ты поручил мне. Начался процесс: был назначен суд, как вдруг ты без меня вступил с Флавием в соглашение…» От имени ли одного участника по товариществу, или обоих, или, говоря яснее, лично от моего имени, или от моего и твоего? От моего. Я могу привести массу примеров в доказательство того, что здесь нет ничего противозаконного. Так поступают многие. Этим я нисколько не обидел тебя – требуй свое, бери и уноси с собой то, что тебе следует: каждый имеет право владеть тем и добиваться получить то, что законно принадлежит ему. – «Хорошо тебе говорить, когда ты ловко обделал свое дело». – Обделай и ты свое. – «Ты выгодно получил свою половинную часть». – Никто не запрещает тебе выгодно получить свою. – «Тебе досталось сто тысяч сестерциев». – Если это правда, возьми и ты свои сто тысяч.
XII. 33. Можно преувеличивать на словах, раздувать во мнении других значение сделки Росция; но в действительности вы не найдете в ней ничего особенно выгодного. Земля досталась ему тогда, когда земельная собственность пала в цене[68]. На этой земле не было жилых строений, к тому же она не была обработана. Теперь она стоит много больше, чем стоила тогда. В то тяжелое для государства время никто не мог ручаться, что у него не отнимут его собственности, но теперь, по милости бессмертных богов, всякий может спокойно владеть своим. Тогда на земле не было жилья, она была не обработана, теперь – на ней стоит прекрасный господский дом и она обработана самым тщательным образом. 34. Но, так как ты страшно злобен от природы, я не сделаю ничего, чтобы вылечить тебя от гложущей твое сердце зависти. Согласен; Росций прекрасно обделал дело и взял себе землю, приносящую огромный доход. Что же тебе до этого? Сговорись с Флавием как хочешь о своей половине. – Но тут мой противник изменяет своей тактике и, не имея возможности пользоваться доказательствами, прибегает к фантазиям. «Ты, – говорит он, – вступил с Флавием в сделку не о своей половине, а о целой сумме»[69].
Итак, весь вопрос заключается в том, вошел ли Росций в соглашение с Флавием от своего имени или от имени всего товарищества. 35. Если Росций присвоил себе общую собственность, я признаю существование его долга товариществу. – «Получив от Флавия землю, он отступился в процессе от прав товарищества, а не от своих собственных». – Почему же тогда он не дал ответчику ручательства в том, что впредь никто не предъявит к нему никаких требований? Кто отказался от своей части, тот не отнимает у других права взыскивать судом принадлежащее им; кто входит в сделку от имени товарищества, тот дает ручательство в том, что никто из его товарищей не имеет к ответчику никаких претензий. Почему Флавию не пришло на ум обезопасить себя с этой стороны? Он не знал, вероятно, что у Панурга двое хозяев? – Знал. – Он не знал, что Фанний компаньон Росция? – Отлично знал, так как имел с ним процесс. 36. Тогда почему же он заключил соглашение, не потребовав от истца поручительства в отказе от дальнейших претензий? Почему он отказался от земли и не обеспечил себе оправдательного вердикта? Почему он поступил так неопытно, не взяв с Росция поручительства и не покончив в суде дело с Фаннием? 37. Вот первое вполне веское и неоспоримое доказательство правоты моего клиента, доказательство, основанное на праве и обычае требовать поручительства, доказательство, на котором я остановился бы дольше, если бы у меня в этом процессе не было других, еще более веских и ясных.
XIII. Чтобы ты не мог сказать, что я не сдержал своего обещания, я заставлю подняться со своего места тебя, да, тебя, Фанний, и выступить свидетелем против самого себя. В чем состоит твое обвинение? – «В том, что Росций вошел с Флавием в сделку от имени товарищества». – Когда? – «Назад четыре года». – Что я говорю в защиту своего клиента? – Что Росций вступил с Флавием в соглашение относительно своей части. Три года назад ты дал Росцию одно обещание…[70] Каким образом? – (Секретарю). Прочти ясней обязательство. Прошу тебя, Пизон, слушай внимательнее. Я заставляю Фанния, который увертывается из стороны в сторону, говорить вопреки своему желанию против себя самого. Что сказано в обязательстве? что я получу от Флавия, половину того я обязан отдать Росцию. Это твои слова, Фанний. 38. Что же ты можешь получить от Флавия, если Флавий ничего не должен? Каким образом мог Росций потребовать новое обязательство, когда он получил то, что был должен получить? Что может дать Флавий, когда он отдал Росцию все, что ему следовало? Почему выплывает наружу новое обязательство в старом, уже поконченном деле, когда товарищество уже распалось? Кто писал это обязательство, кто был при этом свидетелем, кто арбитром? – Ты, Пизон: ты просил Кв. Росция дать Фаннию за его хлопоты, труды по ведению дела и явки к разбирательству сто тысяч сестерциев[71] с условием, что, если он взыщет что-либо с Флавия, он даст половину того Росцию. Разве для тебя не вполне ясно из этого условия, что Росций заключил сделку очевидно от своего имени? – 39. Но, быть может, тебе придет в голову мысль, что Фанний обещал отдать Росцию половину того, что он получит с Флавия, но он не получил с него ровно ничего. – Так что же? – Ты должен обращать внимание на самое условие, а не на то, чем кончилось дело. Если наш противник не хотел отстаивать своих интересов судом, этим он нисколько не умаляет значение своего признания, что Росций вошел в соглашение от своего имени, а не от имени товарищества…
А что, если я докажу, что после прежней сделки Росция и после нового обязательства, данного Фаннием, Фанний получил от Кв. Флавия за Панурга сто тысяч сестерциев, – неужели он не перестанет оскорблять честное имя такой прекрасной личности, как Кв. Росций? XIV. 40. Несколько раньше я спрашивал – и мой вопрос был вполне понятен, – почему Флавий, заключая договор, как ты утверждаешь, с обоими компаньонами, не взял ручательства от Росция и не добился оправдательного вердикта в деле с Фаннием? Теперь я прошу объяснить мне странный и невероятный факт: почему Флавий заплатил Фаннию отдельно сто тысяч сестерциев, раз Росций вошел в соглашение с ним от имени товарищества? Здесь мне хотелось бы узнать, Сатурий, что намерен ты ответить – то ли что вообще Фанний не получал от Флавия ста тысяч сестерциев, или что он получил их, но за другое, по другому делу. 41. Если по другому делу, то какое дело было у тебя с ним? – Никакого. – Его отдали тебе под домашний арест?[72] – Нет. – Я напрасно трачу время. Его поверенный говорит: «Никаких ста тысяч сестерциев от Флавия он не получал ни за Панурга, ни за что-либо другое». Но если я докажу, что ты вскоре после заключенного тобою с Росцием обязательства взыскал с Флавия сто тысяч сестерциев, ты, надеюсь, не имеешь ничего против того, чтобы самым позорным образом проиграть процесс. 42. Кого могу я выставить свидетелем в доказательство справедливости своих слов? Если не ошибаюсь, дело разбиралось в суде? – «Да». – Кто был истцом? – «Фанний». – Ответчиком? – «Флавий». – Судьей? – «Клувий». Одного из них я должен выставить свидетелем, чтобы он заявил, что деньги были уплачены. Кто из них может дать самые серьезные показания? – Конечно, тот, кто пользуется уважением всех. Кого из трех выбрать мне, по твоему мнению, в свидетели? – Истца? – Но ведь им был Фанний; разве он станет показывать против себя! – Ответчика? – Им был Флавий; он давно уже умер. Если б он был жив, он дал бы показания. – Судью? – Им был Клувий; что же он говорит? Что Флавий уплатил Фаннию за Панурга сто тысяч сестерциев! Если ты хочешь справиться о звании судьи, то знай – он римский всадник[73], если о жизни – он пользуется безукоризненной репутацией; если о честности – ты выбрал его в судьи; если о правдивости – он сказал то, что мог и что был должен. 43. Посмей же сказать теперь, что не следует верить римскому всаднику, честному человеку, твоему судье! Наш противник оглядывается по сторонам, волнуется, – он думает, что мы не прочтем показания Клувия. Мы прочтем его – ты ошибаешься, утешаешь себя напрасною, несбыточною надеждою. (Секретарю). Прочти показание Т. Манилия и Г. Лусция Окреи, двух сенаторов, высокоуважаемых личностей о том, что они слышали от Клувия. (Читается показание Т. Манилия и Г. Лусция Окреи). Кому же, по твоему мнению, не следует верить – Лусцию и Манилию или Клувию? XV. Скажу яснее и определеннее – можно ли допустить, что или Лусций и Манилий ничего не слышали от Клувия о ста тысячах сестерциев, или Клувий солгал Лусцию и Манилию? Относительно этого я спокоен, ничего не боюсь, – для меня совершенно безразлично, что ты ответишь: дело Росция основано на вполне заслуживающих доверия, вполне справедливых показаниях людей, пользующихся глубоким уважением. 44. Если ты решил уже, чьи данные под присягой показания ты заподозреваешь, скажи прямо. Ты заподозреваешь честность Манилия и Лусция? Ну же, говори, не стесняясь. Твое упрямство, бесстыдство, как и вся жизнь, позволяют думать, что ты скажешь это. Ты ожидаешь, что я сейчас же начну указывать на то, что Лусций и Манилий – сенаторы, что они люди старые, ничем не запятнанные и честные; что они – лица, имеющие большую собственность, богатые? Я этого не сделаю: я не желаю навлекать на себя порицание, воздавая заслуженную похвалу их строго нравственной жизни, – скорей моя молодость[74] нуждается в их добром слове, нежели их высоко честная старость – в похвалах с моей стороны. 45. А тебе, Пизон, нужно – не правда ли? – долго и зрело подумать, чтобы решить, кому верить – Херее ли, говорящему без присяги и в своем собственном деле, или поклявшимся в чужом для них деле – Манилию и Лусцию.
Остается еще, чтобы он сказал, что Клувий солгал Лусцию и Манилию. Если он сделает это по своему нахальству, – как же может он не доверять свидетелю, на честность которого он положился, когда тот был судьей? Неужели он скажет, что не следует верить человеку, которому он сам поверил? Неужели он скажет судье, что не доверяет показаниям свидетеля, которому он предъявлял своих свидетелей, как честному, беспристрастному судье? Если б я избрал его судьей, он не имел бы права не признать его таковым; неужели же он посмеет заподозрить его в качестве свидетеля? XVI. 46. Он говорит: «Клувий говорил это Лусцию и Манилию не под присягой». Ну, а если бы он дал клятву, поверил бы ты ему? Разве клятвопреступник и лжец не одно и то же? Кто привык лгать, тому ничего не стоит солгать под присягой. Кого можно уговорить солгать, того не трудно упросить принести ложную присягу. Кто хоть раз сошел с пути правды, тот одинаково не посовестится как дать ложную клятву, так и солгать. Побоится ли он мщения бессмертных богов, если он глух к голосу совести? Потому-то бессмертные боги и карают одинаково как клятвопреступника, так и лжеца: боги бессмертные негодуют и гневаются на людей не за то, что они не исполняют формулы присяги, а за их вероломство и нравственную испорченность, вследствие которых они стараются рыть яму один другому. 47. Я скорее сказал бы наоборот: показание Клувия имело бы меньшую цену, если бы он дал его под присягою, нежели теперь, когда он дает его не под клятвою: тогда дурные люди могли бы заподозрить его в пристрастии, раз он выступил бы свидетелем в том деле, где был судьею, между тем теперь всем гражданам нельзя не сознаться в том, что он поступает вполне честно и беспристрастно, говоря людям, имевшим с ним дело, то, что знает.
48. Называй теперь Клувия лжецом, если можешь, если на то есть основание, если это дозволяет дело! Клувий солгал! Здесь сама правда удерживает меня, заставляет остановиться, помедлить немного. Отчего могло явиться, могло быть дано ложное показание? Росций, как видно, хитрец каких мало, проныра… Он с первых же шагов начал рассуждать так: «Так как Фанний требует с меня пятьдесят тысяч сестерциев, то попрошу-ка я Г. Клувия, римского всадника, прекрасного во всех отношениях человека, – пусть он соврет в мою пользу, пусть скажет, что была заключена сделка, которой на деле не было, что Флавий дал Фаннию сто тысяч сестерциев, которых тот и не думал давать в действительности». Это само по себе свидетельствует не только о дурном характере, но и о недостатке ума и сообразительности. 49. Что ж было дальше? – Обдумав все как следует, он явился к Клувию. Что это за человек? Легкомысленный? – Нет, очень степенный. – Ветреный? – Напротив, весьма постоянный. – Его друг? – Нет, вовсе ему незнакомый. Поздоровавшись, он стал – ну, разумеется, ласковым, вкрадчивым голосом – просить его: «Соври в мою пользу – скажи в присутствии высокоуважаемых личностей, твоих друзей, что Флавий покончил с Фаннием относительно Панурга, хотя никакой сделки у них не было; что он заплатил ему сто тысяч сестерциев, хотя не дал в действительности ни одного асса». Что же тот ответил? «Я с удовольствием, очень рад соврать в твоих интересах, и стоит тебе захотеть – будь уверен, я приму ложную присягу, если это хоть сколько-нибудь будет выгодно для тебя. Не стоило тебе лично беспокоиться и приходить ко мне – для таких пустяков можно было бы отправить посыльного»…
XVII. 50. Боги бессмертные! Да разве Росций потребовал бы от Клувия этого, если б даже в суде должно было разбираться дело о ста миллионах сестерциев, и Клувий согласился бы на такую просьбу Росция, если б ему дали долю при дележе всей добычи? Ручаюсь, Фанний, ты не посмел бы сделать подобного рода предложения и не мог бы добиться чего хотел даже от Баллиона или кого-либо другого вроде его. Все это не только фактически неверно, но даже невероятно как предположение. Забудем, что Росций и Клувий – люди выдающиеся, и ради дела представим их себе вероломными. 51. Росций выставил Клувия как ложного свидетеля! Почему же так поздно? Почему тогда, когда должна была быть произведена вторая уплата, а не тогда, когда первая?[75] – Он выплатил уже пятьдесят тысяч сестерциев. Затем, если уж предположить, что Клувия уговорили солгать, почему же он не сказал лучше, что Флавий заплатил Фаннию не сто тысяч, а триста тысяч сестерциев, благо по условию половина из них принадлежала Росцию?
Теперь, Г. Пизон, для тебя ясно, что Росций получил свою собственную часть, а не принадлежавшую товариществу. Сам Сатурий сознается, что в этом не может быть никаких сомнений, не решается возражать и не соглашаться с действительностью, но тотчас же находит новое укромное местечко для своих плутней и засад. 52. Он говорит: «Я не отрицаю того, что Росций получил от Флавия свою часть; я соглашаюсь с тем, что он оставил целой, нетронутой долю Фанния, но утверждаю, что то, что он получил, – собственность товарищества»[76]. Нет слов более коварных и несправедливых. Скажите мне, мог ли требовать Росций от товарищества свою часть или нет? Если не мог, почему же он получил ее? Если мог, как же он взял ее не для себя? – Ведь то, что требуют для себя, взыскивают, я думаю, не для другого. 53. Не так ли? Если бы моему клиенту удалось получить то, что составляло собственность всего товарищества, – полученное им было бы разделено поровну между всеми; теперь – он взял то, что принадлежит лично ему; разве полученное им не составляет собственности его одного? XVIII. А то какая же разница между тем, кто ведет процесс лично за себя, и тем, кто ведет его в качестве доверенного от имени товарищества? – Если он ведет свою тяжбу за себя, он требует только для одного себя, – защищать чужие интересы он может только в роли доверенного.
Как же по-твоему? Если бы мой клиент был твоим доверенным, ты имел бы право взять как свою собственность то, что ему присудил бы суд. Ныне же, когда он взыскивал от своего имени, ты хочешь, чтобы он то, что получил, отдал тебе, а не взял себе? 54. Если можно, не будучи доверенным, быть представителем интересов другого, то я спрашиваю тебя, почему, когда Панург был убит и ты привлек Флавия к суду для возмещения причиненных неправдою убытков, ты был в этом процессе доверенным Росция, между тем как, по твоим собственным словам, и без того все то, что ты требовал для себя, ты требовал также для него, и все то, чего ты добился бы для себя, должно бы было принадлежать товариществу. А если из того, что ты получил бы от Флавия, ничего не принадлежало бы Росцию, раз он не поручил тебе вести процесс и за себя, – в свою очередь, ничего не должно принадлежать тебе из того, что получил на свою долю Росций, так как он не был твоим доверенным.
55. Что можешь ответить ты на это, Фанний? Когда Росций вошел в сделку с Флавием относительно своей части – отнял он у тебя право взыскивать твою судом? – Если отнял, каким образом мог ты получить сто тысяч сестерциев? Если он предоставил его тебе, на каком основании ты требуешь от моего клиента то, что должен был бы требовать сам для себя, опираясь на свое право? Дела по товариществу и дела по наследствам очень похожи одно на другое, родные братья: как компаньон имеет свою долю в товариществе, так имеет свою часть в наследстве и наследник; как наследник требует свою часть наследства лично для себя, а не для других наследников, так и товарищ по предприятию требует свою для себя только, не для других членов товарищества. И как они требуют каждый свою только часть, точно так же они и издержки несут каждый из той части, которая приходится на него, – наследник из той части, которую он имеет в наследстве, товарищ по предприятию – из той части, какая есть у него в товариществе. 56. Как Росций мог отдать Флавию свою часть, причем ты бы не потерял своей[77], так не должен был он и делиться с тобою, когда взыскал свою часть и оставил твою в твоем полном распоряжении, – если только ты, вопреки всякому праву, не отнял бы у него то, что принадлежит ему и чего ты не мог бы отнять у другого[78].
Сатурий продолжает настаивать на том, что то, что получил товарищ по предприятию, составляет собственность товарищества. Если это так, скажи пожалуйста, какой глупец был Росций, что, по совету и указанию юристов, позаботился взять от Фанния ручательство в том, что последний отдаст ему половину того, что взыщет с Флавия, как будто и без этого ручательства и обязательства Фанний не оставался бы должным товариществу, другими словами – Росцию!..[79]
Это выражение (adulescentia) во всяком случае более уместно в устах 30-летнего, чем почти 40-летнего человека; вот почему ceteris paribus более вероятно, что наша речь была произнесена в 76 г.
Первая уплата была произведена вскоре после второго процесса, см. комментарии переводчика.
Это – единственный серьезный пункт в речи Сатурия. Цицерон опровергает его следующими тремя доводами: 1) что если бы socius то, что он требует от противника товарищества, требовал ipso jure от имени товарищества, то не было бы никакого основания назначать его cognitor’ом; 2) что дела по товариществам – полная аналогия делам по наследствам; 3) что не было бы никакой надобности во втором процессе обязывать Фанния поделиться с Росцием тем, что он получил бы (в третьем процессе) от Флавия, если бы, как выходит из слов Сатурия, такая обязанность существовала ipso jure. – По последним двум пунктам Сатурий мог возразить: 2) что отношения сонаследников друг к другу основаны на strictum jus, отношения товарищей на bona fides; 3) что в то время, когда Росций заключал сделку с Флавием, societas еще была в силе, в то время, напротив, когда Фанний дал обязательство Росцию, она более не существовала. Первый пункт и так мало убедителен. – Главным было то обстоятельство, что поступок Росция, если он был и неправильным, был уже разобран во втором процессе и поэтому обсуждению в этом четвертом не подлежал; это и было, вероятно, замечено Цицероном в потерянной части речи.
По традиции qui cum de hac pecunia… arbitrum sumpsit, judicavit sibi pecuniam non deberi. Это нелепость; недостает главного слова, которое я и дополняю: judicavit certam sibi pecuniam non deberi (или hanc sibi pec., ср. § 9).
В качестве advocati ответчика.
Для «строго законного суда» (judicium legitimum), каким был настоящий согласно формуле, дальнейшие доводы Цицерона были не нужны, так как они имели основанием не strictum jus, a aequitas; именно поэтому они были бы нужны для арбитрального и еще более для не связанного никакими формальностями третейского суда. Последний Цицерон, по-видимому, разумеет под officia domestica. Понятно, что человек с темпераментом Цицерона не мог оставить своего клиента под подозрением, будто за него только формальное, а не нравственное право.
Очень типичная фигура в сохранившейся нам комедии Плавта «Pseudulus».
По моей поправке. В традиции quod etiam apud omnis; но 1) этот оборот сам по себе из странных, и 2) не может же omnibus противополагаться judex. Я пишу apud dominos; антитеза здесь такая же, как и § 4 ex.
Это, вероятно, тот самый Г. Кальпурний Пизон, который был претором в 70-м и консулом в 67 г.; в качестве проконсула Нарбонской Галлии он подавил восстание аллоброгов. До конца своей жизни он упорно отстаивал интересы аристократов, чем не раз навлекал на себя гнев народа и его предводителей, главным образом Корнелия и Клодия. Ср. о нем Drumann’H II стр. 92 сл.
Об этой condictio certi и о сопряженной с ней sponsio tertia parte сказано в комментариях переводчика.
В этом месте много темного. В подлиннике: quid ita de hac pecunia… compromissum feceris, arbitrum sumpseris. Слова compr. fec. оставлены без перевода ввиду трудности определить их значение в нашем месте. Мне кажется, что ввиду невозможности понимать их в обычном значении «третейского суда» (второй процесс был разобран арбитральным судом) или в значении стипулации (арбитральный суд как bonae fidei actio таковой не допускал) можно отнести их к состоявшемуся по предложению арбитра между сторонами соглашению. – Решительно темными остаются слова tabularum fide здесь и в § 13, так как tabulae во втором процессе не играли никакой роли. Но вообще странно, что Цицерон вменяет Фаннию в вину выбор для настоящего процесса не арбитрального суда pro socio, а condictionis certi; см. комментарии переводчика.
По-видимому, танцовщица.
Я позволил себе ради игры слов употребить распространенную, хотя собственно неправильную форму. По латыни каламбур выходит лучше: eodem tempore et gestum et animam ageres. – Цицерон хочет здесь сказать, что Росций давно отказался от гонорара за свою игру; будучи богатым человеком, он выступал ради своего удовольствия.
Тот же упрек, как и выше §§ 10–13.
Город в Этрурии, ныне Corneto.
Это место – одно из немногих хронологических данных, которые мы находим в нашей речи. Под rei publicae calamitates, вследствие которых omnium possessiones erant incertae и цены на земельную собственность пали, можно разуметь или проскрипцию Суллы в 81 г., или великую невольническую войну в 73–71 гг. (Drumann).
Здесь Цицерон доказывает, что Росций вступил в соглашение с Флавием только относительно своей половины причитающегося товариществу от Флавия вознаграждения. Относительно права Росция заключить такую одностороннюю сделку не могло быть сомнения; «ни товарищество Росция с Фаннием, ни то обстоятельство, что Фанний был cognitor и dominus litis, не мешало Росцию свободно располагать своей долей». Что так было на самом деле, это Цицерон доказывает следующим образом: 1) Флавий не потребовал от Росция satisdationem neminem amplius petiturum, и Росций не дал ее (§§ 3537); 2) Фанний сам признал свои претензии к Флавию неудовлетворенными, заключив с Росцием pactionem «quod a Flavio abstuler etc.», и этим косвенно признал сделку Росция с Флавием касающейся лично его, Росция (§§ 37–39); 3) Фанний признал это еще более тем, что действительно предъявил к Флавию иск (= третий процесс) и, выиграв его, заставил его уплатить себе 100 000 сест. (§§ 39–51).
По чтению Мануция proprium erat judicium. Сверх того, мне кажется, что слова judicium и arbitrium должны поменяться местами.
Здесь в рукописях пропуск, вследствие сего следующее и без того трудное и темное место делается еще темнее. Восполнение пропуска зависит от понимания слов tabulas habet и т. д. Ясно, что под tabulae следует разуметь только протокол pactionis, закончившей второй процесс, и что предъявить этот протокол должен был Фанний; следует поэтому или трижды изменить habet в habes, или допустить, что оратор обращается здесь к Сатурию, и сообразно с этим дополнить… judicasti. – Pergit tamen Saturius, ait Roscium tunc quoque, ne arbitrio condemnaretur, fecisse cum isto pactionem. Смысл: вовсе не доказано, говорит Сатурий, что Фанний не мог бы добиться осуждения Росция арбитральным судом; еще тогда (т. е. во втором процессе) он избежал этого осуждения только тем, что вступил с ним в соглашение. Но так как Фанний благоразумно не предъявил протокола этого соглашения (из которого суд бы узнал, что обещание Росция уплатить Фаннию 100 000 сест. было дано в условной форме), то Цицерон представляет его в самом невыгодном для Фанния свете.
Обе цифры по исправлению Моммзена (Hermes XX, 317).
Отсюда мы видим – что, впрочем, явствует и из следующего §, – что Панург уже начал свою карьеру. За сколько представлений получил он 100 000, – не знаем, но, по-видимому, за целую серию. Эти деньги получили его господа; сам раб за хорошую игру получал особую награду, которая составляла его pecunium, его личную собственность.
Так как сделка Росция с Флавием совпала с первым процессом, а соглашение его с Фаннием было результатом второго, то эти две цифры определяют промежуток времени между первым, вторым и четвертым процессами. Правда, что первая и более важная основана на конъектуре (IV annis, вм. XV annis); но так как второй процесс по существу дела должен был последовать быстро за упомянутой сделкой и так как вторая цифра, будучи сохранена прописью (triennium), более достоверна, то эта конъектура может считаться несомненной. Мы получаем тогда следующие две возможности: 1) первый процесс 81–80 гг., второй 80–79 гг., четвертый (наш) 77–76 гг.; 2) первый 73–71 гг., второй 72–70 гг., четвертый 69–67 гг. (вернее, 69–68, так как в 67 г. Пизон был консулом).
Цифра дана по рукописям. См. комментарии переводчика.
Так понимает это место Rudorff, Röm. Rechtgeschichte II, 269; тем не менее я должен сознаться, что мне оно непонятно.
Это, по мнению многих, третья хронологическая данная; Клувий, римский всадник, был судьей в третьем процессе; следовательно, говорит, напр., Drumann, третий процесс состоялся после Lex Aurelia judiciaria, возвратившей отчасти всадникам суды, т. е. после 70 г. <.. > Ныне признано, что leges judiciariae касались присяжных вообще и что разницы между гражданским и уголовным судопроизводством они не делали. Тем не менее я не думаю, чтобы это место заставляло нас отнести нашу речь к 68 г.; ни здесь, ни в следующих §§ Цицерон не употребил ни одного выражения, которое бы доказывало, что Клувий был судьей в judicium legitimum или в арбитральном суде; ничто не мешает допустить, что он был третейским судьей (arbiter ex compromisso), а таковым мог быть во всякое время всякий гражданин.
Начало речи потеряно, именно exordium, partitio и начало первой части probationis (narratio, обыкновенно следующая за exordium, в этой речи соединена со второй частью probationis, как это доказал Puchta). Как видно из того, что говорится ниже, Цицерон разделил свою probatio на две части: в первой он доказывал, что Фанний не имел формального права считать себя кредитором Росция на сумму первоначально 100 000, ныне же 50 000 сестерциев; во второй – что он не имел и нравственного права. Формальное право само по себе могло быть приобретено Фаннием тремя способами: 1) путем ссуды означенной суммы Фаннием Росцию (pecunia adnimerata). Этот путь был опровергнут Цицероном в потерянной части речи; 2) путем письменного обязательства Росция – в причины которого суд не входил, – выраженного занесением означенной суммы в расходную книгу Фанния с разрешения Росция (pecunia expensa lata). Об этом пункте Цицерон говорит здесь; 3) путем словесного обещания Росция – в присутствии свидетелей – уплатить означенную сумму Фаннию (pecunia stipulata). К этому пункту оратор переходит в § 13.
Кассовая книга римского коммерсанта (tabulae или codex) распадалась, как это принято и ныне, на два отделения: accepti (кредит) и expensi (дебет); внесение известной суммы под именем Росция в expensi было равносильно подписанию Росцием векселя на эту сумму. Ручательством за добросовестное ведение коммерсантом этой книги служила громадная ответственность, которой он подвергался в случае малейшего подлога в ней. Фанний имел бы поэтому полное право представить свою книгу в качестве юридического доказательства; но такое же право имел бы и Цицерон оспаривать ее доказательность указанием 1) на кассовую книгу Росция, 2) на сомнительную добросовестность Фанния (о ней, кажется, была речь в потерянных §§). – Это рассуждение, впрочем (т. е. §§ 1 и 2), юридически бесцельно, так как в книге Фанния мнимый долг Росция записан не был и предъявлять ее поэтому Фаннию не было надобности; предъявить он собирался свой дневник. Значение этих двух §§ чисто риторическое; оратор хочет сказать: если даже кассовая книга Фанния не заслуживала бы доверия, то что сказать о его дневнике?
Речь идет, по-видимому, о неправильном переводе. Допустим, что A и B состоят должниками банкира C; по просьбе A этот последний заносит в свою книгу сумму, которую ему должен A, под именем B, так что выходит, будто A уплатил эту сумму B с тем, чтобы B был отныне должником C и за себя, и за A.
Перпенна был заседателем, Сатурий – поверенным истца; для чего требовались их книги – сказать мы не можем.
По традиции: Quem ad modum suam partem Roscius suo nomine condonare potuit Flavio, ut eam tu non peteres, sic cum exegit…, tecum partiri non debet. Требуется смысл, соответствующий приведенному в параллель примеру о наследстве: «как убыток, который бы понес Росций по своей части, тебя и твоей части бы не касался, точно так же и прибыль, которую он получил по своей части, тебя не касается». Я пишу поэтому: ut tuam tu non perderes.
По-видимому, намек на первые 50 000 сест., которые Росций дал Фаннию по доброте сердечной.
Остальное потеряно; сколько пропало – мы определить не можем. Что касается приговора судьи Г. Пизона, то по существу дела вряд ли возможно сомневаться в том, что он был благоприятен Цицерону, даже если согласиться с Puchta в том, что вторая часть речи имеет не одно только нравственное – как это представляет Цицерон, – но и юридическое значение. Возможно одно из двух: 1) или настоящая condictio certi была вопросом stricti juris (Unterholzner): в таком случае первая часть защиты решала дело, и притом – в чем не сомневается даже Puchta – в желанном для Цицерона смысле; 2) или она не исключала и принятия во внимание судьей также соображений bonae fidei (Puchta): в таком случае Пизон должен был сказать себе, что если Росций, получив от Флавия 100 000 сест., не поделился с Фаннием, то и Фанний получил от Флавия 100 000 сест. и тоже не поделился с Росцием (как видно из тона, в котором Цицерон говорит об этом пункте §§ 3951, Фанний не предполагал, что этот факт будет известен Цицерону, что также говорит в пользу моего предположения, что суд Клувия был не преторским, а третейским судом); не говоря уже о том, что Росций дал Фаннию 50 000. Так или иначе Пизон должен был согласиться с Цицероном и отказать Фаннию, который, таким образом, потерял и спонсионную сумму.
В буквальном смысле, т. е. не вписана in ordinem в кассовую книгу.
В дневнике (adversaria) хозяева заносили свои ежедневные приходы и расходы; по истечении каждого месяца его статьи переписывались в определенном порядке в кассовую книгу (codex). Так как официальное значение имела – преимущественно, если не исключительно – эта последняя, то для контроля и вообще в случае надобности предъявляли ее; вот почему Фанний утверждает, что не занес Росциева долга из дневника в книгу для того, чтобы не давать ему огласки. На самом деле он не сделал этого потому, что обязательство Росция уплатить эти 100 000 сест. было чисто условного характера. Впрочем, мы не знаем, насколько прав Цицерон, утверждая, что дневник не имел как документ ровно никакого значения; быть может, как полагает V. Bethmann-Hollweg, в тогдашней юриспруденции этот вопрос считался спорным.
Комментарии переводчика
Г. Фанний Херея (Chaerea) отдал своего молодого и даровитого раба Панурга в учение знаменитейшему актеру того времени Кв. Росцию с тем, чтобы Панург по окончании учения принадлежал им обоим и получаемое им за его игру вознаграждение делилось между ними пополам; другими словами, Фанний и Росций заключили между собой товарищество (societas), предметом которого был Панург. Последний оправдал возлагаемые на него надежды и поступил в актеры за высокую плату; но в самом начале своей карьеры он был убит по неизвестным нам причинам неким Г. Флавием.
Убийство раба могло дать повод только к гражданскому иску; истцами должны были быть Фанний и Росций, но так как последний не чувствовал охоты выступать истцом лично, то он поручил Фаннию вести дело с Флавием за них обоих, т. е. назначил его cognitor’ом и за себя. Так возник первый процесс; по существу дела это была actio damni injuria, истцом был Фанний, ответчиком Флавий, иск был оценен в 200 000 сестерциев. Но прежде, чем процесс мог быть решен приговором судьи, Флавий добровольно уступил Росцию поместье, оцененное впоследствии в 100 000 сест., с тем чтобы последний от иска отказался.
Фанний не без основания счел себя обиженным этой односторонней сделкой своего товарища с ответчиком и привлек первого к ответственности; таким образом возник второй процесс, в котором истцом был один Фанний; а ответчиком Росций. По существу своему это была actio pro socio (так как основанием служило заключенное между обоими товарищество) и в качестве таковой arbitrium, а не judicium, арбитром претор назначил, по предложению истца и с согласия ответчика, Г. Пизона. Фанний ссылался на то, что Росций, будучи его товарищем, мог войти в сделку с Флавием не иначе, как от имени товарищества, и требовал, чтобы ввиду этого ему была выдана половина той суммы, в которую было оценено переданное Флавием Росцию поместье, не говоря уже о причитающемся ему за ведение общего дела в первом процессе вознаграждении (в котором ему вряд ли отказывал Росций). Росций, напротив, указывал на то, что полученное им от Флавия поместье составляет по своей стоимости ровно половину суммы, в которую был оценен ими иск к Флавию, т. е. ту часть, которая пришлась бы на его долю, и говорил, что ничто не мешает Фаннию потребовать с Флавия 100000 сест. и для себя. Арбитр Г. Пизон предложил сторонам покончить дело миром на следующих условиях: «В случае, если Росций уплатит Фаннию 100 000 сест. (частью как его долю в полученном Росцием от Флавия поместье, частью за ведение им дела в первом процессе), Фанний обязывается предоставить Росцию потребовать с него половину тех денег, которые он, Фанний, получит от Флавия. Эти условия были приняты, и Фанний вписал в свой дневник 100 000 сест. как цифру суммы, которую, по приговору арбитра, остался ему должен Росций.
Собственно, это было неправильно, так как приговор арбитра обязал Росция уплатить эту сумму не абсолютно, а только в том случае, если он пожелает участвовать в новом иске Фанния к Флавию; тем не менее Росций уплатил Фаннию половину этой суммы (50 000 сест.), рассчитывая, вероятно, этим навсегда отделаться от него. Это было с его стороны большой неосторожностью, так как Фанний отныне мог утверждать, что этой уплатой Росций признал предложение арбитра не условным, а обязательным для себя, а следовательно, вторую поло – вину всей суммы оставшейся за ним. Тем временем возник третий процесс (собственно, продолжение первого), в котором Фанний, этот раз только за себя, предъявил к Флавию иск danmi injuria в 100 000 сестерциев; судья, римский всадник Г. Клувий, присудил Флавия к уплате этой суммы.
Обнадеженный этими успехами, Фанний потребовал от Росция уплаты второй половины его долга, т. е. еще 50 000 сест.; когда тот отказался, он обратился с жалобой к претору. Некоторое затруднение причинял выбор формы суда. Собственно говоря, следовало бы выбрать actio pro socio и, сообразно с этим, арбитральный суд; но опытный Фанний имел веские причины не делать этого. Во-первых, Росций мог тогда сослаться на то, что дела по товариществу окончательно улажены арбитром во втором процессе, и предъявить в свою пользу exceptio rei judicatae; во-вторых же, арбитральный суд был по своему характеру более свободен, и арбитр имел бы полное право отказать ему на том основании, что требуемые им 50 000 сест. уравновешиваются теми 50 000 сест., которые Росций, по приговору арбитра во втором процессе, имеет право требовать от Фанния как свою долю в 100000 сест., полученных им, Фаннием, от Флавия в третьем процессе. Фаннию же было желательно, чтобы эти посторонние соображения в предстоящем четвертом процессе вовсе не принимались во внимание; конечно, он знал, что Росций, будучи принужден в нем к уплате 50 000 сест., сохранял право потребовать в свою очередь от него, Фанния, в пятом процессе 50 000 сест. как свою долю в полученных Фаннием от Флавия деньгах; но он знал также, что Росций по неопытности и неохоте скорее понесет убыток, чем согласится вести новый процесс.
Вследствие этого он избрал форму т. н. certi condictionis, суммой иска назвал 50 000 сест. и потребовал от претора назначить не арбитра, а судью. Претор, по предложению истца и с согласия ответчика, назначил того же Г. Пизона, который был арбитром во втором процессе. Эта форма суда была по названным причинам удобнее для Фанния, но и опаснее: 1) в случае, если бы означенная сумма оказалась хоть на один сестерций выше, чем следовало, судья отказал бы ему совсем, между тем как арбитр мог присудить ему сумму поменьше, 2) при certi condictio была обязательна предварительная спонсия (sponsio praejudicialis), в силу которой каждая из сторон должна была внести одну треть всей суммы (т. е. 16 666 сест.) с тем, чтобы в случае проигрыша процесса потерять и ее. Это, однако, его не смущало, и претор назначил суд по формуле: Si paret Q. Roscium C. Fannio HS1000 dare oportere, judex Q. Roscium C. Fannio HS1000 condemnato; si non paret, absolvito. Фанний назначил поверенным некоего П. Сатурия, Росций – своего друга Цицерона; судья Г. Пизон пригласил в заседатели нескольких почтенных юристов, в том числе и сенатора М. Перпенну.
Этот четвертый процесс, в котором Цицерон произнес свою речь pro Q. Roscio, принято относить к 76 г. За дальнейшими подробностями отсылаю его к следующим сочинениям: Unterholzner, Savigny’s Zeitschrift für geschichtliche Rechtswissenschaft I 248 сл.; Drumann, Geschichte Roms V 345 сл.; Puchta, kleine civilistische Schriften 272 сл. (Лейпциг, 1851); v. Bethmann-Hollweg, Civilprocess II 804 сл.; Gasquy, Cicéron jurisconsulte 131 сл. Следует, однако, помнить, что наша речь, как по существу самого процесса, так и вследствие своего бедственного состояния, справедливо считается самой трудной речью Цицерона; есть в ней много такого, в объяснении чего лучшие юристы, посвящавшие ей свои усилия, не согласны, другое остается совсем темным.
Примечания
Дивинация против Квинта Цецилия
Exordium I. 1. Если кто-либо из вас, судьи, или из тех лиц, которые присутствуют в заседании суда, удивится тому, что я, в продолжение стольких лет своей судебной практики выступавший много раз защитником как в делах гражданских, так и уголовных, но ни разу обвинителем, вдруг отказываюсь от своих прежних взглядов и являюсь теперь в роли обвинителя[80], то я прошу его ознакомиться с причинами и побуждениями, которые руководили мною; тогда он одобрит мой поступок и согласится, что в этом процессе никто, бесспорно, не имеет больших прав вести обвинение, нежели я.
2. Я был, судьи, квестором в Сицилии 75 г. и при своем отъезде оставил во всех сицилийцах на долгое время доброе воспоминание как о своей квестуре, так и лично о себе; вследствие этого они считали меня до некоторой степени защитником своих интересов, независимо от того полного доверия, с которым они относились к многочисленным своим старинным патронам[81]. После недавних грабежей и притеснений все они не раз являлись ко мне депутатами целой провинции и просили меня принять на себя их защиту в процессе, где дело шло об интересах всего населения, причем ссылались на мои неоднократные слова, на мои неоднократные обещания быть их защитником в случае, если бы им пришлось просить меня об этом. 3. Они говорили, что настало время отстаивать не только их интересы, но и жизнь и благоденствие населения целой провинции; что у них в городах нет даже богов, к заступничеству которых могли бы они прибегнуть, так как их глубоко чтимые изображения Г. Веррес приказал вынести из святых храмов; что в три года одного его наместничества они испытали все, на что способно сластолюбие по части разврата, жестокость по части мучений, алчность по части грабежей, высокомерие по части оскорблений; поэтому они молят меня не отказывать в их просьбе, меня, при жизни которого они считают излишним обращаться с мольбою к другим.
II. 4. Я должен был, судьи, прийти к горькому заключению, что мне остается или обмануть надежды людей, искавших у меня помощи и защиты, или, под давлением обстоятельств и по чувству долга, выступить обвинителем, хотя я с ранней молодости поставил себе целью защищать обвиняемых. Я указывал им на то, что у них есть защитник в лице Кв. Цецилия, тем более подходящий, что он был в сицилийской провинции квестором. Этим я надеялся выпутаться из беды, но только до крайности ухудшил свое положение: они оставили бы меня гораздо скорее, если бы или вовсе не знали этой личности, или не имели его по крайней мере квестором. 5. Движимый чувством долга, чести, сострадания, побуждаемый примерами многих достойных людей, обычаями старины и заветом предков, я, судьи, принужден был принять на себя это бремя тяжелой обязанности не в своих личных интересах, а в интересах своих друзей.
В данном случае меня, однако, утешает сознание, что мое обвинение можно назвать скорей защитой, чем обвинением: я защищаю интересы массы людей, массы городов – словом, целой сицилийской провинции; а если так, то я, обвиняя одного только человека, в своих глазах остаюсь верен себе и не отказываюсь от своего намерения приносить защиту и помощь другим. 6. Но если бы у меня даже не было столь соответствующего моим принципам, столь почетного, столь веского побуждения; если бы даже этот процесс не отвечал моим желаниям, если б даже сицилийцы не обращались ко мне с просьбой или между мною и сицилийцами не существовало близких отношений; если бы я в защиту своего поступка мог привести только одно обстоятельство – что я в интересах государства решился лично привлечь к суду человека замечательно алчного, отчаянного и преступного, прославившегося ненасытным грабительством и невероятными гнусностями не в одной Сицилии, но и в Ахайе, Азии, Киликии, Памфилии, наконец, в Риме, на виду у всех; – неужели нашелся бы человек, который отнесся бы с порицанием к моему поступку или намерению? – III. 7. Скажите ради богов! чем мог бы я быть более полезен государству в настоящее время? – Что могло б быть приятнее римскому народу, желательнее для его союзников[82] и посторонних народов, что больше отвечало бы целям общего счастья и благоденствия? – Провинции ограблены, угнетены, разорены вконец; союзники и данники римского народа в своем горе и бедствии ищут уже не улучшения своей участи, а лишь утешения в своей гибели. 8. Лица, желающие, чтобы судейская власть оставалась в руках сенаторов, жалуются на недостаток обвинителей, достойных их звания; лица, могущие выступить обвинителями, требуют более строгих судов; в то же время и римский народ, несмотря на испытываемое им множество несчастий и невзгод, желает всего более восстановления в государстве старых судов во всей их силе и значении. В видах улучшения судов он добился возвращения ему трибунской власти[83]; вследствие небрежного отношения судов к приговорам он требует теперь, чтобы отправление правосудия было поручено другому сословию[84]; вследствие преступного, позорного поведения судей даже должность цензора, с которой народ привык раньше соединять представление о чем-то грозном, в настоящее время становится уже предметом желания для народа, становится чем-то популярным и отрадным[85]. 9. При таком своеволии, которое позволяют себе самые вредные граждане, при тех жалобах, которые ежедневно раздаются из уст римского народа, при той дурной славе, какою пользуются судьи, при том недоверии, с каким относятся к сенаторам, – я прихожу к убеждению, что единственное средство, могущее спасти от многих бедствий, состоит в том, чтобы люди способные и честные явились мстителями за государство и попранные законы, и вследствие этого могу сказать по правде, что я выступил ради общего блага, чтобы облегчить бедствия государственного тела там, где всего сильней его страдания.
Partitio. 10. Объяснив причины, побудившие меня взять на себя ведение процесса, я должен сказать теперь о предмете нашего спора, чтобы вы знали, какими соображениями вам следует руководиться при избрании обвинителя. Я рассуждаю так, судьи: когда кого-либо привлекают к ответственности за вымогательства и между обвинителями возникает спор о том, кому должно выступить с обвинением, то нужно обращать внимание, главным образом, на следующие два условия: кого всего больше желает иметь представителем обвинения потерпевшая сторона, и кого всего менее – обвиняемый в нанесении ей обид.
Probatio, часть I IV. 11. В нашем процессе, судьи, ни о том, ни о другом не может быть, по моему мнению, никаких разногласий; тем не менее я коснусь обоих пунктов и, прежде всего, того, который должен иметь в ваших глазах самое важное значение, т. е. чего желает потерпевшая сторона; ради нее ведь и учреждены суды за вымогательства.
Г. Веррес обвиняется в том, что в продолжение трех лет он разорил провинцию Сицилию, опустошил ее города, ограбил дома, лишил всех украшений храмы. Представители всей Сицилии пришли сюда с жалобой; они возлагают свои надежды на мою честность, в которой они уже убедились, которая известна им по опыту; они просят чрез мое посредство заступничества вашего и законов народа римского; они желают, чтобы я помог им в их горе, чтобы я отомстил за нанесенные им обиды, чтобы я отстаивал их права, чтобы я вел весь процесс. 12. Что же, Кв. Цецилий, ты скажешь: то ли что я взялся вести процесс не по просьбе сицилийцев, или что желания наших лучших и вернейших союзников не должны иметь никакой цены в глазах судей? Если ты позволишь себе выступить с тем утверждением, которому твой мнимый враг Г. Веррес желает как можно большого распространения, именно что сицилийцы не просили меня об этом, – ты, прежде всего, поможешь делу своего врага, который считается не привлеченным к суду, но прямо уже осужденным, так как везде известно, что все сицилийцы искали человека, который согласился бы быть представителем обвинения с их стороны и привлечь обидчика к суду. 13. Если ты, его враг, осмелишься отрицать то, чего не смеет отрицать он, хотя это крайне неприятно для него, – смотри, как бы в твоей вражде не проглядывало слишком ясно дружеское чувство. – Кроме того, у меня есть свидетели, лица, занимающие высокое положение у нас в государстве, называть которых поименно мне нет необходимости; я укажу на тех только, которые налицо и которых я отнюдь не желал бы иметь свидетелями своего бесстыдства, если бы солгал. Об этом знает Г. Марцелл[86], один из наших судей; знает об этом Гн. Лентул Марцеллин[87], явившийся, как я вижу, в заседание суда. На их честность и покровительство сицилийцы надеются всего более, так как с фамилией Марцеллов связаны вообще воспоминания всей провинции. 14. Эти лица знают, что меня просили и притом столько раз и так убедительно, что мне оставалось одно из двух – или взять на себя ведение процесса, или изменить обязанностям, налагаемым дружбой. Но к чему ссылаться мне на этих свидетелей – как будто дело не ясно, не очевидно! – Здесь присутствуют первые по положению люди целой провинции; они просят и умоляют вас, судьи, чтобы в выборе представителя их дела ваше суждение не расходилось с их желаниями. Здесь присутствуют депутаты всех городов целой Сицилии – кроме двух[88]; если бы и они прислали их, не подтвердилось бы два обвинения, едва ли не самые большие из всех обвинения, которые справедливо возводят на эти города вместе с Г. Верресом. – 15. Но почему же сицилийцы обратились с просьбой о заступничестве ко мне, а не к кому другому? – Если б самый факт, что они обратились ко мне, был подвержен малейшему сомнению, я счел бы нужным объяснить, почему они это сделали; ныне же, когда этот факт столь ясен, что вы в состоянии видеть его своими собственными глазами, я не понимаю, какой вред может мне принести обвинение, что их выбор остановился предпочтительно на мне. 16. Однако, судьи, я не беру на себя смелости судить о себе слишком благоприятно и не только не скажу в своей речи, но даже не заставлю никого думать, будто они предпочли меня всем своим патронам. В действительности это не так; обратили внимание на положение каждого, на его здоровье, на его опытность как адвоката. В данном случае я всегда думал и желал, чтобы вести процесс брался лучше кто-либо другой – из тех, кто может вести его, – нежели я, но лучше я, чем никто.
V. 17. Ввиду несомненности факта, что я взялся вести процесс по просьбе сицилийцев, нам остается решить вопрос, должно ли это обстоятельство иметь влияние на ваше решение, должны ли вы уважить желания союзников римского народа и ваших просителей в деле, касающемся возмездия за нанесенные им обиды. Но к чему мне распространяться об этом? – Как будто не всякому известно, что закон о вымогательствах установлен всецело для союзников! 18. Когда вымогают деньги у частных лиц, их требуют обратно обыкновенно частными исками, гражданскими судом; этот закон, напротив, издан для союзников, на основании его требуют восстановления своих прав иностранные народы, в нем их крепость – теперь, правда, менее надежная, чем раньше, все же, если есть хоть какая-нибудь надежда, которая может утешить союзников, вся она в этом законе, и для этого закона давно ищут неусыпных стражей не один народ римский, но и отдаленнейшие племена. 19. Кто же может говорить, что не следует применять этот закон сообразно с желаниями тех, ради кого он установлен? Если бы Сицилии можно было высказать в один голос свое мнение, она сказала бы: «Все золото, все серебро, все художественные произведения, украшавшие мои города, дома и храмы, все права и преимущества, которыми я пользовалась в чем бы то ни было благодаря расположению римского сената и народа, – все это ты отнял у меня, Г. Веррес; поэтому я требую от тебя в виде возмещения за это на основании закона сто миллионов сестерциев»[89]. Если бы, как я сказал выше, провинция могла высказаться от общего имени, она сказала бы так; но она не может сделать этого, вследствие чего сама избрала своим представителем человека, которого считала подходящим. 20. А если так, то возможно ли быть столь бессовестным, чтобы вмешаться в чужое дело и выступить поверенным заинтересованной стороны против ее желания? VI. Если бы, Кв. Цецилий, сицилийцы говорили с тобою таким образом: «Мы тебя не знаем, нам неизвестно, что ты за человек, кто ты; мы никогда не видели тебя раньше и хотим поручить защиту своих интересов лицу, честность которого мы испытали», – если бы они говорили так, разве их речь не была бы убедительной для всех? Теперь они говорят, что знают обоих нас, и желают, чтобы один был представителем их интересов, с другим же вовсе не хотят иметь никакого дела. 21. Почему не хотят они – это достаточно ясно, хотя бы они и молчали; но они не молчат, – и ты все-таки предлагаешь свои услуги против всякого их желания, ты все-таки желаешь говорить в чужом для тебя деле, ты все-таки хочешь защищать тех, которые предпочитают скорей быть предоставленными своей участи, нежели иметь тебя своим защитником? Ты все-таки предлагаешь свои услуги людям, которые знают, что ты не желаешь вести их дело ради их пользы, а если бы и желал – не можешь? Зачем ты пытаешься отнять у них силой слабую надежду спасти хотя остатки их состояния, надежду, основанную на строгости закона и суда? Зачем ты ставишь им себя поперек дороги, им, ради которых, главным образом, и установлен этот закон? Зачем ты стараешься теперь лишить всего людей, для которых ты не сделал всего, чего следовало, во время своей службы у них в провинции? Зачем ты лишаешь их возможности если не отстоять свои права, то хоть оплакивать свои бедствия? – 22. Или ты думаешь, что – когда вести их дело будешь ты – явится хоть один из числа тех, которые, как ты знаешь, стараются не о том, чтобы отмстить при твоей помощи другому, но о том, чтобы с помощью других наказать тебя самого?
Probatio, часть II. VII. Что ж далее? Одно лишь это преимущество на моей стороне, что сицилийцы предпочитают меня всякому другому? Относительно второго пункта – кого всего менее желает видеть своим обвинителем Веррес – возможны сомнения? Да были ли примеры, чтобы кто-либо так горячо добивался почетных должностей или так ревностно заботился о своем спасении, как хлопотали он и его друзья о том, чтобы обвинителем был не я? – Веррес знает, что во мне есть много такого, чего, как он уверен, нет в тебе, Кв. Цецилий. 23. Какие качества есть у каждого из нас, я скажу немного ниже, теперь же скажу только – с чем и ты про себя согласишься, – что во мне нет ничего такого, к чему он мог бы относиться с пренебрежением, в тебе – ничего такого, чего он должен бы был опасаться; поэтому-то его знаменитый и могущественный защитник и друг (Гортенсий) стоит на твоей стороне и подает свой голос против меня; он прямо просит суд отдать тебе преимущество передо мною и говорит, что в его просьбе нет ничего несправедливого, ничего пристрастного, ничего оскорбительного для других. Он говорит: «Я прошу не того, чего я обыкновенно достигал, когда настаивал на своем, – я прошу не оправдания виновного; я прошу о том, чтобы обвинителем его был этот, а не тот. Исполни мое желание, уступи мне, это для тебя не трудно, не бесчестно и не возбудит ничьего неудовольствия; если ты допустишь это, то заодно ты допустишь – и притом безо всякой опасности и позора для себя – и оправдание моего клиента». 24. А чтобы эта любезная просьба была соединена с некоторого рода острасткой, он говорит, что в суде есть у него «верные люди», которым и следует показывать таблички. «Это к чему?» – спросите вы. Гортенсий – человек умный; он видит, что если кто-нибудь, взяв деньги, пожелает изменить своему обещанию, то он может сделать это очень легко: в данном случае приговор постановляется одновременной, а не постепенной подачей голосов, а розданные всем таблички натерты воском определенного законом цвета, а не того, который уже раз принес позор суду[90]. Но он хлопочет так усердно не ради Верреса, а просто потому, что ему в высшей степени не по сердцу все дело: он понимает, что, если из рук мальчиков-аристократов, над которыми он до сих пор смеялся[91], из рук квадруплаторов[92], которых он всегда не без основания презирал и ставил ни во что, обвинение перейдет в руки людей неробкого десятка, людей, пользующихся уважением, – его торжеству, как поверенного, наступит конец. VIII. 25. Я же его предупреждаю, что, если вы возложите ведение процесса на меня, он должен изменить весь способ защиты и изменить так, чтобы ему более приличным и честным образом, нежели он хочет того сам, следовать примеру людей, которых он видел в полном блеске их славы, – Л. Красса и М. Антония[93]: по их мнению, как в уголовных, так и в гражданских процессах друзей не следует приносить с собою в суд ничего, кроме честного отношения к делу и своего таланта. Пусть он не надеется, если процесс будет поручено вести мне, подкупить судей без большой опасности для многих. 26. Я взялся вести здесь в суде защиту интересов сицилийцев по их просьбе, но считаю себя вместе с тем добровольным защитником интересов и римского народа; поэтому я должен уничтожить не одного злого человека – чего хотят сицилийцы, – нет, необходимо вырвать самый корень зла, чего давно и страстно желает народ римский. О том, что я могу совершить в этом направлении и чего достичь, я предпочитаю не говорить в своей речи; лучше оставить это предположением.
Refutatio, часть I 27. А ты, Цецилий, чем силен? Когда и где испытал ты свои способности, не говоря уже о том, дал ли ты другим хоть какое-нибудь доказательство своего таланта? Думал ли ты, как трудно вести уголовный процесс, нарисовать картину всей жизни другого – и сделать, чтобы она не только запечатлелась в сердцах судей, но и представилась перед глазами всех, – защищать важнейшие интересы союзников, выгоды провинций, силу законов, высокое значение суда? – IX. Выслушай, благо тебе впервые представляется случай познакомиться с этим, как много качеств нужно иметь обвинителю; если из многих ты найдешь в себе хоть одно, я охотно и беспрекословно уступлю тебе то, чего ты добиваешься.
Прежде всего, ему нужно быть вполне чистым и безукоризненным нравственно: нет ничего хуже, как требовать отчета в жизни у другого, не имея возможности дать отчет в своей собственной. Большего говорить о тебе здесь я не намерен, скажу только – это, мне кажется, заметили все, – что до сих пор тебя могли узнать одни сицилийцы, сицилийцы же говорят, что не явятся в суд, если вести процесс поручат тебе, хотя они злы на того же самого человека, которого называешь своим врагом ты. 28. Причину их отказа я не объясню тебе – предоставляю думать о ней судьям то, что следует думать; мои клиенты, люди слишком уж прозорливые и подозрительные, думают, что ты хотел не привезти из Сицилии грамоты, чтобы воспользоваться ими против Верреса, а увезти из Сицилии эти грамоты, так как они служат документами не только об его пропретуре, но и о твоей квестуре.
29. Затем, обвинитель должен быть человеком стойким и откровенным. Если б я и предполагал в тебе желание быть им – все же для меня ясно, что быть им ты не можешь. Я говорю здесь не о том – чего ты, впрочем, не мог бы опровергнуть, – что перед своим отъездом из Сицилии ты помирился с Верресом; что, собираясь уезжать, ты оставил Верресу в провинции своего секретаря и приятеля Потамона: что брат твой, М. Цецилий, прекрасный, редких качеств молодой человек[94], не только не явился сюда в суд помогать тебе мстить за нанесенные тебе оскорбления, а напротив, не отходит от Верреса, живет с ним вполне по-приятельски, на самой короткой ноге. Кроме этих признаков ложного обвинителя, в тебе есть еще масса других, которые я в данную минуту обхожу молчанием; я утверждаю лишь, что, как бы горячо ты ни желал, ты не можешь быть беспощадным обвинителем: 30. я знаю множество проступков, в которых ты принимал участие вместе с Верресом, вследствие чего не можешь коснуться их в своем обвинении. X. Вся Сицилия жалуется, что, когда Веррес потребовал от крестьян хлеба для своего продовольствия, он вместо хлеба велел внести за каждый модий двенадцать сестерциев, хотя модий пшеницы стоил только два сестерция. Это тяжкое обвинение, громадные деньги, наглый грабеж, невыносимая обида! Мой долг – требовать для него обвинительного приговора за одно это преступление. – 31. Что же намерен делать ты, Цецилий? Обойдешь ли ты молчанием это непростительное преступление или назовешь его? – Если назовешь – как же ты станешь обвинять другого в том, что ты в то же самое время в той же самой провинции проделал сам? Неужели у тебя хватит духу обвинить другого, произнося вместе с тем неопровержимый приговор себе самому? Если ты намерен умолчать – что же это будет за обвинение, автор которого под гнетом личной опасности боится не только вменить подсудимому в преступление небывалый и вместе с тем вполне гласный поступок, но даже заикнуться о нем?.. 32. Сенат приказал претору Верресу закупить у сицилийцев хлеб; часть денег за этот хлеб была удержана. Еще одно тяжкое обвинение против Верреса, тяжкое – если вести обвинение буду я; в твоих устах оно обращается в ничто. Квестором был ты; казенные деньги шли чрез твои руки, и, если бы претор желал воспользоваться ими, в твоем распоряжении было много средств помешать ему в этом. Если обвинять будешь ты, и об этом преступлении не может быть речи. В продолжение всего процесса ни разу не будет упомянуто о его страшных, всем известных грабежах и притеснениях. Поверь мне, Цецилий, – не может быть честным представителем обвинения со стороны союзников соучастник обвиняемого по преступлениям… 33. Вместо хлеба откупщики потребовали от городов денег. Что ж, разве это случилось тогда, когда один Веррес был претором? – Нет, и в квесторство Цецилия. Что же, поставишь ты ему в вину то, чему ты мог и должен был помешать, или обойдешь все молчанием? Следовательно, в продолжение всего своего процесса Веррес не услышит ничего о том деле, совершая которое он не мог найти себе оправданий!
XI. Я говорю о том, что всем известно; но есть еще другие грабежи, более скрытые, грабежи, которыми он великодушно поделился со своим квестором, для того, вероятно, чтобы уменьшить его жар и пыл. 34. Ты знаешь – мне известно о них, и, если б я захотел о них рассказать, все легко увидели бы, что вы не только действовали по общему плану, но и с расчетом на общую добычу; с дележом последней вы все еще не успели справиться[95]. Поэтому, если ты требуешь, чтобы тебе дали право показать против него, как твоего бывшего сообщника, под условием собственной безнаказанности, я ничего не имею против, если это дозволено законом[96]; но, если речь идет о том, кому быть обвинителем, тебе необходимо уступить это право тем, которым ни одна собственная вина не мешает выступить с обвинением других. 35. И посмотри, какая разница будет между обвинением моим и твоим: я поставлю Верресу в вину даже то, что ты сделал без Верреса, за то, что он не помешал тебе, имея полную возможность, тогда как ты не захочешь вменить ему в вину даже того, что он сделал сам, – чтобы скрыть всякий след своего с ним сообщничества!
А затем, Цецилий, разве, по-твоему, не следует обращать внимания на те качества в человеке, без которых никоим образом нельзя взяться вести процесс – тем более столь важный, – на некоторую адвокатскую опытность, на некоторый дар слова, на кое-какие знания, приобретенные теоретически или практически – на форуме, в судах и вследствие знакомства с законами? 36. Я понимаю, как затруднителен и щекотлив поднимаемый мною вопрос, – если всякое хвастовство противно, то всего противнее чванство своим умом и красноречием. Поэтому ничего не говорю про свой талант; прежде всего потому, что не могу ничего сказать, – но если бы и мог, я все-таки предпочел бы молчать; мне нужно довольствоваться тем мнением, которое установилось обо мне, каково бы оно ни было, так как, если бы оно и не особенно льстило мне, я не в состоянии своими словами сделать его более благоприятным для себя. – XII. 37. Нет, я хочу поговорить с тобою, Цецилий, подружески, без всякого отношения к нынешнему нашему спору и соперничеству; прошу тебя – подумай еще и еще раз, какого ты о себе мнения, соберись с мыслями, спроси себя, что ты и что можешь ты сделать. Надеешься ли ты в этом в высшей степени важном и глубоко печальном деле – взявшись вести процесс от лица союзников, процесс, где идет речь об интересах провинции, правах римского гражданства, высоком значении суда и законов, – справиться с таким обширным, серьезным, сложным процессом своим голосом, памятью, умом и талантами? – 38. Надеешься ли ты разбить на части свою обвинительную речь против Верреса в той же последовательности по месту и времени, в какой он совершил свои преступления в бытность свою квестором, легатом, претором, в Риме, Италии, Ахайе, Азии[97] и Памфилии? Надеешься ли ты – что по отношению к подобного рода подсудимому безусловно необходимо – представить его наглость, низость и жестокость такими же ужасными и невыносимыми для своих слушателей, какими были они для его жертв? 39. Поверь мне, тяжела задача, о которой я говорю, не относись к ней небрежно. Нужно сказать обо всем, все осветить, все объяснить; необходимо не только вообще изложить дело, но и изложить его внушительно и красноречиво; если ты хочешь что-либо сделать или чего-либо добиться, тебе надо позаботиться о том, чтобы тебя не только слушали, но и слушали с охотой и интересом. Если бы даже природа дала тебе для этого большой талант, если бы ты с детских лет любил благородные занятия и достиг в них некоторого совершенства, если б ты научился по-гречески в Афинах, а не в Лилибее, по-латыни – в Риме, а не в Сицилии[98], – все-таки было бы великой задачей справиться с таким огромным, возбуждающим столь живой интерес к себе делом своим прилежанием, объять его своею памятью, изложить его в красивой форме и довести до конца, надеясь на свои голосовые средства и физические силы.
40. Быть может, ты спросишь меня: «Ну, а в тебе есть все эти качества?» К сожалению – нет; но все же, сгорая желанием приобрести их, я работал с самого детства, не щадя сил. Если я не мог достичь этого вследствие обширности и трудности задачи, хотя и посвятил ей всю жизнь, – как же далек должен быть от этого ты; если ты не только никогда не думал об этом раньше, но не можешь даже подозревать, в чем состоит и как велика твоя задача – теперь, когда берешься за нее?
XIII. 41. Все знают, что я усердно посещаю форум и суды, что в мои годы никто чаще меня не выступал в роли защитника, а если и выступали, то немногие; что все то время, которое остается свободным от исполнения поручений своих друзей, я посвящаю своим любимым занятиям и трудам, чтобы приобрести больший навык и знакомство с тем, что надобно знать поверенному; тем не менее – да откажут мне боги в своей милости, если я говорю неправду, – при одном воспоминании о дне, когда подсудимого вызовут в суд и мне придется говорить речь, я не только волнуюсь душою, но и содрогаюсь всем телом. 42. Я и теперь заранее представляю себе в уме шумные проявления пристрастия слушателей в ту или другую сторону, тот живой интерес, который возбудит к себе этот важный процесс, ту многочисленную публику, которую соберет бесславие Г. Верреса, наконец, то напряженное внимание, с которым будет выслушана моя речь, благодаря преступности ее героя. Когда я подумаю об этом, я теперь уже начинаю бояться, будет ли моя речь сочтена людьми, ненавидящими его, соответствующей величине нанесенных им обид, окажется ли она достойной всеобщего ожидания и важности самого дела. 43. Ты же вполне спокоен на этот счет, ни о чем не думаешь, нимало не тревожишься; если тебе удалось заучить несколько фраз из какой-нибудь старой речи, напр., «к тебе обращаюсь я, всеблагий и всемогущий Юпитер…» не то: «как хотел бы я, судьи, если бы это было возможным», или нечто в этом роде, – ты считаешь себя вполне готовым идти в суд. 44. По-моему, ты не мог бы вести процесса даже тогда, когда бы знал, что тебе никто не ответит; теперь же тебе предстоит иметь дело с человеком, одаренным замечательным красноречием и отлично подготовленным, с которым нужно будет то спокойно рассуждать, то биться не на живот, а на смерть; подумал ли ты о том? Про себя я могу сказать, что я охотно воздаю хвалу его таланту, но не боюсь его; что он мне нравится, но не сумеет очаровать меня настолько, чтобы я дал ему провести себя.
XIV. Ему не удастся сбить меня с позиции своей ловкостью, он не перехитрит меня, не испугает, не смутит своим ораторским талантом: я знаю все способы нападения, которыми он располагает, все приемы, которыми он пользуется в речах, мы не раз встречались с ним в суде и как товарищи, и как противники. Как он ни талантлив, тем не менее он будет говорить против меня в полном сознании, что подвергается суду отчасти и его талант. 45. Зато заранее воображаю, как натешится, как вволю насмеется он над тобою, Цецилий! Сколько раз предоставит он тебе свободно выбрать одно из двух: считать факт совершившимся или не совершившимся, объявить утверждение правдой или ложью, – и докажет тебе, что, на чем бы не остановился твой выбор, все будет против тебя[99]. Трудно представить, сколько мучений придется вынести, в каких потемках бродить тебе, столь хорошему человеку! Посмотри-ка, как он примется делить твое обвинение по частям и считать по пальцам отдельные пункты твоей речи; как он покончит с одним, разобьет другой, опровергнет третий! Тогда самого тебя возьмет, без сомнения, страх, что ты оклеветал невинного. 46. А ну как он начнет взывать к состраданию, жаловаться – и часть всеобщей ненависти, лежащей тяжелым бременем на подсудимом, сваливать на тебя, заговорит о тесных узах, долженствующих по обычаю предков связывать претора с квестором, которого ему дала неисповедимая воля рока[100], – будешь ли ты в состоянии вынести взрыв негодования, которое возбудит против тебя его речь? – Подумай об этом, еще и еще раз соберись с мыслями: мне кажется, ты должен бояться, что он не только закидает тебя словами, но одними движениями своего тела собьет тебя с толку и разрушит твои планы и предположения. 47. Я теперь уже могу судить о том, что будет: если ты сумеешь сегодня возражать на эту мою речь, если ты отступишь хоть на одно слово от той тетрадки, компиляции чужих речей, которую дал тебе какой-нибудь школьный учитель, то я объявлю тебя способным не ударить лицом в грязь и на том суде, способным вынести на своих плечах тяжесть того обвинения и исполнить свой долг; но если ты окажешься нулем в этом пробном состязании со мною, можем ли мы надеяться на твою победу в настоящей борьбе с чрезвычайно опасным противником?
XV. Но допустим, что он – ничтожество, не способное ничего сделать; но он явится в суд в сопровождении опытных, владеющих даром слова субскрипторов[101]. Спасибо и за то, хотя этого, в сущности, недостаточно; представитель обвинения должен выступать во всеоружии, в полной готовности. Но ближайший субскриптор – Д. Аппулей, младенец не по возрасту, а по навыку и сноровке в судах. 48. Затем, он, полагаю, заручился Алиеном; этот, по крайней мере, ходит сидеть на скамейках в суде; умеет ли он говорить, я не знаю, так как никогда не обращал на него внимания, но кричит он громко и с выдержкой. В нем все твои надежды; он, если ты будешь избран представителем обвинения, вынесет на себе все бремя суда. А впрочем, боюсь, он не выкажет своего ораторского таланта в полном блеске; он пощадит твою славу и репутацию и нарочно прикинется слабее, чем он есть, чтобы ты казался хоть чем-нибудь. В греческих драмах мы видим, что второй и третий актеры, даже если и могут говорить громче первого, тем не менее говорят тише, чтобы тем отчетливее раздавался голос первого. Точно так же поступит Алиен – он будет услуживать тебе, заискивать у тебя, не покажет всего, что может. 49. Из одного этого можете вы судить, что за обвинители будут у нас в столь важном процессе, когда, с одной стороны, Алиен должен значительно сократить свои и без того жалкие силы, с другой стороны, Цецилий рассчитывает постоять за себя лишь в том случае, если Алиен умерит свой пыл и предоставит ему роль первого оратора. Не знаю, откуда возьмут они четвертого товарища, кроме как из того стада водолеев, которые изъявили свою готовность быть субскрипторами, кому бы вы ни поручили обвинение.
50. Из этих-то совершенно чужих для тебя людей ты должен приглашать к себе в гости субскриптора; вот какова помощь, которой ты заручился! Им я не намерен оказывать столько чести, чтобы отвечать им каждому отдельно в определенном порядке; так как я упомянул о них случайно, а не с намерением, я отвечу им кратко и покончу с ними мимоходом. XVI. Неужели вы считаете меня так бедным друзьями, чтобы мне нужно было дать субскриптора не из тех лиц, которых я привел с собою, а из среды народа? С другой стороны, неужели у вас так мало на примете людей, которых можно привлечь к суду, чтобы вам нужно было вырывать из моих рук процесс, вместо того, чтобы поискать обвиняемых из вашего сословия – возле Мениевой колонны?[102] 51. Один говорит: «Приставьте меня стражем к Туллию»…[103] А как ты думаешь, сколько надо будет мне сторожей, раз я допущу тебя к ларчику со следственными документами? – Придется наблюдать не только за тем, чтобы ты ничего не выболтал, но и за тем, чтобы ты ничего не унес. Вообще об этом «стороже» я отвечу вам коротко и ясно следующее: наши судьи, эти столь достойные люди, не позволят, чтобы в столь важном деле, как то, которое я взял на себя, которое доверили мне, кто-либо мог рассчитывать быть моим субскриптором без моего согласия; моя честность дозволяет мне гнушаться сторожей, моя бдительность заставляет меня опасаться шпионов.
Refutatio, часть II. 52. Возвращаюсь, Цецилий, к тебе: видишь, как многого недостает тебе. В то же время ты понимаешь уже, конечно, как много есть в тебе качеств, которые виновный подсудимый желал бы видеть в своем обвинителе. Что можно сказать в ответ на это? Я не спрашиваю, что можешь ответить ты: я вижу, что отвечать будешь не ты, но та книжка, которую держит в руках вот этот твой вдохновитель; а он, если только захочет дать тебе умный совет, посоветует тебе убраться отсюда и не отвечать мне ни слова. В самом деле, что тебе говорить? – Или то, что ты часто повторяешь – что Веррес обидел тебя? – Охотно верю: было бы странно, если бы он, обидевший всех сицилийцев, сделал исключение для тебя, пощадил тебя одного!.. 53. Но остальные сицилийцы нашли мстителя за нанесенное им оскорбление, ты же, стараясь отмстить за свою обиду одними своими силами – к чему ты не способен, – хлопочешь о том, чтобы и оскорбления, нанесенные другим, оставались безнаказанными. Ты упускаешь из виду, что обыкновенно смотрят не только на то, кто должен, но и на то, кто может быть мстителем, и что пальму первенства отдают тому, кто соединяет в себе оба эти условия; кто же удовлетворяет только одному из них, того спрашивают не о том, что он хочет, но о том, что он может сделать. 54. Если, по твоему мнению, обвинителем должен быть непременно тот, кого всего больше обидел Г. Веррес, то, как ты думаешь, что важнее в глазах наших судей: то ли, что он оскорбил тебя, или то, что он угнетал и грабил сицилийскую провинцию? Я думаю, ты согласишься, что последнее само по себе гораздо важнее и должно быть встречено с большим негодованием со стороны всех. Согласись же, что обвинение от лица провинции следует предпочесть обвинению с твоей стороны: в данном же случае провинция выступает с обвинением, раз обвинителем является тот человек, которого она пожелала видеть защитником своих прав, мстителем за нанесенные ей обиды, представителем всего обвинения.
XVII. 55. Но, быть может, Г. Веррес нанес тебе такое оскорбление, за которое вчуже становится жаль тебя? – Ничуть. Я считаю нелишним рассказать, в чем состоит оскорбление, из-за которого будто бы началась их вражда. Слушайте, что буду говорить я: он, конечно, не расскажет об этом никогда, если только он окончательно не выжил из ума. В Лилибее проживает какая-то Агонида, отпущенница Эрицинской Венеры[104]. До его квесторства эта женщина жила в полном достатке и была богата. Один из префектов Антония[105] 7 3 г. вздумал отнять у нее рабов, составлявших ее домашний оркестр, под предлогом, что они ему нужны во флоте. Думая уберечься от префекта, прикрывшись священным именем Венеры, она – как это делают в Сицилии все рабы и отпущенники Венеры – объявила, что и сама она, и все ее имущество принадлежат Венере. 56. Когда об этом донесли такому милому, в высшей степени честному человеку, как квестор Цецилий, он распорядился вызвать Агониду к себе и тотчас же назначил суд по формуле: если окажется, что она действительно сказала, что и сама она, и все ее имущество составляют собственность Венеры. Судьи-рекуператоры[106] вынесли такое решение, какое следовало ожидать: ни для кого не было тайной, что она действительно сказала это. Тогда квестор описывает имущество этой женщины, саму ее приказывает записать в рабыни Венеры, затем продает в свою пользу ее состояние и обращает его в деньги. Таким образом, Агонида, желая спасти нескольких рабов в расчете на уважение к имени Венеры, потеряла, благодаря его несправедливости, все свое состояние вместе со свободой… Чрез несколько времени приехал в Лилибей Веррес. Он узнал, в чем дело, выразил неодобрение поступку своего квестора и велел ему вернуть Агониде до последней монеты все деньги, вырученные от продажи ее имущества. 57. До сих пор Веррес – чему вы, как я вижу, сами удивляетесь – ведете себя не как Веррес, а как второй Кв. Муций[107]. Мог ли он поступить удачнее для того, чтобы снискать себе уважение окружающих, справедливее – чтобы облегчить горе женщины, строже – чтобы обуздать произвол квестора? – Все это, на мой взгляд, заслуживает самой горячей похвалы. Но вдруг он, как будто выпив кубок Цирцеи, из человека становится… Верресом[108] – делается тем, кем был раньше, возвращается к своим привычкам: большую часть денег он взял себе, женщине же оставил сущие пустяки, сколько ему заблагорассудилось.
XVIII. 58. Если в этом случае ты считаешь себя оскорбленным Верресом, я соглашаюсь и не спорю; но если ты жалуешься на то, что с тобой поступили якобы несправедливо, то я это оспариваю. Впрочем, об этой мнимой несправедливости никто из нас не должен быть более строгим судьею, чем ты сам, потерпевший. Если же ты потом помирился с ним, если ты часто бывал у него в доме, если он после этого ужинал у тебя – кем же считать тебя, вероломным ли другом или. преварикатором?[109] Одно из этих двух предположений, несомненно, верно, но какое – это я предоставляю всецело на твой выбор.
59. Но, если у тебя нет оснований считать себя обиженным – что можешь ты привести в пользу того, чтобы тебя предпочли не только мне, но и кому-либо другому? – То разве, что, как я слышу, ты намерен сказать, что ты был его квестором! Этот довод имел бы вес, если бы ты спорил со мной о том, кто из нас имеет больше прав называться его другом; но когда спор идет о том, кто из нас его враг, смешно думать, что близкие отношения могут считаться основательным поводом для того, чтобы выступить обвинителем другого. 60. Если б даже ты испытал от своего претора массу обид, ты заслужил бы больше похвал, терпеливо перенося их, чем мстя за них. Теперь же, когда его поступок с тобою, в котором ты усматриваешь оскорбление для себя, на деле оказался самым справедливым поступком в его жизни, неужели наши судьи сочтут этот самый поступок – за который они и другому не позволили бы выступать его врагом – достаточным основанием для тебя, чтобы порвать все узы, связывающие тебя с ним? Если бы он обидел тебя даже самым жестоким образом, ты все равно не мог бы выступить его обвинителем, не навлекая на себя порицаний: ты был его квестором; теперь же, когда он не обидел тебя ничем, ты не можешь обвинять его, не делаясь преступником.
Но оставим нерешенным вопрос, нанес ли он обиду, – неужели ты можешь сомневаться в желании судей, чтобы ты лучше вышел отсюда чистым от всякого упрека, чем преступником?
XIX. 61. Посмотри, как резко расходятся наши мнения. Ты во всех отношениях уступаешь мне, но думаешь, что тебя следует предпочесть мне по одному тому, что ты был его квестором; между тем я, предположив даже, что во всем остальном ты имеешь преимущество передо мною, по одной этой причине считаю непозволительным для тебя выступать обвинителем. Наши предки учили нас, что претор должен заменять квестору место отца; что нет среди людей более веской и основательной причины для дружбы, чем это единение по воле жребия, товарищество по управлению провинцией, службе и исполнению обязанностей по отношению к государству. 62. Поэтому, если б ты и имел полное основание выступить его обвинителем, ты не мог бы сделать этого, не нарушая сыновних обязанностей, так как он заменял тебе отца; но раз ты, ничем не обиженный, желаешь выступить обвинителем своего претора, ты должен сознаться, что хочешь объявить ему и несправедливую, и преступную войну. Из того, что ты квестор, следует, что ты должен постараться привести основания, почему ты тем не менее выступаешь обвинителем своего претора, но отнюдь не право требовать, чтобы обвинение было вследствие этого предоставлено именно тебе. Всегда квесторам без малейшего колебания отказывали в праве быть обвинителями. 63. Так, ни Л. Филону не позволили принести жалобу на Г. Сервилия, ни М. Аврелию Скавру – на Л. Флакка, ни Гн. Помпею – на Т. Альбуция[110] 103 г. Им отказали не потому, что считали их недостойными выступить обвинителями, но для того, чтобы не давать авторитетом суда воли оскорблять произвольно святость близких отношений. Так, о том же, о чем и мы с тобою, спорил с Г. Юлием знаменитый Гн. Помпей; он был квестором Альбуция, как ты – Верреса. Юлий заявлял свои права быть обвинителем на том основании, что как теперь мне сицилийцы, так ему тогда поручили вести процесс жители Сард. Этот довод всегда имел огромную цену как оправдание обвинителя; всегда считалось в высшей степени почетным в защиту союзников, за благоденствие провинции, во имя интересов иностранных народов подвергать себя опасностям, навлекать на себя вражду, жертвовать своими силами, своим усердием, своим трудом.
XX. 64. В самом деле, если можно одобрить поведение тех, кто желает отмстить за свои обиды, хотя они действуют под влиянием личной скорби, а не служат интересам государства, – насколько благородно поступают, сколь заслуженное право имеют не только на всеобщее одобрение, но и на всеобщую благодарность те, которые, ничем не будучи обижены сами, делят горе и оскорбления союзников и друзей народа римского. Когда недавно благородный Л. Пизон требовал права привлечь к суду П. Габиния, его соперником выступил Кв. Цецилий, который говорил, что желает отмстить за старую, давнишнюю неприязнь к нему со стороны обвиняемого. Дело кончилось в пользу Пизона, отчасти благодаря его авторитету и высоким нравственным качествам, но главным образом потому, что ахейцы избрали его своим патроном[111]. 65. Раз самый закон о вымогательстве служит защитой союзникам и друзьям римского народа, было бы несправедливо считать предпочтительным представителем закона и обвинения не того, кому союзники предоставили исключительное право вести процесс и служить их интересам. – Разве то, что на словах кажется более почтенным, не заслуживает и большего одобрения на деле? Что звучит красивее, приятнее для уха: «я обвинил того, у кого был квестором, человека, с которым меня соединял и жребий, и завет предков, и воля богов и людей», или: «я обвинил его по просьбе союзников и друзей, в качестве представителя целой провинции, права и интересы которой я защищал»? – Кто может сомневаться, что почетнее выступить представителем обвинения по желанию тех, в чьей земле ты был квестором, нежели обвинять того, у кого ты был квестором?..
Peroratio 66. Знаменитейшие люди нашего государства в его лучшие дни считали самым почетным для себя и прекрасным – выступать мстителями за обиды и защитниками интересов как гостеприимцев и клиентов, так и иностранных народов, друзей и данников Рима. Мы знаем, что знаменитый М. Катон Мудрый, великий государственный человек, нажил себе множество заклятых врагов, приняв на себя защиту испанцев, которыми он управлял в качестве консула[112] 195 г. 67. Недавно, как известно, Гн. Домиций привлек к суду М. Силана 104 г. за оскорбление им какого-то Эгритомара, с которым водил дружбу и хлеб-соль его отец[113]. XXI. Ничто никогда не смутило так сердца виновных, как возобновление после долгого промежутка времени[114] этого завещанного предками обычая, в силу которого представителем жалоб союзников является человек, не вполне лишенный дара слова, человек, которого считают способным защищать их интересы честным и добросовестным отношением к своему делу. 68. Вот чего боятся эти люди, вот что мучит их; они недовольны установлением этого обычая, или, вернее, тем, что он снова возродился и воскрес. Они знают, что раз этот обычай начнет понемногу входить в жизнь, отправление законов и правосудия будет в руках людей вполне честных и энергичных, а не неопытных юношей или тех квадруплаторов, о которых была речь выше. 69. Нашим дедам и отцам не пришлось раскаиваться в установлении этого обычая тогда, когда П. Лентул, старший из сенаторов, обвинял Мания Аквилия 128 г., причем субскриптором его был Г. Рутилий Руф[115], или когда П. Сципион Африканский, доблесть, счастье и славные подвиги которого известны каждому, привлек к суду Л. Котту, после того как два раза был консулом и цензором[116]. Недаром в то время Рим стоял на вершине своего величия, недаром были велики в то время обаяние нашей власти и слава государства! Никто не находил тогда странным в Сципионе Африканском то, что находят теперь будто бы странным – на деле же неудобным – во мне, человеке со скромным влиянием и скромным талантом… 70. «Чего ему нужно? – рассуждают они. – Неужели он из прежнего защитника хочет сделаться обвинителем, и притом теперь, в его годы, когда он добивается должности эдила?» Напротив, я считаю, что не только в мои годы, но даже в более зрелом возрасте и в самой высокой должности следует выступать обвинителями негодяев и защитниками несчастных и угнетенных. Если нашему больному, стоящему на краю могилы государству, нашим судам, обесчещенным преступлениями немногих личностей, может быть дана помощь – то на том только условии, чтобы вполне честные, безукоризненно нравственные и добросовестно относящиеся к своим обязанностям люди выступали на защиту законов и правосудия; но если не поможет и это средство, всякая помощь окажется бессильной против такой ужасной болезни. 71. Нет принципа более благодетельного для государства, чем тот, чтобы обвинители боялись за свою репутацию, за свою честь и доброе имя не менее, чем обвиняемые – за свою жизнь и имущество. Вот почему самыми честными и добросовестными обвинителями оказываются всегда те, которые сознают, что в данном случае творится суд и над их собственным добрым именем.
XXII. Ввиду всего этого, судьи, вы можете быть уверены, что Кв. Цецилий – о котором никто никогда не имел особенного мнения, от которого никто и в этом деле ничего не ожидает, которому нет причины особенно трудиться, ни для того, чтобы сохранить за собой раньше приобретенную славу, ни для того, чтобы укрепить надежду на будущее, – что этот человек не очень строго, не очень заботливо, не очень тщательно поведет это дело. Он в данном случае ничем не рискует; будучи даже позорно разбит своим противником, он ничуть не испортит сложившегося уже о нем мнения. 72. От меня же римский народ получил много залогов, и мне всеми силами нужно будет трудиться, чтобы сохранить их целыми и невредимыми; в его руках почесть, к которой я стремлюсь, в его руках надежда, которая меня оживляет, в его руках мое доброе имя, которое я приобрел ценою долгих трудов, сильного напряжения, многих бессонных ночей. Все это мне удастся сохранить не иначе, как доказав римскому народу в настоящем деле мою преданность долгу и мою добросовестность; если же я хоть в незначительной мере обману его ожидания, то я рискую вдруг потерять все то, что я собрал мало-помалу в течение продолжительного времени.
73. А теперь, судьи, ваше дело решить, которого из нас вы, по его честности, трудолюбию, благоразумию и авторитетности, считаете более способным вынести на своих плечах это дело. Но знайте одно: если вы предпочтете мне Кв. Цецилия, то не я сочту это поражением для своей честности, а вам придется беспокоиться при мысли о римском народе, который из вашего вердикта выведет заключение, что слишком честное, слишком строгое, слишком добросовестное обвинение показалось неудобным вам и кажется таковым же вашему сословию.
Здесь, наверное, скрывается непонятная для нас колкость.
Толкование этого места сомнительно. На каком основании законы могли запретить Цецилию дать показание против Верреса? По мнению автора сохранившегося нам древнего комментария к речам против Верреса (Псевдо-Аскония, с. 114), Цецилий, будучи сенатором, был стеснен в праве давать показания под условием собственной безнаказанности (это и следует разуметь под словом indicium dari postulare); правда, что о таком стеснении сенаторов нам ничего неизвестно.
Напоминаем, что под «Азией» в смысле римской провинции следует разуметь только западную часть Малой Азии с гор. Эфесом, так что Памфилия (средняя часть южного берега М. Азии) в нее не входила.
Намек на сицилийское происхождение Кв. Цецилия (см. комментарии переводчика). Особой беды в этом Цицерон не усматривал, тем более в этом деле, когда сицилийцы были его клиентами; все же человек, научившийся по-латыни в Сицилии, поступал неблагоразумно, выступая оратором в Риме.
Примерами этой эффектной ораторской уловки (διλήμματον, divisio) могут служить в нашей речи §§ 31; 58 ex.
Идет речь о Сципионе Младшем, который был консулом в 147 и 134 гг. и цензором в 142 г. Л. Аврелий Котта был консулом в 144 г.; когда и за что его обвинил Сципион, мы не знаем (по-видимому, тоже repetundarum); несмотря на очевидность его виновности, он был оправдан.
Не суды repetundarum были долгое время упразднены, а участие в них в качестве обвинителей людей испытанных; ср. § 24.
Под «старшим сенатором» (princeps senatus) следует разуметь того сенатора (непременно патрицианского происхождения), которого цензоры при составлении списка сенаторов называли первым; он первый на прениях делал свое предложение. Со времени диктатуры Суллы, когда цензорская lectio senatus была упразднена, principes senatus отошли в область истории. Последним princeps senatus, о котором мы знаем, был именно П. Корнелий Лентул; но он стал им лишь с 121 г., т. е. после процесса Мания Аквилия. Последний, будучи консулом в 129 г., вел войну с Аристоником: при этом он, чтобы принудить к сдаче некоторые города, отравил колодцы, из которых обыватели черпали воду. Он был обвинен по возвращении своем в Рим repetundarum, но судьи его оправдали. Этим воспользовался Г. Гракх в своей агитации против сенатских судов. О роли, которую играл при этом Руф, мы ничего не знаем.
М. Порций Катон Censorius в 171 г. принял на себя ведение дела испанцев против их трех притеснителей, пропреторов в 178, 174 и 173 гг. Точно так же он незадолго до своей смерти, в 151 г., произнес пламенную речь за лузитанцев в процессе последних с вероломным пропретором Серв. Сульпицием Гальбой.
Гн. Домиций Аэнобарб, бывший тогда народным трибуном (конс. в 96 г.), обвинил М. Силана в превышении власти (de majestate) прямо перед народом (а не в уголовной комиссии; во время Цицерона эти народные суды уже не существовали, хотя и не были формально упразднены); дело в том, что Силан, будучи консулом в 109 г., не имея разрешения на то народа, дал сражение кимврам и был разбит ими. Что это была за история с Эгритомаром, вооружившая против него Домиция, мы не знаем.
О первых двух процессах нам ничего неизвестно; про Аврелия Скавра знаем только, что он был консулом в 108 г. и что он говорил редко, но изящно. Гн. Помпей – отец триумвира, герой союзнической войны; суд над Т. Альбуцием, хищным наместником Сардинии, повел к осуждению обвиняемого. Упоминаемый ниже Г. Юлий Цезарь Страбон (убитый в 87 г.) был одним из лучших ораторов своего времени; он выступает собеседником в книгах Цицерона De oratore.
П. Габиний после своей претуры в 89 г. был наместником Македонии – последнее мы заключаем из нашего места – и в качестве такого управлял также и провинцией Ахайей, прежней собств. Грецией. Его обвинитель Л. Кальпурний Пизон был претором в 74 г. вместе с Верресом и противился многим из его произвольных мер; он был отцом Г. Пизона, зятя Цицерона. О Кв. Цецилии мы ничего не знаем.
Praevaricator’ом назывался обвинитель, выгораживавший подсудимого, причем не принималось в расчет, действовал ли он на основании соглашения с противной стороной (как здесь) или по неспособности. Praevaricatio была, таким образом, прямой противоположностью к calumnia и наказывалась так же, как и она; сверх того, следствие возобновлялось.
<…>В 98 г. он был пропретором провинции Азии и управлял ею безукоризненно; изданный им тогда провинциальный эдикт считался образцовым еще полвека спустя.
История о волшебнице Цирцее, превратившей своими чарами спутников Одиссея в кабанов, известна из 10-й песни Одиссеи. Здесь сравнение особенно пикантно ввиду того, что Verres по-латыни – кабан. Но мне кажется, что этой действительно хорошей остротой можно удовольствоваться; навязывать оратору еще один каламбур, превращая рукописное magnam partem ad se vertit в verrit, как это делает Миллер по примеру Нёльдеке, – признак дурного вкуса. Мы следуем чтению рукописей.
Префект в данном случае командир военного корабля. – М. Антоний (старший сын упомянутого выше (§ 25) оратора и отец триумвира) был человеком легкомысленным и неспособным. В его время корсары были бичом морей; истребить их можно было только с помощью большого флота, а сосредоточить такую силу в руках одного человека римский сенат боялся. Наконец, в 75 г. консул Котта добился, чтобы сенат сделал начальником значительного флота для войны с корсарами претора этого года М. Антония; сенат согласился, считая последнего неопасным. В 74 г. начался поход М. Антония; он много грабил в провинциях, но против корсаров ничего не поделал; говорили даже, что он действовал заодно с ними. Он предпринял поход против Крита, который был тогда самостоятельным государством, и был позорно разбит; в насмешку его прозвали М. Антонием Критским. Вскоре затем он скончался, не будучи в состоянии вынести позора.
Рекуператоры были по своему первоначальному назначению гражданским судом, назначаемым римскими властями для неграждан; рекуператоров было всегда несколько, и они постановляли приговор сообща (в противоположность к judex unus гражданского judicium legitimum для римских граждан). В данном случае квестор Кв. Цецилий выставил, очевидно, истца, который изъявил притязания на особу и состояние Агониды от имени Эрицинского храма, и по его иску назначил рекуператоров и велел им судить по формуле: si paret Agonidem se et sua Veneris esse dixisse, condemnate; si non paret, absolvite. Рекуператоры не могли не ответить утвердительно, и на основании их вердикта Цецилий приступил к экзекуции. Как видно отсюда, квестор Цецилий обладал в Сицилии той судебной компетенцией, которая в Риме приходится на долю praetoris inter peregrinos. Собственно эта компетенция в провинции принадлежит наместнику; квестор пользуется ею только mandate praetoris. Вот почему пропретор Веррес бесцеремонно кассирует распоряжения Цецилия, причем фиктивный истец лишен возможности предъявить в свою пользу exceptionem rei judicatae.
Будучи субскрипторами Цицерона, эти господа могли требовать от него права контролировать привезенные им из Сицилии грамоты; это дало бы им возможность, сговорившись с Верресом, устранить самые компрометирующие из них.
На горе Эриксе, близ Дрепаны, в западной Сицилии (нын. Monte San Giuliano, официально Erice) семитское племя элимов (их главным городом была славная Эгеста) имело древнее святилище своей главной богини Асторефи, культ которой отличался преобладанием чувственных элементов. Давно уже эрицинский храм был, подобно самой Эгесте, эллинизован, вследствие чего сама Асторефь была отожествлена с греч. Афродитой, римской Венерой. Будучи очень богат, храм обладал множеством рабов и рабынь, которые, как и все рабы и рабыни, могли получать свободу и тогда делались «отпущенниками Эрицинской Венеры»; очень возможно, что от такой-то отпущенницы происходит и известный нам из 2-й речи Erucius (Erycius). Такой отпущенницей была и Агонида; какого рода была ее служба, достаточно показывает ее игривое имя (Άγωνίς).
«Субскриптором» обвинителя назывался человек, «подписавший» обвинительный акт, разрабатывавший вместе с ним обвинительные материалы и часто развивавший на суде некоторые пункты обвинения, порученные ему главным обвинителем. Обыкновенно субскрипторов было трое (Zumpt, Criminalprocess 67 сл.). Как видно из § 50, назначение субскрипторов зависело в значительной степени, если не исключительно, от суда или его председателя, хотя фактически принимались во внимание желания обвинителя.
Там, на форуме, tresviri capitales судили маленьких людей, обвиняемых в воровстве, мошенничествах и т. д. При этом положении дел выражение Цицерона «из вашего сословия» очень зло.
Намекается на т. н. sortitio provinciarum, т. е. распределение жребием преторских (точнее, пропреторских, так как sortitio преторских компетенций к квесторам НЄ относилась) и квесторских компетенций. Древние видели в жребии не слепую случайность, а проявление воли божества; два человека, которым приходилось по назначению жребия отправляться в одну и ту же провинцию – одному в качестве пропретора, т. е. губернатора, главнокомандующего и верховного судьи, другому в качестве квестора, т. е. ответственного главного казначея, – считались как бы соединенными божьей волей. А так как квестор был обыкновенно значительно моложе пропретора – Цицерон, достигший всех должностей в минимальном возрасте, был квестором на 29-м и мог быть пропретором на 39-м году жизни, но обыкновенно промежуток был еще больше, – то между ними устанавливались отношения как между отцом и сыном (ср. § 61).
Присяжными судьями были в древние времена исключительно сенаторы; в 123 г. трибун Г. Гракх (lex Sempronia judiciaria) исключил сенаторов из судов и передал последние всецело сословию всадников; этот порядок держался до диктатуры Суллы в 82 г., который вновь передал суды исключительно сенаторам (lex Cornelia judiciaria). Если всаднические суды 123-82 гг. отличались несправедливой строгостью к подсудимым-сенаторам, то сенаторские суды страдали противоположным недостатком, и демократическая партия домогалась возвращения к гракховым порядкам; в 70 г. – но уже после дела Верреса – был принят закон претора Г. Котты (lex Aurelia judiciaria), державшийся до конца республики, согласно которому уголовные комиссии должны были состоять в равной мере из трех элементов: сенаторов, всадников и т. н. tribuni aerarii (т. е. старшин триб, лиц со всадническим цензом, но без всаднического звания).
Цензура была de facto упразднена Суллой, который ее компетенции отчасти сделал излишними, отчасти передал другим старшим магистратам. Впервые после диктатуры Суллы в 70 г. были избраны цензоры.
Г. Клавдий Марцелл, претор в 80 г., был в 79 г. наместником Сицилии и приобрел в ней большую популярность.
Гн. Корнелий Лентул Марцеллин (Марцелл по происхождению, Лентул по усыновлению) был в 56 г. консулом; он известен как друг Цицерона и противник Клодия.
Т. е. Сиракуз и Мессаны, которым Веррес покровительствовал.
Убытки, причиненные Верресом Сицилии, были оценены в 40 миллионов сестерциев.
Цицерон ясно обвиняет Гортенсия в том, что он подкупил часть судей, обязав их подавать голос за Цецилия и против Цицерона. Но было недостаточно подкупить судью, нужно было иметь возможность наблюдать за тем, чтобы он исполнил взятое на себя обязательство, а это было очень трудно, так как голосование производилось следующим образом: каждому судье вручалась председателем натертая воском табличка с буквой A (absolvo, оправдываю) на одной и С (condemno, обвиняю) на другой стороне; эту табличку он опускал при голосовании в урну, стерев предварительно ту букву, которая не соответствовала его убеждению. При этой закрытой подаче голосов (косвенном последствии legis Cassiae tabellariae) оставалось неизвестным, кто какую табличку подал, и контроль был невозможным. Чтобы устранить это неудобство, Гортенсий в 75 г. придумал следующую уловку: он вошел в соглашение с председателем Г. Турием и упросил его вручить подкупленным судьям цветные восковые таблички. Он добился своей цели, но его проделка была выведена на чистую воду и повторять ее нельзя было; к тому же в настоящей divinatio контроль был затруднен еще тем, что голоса подавались вдруг, а не поодиночке, так что даже самому зоркому шпиону нельзя было ничего разглядеть. Поэтому Гортенсий обязал подкупленных им судей до голосования показать свои таблички его «верным людям», которые должны были убедиться, та ли буква стерта. <…>
В те времена довольно часто очень молодые люди из знати выступали обвинителями. 42. Таковым был Апп. Клавдий, старший брат Клодия, обвинивший в 75 г. Теренция Варрона, двоюродного брата Гортенсия, de repetundis. Благодаря неопытности обвинителя Гортенсий с помощью описанной в прим. 11 проделки выиграл процесс.
В эпоху Плавта для некоторых проступков, разбиравшихся гражданским путем, была введена т. н. quadruplatio, т. е. обвинитель являлся к претору с доносом на преступника, а претор передавал. дело коллегии III virum capitalium; в случае осуждения подсудимый уплачивал сумму вчетверо больше против той, в какую было оценено его преступление, и эта сумма сначала вся, затем отчасти доставалась обвинителю, который вследствие этого и назывался quadruplator. Вскоре возник класс людей, смотревший на эту quadruplatio как на источник наживы, вследствие чего самое название quadruplator стало бранным словом, обозначавшим продажного обвинителя или шантажиста. В этом переносном значении оно употреблено здесь; сама quadruplatio в те времена отошла уже, вероятно, в область преданий.
Типы славных ораторов.
Мы о нем ничего не знаем и не можем даже сказать, следует ли в этих словах видеть искреннюю похвалу или иронию.
Эти взгляды Цицерон развил во 2-й речи § 83.
По рыцарскому обычаю древних римлян полководец, покоривший какой-нибудь народ, был с этих пор защитником его интересов в Риме, его патроном, и это отношение было наследственным; таким образом самыми старинными патронами сицилийцев были Марцеллы, потомки героя 2-й Пунической войны М. Клавдия Марцелла, покорителя Сиракуз в 212 г.; сверх того, Сципионы, потомки Африканского (младшего), который, разрушив Карфаген, вернул Сицилии все то, чего она лишилась по милости карфагенян; затем два Метелла, Целер и Непот, заступившиеся за них в их деле с Лепидом, наместником-грабителем Сицилии в 80 г.
«Союзники» были трех родов: 1) союзные с Римом народы, не входившие в состав римского государства; таковыми были, напр., сирийцы, египтяне (socii et amici); 2) народы, вошедшие в состав римского государства на основании foedus aequum, не будучи покорены, и сохранившие свою автономию, напр. афиняне, родосцы (socii et foederati); 3) провинциалы, покоренные оружием и платившие подать Риму (socii stipendiarii). Здесь идет речь о последних.
По закону Суллы трибунская власть была сужена до своих первоначальных размеров, будучи лишена той законодательной компетенции, благодаря которой она в 5–4 вв. и затем снова при Гракхах сделалась грозной для аристократии, и, кроме того, почти всего своего обаяния, так как человек, бывший трибуном, не мог занимать высших должностей. Последнее постановление было отменено в 75 г. законом консула Л. Котты (lex Aurelia de tribunicia potestate), а в 70 г. консул Гн. Помпей (lex Pompeja de tribunicia potestate) упразднил все введенные Суллой ограничения.
Комментарии переводчика
Еще в последние месяцы 71 г., когда приближался конец трехлетней пропретуры Г. Верреса в Сицилии, жители этой провинции отправили депутатов к Цицерону, своему бывшему квестору, с просьбой, чтобы он принял на себя обвинение хищного наместника. Цицерон согласился и в начале 70 г. объявил о своем намерении Манию Ацилию Глабриону, претору-председателю уголовной комиссии по вымогательствам (quaestio perpetua repetundarum). Но тут ему пришлось иметь дело с соперником; обвинять Г. Верреса вызвался также некто Кв. Цецилий, бывший в 73 г. одним из двух квесторов, назначавшихся ежегодно в Сицилию, именно квестором в западной области этой провинции с главным городом Лилибеем (ныне Marsala). Цицерон не без основания предполагал, что этот его соперник – ставленник Верреса и преварикатор (см. прим. 32); но так как по форме заявление Цецилия было вполне правильно, то судьям пришлось еще до начала самого процесса решить вопрос, кому быть обвинителем – Цицерону или Цецилию. Такие столкновения на практике происходили нередко; они были неизбежным следствием отсутствия государственной прокуратуры.
Выбор судьями обвинителя среди двух или нескольких кандидатов назывался divinatio – потому ли, что предметом суда было не то, что произошло, а то, что должно было произойти (Псевдо-Асконий), или потому, что судьи решают предложенный им вопрос не на основании документов и свидетельских показаний, а на основании одних только речей обоих соперников, и таким образом не столько judicabant, сколько divinabant. Более точным названием было actio de constituendo accusatore; судьи постановляли свой вердикт не под присягой, и подача голосов имела свои особенности. Дивинациями назывались также речи, произносимые соперниками по этому случаю.
Настоящая речь Цицерона, как и следует ожидать, немало отличается от прочих его речей. Narratio, разумеется, отсутствует, зато главная часть распадается на два отдела – положительный (probatio), в котором Цицерон доказывает, что он имеет все данные для ведения обвинения, и отрицательный, в котором он доказывает непригодность Цецилия.
Дивинация Цицерона имела полный успех, несмотря на то что Веррес через своего поверенного, знаменитого Гортенсия, сделал – по словам Цицерона – попытку подкупить нескольких судей.
Примечания
Речь за Марка Туллия
Exordium. I. 1. Первоначальному плану моей речи, рекуператоры, легло в основу убеждение, что наши противники не позволят заподозрить их челядь в совершении столь крупной и ужасной резни; ввиду этого я пришел сюда в довольно самоуверенном и беззаботном настроении, вызванном сознанием, что мне без труда удастся их уличить показаниями моих свидетелей. Теперь же, когда уважаемый Л. Квинкций[117] не только признался во всем, но и дал понять, что это признание должно способствовать выигрышу им дела, я вижу, что мне следует избрать иной путь. Вначале я видел свою главную задачу в приведении улик, которые доказывали бы фактичность взводимого мною обвинения; теперь я должен сосредоточить все силы своего красноречия на том, чтобы мои противники, признавшиеся в деле, событие которого они при всем своем желании не имели возможности оспаривать, не воображали, что они этим действительно улучшили свое положение.
2. Таким образом, в то время казалось, что вам будет сравнительно труднее произнести приговор, мне, напротив, будет очень легко отстаивать дело своего клиента; в самом деле, мне, вполне полагавшемуся на показания своих свидетелей, не было надобности особенно трудиться над своею речью[118], между тем как вам самое запирательство наших противников не могло не внушить некоторых сомнений. Теперь, напротив, ваше положение самое удобное: что может быть легче, как произнести приговор сознавшемуся? Мне же далеко не легко сказать приличную речь об этом предмете, который по существу своему так отвратителен, благодаря же признанию виновных так ясен для всех, что всякие слова кажутся излишними.
3. Так-то мне, с одной стороны, по только что указанной причине придется изменить способ ведения этого дела; с другой же стороны, я должен буду отказаться от той чрезмерной деликатности, с которой я вначале щадил репутацию П. Фабия, то обходя молчанием его неблаговидные действия, то придумывая им извинения. По усердию, с каким я щадил ее, можно было подумать, что она едва ли не ближе моему сердцу, чем дело М. Туллия; теперь, после того как Квинкций счел уместным привести столько подробностей, да еще подробностей лживых и сочиненных в явное глумление над справедливостью, о жизни, характере и репутации М. Туллия, – теперь, повторяю, и Фабий по многим причинам не должен обижаться на меня, если я не сочту возможным щадить его славу с такой заботливостью, как раньше[119]…
II. 4. Наконец, если Л. Квинкций, выступая поверенным человека, вполне для него чужого, по дурной привычке некоторых ораторов счел своим долгом беспощадно разбить своего противника, то как отнестись к своей обязанности мне, Туллию, говорящему за Туллия, человека, еще ближе стоящего ко мне по своей душе, чем по имени? Скажу более, рекуператоры: мне гораздо труднее будет оправдаться в том, что я раньше ничего дурного против Фабия не сказал, нежели в том, что я воздаю ему должное теперь. 5. Но нет: и тогда я поступил так, как следовало, и ныне намерен ограничиться необходимым. Предметом дела был вопрос имущественный, причем я утверждал, что М. Туллию был нанесен ущерб; уступая своему характеру, а не требованиям дела, я воздержался от всякого дурного слова про репутацию П. Фабия. Вообще, нрав мой таков: я гнушаюсь злословия даже там, где его требует дело – именно только требует, а не заставляет меня против воли прибегнуть к этому средству; ввиду этого я и теперь, когда меня вынуждают, если и скажу что-нибудь против Фабия, то скажу скромно и умеренно; моя цель лишь одна – доказать Фабию, уже в первом заседании убедившемуся в моем отнюдь не враждебном к нему настроении, что я верный и надежный друг М. Туллия.
III. 6. Одной уступки, Л. Квинкций, мне очень хотелось бы добиться от тебя – «хотелось бы», конечно, потому, что это было бы для меня выгодно, все же я не обратился бы к тебе с этим требованием, если бы оно не было сверх того и справедливо – именно, чтобы ты взял себе сколько угодно часов для своей речи, но оставил несколько минут и им для постановления приговора. В первом заседании не твоя добрая воля, а наступление ночи положило предел твоей речи; теперь я убедительно прошу тебя не возвращаться к этой уловке. Этим я нисколько не требую от тебя, чтобы ты то или другое пропустил, или уменьшил цветистость и обилие твоей речи; нет, я прошу только, чтобы ты о каждом пункте говорил только раз; решись исполнить эту просьбу – и я перестану опасаться, что ты заставишь нас своей речью потерять еще день[120].
Expositio 7. Ваш суд, рекуператоры, имеет основанием формулу, во сколько денег будет оценен убыток, причиненный М. Туллию злым умыслом челяди П. Фабия путем самоуправства с помощью вооруженных или собранных людей[121]. Предварительную смету убытка представили мы, его окончательная оценка – дело ваше[122]; судом взыскивается сумма вчетверо больше.
IV. 8. Подобно тому, как все более или менее строгие и суровые законы и суды были вызваны несправедливостью дурных людей, так в частности и этот суд был учрежден несколько лет тому назад вследствие дурных наклонностей некоторых людей и их превосходящего меру своеволия. Ввиду частых донесений, что та или другая челядь, обитающая в отдаленных полях или пастбищах, носит оружие и производит разбой, М. Лукулл[123], проявивший столько справедливости и мудрости в своей судебной деятельности 76 г., принимая во внимание, что это вкоренившееся зло не только наносит ущерб частным лицам, но и представляет собой серьезную опасность для государства, впервые учредил этот суд, желая им заставить всех рабовладельцев строже сдерживать свою челядь, дабы она не только от себя никому своим оружием не вредила, но и, будучи вызвана другими, прибегала к защите суда, а не оружия. 9. Он знал о существовали Аквилиева закона о причинении убытка[124], но держался по этому вопросу следующего мнения: «Во времена наших предков, когда – при скромности людских богатств и вожделений и при малочисленности и строгой дисциплине челядей – убийство человека было очень редким явлением и возбуждало в обществе крайнее негодование, не было никакой надобности в суде по самоуправству с помощью вооруженных и собранных людей; издавая закон и учреждая суд по преступлениям, на практике не встречающимся, законодатель не столько бы препятствовал их появлению, сколько напоминал бы о их возможности. V. 10. В настоящее же время, – полагал он, – когда продолжительные междоусобные войны приучили людей не стесняться с оружием, необходимо: 1) учредить суд, по которому за совершенные челядью дела можно было бы привлекать к ответственности челядь в ее совокупности[125]; 11. 2) в виде ускорения судопроизводства назначить судьями рекуператоров[126]; 3) усугубить наказание, чтобы смелость обидчиков сдерживалась страхом, и 4) уничтожить лазейку, которую они находят в словах убыток вопреки праву; эти последние слова, уместность которых в другого рода делах должна быть признана и действительно признается в Аквилиевом законе, не могут быть терпимы в суде по убыткам, причиненным самоуправством с помощью вооруженных рабов, т. е. такого рода поступком, справедливость которого не должна быть допускаема даже в виде предположения; нельзя же предоставлять склонным к насилию людям 12. решать по собственному усмотрению, когда им можно, не нарушая права, надевать оружие, собирать шайку и убивать людей». Ввиду этого он учредил такой суд, в котором на рассмотрение судей предлагается лишь один вопрос – правда ли, что злым умыслом челяди такого-то причинен убыток такому-то путем самоуправства с помощью собранных или вооруженных людей, – без оговорки вопреки праву; он надеялся обуздать смелость злых людей, лишая их возможности защищать свой поступок.
Narratio VI. 13. Изложив вам сущность настоящего суда, а равно и цель, которую имел в виду законодатель, я прошу вас теперь выслушать мой краткий рассказ о том, как все произошло.
14. Есть у М. Туллия[127], рекуператоры, вотчина в Фурийской области[128], доставлявшая ему немало радости до тех пор, пока его соседом не сделался человек, которому было приятнее расширять пределы своего имения вооруженной силой, нежели сохранять в целости принадлежавшее ему, оставаясь на почве закона. Случилось это недавно, когда имение сенатора Г. Клавдия[129], соседа М. Туллия, купил П. Фабий[130]. Заплатил он за него очень дорого: после уничтожения пожаром всех усадеб и запущения полей – двойную цену против той, за которую его некогда, при высоких ценах на землю, купил сам Клавдий, когда все было в исправности и имение процветало. Все же эта покупка показалась ему лучшим средством, чтобы упрочить свое состояние, и вот почему с самого начала своей службы в войске проконсула Л. Октавия[131], состоявшей более в коммерческой, чем в военной деятельности, 15. он много раз бывал обманываем жителями Македонии, консульской провинции, и Азии.
Я должен указать еще на следующее обстоятельство, имеющее прямое отношение к делу: по смерти своего полководца он пожелал на нажитые им – бог его знает как – деньги приобрести имение; но этот способ поместить капитал оказался равносильным полной его потере; пока ничего[132]…
…собственную неловкость вздумал исправить, нанося ущерб своим соседям, и выместить свою досаду на М. Туллии.
VII. 16. Есть в той земле, рекуператоры, центурия, носящая имя Попилиевой[133]; она всегда принадлежала М. Туллию, а до него принадлежала его отцу[134], причем никто никогда никаких притязаний на нее не изъявлял; последнее выпало на долю лишь этого нового соседа, который, обнадеживаемый в своих злых помыслах отсутствием М. Туллия, стал думать о том, как бы ее присвоить себе. Местоположение этой центурии казалось ему очень удобным; она как нельзя лучше примыкала к его собственному имению. Начал он с того, что, раскаявшись в своей покупке и во всем этом деле, объявил имение к продаже; купил же он его вместе со своим компаньоном Гн. Ацерронием[135], честным человеком. Затем он стал уговаривать этого своего компаньона, чтобы тот купил в свою полную собственность принадлежащее им обоим имение; узнав об этом, доверенный (procurator) Туллия заметил Ацерронию, 17. что продавец[136] в объявления неверно показал количество земли. Ацерроний обращается к своему компаньону с запросом, но получает от него довольно грубый и бесцеремонный ответ. А так как указание продавцом[137] рубежа[138] еще предстояло, то Туллий пишет доверенному и управляющему (vilicus)[139], чтобы они смотрели в оба и постарались присутствовать при указании рубежа; они отправляются к Фабию и вежливо просят, чтобы он в тот день, когда он намерен указать покупателю рубеж, пригласил и их; но он отвечает отказом. Затем он в их отсутствие указал Ацерронию рубеж. Все же законная передача им этой Попилиевой центурии покупателю не состоялась[140]. Ацерроний по мере возможности во всем этом деле[141]…
18. бежал, получив сильные ожоги.
VIII. Тем временем тот (П. Фабий) отправляет в свое имение избранную шайку отважных силачей и снабжает ее оружием, сообразуясь с умением и желанием каждого, давая всем ясно понять, что он привел ее туда не для земледельческих занятий, а для буйств и разбоя. 19. И действительно, они в этот краткий промежуток времени успели убить двух рабов почтенного Кв. Катия Эмилиана[142], которого вы знаете, и совершить много других бесчинств; вообще они бродили с оружием повсюду, нисколько не скрывая своего присутствия, в ясном сознании своего назначения, и наводили ужас и на поселян, и на прохожих. – Именно в это время Туллий прибыл в свое фурийское поместье. Тогда наш богатый азиатский капиталист[143], внезапно превратившийся в земледельца и скотовода, обходя свое поместье, заметил на известной нам уже Попилиевой центурии небольшое строение и принадлежавшего Туллию раба Филина. «Вы здесь что делаете, – крикнул он на него, – на моей земле?» 20. Раб ответил скромно и разумно, что его хозяин находится в усадьбе и что он с ним может поговорить, если хочет. Фабий просит сопровождавшего его Ацеррония отправиться с ним вместе к Туллию; они приходят. Туллий действительно оказался в усадьбе. Фабий обратился к нему с требованием, чтобы он или сам «увел» его (с Попилиевой центурии), или позволил себя «увести» ему[144]; Туллий говорит, что уведет его и даст ему обещание явиться в Рим для суда к определенному сроку. Фабий на это условие соглашается[145]; вскоре затем они расходятся.
IX. 21. Но вот в следующую ночь, около рассвета, толпа вооруженных рабов П. Фабия окружает вышеназванное здание на Попилиевой центурии; силою проложив себе доступ к нему и застигнув врасплох очень ценных рабов М. Туллия, они нападают на них и – что не представляло особенного труда для многочисленной, хорошо подготовленной и вооруженной шайки, имеющей дело с немногими неспособными к сопротивлению людьми, – убивают их. О степени обнаруженной ими при этом злобы и жестокости вы можете судить по тому, что они, прежде чем удалиться, всем своим жертвам перерезали горло: очевидно они боялись, что награда будет меньше, если они оставят кого-нибудь полуживым и еще дышащим. Сверх того, они разносят строение от крыши до основания.
22. Об этой столь тяжкой, столь жестокой, столь неожиданной обиде М. Туллий узнал от названного мною выше Филина, который спасся от резни, отделавшись тяжелой раной. Туллий тотчас пригласил к себе отовсюду своих друзей, которые и явились к нему доброй и честной компанией из соседних фурийских поместий; 23. все осуждали случившееся как обидное и возмутительное дело. Так как друзья сообща[146]…
Partitio. В этой части своей речи, не сохранившейся в наших рукописях, оратор утверждал, что ввиду признания ответчика ему остается только доказать, что поступок П. Фабия предусмотрен в формуле Quantae pecuniae. Этим самым намечено деление главной части речи: оратор должен доказать, что все четыре элемента, обусловливающие пенальную actio ex edicto M. Luculli по формуле Quantae pecuniae, имеются в поступке П. Фабия, именно: 1) damnum; 2) vis hominibus armatis; 3) familia; 4) dolus malus.
Что М. Туллий потерпел убыток – на этот счет мы с противником согласны; стало быть, по одному пункту победа моя. Что дело произошло путем самоуправства с помощью вооруженных людей – этого ответчик не отрицает; значит, и второй пункт в мою пользу. Что прямой виновницей была челядь П. Фабия – оспаривать это он не дерзает; итак, наша взяла и по третьему пункту. Весь вопрос в том, был ли тут злой умысел; на этом сосредоточивается весь интерес суда[147].
Probatio X. 24…разнесли[148].
Прошу вас выслушать свидетельство почтенных людей о рассказанном мною происшествии. Противник мой соглашается в справедливости того, что говорят мои свидетели; то, чего они не говорят – не говорят потому, что не видели и не знают, – добавляет он сам. Наши свидетели говорят, что видели убитых людей, следы крови во многих местах, развалины строения – и только[149]. – «А Фабий?» – Он ни одного из этих показаний не оспаривает. – «Но что же он прибавляет от себя?» – Он говорит, что сделала все это его челядь. – «Каким образом?» – 25. Путем самоуправства с помощью вооруженных людей. – «С какою целью?» – Чтобы случилось то, что на деле случилось. – «То есть, что именно?» – Чтобы были убиты люди М. Туллия. – Итак, если при всем случившемся имелась в виду цель, чтобы люди сошлись в одно место, чтобы они запаслись оружием, чтобы они с определенным намерением отправились в определенное место, чтобы они выбрали для этого удобное время, чтобы они произвели резню; если виновники не только совершили все это, но и совершили нарочно и сознательно – может ли в этой воле, этом намерении, этом поступке не заключаться злого умысла?[150]
26. Вообще эти слова злым умыслом в формуле, по которой творится суд, прибавлены в пользу истца, а не в пользу ответчика. Чтобы убедиться в этом, рекуператоры, выслушайте меня, прошу вас, внимательно; я уверен в том, что вы согласитесь со мною.
XI. 27. Если бы суду предлагалась формула, обнимающая лишь совершенные непосредственно челядью действия – то ведь в случае, если бы чья-нибудь челядь, не желая сама принимать участье в резне, собрала или наняла для этого чужих людей, рабов или свободных, – весь суд и вся преторская строгость сводились бы ни к чему: никто не мог бы в качестве судьи объявить своим приговором, что такая-то челядь непосредственно причинила тому-то убыток путем самоуправства с помощью вооруженных людей, если она в самом деле участья не принимала. А так как подобные случаи были возможны и даже очень возможны, то законодатель не ограничился вопросом об убытке, причиненном самой челядью, а объял своим эдиктом все то, что совершено злым умыслом челяди. 28. Действительно, если челядь сама совершает самоуправство с помощью вооруженных или собранных людей и причиняет этим убыток, то убыток безусловно причинен ее злым умыслом[151]; если же она ограничивается тем, что задумывает дело, действуя через других лиц, – то убыток не причиняется непосредственно челядью, но причиняется ее злым умыслом. Итак, прибавлением слов «злым умыслом» законодатель хотел выгоднее обставить положение истца, давая ему возможность выиграть дело в обоих случаях путем ли удостоверения, что челядь сама нанесла ему убыток, или же путем доказательства, что убыток нанесен по воле челяди и при ее содействии[152].
XII. 29. Приведу вам пример. Вы заметили, что за эти последние годы преторы стали издавать следующего рода интердикты – возьму ради примера[153] себя и М. Клавдия: откуда твоим, М. Туллий, злым умыслом был изгнан путем самоуправства М. Клавдий, или его челядь, или его доверенный и т. д. до конца формулы[154]. Если бы на основании такого интердикта состоялась спонсия[155] и я стал бы, защищаясь перед судьей, утверждать, что я действительно путем самоуправства изгнал истца, но без злого умысла – кто обратил бы внимание на мои слова? На мой взгляд, никто; если я путем самоуправства изгнал М. Клавдия, то я этим самым обнаружил злой умысел: в понятии самоуправства заключается и понятие злого умысла. Напротив[156], Клавдию достаточно доказать одно из двух – или что я изгнал его сам путем самоуправства, или же что я устроил дело так, чтобы он путем самоуправства был изгнан; 30. стало быть, интердикт «откуда он был изгнан моим злым умыслом, путем самоуправства» ставит Клавдия в более выгодное положение, чем интердикт «откуда он был изгнан мною путем самоуправства». Действительно, в последнем случае я выигрываю спонсию, если могу доказать, что изгнал его не сам; напротив, в первом случае, если прибавлены слова «злым умыслом», стоит тебе доказать одно из двух – или что я позаботился о том, чтобы ты был изгнан путем самоуправства, или что я изгнал тебя сам – и судья должен постановить приговор, что ты изгнан путем самоуправства моим злым умыслом.
XIII. 31. В настоящем суде, рекуператоры, вы имеете дело с аналогичным, скажу более, с точно таким же вопросом. Позволь спросить себя: если бы суду была предложена такая формула: во сколько денег будет оценен убыток, причиненный М. Туллию челядью П. Фабия путем самоуправства с помощью вооруженных людей, – что бы мог ты ответить? Ничего, полагаю я; ты ведь во всем признаешься, и в участии челяди П. Фабия, и в самоуправстве с помощью вооруженных людей. Теперь же законодателем прибавлено «злым умыслом» – и ты воображаешь, что эти слова, исключающие для тебя всякую возможность защиты, облегчают твое положение? 32. Ты рассуди только: допустим, что эти слова не были прибавлены и что ты в своей защите решил отрицать непосредственное участье в этом деле твоей челяди: если ты можешь доказать свое положение, ты выиграл. Теперь, напротив, ты должен быть осужден в обоих случаях – как в том, если бы ты воспользовался только что упомянутой защитой, так равно и в данном; а то выходит ведь, что суд карает за намерение и не карает за его исполнение, между тем как намерение мыслимо без исполнения, исполнение же без намерения немыслимо. Возможно ли, в самом деле, допустить, чтобы суд своим приговором объявил свободным от злого умысла такой поступок, который неисполним без тайного плана, без содействия ночи, без самоуправства, без причинения другому убытка, без оружия, без кровопролития, без преступления? 33. Возможно ли допустить, чтобы вы считали мое дело затрудненным благодаря тому самому обстоятельству, которым претор хотел отнять у ответчика возможность коварной защиты? XIV. Слишком уж хитры эти господа, если они[157] сами думают воспользоваться тем оружием, которое законодатель дал мне для борьбы с ними, и рассчитывают найти надежную гавань среди скал и подводных утесов! Оговоркой о злом умысле желают они прикрыться, которая должна была бы погубить их не только в данном случае, когда они по своему собственному признанию совершили дело сами, но даже тогда, если бы они действовали через других лиц. 34. Я же утверждаю, что злой умысел заключается не только в одной какой-нибудь частности дела, хотя этого было бы достаточно, и даже не только во всей совокупности дела, хотя этого было бы более чем достаточно[158], но и во всех частностях дела, взятых отдельно. Они совещаются и решают идти на рабов М. Туллия – они действуют со злым умыслом; они берут оружие – они действуют со злым умыслом; они выбирают удобное для коварного и тайного поступка время – они действуют со злым умыслом; они путем самоуправства вламываются в дом – в самом самоуправстве заключается злой умысел; они убивают людей и разрушают строение – нельзя без злого умысла ни нарочно[159] убить человека, ни нарочно причинить убыток другому. Как видите, все частности дела поодиночке содержат в себе злой умысел; как же вы после этого можете постановить, что все дело в своей совокупности, что весь поступок в своей целости свободен от злого умысла?
Refutatio, часть I. XV. 35. Каковы же возражения Квинкция? Вы не найдете среди них ни одного определенного, ни одного положительного не только по нашему, но даже по его собственному мнению.
Во-первых, он замечает, что ничто не может совершаться «злым умыслом» челяди. Тут он постарался не только защитить Фабия, но и вообще упразднить все подобного рода суды: если привлекают челядь к ответственности по такому делу, которое вообще не может быть вменяемо в виду челяди, то весь суд уничтожается[160]; по таким – прекрасным, нечего сказать! – соображениям следовало бы всех поголовно оправдывать. 36. Если бы в этом была вся суть, все же вы, столь достойные люди, не должны были бы допустить, чтобы на вас пало подозрение в желании устранить учреждение столь важное, как для всего государства, так и для частных лиц, в желании отменить столь строгий и мудрый суд. Но не в этом вся суть[161]…
Все с нетерпением ждут вашего приговора, сознавая, что от него зависит не только исход одного этого дела, но и направление всей государственной жизни вообще[162].
Если вы своим приговором покажете, что челядь может без злого умысла собираться и убивать человека, то вы этим дадите всем преступникам то же право[163].
Refutatio, часть II. 37. я[164] понимаю; тем не менее я считаю уместным опровергнуть рассуждение Квинкция не потому, чтобы я считал его относящимся к делу, а для того, чтобы мое молчание не считалось знаком согласия.
XVI. 38. По твоему заявлению необходимо было поставить вопрос, вопреки ли праву (injuria) были убиты люди М. Туллия или нет. Тут я прежде всего спрошу тебя, подсуден ли этот вопрос настоящему суду или нет. Если неподсуден, то нет надобности ни им (рекуператорам) ставить этот вопрос, ни нам отвечать на него; если же подсуден, то на что тебе было в столь длинной речи требовать от претора, чтобы он в предлагаемую суду формулу принял слова «вопреки праву»?[165] на что тебе было после отказа с его стороны апеллировать к народным трибунам?[166] на что тебе было здесь на суде сетовать на несправедливость претора, не пожелавшего прибавить оговорку о праве? 39. Своим требованием, обращенным к претору, своей апелляцией к народным трибунам ты ясно добивался для себя права представить рекуператорам доказательства, насколько это возможно, что убыток причинен М. Туллию не вопреки праву. И теперь, после того как не было принято в формулу слово, прибавления которого ты требовал именно для того, чтобы иметь возможность распространяться о нем перед рекуператорами, – теперь ты тем не менее произносишь свою речь в том духе, как будто ты достиг того, в чем ты на самом деле потерпел неудачу? – XVII. Небезынтересно, однако, припомнить себе в подлинных словах ответ Метелла и прочих[167], к которым ты обращался. Все они выразились так: «Хотя поступок, совершенный, по словам истца, челядью ответчика путем самоуправства с помощью вооруженных или собранных людей, ни в каком случае не мог быть совершен по праву, тем не менее я считаю всякую оговорку излишней»[168]. – 40. И они были правы, рекуператоры; ведь если даже теперь, когда нет таких спасительных оговорок, тем не менее рабы имеют наглость совершать такого рода преступления, а их хозяева – развязность признаваться в них, – то что же будет тогда, если претор с высоты трибунала даст понять, что такие кровопролития могут совершаться по праву? Давая виновнику возможность защищать свою вину[169], магистрат дает ему разрешение и возбуждает в нем охоту повторить ее.
41. Не убыток, рекуператоры, имеют в виду магистраты, когда они назначают суд по вышеупомянутой формуле. Если бы дело шло об убытке, они не замещали бы судьи рекуператорами, не привлекали бы к ответственности всей челяди вместо перечисленных поименно виновников, не назначали бы четверного возмещения убытка вместо двойного[170] и к слову «убытку» прибавляли бы слова «вопреки праву». Ведь сам учредитель этого суда для всех других видов убытка не изменяет Аквилиева закона; именно для тех, где ничего, кроме самого убытка, не обращает на себя внимания претора. XVIII. 42. Но в настоящем суде, как видите, речь идет о самоуправстве, о вооруженных людях; к ответственности привлекаются виновные в разрушении зданий, в опустошении земли, в убийстве людей, в поджоге, в грабеже, в кровопролитии – что же удивительного в том, что законодатель ограничился вопросом о том, совершены ли эти гнусные, жестокие, отвратительные преступления, не ставя вопроса о том, совершены ли они по праву или вопреки ему? Преторы, как видите, не изменили Аквилиева закона, имеющего в виду убыток, а назначили особый строгий суд о самоуправстве и злоупотреблении оружием; они не объявили вообще безразличным вопрос о справедливости и несправедливости, а запретили только говорить о них тому, кто в свое время, отвергнув право, предпочел прибегнуть к оружию. 43. Не потому исключили они оговорку о праве, чтобы считали ее вообще излишней, а для того, чтобы не давать повода думать, что они своим постановлением признают за рабами право в известных случаях брать оружие и собираться шайкой; не потому, чтобы они считали этих столь достойных людей (рекуператоров) способными, в случае если бы эта оговорка была сделана, придать веру доказательствам ответчика, что его поступок совершен не вопреки праву, а для того, чтобы не могло явиться даже подозрение, будто они желают этой оговоркой прийти на помощь людям, привлеченным ими же к ответственности за злоупотребление оружием.
XIX. 44. Вспомните интердикт о самоуправстве, который издавался во времена наших предков, а подчас издается и ныне: откуда ты, или твоя челядь, или твой доверенный изгнал такого-то путем самоуправства в текущем году… Далее делается оговорка, явно в пользу ответчика: в то время как он был владельцем… Мало того: притом владельцем не на основании самоуправства, не тайного захвата, не полюбовного с тобой соглашения, действительного впредь до отказа с твоей стороны.
45. Как много условий в пользу ответчика, обвиняемого в том, что он путем самоуправства изгнал истца! Достаточно ему убедить судью в несуществовании хоть одного из этих условий – доказывая, что потерпевший не был владельцем, или что владение досталось ему путем самоуправства или путем тайного захвата, или впредь до отказа, – и он, даже признавшись в том, что он путем самоуправства изгнал истца, должен тем не менее выиграть процесс. Вот сколько средств к защите оставили наши предки даже признавшемуся в самоуправстве человеку, всячески облегчая ему выигрыш дела. – XX. 46. Теперь сравним этот интердикт с тем другим[171], который также (подобно эдикту Лукулла) принадлежит новейшему времени, будучи вызван тем же падением понятий о праве, которое составляет знаменательную черту наших времен, тою же чрезмерной людской разнузданностью[172].
Refutatio, часть III. 47. И[173] он прочел нам закон из XII таблиц, разрешающий убивать ночного татя безусловно, а дневного в том случае, если бы он защищался оружием[174]; затем старинный закон из числа священных, разрешающий безнаказанно убивать того, кто ударил бы народного трибуна[175]; затем… но нет, по части законов он, кажется, ограничился этим.
48. Тут я прежде всего спрошу тебя, какое отношение имеют эти законы к настоящему суду. Разве рабы М. Туллия ударили какого-нибудь народного трибуна? Не думаю. – Разве они пришли ночью в дом П. Фабия для воровства? Тоже нет. Разве они пришли воровать среди бела дня и защищались при этом оружием? И в этом они неповинны. – А если так, то, по крайней мере, прочитанные тобою законы не разрешали челяди ответчика убивать рабов М. Туллия. – XXI. 49. «Не с этой целью, – говоришь ты, – прочитал я их, а для того, чтобы дать тебе понять, что этот пустяк – убийство человека – вовсе не являлся в глазах наших предков таким возмутительным делом, как ты воображаешь». Но прежде всего эти самые законы, которые ты прочитал – не говоря об остальных, – доказывают как раз противоположное, именно крайнее нежелание наших предков допускать убийство человека там, где оно не является прямой необходимостью. Тот священный закон был принят вооруженным собранием народа, который желал им доставить себе безопасность на то время, когда он сложит оружие; он был прав поэтому, если старался законами оградить жизнь того магистрата, который сам является оплотом для законов. 50. Татя, то есть вора и мошенника, законы XII таблиц запрещают убивать днем; даже поймав внутри стен твоего дома твоего явного врага, ты не имеешь права его убить, если он не защищается оружием – заметь, недостаточно того, что он имеет при себе оружие; нет, он должен пользоваться им для сопротивления; да и если он сопротивляется, то ты должен предварительно взмолиться[176], то есть поднять крик, чтобы соседи или прохожие услышали тебя и явились. Можно ли быть снисходительнее? Даже в своем собственном доме ты не можешь защищать оружием свою жизнь в отсутствии свидетелей и очевидцев.
XXII. 51. Кто заслуживает помилования в большей мере – коль скоро ты ссылаешься на XII таблиц, – чем человек, нечаянно убивший другого? На мой взгляд, никто; в этом и состоит безмолвное требование человечности, чтобы мы наказывали человека за вину, а не за несчастье. И все-таки наши предки не оказывали в этих случаях снисхождения; закон XII таблиц гласит: если оружие скорее выскользнуло из твоих рук, чем было брошено тобой…[177]
52. Если кто убивает вора, он убивает его вопреки праву. – Почему? – Потому что на это закона нет. – А если бы тот защищался оружием? – Тогда он действует согласно праву. – Почему? – Потому что на это закон есть[178].
XXIII. 53. Итак, П. Фабий, даже в том случае, если бы ты доказал[179] принадлежность тебе той земли, где твоя челядь убила рабов М. Туллия, – даже в этом случае ты на этой самой якобы принадлежащей тебе земле не мог бы не только убить рабов М. Туллия, не нарушая закона, но даже разрушить против его воли или без его ведома строение, которое он выстроил бы на твоей земле и объявил бы принадлежащим ему, – не подвергаясь опасности быть осужденным по формуле «ежели кто против воли или без ведома»…[180]; определи же сам справедливость твоего заявления, что твоя челядь – которая не могла даже несколько черепиц сбросить безнаказанно – не нарушила права, совершив такую страшную резню. Если бы я сегодня же за разрушение того строения привлек тебя к ответственности по формуле «ежели кто против воли или без ведома» – ты был бы принужден или возместить мне убыток по приговору арбитра, или же, заключив спонсию, проиграть ее[181]; и ты хочешь доказать нашим рекуператорам, столь достойным людям, что ты, не имевший права даже разрушать строение, хотя оно и находилось, как ты утверждаешь, на твоей земле, имел право убить находившихся в этом строении людей?
XXIV. 54. «Но, – отвечаешь ты, – мой раб, которого (в последний раз) видели в обществе твоих рабов, исчез[182], принадлежащая мне хижина сожжена твоими людьми». Что мне на это ответить? Я уже доказал, что это неправда; но пусть будет по-твоему; что же далее? Отсюда следует, что ты должен был убить челядь М. Туллия? Все это дело не стоило даже доброй порки, не стоило даже крупного разговора[183]; но как бы ты ни был злопамятен, ты мог удовольствоваться обычным правом, обыденной жалобой[184]. К чему тут самоуправство, к чему вооруженные люди, к чему резня, к чему кровопролитие?
55. «Однако, – говоришь ты, – они, быть может, пришли бы осаждать меня в моем доме»[185]. Вот оно, последнее убежище этих людей в их безвыходном положении, не рассуждение и не защита, а догадка и чуть не ворожба. Они собирались осадить! Кого? – Фабия. – С какою целью? – Чтобы убить его. – За что? К чему? Откуда ты узнал? – Достаточно немногих слов, чтобы покончить с этим ясным пунктом. Возможно ли еще спрашивать, рекуператоры, кто кого осаждал: те ли, которые отправились к чужому дому, или те, которые остались дома? те ли, которых убили, или те, из числа которых никто не ранен? те ли, для поступка которых нельзя придумать причину, или те, которые в своем поступке сознаются? 56. Но допустим, что ты действительно боялся нападения с их стороны; кто же когда-либо издал такое постановление, кто может, без величайшей опасности для всех, признать законным требование, чтобы человек имел право убивать того, со стороны которого ему, по его словам, самому грозит такая же опасность в будущем?
Здесь кончается пятый лист туринского списка; между ним и началом шестого листа значительный пробел. «Что хотел прибавить Цицерон, сказать не легко. Быть может, он подробно развивал опасность, которой подобные коварные толкования грозили всем законам и судам; быть может, он упрекал Квинкция в том, что, объявляя понятия dolus malus и familia несовместимыми, он выступал защитником всех невольнических смут, которые тогда волновали государство». Гушке.
Если Квинкций объявил, что понятия dolus maius и familia несовместимы (nihil posse dolo malo familiae fieri), то он действительно критиковал уже не обвинение, а эдикт и формулу. Это показалось невероятным Келлеру, и он в остроумной защитительной речи, которую он сочинил от имени Квинкция (и которую с удовольствием прочтут все интересующиеся делом Туллия), видоизменяет утверждение Квинкция так: quaero, quomodo tandem dolo malo familiae fieri possit, ut ab aliis vi hominibus coactis armatisve homines caedantur (Semestr. 636 сл.). Действительно, это было бы возражением, если и не правильным, то по крайней мере разумным против Цицеронова толкования прибавки dolo malo, но имеем ли мы право предполагать такую грубую передержку со стороны Цицерона? Мы не имели бы этого права даже в том случае, если бы дело шло не о Квинкции, а о Г. Аквилии или Серв. Сульпиции. Иначе отнесся к нашему вопросу Гушке: он постарался разобрать, независимо от эдикта и формулы, сущность Квинкциева положения, что понятия dolus malus и familia несовместимы, и дает такую резолюцию. По-видимому, Квинкций утверждал, что familia, будучи корпорацией, лишена как аффектов вообще, так и способности doli mali в частности. Из обеих посылок, на которых основано это заключение, первая правильна лишь с ограничениями, а вторая – безусловно неправильна, так как familia вовсе не корпорация, а только совокупность принадлежащих одному человеку рабов (причем Гушке ссылается на Ульпиана в Дигестах L 16, 185, 3 alia autem parte edicti [в слове familia] omnes servi continetur; ut de hominibus coactis et vi bonorum raptorum). Отсюда Гушке заключает calumniosum fuisse hoc Quinctii argumentum, с чем можно, полагаю я, согласиться.
Это – так называемая finium demonstratio. Под рубежом (fines) разумели полосу земли шириною (по законам XII таблиц) не менее 5 футов, которая отделяла каждое имение от соседних имений. «Указание рубежа» было актом громадной юридической важности: если Тиций продавал Мевию участок (согласно купчей крепости) в 100 югеров, указывая при этом рубеж, обнимавший большее пространство земли, то в случае, если бы часть лежащей внутри этого рубежа земли оказалась не принадлежащей Тицию, последний обязывался уплатить ее стоимость Мевию, хотя бы за вычетом этой части в проданной земле осталось не менее 100 югеров.
Пробел в 10 строк. Перевод дан по супплементу Гушке.
Здесь пробел в 11 строк. Перевод дан по супплементу Келлера (Semestria 607), вполне убедительно доказавшего невероятность восполнений Бейера и Гушке, согласно которым Туллий в Риме обращается с запросом к Ацерронию; естественнее, разумеется, допустить, что Ацерроний вместе с Фабием находился в Фурийской области.
В подлиннике – auctor.
Здесь каждое слово взвешено. Обвиняемый в такого рода процессах может защищать только себя (не признаваясь в вине), а не свою вину (признаваясь в том, что он ее совершил); он должен был быть лишен возможности утверждать, что он damnum vi hominibus armatis jure dedit.
Это – подлинные слова преторской резолюции; Цицерон приписывает их и трибунам, потому что они своим приговором подтвердили решение претора. Само собою разумеется, что это выраженное в общей форме суждение нисколько не предрешало исхода самого процесса.
То есть трибунов. Как видно, они всей коллегией собрались в заседание; Квинкций мотивировал свою апелляцию, претор Метелл (или Цицерон, как поверенный Туллия) отстаивал первоначальную формулу, пространно ее мотивируя: затем стороны этого квазисуда должны были удалиться, и трибуны после предварительного совещания между собой единогласно решили, что повода к апелляции не было, т. е., что претор прав. Решение должно было быть единогласным, так как интерцессия была действительна даже тогда, когда ее предъявлял хотя бы только один трибун.
Самой старинной компетенцией народных трибунов, которую им должен был оставить даже Сулла, было т. н. jus auxilii, т. е. их право защищать плебеев (а в эпоху Цицерона граждан вообще) от несправедливых действий магистратов – но именно только магистратов. По этой последней причине апелляция к народным трибунам в гражданском процессе была возможна только in jure, но не in judicio – магистратом был только претор, но не судья и не рекуператоры. Если бы народные трибуны уважили апелляцию Квинкция, то претор был бы лишен возможности назначить суд по намеченной им формуле (так как трибунская интерцессия имела только отрицательное значение), и Туллию пришлось бы либо отказаться от иска, либо самому просить претора назначить суд по той формуле, которой желал его противник. Но, как видно, трибуны оставили апелляцию Квинкция без последствий, так что он, взывая к ним, только скомпрометировал дело своего клиента.
Как видно отсюда, Квинкций еще во время производства in jure требовал от претора, чтобы слово injuria было принято в формулу; эти его хлопоты, полагает оратор, доказывают, что вопрос о праве Фабия причинить убыток Туллию был бы подсуден рекуператорам только в том случае, если бы слово injuria было принято в формулу – другими словами, что этот вопрос настоящим рекуператорам неподсуден, так как слово injuria не было принято в формулу. Предложенная Цицероном дилемма безукоризненна: ею доказывается, что слово injuria не могло быть подразумеваемо в преторской формуле; не могло потому, что, если бы эта возможность существовала, Квинкций не имел бы никакой надобности требовать от претора внесение слова injuria.
Здесь начинается шестой лист туринской рукописи. Ясно, что мы имеем здесь начальные фразы новой части нашей речи; переход от предыдущей части к этой Келлер восстанавливает приблизительно так: «Решающими пунктами в деле Туллия являются, с одной стороны, преторская формула, с другой стороны, самый ход событий и признание о нем ответчика; об обоих пунктах мною достаточно сказано, так что все дальнейшее – дело не моей речи, а вашей добросовестности. Это я понимаю; тем не менее» и т. д. Нечто подобное имеем мы, по справедливому замечанию того же Келлера.
И этим отрывком мы обязаны позднейшему писателю – ритору Юлию Виктору VI 4, который приводит его без ссылки на речь pro Tullio. Его принадлежность к этой речи впервые признал Келлер; очень возможно даже, что он непосредственно примыкал к предыдущему отрывку.
Этот отрывок приводится грамматиком Присцианом (VI 1, 5) как выдержка из нашей речи; к настоящей части речи отнес его Бейер, и все с ним согласились. В нем слышатся заключительные аккорды (не забудем, что вся дальнейшая часть речи, начиная с § 37, по заявлению самого оратора стоит extra causam); очевидно, оратор, развив одну из указанных в предыдущем примечании мыслей, обращается к судьям с обычной cohortatio, указывая им принципиальное значение их приговора.
Здесь новый пробел в 11 строк по 12 приблизительно букв. Перевод дан по красивому супплементу Б ейера, одобренному Гушке и Келлером.
Гн. Ацерроний известен нам только из нашей речи. Что касается самой купли, то, по правильному замечанию Гушке, купчая крепость могла быть составлена только на имя одного покупателя, т. е. в данном случае Фабия; но ее составлению мог и должен был предшествовать контракт de societate относительно пользования доходами между Ацерронием и Фабием. Гушке ссылается при этом на резолюцию юриста эпохи Траяна, Яволена Приска, сохраненную нам в Дигестах XVIII 1, 64: «Такое-то имение куплено мною и Тицием; спрашивается, куплена ли мною часть имения или целое имение, или же купчая крепость недействительна. Ответ: прибавку имени Тиция следует считать излишней и куплю всего имения совершенной мною». Что так думали и современники Цицерона, видно из того, что не Фабий с Ацерронием, а только Фабий называется соседом Туллия; в этом заключается также причина, почему ниже говорится о продаже не части имения, а всего имения Фабием Ацерронию.
Здесь новый пробел. <.. > От восполнения его ученые – если не считать неудачной попытки Бейера – отказались.
Под «центурией» разумеется участок в 200 югеров; одна центурия = 501/2 гектаров. Что касается названия этой центурии, то рукопись дает здесь popiliana, ниже трижды populiana. Суффикс доказывает, что мы имеем здесь производное от имени собственного, по-видимому, бывшего владельца; а если так, то чтение popiliana представляется правильным, так как имя Populius невозможно: законы языка допускают либо Populejus, либо Popilius (ср. Proculejus: Procilius и др.). Поэтому я по примеру Орелли везде пишу Popiliana.
Об этом человеке, о котором Цицерон отзывается так дурно, мы ничего не можем сказать кроме того, что он не был членом знаменитого патрицианского рода Фабиев; это доказывается, кроме других соображений, уже тем, что у последних praenomen Публий было неупотребительно.
Л. Октавий (о котором ср. Drumann IV 224 сл.) был проконсулом провинции Киликии, в которой и умер в 74 г.; под его эгидой Фабий мог наживаться в Македонии и Азии так же легко – хотя и в более скромных размерах, – как и Веррес в качестве легата Гн. Долабеллы, тоже киликийского наместника. При совпадении во времени предположение Гушке, что под упоминаемым несколько ниже «полководцем» разумеется именно Л. Октавий, очень вероятно, и, уж конечно, вероятнее, чем гипотеза Бейера, разумевшего под этим полководцем Суллу; все же следует заметить, что вставка имени Л. Октавия в нашем месте не имеет другого основания, кроме этого предположения. Перевод дан и здесь по восполнению Гушке, хотя оно в частностях сомнительно; хуже всего то, что circumscribere c. dat. не может иметь требуемого Гушке значения «обманывать». – Самый пробел произошел оттого, что от нижней части листа 10 строк было отрезано ножом.
«Это место, замечательное столько же тонкостью анализа, сколько и силой красноречия, может служить иллюстрацией к словам Павла (Дигесты XLLV 4, 1, 2): an dolo quid factum sit ex facto intellegitur» Гушке. Вообще этот спор о том, имелась ли в поступке Фабиевой челяди наличность «злого умысла» или нет, мог возникнуть лишь в те времена, когда эдикт Лукулла был еще свеж, да вся юриспруденция, лишь недавно освободившаяся из уз строгого формализма, находилась в состоянии брожения; к эпохе классических юристов основные понятия в науке права установились настолько, что такие споры перестали быть возможны. <…>
Как сенатор, Г. Клавдий должен был принадлежать к знатным членам рода Клавдиев; из известных нам только Г. Клавдий (или Клодий), брат консула 79 г. Апп. Клавдия, может быть отожествлен с нашим. Что он был сенатором, доказывает его легация в 73 г., когда он был разбит Спартаком; ввиду этого последнего факта обстоятельство, что все усадьбы сенатора Г. Клавдия были сожжены – очевидно, невольниками, – приобретает особое значение, тем более что его сосед М. Туллий был, как оказывается (§ 20), пощажен.
Об этом М. Туллии мы можем с уверенностью сказать лишь то, что он не принадлежал к ветви Цицеронов; иначе оратор, подчеркивающий § 4 свою gentilitas с истцом, не преминул бы воспользоваться и этим, еще более уважительным совпадением. Отожествлять его с М. Туллием Декулой, консулом 81 г., как это делали старинные толкователи (Corradus Sigonius, Vossius), мы после открытия миланских и туринских отрывков не можем; нигде Цицерон не называет своего клиента не только консуларом, но даже сенатором. Точно так же нельзя отождествлять его и с М. Туллием Альбинованом, который в 56 г. обвинил П. Сестия; иначе Цицерон не мог бы в письме к брату (II 3, 5) называть последнего «каким-то» М. Туллием.
Фурии (Thurii или Thurium) были панэллинской колонией, основанной Периклом в 444 г.
А не одних лишь виновников, называя их по имени, как того требовала lex Aquilia для actio noxalis. Оттого-то и в настоящей формуле стоит просто dolo malo familiae P. Fabii, а не dolo malo таких-то. Конечно, привлекается к ответственности собственно не челядь, а ее хозяин, но латинское judicium in universam familiam datur (по аналогии выражений actio in rem, in factum) допускает это последнее толкование. Во всяком случае из этого выражения нельзя выводить заключение, будто в случае осуждения ответчик по эдикту Лукулла лишался своей челяди <…>; эдикт Лукулла говорит только о четверном возмещении убытка.
Институт рекуператоров был первоначально характерной особенностью юрисдикции inter peregrinos, между тем как городской претор назначал единоличного судью (judex unus). Их имя указывает на то, что они должны были «получать обратно» (recuperare) в пользу истца то, что у него было отнято ответчиком. О том, как они назначались первоначально и в данном случае, мы непосредственных сведений не имеем; судить об этом пункте мы можем только по аналогии назначенных аграрным законом 111 г. (CIL, I 200 стр. 81 XXXVI–XXXVIII) рекуператоров. По этому закону магистрат назначал коллегию рекуператоров из 50 граждан первого класса и из них 11 представлял сторонам, который имели право отвести не более 4 каждая; остальные, числом не менее трех, должны были primo quoque die разобрать дело, постановляя приговор, разумеется, большинством голосов. Сбережение времени, о котором говорит Цицерон, заключалось в том, что рекуператорский суд, развившийся на почве перегринской юрисдикции и juris gentium, был свободен от формальностей, без которых по обычаям предков не могло обойтись judicium legitimum; но помимо этого сбережения времени и другие расчеты заставили, вероятно, М. Лукулла прибегнуть к более свободному рекуператорскому суду: он давал более простора как магистрату, так и судьям, и по составу судящей коллегии стоял ближе к уголовному, чем к гражданскому судопроизводству (вспомним, что уголовные комиссии произошли из рекуператорского суда), что вполне соответствует пенальному характеру actionis vi damni dati.
Традиционное чтение: Ego non in una re sola, quod mihi satis est, neque in universa re solum, quod mihi satis est, sed singillatim in omnibus dolum malum extare dico. Покуда не будет приведен другой пример столь беззубой градации у Цицерона, я буду считать единственно возможной свою поправку: Ego non in una re sola, quod mihi satis est, neque in universa re solum, quod mihi plus quam satis est, sed и т. д.
В рукописи и изданиях: qui et id, quod mihi contra illos datum est, ipsi arripiunt et scopulo atque saxis pro portu stationeque utuntur. Так как понимать et id в смысле etiam id у Цицерона нельзя, то остается одно – понимать et – et в смысле русского «и – и». Но в чем же заключается id, quod mihi contra illos datum est? Как видно из предыдущего, в прибавке dolus malus. А что разумеет оратор под scopulus et saxa, которыми ответчик pro tatione utitur? Это он объясняет сам в следующей же фразе: nam in dolo malo volunt delitescere. Итак, в обоих членах предложения, разумеется, одно и то же, а если так, то et – et по-латыни так же невозможно, как у нас «и – и». Ввиду этого первое et мне кажется подложным.
В рукописи и у Мюллера Et Claudio; необходимость предложенной Кайзером поправки At Claudio явствует, между прочим, и из перевода.
Т. н. sponsio poenalis. Спонсионную формулу Гушке восстановляет так: Si contra edictum illius praetoris, unde dolo malo tuo vi detrusus sum, eo me non restituisti, spondesne tot milia sesterlium? Spondeo.
Текст этого интердикта de vi в подлиннике: Unde dolo malo tuo, M. Tulli, M. Claudius aut familia aut procurator ejus vi detrusus est (eo eum restituas). Историю этого интердикта дает Гушке к нашему месту; здесь нас интересует только то странное обстоятельство, что ниже § 44 Цицероном сообщается совершенно другой текст интердикта de vi, именно: Unde tu aut familia aut procurator tuus illum aut familiam aut procuratorem illius in eos anno vi dejecisti, cum ille possideret, quod nec vi nec clam nec precario possideret и т. д. Странность эту лучше Гушке объяснил Келлер с. 304 сл., полагающий, что оба интердикта стояли в эдикте претора и бывали применимы в различных случаях. От себя позволю себе прибавить, что сохранение более древнего интердикта (§ 44) рядом с новейшим (§ 29) было мотивировано также его применимостью в случаях deductionis quae moribus fit.
В рукописи per hos annos intercedere hoc..следующую строку (до слов me et M. Claudium) долгое время не могли разобрать, и супплемент Гушке interdicto velut inter казался наиболее вероятным. В 1870 г. Крюгер прочел первое слово смытой строки – modo (Hermes V 146); тогда явилась необходимость исправить intercedere (по предложению Мадвига) в interdicere.
Перед нами два толкования слов эдикта об «убытке, причиненном злым умыслом челяди»; по одному (тому, которого придерживается ответчик, т. е. Квинкций) прибавка «злым умыслом» ограничивает применимость эдикта, так что челядь, причинившая кому-нибудь убыток своим самоуправством с помощью вооруженных людей, но не имевшая при этом злого умысла, освобождалась бы от наказания; напротив, по второму толкованию – толкованию Цицерона – прибавкой «злым умыслом» расширяется применимость эдикта, так как благодаря этой прибавке дается возможность привлечь к ответственности и ту челядь, которая была не исполнительницей, а только зачинщицей самоуправства. Которое же из этих двух толкований правильнее? С точки зрения обыкновенной логики придется признать возможными оба, другими словами, формулу эдикта неясной; но, быть может, для юриста неясности не существовало? Действительно, Гушке полагает, что с точки зрения гражданского права первое толкование является несомненно правильным; прибавка «dolo malo» потому не может, говорит он, иметь в виду косвенные действия челяди, что эти косвенные действия и без нее могли бы быть преследуемы по закону наравне с прямыми. Но приводимые им примеры <.. > доказывают, на мой взгляд, только, что соответствующие эдикты в позднейшем праве, благодаря интерпретации юристов, получили более широкую применимость; с другой стороны.
«А что, – спрашивает Гушке, – если familia publica (т. е. государственные рабы) по приказанию магистрата в видах коэрциции (т. е. усмирения непослушного или мятежного человека) причинит ему убыток vi hominibus coactis, неужели и этот убыток причинен ее злым умыслом?» Отсюда он выводит заключение, что прибавка слов dolo malo была сама по себе необходима. Рассуждение это я не могу признать правильным; та vis, о которой говорит здесь Гушке, могла дать повод только к уголовному процессу, а поэтому не было никакой надобности делать из-за нее оговорку в эдиктах гражданских преторов.
Слова «нарочно» (consulto) и «со злым умыслом» (dolo malo) не тожественны: по правильному замечанию Гушке doli mali substantia non in eo consistit, ut consulto fiat, sed ut mala fide et contra honos mores a sciente fiat. Но мог ли Цицерон в этом случае заявить, что nec homo occidi nec consulto alteri damnum dari sine dolo malo potest, если consulto не = dolo malo? Мог; понятие dolo malo заключается не в consulto, отдельно взятом, и не в occidi (или damnum dari), отдельно взятом, а в комбинации обоих элементов. Можно, например, нечаянно убить человека sine dolo malo, можно нарочно увести человека с его собственности (deductio quae moribus fit) sine dolo malo, но нельзя нарочно убить человека sine dolo malo. – Замечу еще, что в подлиннике слово consulto грамматически относится только к damnum dari: это потому, что в слове occidi понятие consulto уже заключается – ср. толкование Аквилиева закона Юлианом (Dig. IX 2, 51 pr.): occidisse dicitur vulgo quidem, qui mortis causam quolibet mode praebuit: sed lege Aquilia is demum teneri visus est, qui ad hibita vi et quasi manu causam mortis praebuisset, tracta videlicet interpretatione vocis a caedendo et a caede.
О М. Лицинии Лукулле (а по усыновлению М. Теренции Варроне) – здесь нас интересует его претура. По Асконию, он был praetor inter peregrinos, и мы, разумеется, не имеем права не верить столь прекрасному свидетелю; но, как справедливо замечает M. Voigt (röm. Rechtsgesch. I 721), постановление, о котором идет речь, не могло стоять в edictum peregrinum. В данном случае обе стороны – римские граждане; отсюда можно бы заключить, что постановление vi damni dati между 76 и 71 гг. было перенесено из edictum peregrinum в edictum urbanum. Но еще важнее факт, что это постановление имело предметом, как видно из нашего места, италийские дела и было направлено против хозяев-рабовладельцев в Италии; а эти последние были со времени законов Julia 90 г. и Plautia Papiria 89 г. римскими гражданами. Отсюда следует, что наше постановление с самого начала было частью edicti urbani, т. о. что М. Лукулл был praetor urbanus et inter peregrinos (что Асконий называет только вторую должность, объясняется тем, что только она имела важность для того процесса, о котором он говорит, так как в нем истцами были Graeci). Совместительство по этим двум функциям допускалось (см. Mommsen, Staatsrecht II 1, 215); им значительно облегчалось вторжение juris gentium в jus Quiritium – примером чему может служить наше постановление – и обусловливаемый им прогресс римского права.
Lex Aquilia de damno injuria dato была плебисцитом, проведенным народным трибуном Аквилием во время одной из трех (или четырех) secessiones plebis, т. е., вероятно, в 287 г. (см M. Voigt, römische Rechtsgeschichte I 69 сл.) в качестве дополнения к законам XII таблиц о noxia nocita. Она состояла (хотя, быть может, и не первоначально) из трех главных параграфов: 1) кто убьет вопреки праву (NB) чужого раба, чужую рабу или чужую четвероногую скотину, тот должен возместить хозяину убыток сообразно с высшей оценкой предмета в том году; 2) из параграфа, смысл которого спорен и для нас во всяком случае неинтересен; 3) кто вопреки праву (NB) нанесет другому какой-нибудь другой убыток, помимо убиения человека или скотины, именно сожжет, сломает или разобьет что-нибудь, тот должен возместить хозяину убыток сообразно с высшей оценкой предмета в течение предшествовавших 30 дней. – Далее следовали объяснения и постановления для инструкции процесса, из которых для нас интересно одно: в случае если убыток нанесен familiaris’oM (т. е. сыном, женой, рабом и т. д.), потерпевшему дозволяется предъявить к его хозяину т. н. actio noxalis (т. е. иск с требованием, чтобы виновник был выдан ему для наказания в качестве т. н. noxae dediti), но лишь тогда, если familiaris действовал без ведома хозяина (insciente patrefamilias); в противном случае предъявляется прямая actio de damno injuria. <…>
Заключительные слова формулы («вчетверо большую сумму да присудят рекуператоры П. Фабия уплатить М. Туллию») по обыкновению пропускаются. Перевод нарочно дан дословный, так как при более литературном переводе вместе с неуклюжестью формулы исчезла бы и ее двусмысленность, подавшая повод к пререканиям в §§ 24 сл.
В подлиннике первому понятию соответствует слово taxatio, второму aestimatio; в позднейшем праве слова эти поменялись смыслом, т. е. слово aestimatio стало употребляться – хотя не исключительно – в смысле предварительной оценки истца, taxatio исключительно в смысле окончательной оценки судьи. Как видно отсюда, рекуператорский суд, учрежденный Лукуллом, имел аналогией не строгое judicium, а арбитральный суд, так как в первом taxatio и aestimatio по необходимости должны были бы совпадать.
«Первоначально имело силу постановление XII таблиц, чтобы прения были оканчиваемы в один день, и в тот же день произносился приговор, для того чтобы, за неимением письменного изложения речей, этот приговор постановлялся под непосредственным впечатлением услышанного. Надобно, однако, полагать, что отсрочка дела до второго заседания – если та цель не достигалась – была уже тогда возможна; во времена же Цицерона вошло даже в обычай для присяжных – исключая самые простые процессы – объявлять себя один или несколько раз недостаточно ознакомленными с делом (sibi non liquere) и отсрочивать его до нового заседания; отсюда термины prima, secunda actio и т. д.». «Главная цель достигалась и при этом порядке дела тем, что прения всякий раз возобновлялись, так что присяжные постоянно имели живое представление о деле. Каждый оратор получал в каждом заседании слово только раз для связной речи, притом сначала поверенный истца, затем поверенный ответчика». «Каждый говорил первоначально столько, сколько находил удобным: этим правом часто злоупотребляли, в особенности в интересах ответчика, чтобы воспрепятствовать постановлению приговора в данный день и сделать необходимой отсрочку до следующего заседания (бкепбо diem eximere); впервые lex Pompeja 52 г. назначила сторонам в уголовном судопроизводстве определенное число часов, а lex Julia ввела, кажется, такое же ограничение и для judicia privata. Этим объясняется жалоба Гортенсия и попытка добиться от претора предписания поверенному Квинкция определенного числа часов, а равно и просьба Цицерона в речи pro Tullio (наше место). Мне кажется, однако, что в данном случае и без нескончаемой речи Л. Квинкция отсрочка дела была необходима и даже желательна в интересах истца. Мы видели, что вследствие признания ответчика весь status causae изменился; при таких условиях рекуператоры не могли не желать, чтобы поверенному истца была предоставлена возможность высказаться об избранном ответчиком status legitimus, а для этого единственным средством была отсрочка.
Именно вследствие слабости улик. Никак нельзя допустить, чтобы Цицерон считал само убийство раба – если бы оно было доказано – едва стоящим доброй порки и т. д.; этим он противоречил бы самому себе (см. § 49 сл.).
Это – начало третьей частицы возражения по вопросу о праве. По-видимому, Квинкций утверждал, что рабы Туллия убили его раба: но так как он мог в доказательство привести лишь улики (да и те, как Цицерон утверждает, были вымышлены), то Цицерон, вместо факта убийства, говорит лишь о том, что заставляло Фабия предполагать этот факт.
Выражаясь технически, Цицерон в первой сессии говорил в предположении, что его противники оставят дело в status conjecturalis, и ввиду этого обратил наибольшее внимание на состав своих свидетелей; неожиданно для него его противники избрали т. н. status legitimus, т. е. признались во всем, но объявили преторскую формулу неприменимой к своему делу. Понятно, что при такой постановке вопроса показания свидетелей теряли всякую цену и весь интерес сосредоточивался на речах поверенных обеих сторон. Поэтому Цицерон мог бы вполне логично продолжать следующим образом: «Мне же предстоит главная работа – именно доказать, что задуманная противниками постановка защиты неправильна». Но такое признание было бы величайшей неосторожностью; поэтому он неожиданно (άπροσδοκήτως) заменяет эту мысль противоположным ей и, на первый взгляд, парадоксальным заявлением, что главное затруднение заключается в полной ясности дела, не нуждающейся в содействии оратора. Это тоже справедливо, если смотреть на дело с точки зрения не поверенного, а исключительно оратора; умный оратор Г. Аврелий Котта (у Цицерона de nat. deor. III § 9) говорит, что он в процессах не любит доказывать то, что и без доказательств для всех ясно; «ясность, – говорит он, – только затемняется доказательствами» (perspicuitas argumenlatione elevatur).
Возникающие на основании interdicta restitutoria процессы могли быть двух родов. Более древним был процесс per sponsionem по формуле si quod vi feceras, id contra praetoris interdictum non restituisti, sestertium столько-то dare spondes? spondeo (причем тут же, ввиду пенального характера этой спонсии, происходила restipulatio). Претор назначал судью, который и приговаривал ту или другую сторону к уплате спонсионной или рестипуляционной суммы. Этим дело не было, однако, еще решено: уплата спонсионной суммы была лишь наказанием за легкомысленное предъявление иска (или легкомысленное уклонение от законного возмещения убытка); за выигрышем спонсии истцом следовало еще – в случае отказа ответчика возместить убыток – judicium restitutorium, в котором судья присуждал ответчика к его возмещению. – Неудобство процесса per sponsionem заключалось, помимо его сложности, еще и в том, что в нем неминуемо одной из сторон предстояло потерять спонсионную сумму; надобно поэтому полагать, что к нему перестали обращаться с тех пор, как претором было (неизвестно когда) разрешено обеим сторонам требовать от претора арбитра в делах, возникавших на основании какого-нибудь interdictum. С этих пор спонсии были возможны лишь в случае согласия на них обеих сторон; если же хоть одна требовала арбитра (именно арбитра, а не судью, так как сумма, о которой шла речь, должна была быть определена судом), то претор назначал его и давал ему formulam arbitrariam следующего рода: Arbiter C. Aquilius esto. Si paret P. Fabium, quod vi fecerat, id contra interdictum meum M. Tullio non restituisse, nisi arbitratu C. Aquilii rem restituât, quanti ea res sit, tantam pecuniam arbiter P. Fabium M. T ullio condemnito; si non paret, absolvito. По этой формуле творился суд, причем никаких печальных взысканий не полагалось.
Здесь кончается текст первого листа туринского палимпсеста, последние 6 строк которого не уцелели; из прочих отрывков ближе всего к его концу примыкает начало первого листа миланского палимпсеста, но все же не непосредственно; по правильному расчету Huschke весь пробел был приблизительно в 300 букв. О содержании этого пробела возможны лишь догадки; конечно, Цицерон перечислял те multae causae, которые позволяют ему еще менее стесняться с Фабием, чем Квинкций стеснялся с Туллием. В начале миланской рукописи говорится, по-видимому, о последней из этих causae – о gentilitas оратора с его клиентом; Huschke поступил вполне благоразумно, дополняя лишь начало этой последней мысли и воздерживаясь от восстановления связи между туринской и миланской рукописями.
Об интердикте quod vi aut clam мы имеем пространные рассуждения в Дигестах XLIII 24 ср. в особенности I. 1 (из комментария Ульпиана): «Претор говорит: ежели кто против воли или без ведома (заинтересованного лица) сделал то, о чем идет речь, то он должен возместить убыток при первой возможности. Этот интердикт принадлежит к числу restitutoria, и им имелось в виду пресечь лукавство действующих против воли или без ведома (заинтересованных лиц) – именно тем, что их заставляют возместить убыток. При этом безразлично, имел ли виновник право сделать это или нет: в обоих случаях он подлежит настоящему интердикту потому, что он сделал это против воли или без ведома потерпевшего; он должен был отстаивать свое право, а не замышлять неправду». Сам Ульпиан, впрочем, свидетельствует, что эта безразличность вопроса о праве не всеми была признана; Келлер справедливо ссылается на его слова I. 7, 3. «Юлиан ставит здесь вполне уместный вопрос, не теряет ли интердикт своей применимости в случае предъявления (виновником) exceptionis: “если только ты сам не действовал против моей воли или без моего ведома”, и говорит, что справедливость требует признания этой exceptio действительной; если, – говорит он, – ты против моей воли или без моего ведома выстроишь что-нибудь (на моей земле), а я эту твою постройку против твоей воли или без твоего ведома разрушу и ты потребуешь от меня возмещения по интердикту, то та exceptio выручает меня. Но, – pешает Ульпиан, – это может быть допустимо только при наличности важной принудительной причины». Не подлежит никакому сомнению, что Квинкций приводит в пользу Фабия ту exceptio, о которой здесь говорится; в его пользу высказался бы Юлиан, но в пользу Цицерона Ульпиан, что важнее, – хотя, с другой стороны, для права эпохи Цицерона ни тот, ни другой не могут служить достаточно надежными свидетелями.
Л. Квинкций был народным трибуном в 74 г. и в качестве такового внес законопредложение, имевшее целью упразднение всех законов Суллы. Законопредложение это не получило народной санкции; против него восстал главным образом консул того года Л. Лукулл; многими речами, произнесенными против трибуна перед народом, а также и частными увещаниями, он достиг того, что Квинкций отказался от своей мысли, которую он все равно не мог бы привести в исполнение без содействия сената (трибунам лишь в 70 г. была возвращена их независимость). Дальше трибуната он не пошел, хотя в искусстве мутить народ у него недостатка не было; он вел деятельную пропаганду в пользу демократического закона Л. Аврелия Котты, возвратившего всадникам суды (lex Aurelia judiciaria 70 г.), и серьезно преследовал своего бывшего противника Л. Лукулла, воевавшего тогда с Митридатом, грозя послать ему преемника, так что Лукулл, по свидетельству Саллюстия, должен был дать ему крупную сумму, чтобы он оставил его в покое. Последнее, вероятно, вымысел; но во всяком случае Л. Квинкций – один из выдающихся демагогов того времени.
Это – четвертая частица возражения по вопросу о праве. Цицерон с негодованием отвергает законность «предупредительного убийства», в чем он, разумеется, безусловно прав. А так как по его собственному заявлению в этой теории предупредительного убийства заключалась последняя точка опоры Квинкция, то можно допустить, что после этой четвертой частицы возражения Цицерон прямо перешел к peroratio и что пропавший конец речи не был значительных размеров. Туринская рукопись доходила только до слов «требование, чтобы. последние две строки восстановлены по Квинтилиану, который приводит весь заключительный период этого § в своей Instit. orat. V 13, 21.
Т. е. ноксальной жалобой на основании Аквилиева закона, о которой см. комментарии переводчика к этой речи.
Здесь кончается седьмой лист туринского списка; между ним и началом восьмого листа (§ 47) пробел по крайней мере в один лист, но вряд ли многим более. Это доказывается диспозицией всей refutatio. Согласно Цицерону, Квинкций утверждал: 1) что понятие dolus malus по отношению к familia не имеет смысла. Против этого Цицерон a) возражал, что так как слова dolo malo familiae стоят в формуле, то всякий спор об уместности или неуместности такого сочетания – излишняя трата времени, он мог возразить, что, кроме того, утверждение его противника имеет основанием неправильное толкование слова familia; 2) что должен быть поставлен вопрос, по праву ли или вопреки праву были убиты люди М. Туллия. Против этого Цицерон возражает: a) что сам Квинкций доказал неподсудность этого вопроса рекуператорам при нынешней формуле тем, что требовал от претора принятия в формулу слова injuria и, получив отказ, апеллировал к народным трибунам, что законодатель имел полное основание издавать свой эдикт так, чтобы при наличности самоуправства вопрос о праве не мог быть поставлен, что принятое им, Цицероном, толкование Лукуллова эдикта подтверждается совершенно аналогичным случаем – отсутствием вопроса о праве в интердикте de vi armata в противоположность к интердикту de vi quotidiana; 3) что Фабий имел право убить людей Туллия – об этом говорится начиная с § 47. О юридической состоятельности возражений Цицерона по первому пункту была речь выше, о третьем пункте см. ниже; здесь будет уместно поговорить о втором пункте. По мнению Келлера (Semestria 623), Квинкций мог не без успеха выставить против Цицерона соображение, что понятие injuria заключается в понятии dolo malo, а так как слово dolo malo стоит в формуле, то и вопрос о праве был по воле претора подсуден рекуператорам. Это сводилось бы к возобновлению прений о толковании слов dolo malo, о которых см. §§ 2434; но если возможность толкования этих слов в желательном для защиты смысле и существовала с самого начала (что мы за неимением свидетельств юристов эпохи Цицерона решить не в состоянии), то Квинкций сам лишил себя ее своими действиями in jure, о которых Цицерон говорит под а); прав поэтому Gasguy, считая и эту часть речи Цицерона (§§ 38–46) вполне убедительною.
Этот другой интердикт de vi, текст которого в туринской рукописи не уцелел, должен был относиться к тому старинному интердикту так же, как эдикт Лукулла de damno к Аквилиеву закону; другими словами: подобно тому, как законность владения, будучи принимаема в соображение в Аквилиевом законе, оставлялась в стороне в эдикте Лукулла, точно так же эта самая законность владения, будучи принимаема в соображение в старинном интердикте de vi, оставлялась в стороне в том интердикте, о котором идет речь. Отсюда Гушке вывел правильное заключение, что Цицерон здесь завел речь об интердикте de vi armata.
По Аквилиеву закону возмещение убытка полагалось простое в том случае, если ответчик признавался в причинении убытка и вопрос состоял только в том, jure ли или injuria он его причинил (т. е. при так называемой actio confessoria), и двойное в том случае, если он оспаривал самый факт причинения убытка (при так называемой actio adversus intitiantem; см. Karlowa. Röm. Rechtsgesch. II 802 сл.). Здесь из двух возможностей взята та, которая наименее выгодна для ответчика, чтобы показать, что эдикт Лукулла для него еще более невыгоден, чем Аквилиев закон в самом строгом его применении.
Здесь начинается девятый и последний лист туринской рукописи; напечатанные курсивом слова – перевод супплемента Гушке. Мы имеем здесь, по-видимому, переход к заключению второй частицы возражения по вопросу о праве. Цицерон рассуждал, очевидно, так: «Ты утверждаешь, что ты имел право убить людей Туллия, коль скоро они заняли твою землю. Возьмем более невинный пример: допустим, что Туллий занял твою землю строением (а не людьми); имел бы ты право разрушить это строение? Нет: ибо это предусмотрено в интердикте quod vi aut clam. А если законы не разрешают тебе даже этого, гораздо более безобидного самосуда, то как же можешь ты говорить, что они дали тебе право убить людей Туллия, занявших твою (по твоим словам) землю». Это – доказательство a minori, которое по существу своему не могло быть главным: главным же должно было быть доказательство, что законы не разрешают собственнику земли убивать занявших ее людей, предоставляя ему другие средства для обеспечения его собственности от чужого захвата.
Этот отрывок нам сохранился в виде выдержки у ритора Юлия Руфиниана (с. 40 в изд. «Rhetores latini minores» Halnfe), который приводит наше место как образчик так называемой αιτιολογία, т. е. фигуры, состоящей в том, что оратор сам задает себе вопросы и сам отвечает на них. – По-видимому, Цицерон разделил свое возражение против общей части защиты Квинкция на две части, приблизительно так: 1) ты из приведенных тобою законов выводишь заключение, что наши предки смотрели сквозь пальцы на убийство человека; я из тех же законов, а также и некоторых других вывожу заключение, что оно казалось им чрезвычайно важным делом; 2) поэтому не лучше ли будет, оставляя в стороне сокровенные мысли наших предков (διάνοιαν), держаться того, что они высказали в своих законах (ρητόν)? А с этой точки зрения вопрос решается легко: в таких-то случаях убивать человека дозволено, в таких-то не дозволено. Из последней части заимствована, по-видимому, и приведенная Руфинианом «этиология».
Первоначально между этими двумя родами убийства не делалось разницы: jus talionis, т. е. правило «око за око» и т. д., применялось одинаково к обоим (причем, однако, убийце – хотя и не везде – предоставлялось войти в соглашение с родней убитого и выкупить свою жизнь). Законы XII таблиц впервые, кажется, установили разницу между сознательным и невольным убийством: но так как подкладкой talionis было религиозное представление о скорби души убитого, жаждущей крови убийцы, то и законы XII таблиц не отменили смертной казни за невольное убийство, а только перенесли ее с убийцы на другое живое, но не столь драгоценное существо: было постановлено, чтобы убийца выдавал родственникам убитого барана, которого и убивали торжественно. – Словами fugit ma… кончается восьмой лист туринской рукописи; между ним и началом девятого (и последнего) листа довольно крупный пробел. Пропали следующие части refutafionis по третьему пункту: 1) конец возражения Цицерона против общей части защиты по вопросу о праве; 2) возражения против отдельных пунктов специальной части защиты по вопросу о праве, а именно: а) против положения Квинкция, что Попилиева центурия по праву принадлежала Фабию (очень важный пункт); против положения, что коль скоро центурия принадлежала Фабию, то он имел право расправиться с теми, которые хотели ее силой у него отнять. От этой частицы пропало только начало, конец сохранился (лист 9, § 53 сл.); затем сохранились и следующие частицы, а именно: возражение против утверждения Квинкция, что Фабий имел право действовать силой на том основании, что челядь Туллия начала неприязненные действия тем, что увела его раба и сожгла принадлежавшую ему избу; возражение против утверждения Квинкция, что Фабий действовал по праву самообороны, убивая людей, которые намеревались убить его. На этой частице наша речь обрывается.
В подлиннике endoplorato (= implorato), т. е. «своим криком призывать свидетелей». Эта обязанность потерпевшего доказывает, что мы имеем здесь действительно акт самосуда (для которого, как и для всякого суда, присутствие свидетелей было необходимо), а не акт самообороны.
Этим «священным» законом удалившиеся на Священную гору плебеи хотели обеспечить неприкосновенность народных трибунов, которые тогда (в начале V века) впервые были избраны. Закон этот применялся изредка в первые времена республики, но в эпоху Цицерона он, хотя и не будучи формально отменен, фактически потерял всякое значение: оскорбления народных трибунов давали повод только к уголовному обвинению в комиссии majestatis.
Причиною разрешенного именно в этих случаях самосуда было невыгодное положение потерпевшего, обусловленное усугублением опасности для него и облегчением для злоумышленника возможности скрыться. Кажется, однако, что в эпоху Цицерона к этому самосуду прибегали редко; в эпоху Адриана юристы сомневались, можно ли соответственное постановление XII таблиц считать действительным; во всяком случае, оно подверглось крайне ограничительному толкованию с их стороны, так что от права само – суда для потерпевшего осталось лишь право самообороны. См. Karlowa. Röm. Rechtsgesch. II 775 сл.
Здесь мы, по-видимому, имеем перед собою начальные предложения refutationis по третьему пункту, т. е. возражение против утверждения Квинкция, что рабы Туллия были убиты jure. Начиная свое возражение, Цицерон должен был заметить, что сказанное им по второму пункту (т. е. о неподсудности рекуператорам вопроса о праве) собственно освобождает его от необходимости заниматься третьим пунктом и что, следовательно, принимая вызов на правовой почве, он делает Квинкцию добровольную уступку; эта оговорка пропала. Спрашивается, с какой стати занимается Цицерон вопросом о праве, коль скоро этот вопрос, как он сам доказал во второй части refutationis, к суду не относится; Гушке говорит, что он делал это, быть может, потому, что сам не вполне полагался на эту часть своей речи. Это, однако, заблуждение; представители сторон в древности имели обычай даже там, где приговор постановлялся на основании одних только формальных критериев, доказывать и реальную правоту своих клиентов: этот обычай был прямым следствием суда присяжных, понимаемого как суд совести. Прежде чем привести соображения, доказывающие правоту совершенной расправы с людьми Туллия, Квинкций расчищает, так сказать, почву для этих соображений, доказывая, что убийство человека не безусловно воспрещается законами; для этой цели он приводит два закона, разрешающие убивать человека, и прежде всего закон XII таблиц о татях. <.. >
Отрывок этот заимствован не из рукописей, а из трех позднейших риторов – Викторина (в комментарии к Cic. de inv. с. 63, 40, изд. Орелли), Виктора (с. 240, изд. Орелли) и Марциана Капеллы V 556. В частностях их редакции не вполне согласны между собою: Huschke постарался на основании их восстановить текст Цицерона, и наш перевод дан по установленному им тексту. Названные риторы приводят наше место как образец такой partitio, при которой устраняются те пункты, по которым обе стороны согласны между собою, и указывается тот, по которому существует разногласие; отсюда видно, что о первых трех пунктах – о damnum, vis hominibus armatis u familia – Цицерон совсем не распространялся, и единственной темой probationis был четвертый пункт – de dolo malo.
Последнее слово сомнительно; на comm… обрывается четвертый и последний лист миланской рукописи; ближайший лист туринского списка начинается со слова turbarunt в § 24. Отсюда видно, что мы имеем здесь очень крупный пробел; пропал конец narrationis, вся propositio и partitio и начало probationis.
Умеренность Фабия объясняется тем, что он намерен был прибегнуть к грубому самоуправству и не хотел, чтобы Туллий заблаговременно догадался об этом.
Если права землевладельца на землю были спорны, т. е. приводимые им в пользу своих прав доказательства недостаточны или сомнительны, то оставалось одно – довести дело до суда; приговор судьи создавал rem judicatam и окончательно устанавливал, кто может считать себя собственником спорной земли. Но для того, чтобы довести дело до суда, недостаточно было одного факта спорности: требовалось какое-нибудь действие той или другой стороны, которое могло бы послужить для противника предметом жалобы. Таких действий можно было придумать много; но следовало избегать всего того, что имело бы характер преступления и придавало бы иску пенальный характер; а за вычетом этих действий оставалось одно, к которому и прибегали в большинстве случаев. Этим действием было самоуправство, vis. Это может показаться странным; но мы знаем уже, что первоначально самоуправство не имело уголовного характера, да и позднее (по закону Плавтия и эдикту Лукулла) приобрело уголовный характер не само по себе, а лишь в связи с особенными отягчающими обстоятельствами (напр., hominibus armatis); само же по себе самоуправство (т. н. vis quotidiana) давало повод лишь к гражданскому иску, что и требовалось в данном случае. Поэтому спорящие решали по взаимному соглашению прибегнуть к самоуправству, т. е. чтобы один другого силой (конечно, фиктивной) увел со спорной земли <…»; претор назначал суд по соответственной формуле; суд, чтобы постановить приговор в пользу той или другой стороны, должен был решить вопрос, принадлежала ли спорная земля истцу или нет. Такого-то приговора желают теперь добиться Фабий с Туллием; вот почему Туллий предполагает тотчас после «уведения» Фабия дать ему обещание явиться в Рим для суда (vadimonium Romam promptere). Теперь спрашивается, кому кого следовало «увести» – Фабию Туллия или Туллию Фабия; это зависит от решения вопроса, что было выгоднее. Выгода могла состоять, во-первых, в пользовании землей до приговора суда; но я не думаю, чтобы это соображение играло здесь роль, так как претор решал этот вопрос независимо от того, кто кого deduxit (выражаясь технически, он мог vindicias dare, или secundum petitorem, или secundum possessorem), так что речь могла быть только о времени между deductio и принятием жалобы претором. Во-вторых, выгода состояла в том, что «уводящий» становился ответчиком, между тем как «уведенный» делался истцом. Естественно поэтому, что Туллий выбирает роль «уводящего»; естественно также, что Фабий делает ему эту уступку, так как установление прав собственности было в интересах Фабия, который иначе не мог продать своего имения, а не в интересах Туллия, который и так, как видно по всему, пользовался доходами с Попилиевой центурии.
В подлиннике pater familias Asiaticus beatus. Первое выражение не вполне точно передается нашим словом «хозяин». <…>
Мы о нем ничего не знаем.
Это место читается у юристов (Бейера, Гушке, Келлера) так: Nostri testes dicunt occisos homines, cruorem in locis pluribus, dejectum aedificium se vidisse; dicunt nihil amplius, а у филологов (Кайзера, Мюллера) так: N. t. dicunt occisos homines; cruorem in l. pl., dej. aed. se vidisse dicunt; nihil amplius. Разница характерная. Очевидно, интерпункция филологов была внушена тем соображением, что повторение глагола dicunt при nihil amplius не может быть допустимо; так как для них это стилистическое соображение имело решающее значение, то они расставили знаки препинания так, что получился смысл: «наши свидетели говорят, что были убиты люди: они говорят, что видели следы крови во многих местах, развалины строения – и только». Но против этого результата юристы вправе протестовать: 1) так как свидетели не присутствовали при резне, то они не могли показывать, «что были убиты люди», а только, «что они видели убитых людей»; 2) так как люди Фабия оставили убитых на месте, а Туллий не имел никакого повода убирать трупы до прихода своих соседей, то эти соседи должны были видеть их, а следовательно, и показать, что видели их; а это показание, будучи гораздо важнее следующих, не могло быть пропущено Цицероном. – Из сказанного следует, что интерпункция юристов правильна, но глагол dicunt при nihil amplius повторен по ошибке и должен быть удален.
Здесь – со слова turbarunt (следует, по-видимому, дополнить: turbarunt) – начинается третий лист туринской рукописи. Остроумную попытку восстановить связь между этим отрывком и предыдущим предложил Гушке: «…на этом сосредоточивается весь интерес суда. Но и этот пункт не представляет особых затруднений, дело в том, что действия противников, заставляющие, несомненно, предполагать злой умысел, как нельзя лучше засвидетельствованы, отчасти показаниями почтенных людей, отчасти же признанием самого ответчика. Поговорим и о том, и о другом. В чем обвиняются рабы П. Фабия? В том, что они людей перебили, а дом разнесли…» Под «почтенными людьми» разумеются, по-видимому, соседи Туллия, которым тот согласно § 22 показал следы бесчинств Фабиевой шайки.
Смысла этого предложения нам не разгадать; как справедливо заметил Келлер (Semestria 608 сл.), полемизируя с Гушке, здесь пропало не несколько строк, а целый лист, если не более. Ниже (§ 54) приводится жалоба Фабия, что его раб был уведен, принадлежавшее ему строение сожжено людьми Туллия, причем оратор замечает, что он об этой жалобе уже говорил выше. Будучи удостоверен, факт, о котором говорит Фабий, доказывал бы, что зачинщиками самоуправства были не люди Фабия, а люди Туллия; нельзя поэтому допустить, чтобы Цицерон этот столь важный пункт обошел молчанием в своей narratio; а если так, то придется согласиться с Келлером, утверждающим, что об этом пункте говорилось именно здесь. Для нас эта потеря очень прискорбна, так как наше мнение о правоте Туллиева дела в значительной мере зависит от решения вопроса, им ли или его противником были открыты неприязненные действия. По-видимому, и слова, которыми начинается следующий (четвертый) лист миланской рукописи…mine ejusmodi semustilatus effugit, имеют отношение к сожжению дома и к бегству раба.
В подлиннике neque tamen hanc centuriam Popilianam vacuam tradidit. Я не вполне уверен в точности моего перевода: по мнению Гушке, Ацерроний потому не получил vacuam possessionem этой центурии, что Фабий указал рубеж в отсутствие и без ведома доверенного и управляющего Туллия; quibus re nuntiata facile repulsus est (Фабий или АЦЄРРОНИЙ?). Мне этот вопрос кажется недостаточно выясненным, и я скорее склонен представить себе дело так. Фабий указал Ацерронию рубеж, включая при этом Попилиеву центурию в продаваемое имение; но, сознавая, что он этим захватывал чужую землю, он не решался подписать купчую крепость, т. е. совершить законную передачу всей земли, включая Попилиеву центурию, Ацерронию. Не решался же он потому, что он брал на себя этим ответственность за законность передачи.
Комментарии переводчика
1. От речи за М. Туллия до начала XIX столетия существовали лишь незначительные отрывки, сохраненные позднейшими авторами. Впервые знаменитый Angelo Mai нашел в библиотеке Св. Амвросия в Милане палимпсест, содержавший крупные остатки этой речи, которые и были изданы им в Милане в 1814 г. (2-е издание там же в 1817 г.) Некоторое время пришлось довольствоваться миланскими отрывками; в 1816 г. появилось в Киле издание Cramer^ (юриста) и Heinrich’а (филолога), значительно двинувшее вперед понимание процесса М. Туллия и нашей речи; еще важнее была статья знаменитого романиста Savigny Ueber Cic. p. T. und die Actio vi bonorum raptorum (в Zeitschr. f. geschichtl. Rechtswft V 123 сл. = Vermischte Schriften III 288 сл.). Но вскоре число отрывков было увеличено благодаря счастливой находке Am. Peyron^ в библиотеке туринского Ateneo; туринский палимпсест отчасти совпадал с миланским, давая этим возможность контролировать его чтения, отчасти же содержал новые части речи (именно ее начало §§ 1–3 и конец §§ 24–56) и притом очень значительные (более 3/4 всего, что нам сохранено). Благодаря этим новым отрывкам (которые Peyron вместе с миланскими издал в Штутгарте и Тюбингене в 1824 г., снабдив их ученым комментарием) стало возможным более тщательное и полное изучение всего процесса; появилось пространное комментированное издание C. Веіег’а (Лейпциг, 1825), юридическая часть которого, однако, по отзыву Huschke (относящемуся также к статье Веіег’а «Jurisprudentia in Ciceronis oratione pro Tullio», помещенной в Jahn’s Annalen I 214 сл.), не стоит на высоте науки; затем ученое издание Ph. E. Huschke, которому принадлежат почти все принятые в некоторые новейшие издания (а также и в настоящий перевод) супплементы; наконец, пространное и драгоценное рассуждение Kellert с критическим изданием отрывков. С того времени интерес к нашей речи ослабел; юридическое ее объяснение представил в новейшее время, насколько мне известно, лишь Gasquy, Cicéron jurisconsulte (Париж, 1887).
2. Процесс М. Туллия возник следующим образом. У него была вотчина на юге Италии, близ Фурий, причем его соседом был долгое время один сенатор по имени Г. Клавдий. Пререканий он с ним никаких не имел; но эти добрые отношения изменились, когда Г. Клавдий продал свое имение некоему П. Фабию, личности, о которой Цицерон – что, впрочем, неудивительно – отзывается далеко не лестно. Этот Фабий купил у него имение для того, чтобы извлечь некоторую прибыль из капитала, приобретенного им путем разных темных делишек в провинциях Македонии и Азии; но вскоре он убедился, что заплатил Клавдию слишком дорогую цену – купил же он имение не для себя одного, а взял себе компаньоном некоего Гн. Ацеррония, человека, насколько мы можем судить, честного. Заметив, что покупка имения вместо прибыли принесла убыток, Фабий решил его продать вновь; а так как охотников купить его не оказывалось, то он предложить своему компаньону, чтобы тот выкупил и его, Фабия, часть. Ацерроний был не прочь, но его охота объяснялась одной проделкой Фабия, которая и сделалась причиной всего процесса. Дело в том, что в имение, принадлежавшее некогда Клавдию, клином врезался участок земли – т. н. centuria Popiliana, – принадлежавшей его соседу М. Туллию, так что людям, не знакомым с делом, имение Фабия казалось больше, чем оно было в действительности.
Эту-то центурию Фабий включил в площадь своей земли, составляя объявление о продаже. М. Туллий был тогда в Риме, но его доверенный (procurator) объяснил Ацерронию, что в объявлении площадь земли показана неверно. Тот обратился за разъяснениями к Фабию, но получил от него, разыгрывавшего роль оскорбленной невинности, надменный и грубый ответ. Тогда, следуя указаниям Туллия, доверенный и управляющий (vilicus) этого последнего обратились к Фабию с просьбой, чтобы он позволил им присутствовать в тот день, когда он будет показывать Ацерронию границы своего имения, но получили от него отказ. Объезд имения Фабием и Ацерронием состоялся без участия представителей интересов Туллия, но все же не без неприятностей для первого: М. Туллий озаботился заблаговременно занять спорную центурию своими людьми…
Тут в тексте речи очень досадный пропуск; Фабий позднее обвинял Туллия в том, что его люди первые открыли неприязненные действия против него, увели его раба и сожгли его хижину; Цицерон утверждал, что это неправда, но как он изображал начало открытой ссоры между обоими соседями – этого мы не знаем. Продолжалась она следующим образом.
Фабий набрал из своих людей буйную дружину, вооружив ее чем попало; эта последняя, в ожидании насильственной расправы с людьми Туллия, стала пока заниматься разбоем по всей местности. Извещенный о том, что дело принимает серьезный оборот, Туллий из Рима отправился в свое фурийское поместье. Однажды Фабий, обходя свое имение, заметил на спорной центурии небольшое здание (по-видимому, недавно там построенное Туллием) и перед ним Филина, раба своего соседа; узнав от него, что Туллий у себя, он вместе с Ацерронием отправился к нему; тут-то в присутствии этого последнего они условились насчет vadimonium’а, которым Туллий обещал бы Фабию явиться к определенному сроку в Рим для суда. Но до этого дело не дошло; в следующую же ночь рабы Фабия отправляются на спорную центурию, убивают всех находившихся там рабов Туллия – кроме Филина, который, тяжело раненый, бежал известить о происшедшем хозяина, – и разносят упомянутое строение.
После этого происшествия – все юридически важные черты которого засвидетельствованы, независимо от жалобы истца, и признанием ответчика – первый процесс, к которому относилось долженствовавшее состояться между Туллием и Фабием vadimonium (процесс о принадлежности Попилиевой центурии), отошел на задний план; явилась надобность в новом процессе, содержавшем кроме чисто гражданского и уголовный (или, по римской терминологии, пенальный) элемент. Гражданский элемент состоял в самом факте убытка (damnum), причиненного фабиевой челядью Туллию, убиением его рабов и разрушением его строения; уголовный элемент состоял в способе причинения этого убытка, т. е. в самоуправстве (vis). По своему гражданскому элементу дело находилось в тесной зависимости от исхода первого процесса: для решения вопроса, должен ли Фабий возместить Туллию убыток, причиненный ему разрушением хижины, надобно предварительно знать, имел ли Туллий право строить ее, т. е. принадлежит ли земля, на которой хижина выстроена, ему; напротив, с уголовной точки зрения второй процесс был вполне независим от первого.
3. Таково дело Туллия; посмотрим теперь, какие средства предоставляли ему римские законы, чтобы отстоять свои права, имея в виду оба элемента дела – убыток и самоуправство, обусловливающее его характер как actionis mixtae.
Оставляя в стороне постановления XII таблиц, мы можем начать с lex Aquilia, после которой соответственные пункты этого древнейшего римского кодекса были большею частью преданы забвению. Lex Aquilia, как вполне правильно замечает оратор (§ 9), свидетельствует о простоте и нравственности времени, когда она была издана. Из ее текста, который нам известен довольно точно, видно, что законодатель имел в виду преимущественно, если не исключительно, гражданский элемент поступка. Пенальный характер имеет лишь постановление, чтобы оценка убытка производилась сообразно с высшей стоимостью предмета в течение года или месяца; во всем же прочем мы стоим на чисто гражданской почве: возмещение убытка полагается простое, и даже этого простого возмещения истец мог добиться только в том случае, если был в состоянии доказать, что убыток причинен ему injuria, вопреки праву. За самоуправство ответчик никакому наказанию не подвергался. – Со временем, когда владения римских граждан распространились по всей Италии и провинциям и с исчезновением взаимного контроля, обусловливаемого прежним совпадением общины с территорией, увеличилась страсть к насильственным расправам, в самоуправстве было усмотрено общественное зло, и государство сочло своим долгом принять миры к его пресечению. Была издана lex Plautia de vi (в 89 г.), которой законодатель, народный трибун М. Плавтий Сильван, учредил особую уголовную комиссию, долженствовавшую судить за самоуправство. Здесь уголовный элемент стоял на первом плане, но и гражданский не был забыт: не подлежит сомнению, что и здесь, как в комиссии repetundarum, за осуждением виновного следовала litis aestimatio, причем возмещение убытка было вероятно многократное, так что пенальный характер был выдержан и здесь.
Тем не менее претор 76 г. М. Лукулл нашел в судебном законодательстве пробел, для восполнения которого он издал эдикт, легший в основу нашего процесса. Чтобы понять, в чем заключался этот пробел, достаточно будет спросить себя, как следовало бы поступить М. Туллию, если бы эдикта Лукулла не было. Предъяви он к Фабию иск по Аквилиеву закону – Фабий не только обязал бы его доказать, что убыток причинен ему injuria (т. е. что Попилиева центурия принадлежит ему, Туллию), но и объявил бы, что его люди действовали без его ведома. Правда, в таких случаях Аквилиев закон допускал еще т. н. actionem noxalem, но для этого нужно было, чтобы Туллий назвал по имени провинившихся рабов; ошибись он в одном имени – вся actio была для него проигранной. А такое поименное называние виновников, будучи трудным в деле Туллия, было прямо невозможным в тех случаях, когда обидчиком был богатый вельможа, имевший поместья по всей Италии, который сегодня мог привести в Луканию из Этрурии никому не известных рабов и завтра отправить их обратно. Подать же жалобу по Плавтиеву закону было совсем непрактично, так как, не говоря о продолжительности уголовного следствия, заявление Фабия, что его люди действовали без его ведома, спасло бы его совсем. Вот почему эдикт М. Лукулла был существенной необходимостью. Эдикт этот отличался от Аквилиева закона, который оставался в силе, 1) тем, что давал потерпевшему прямую actio damni против хозяина провинившихся рабов, т. е. vis со стороны рабов имела последствием иск против хозяина, все равно, знал ли последний о ней или не знал; этим законодатель, как замечает Цицерон (§ 8), хотел заставить рабовладельцев строже следить за поведением своей челяди. Если хозяин был сам непосредственным виновником самоуправства, то Лукуллов эдикт его не касался – его можно было привлечь к ответственности уголовным порядком по Плавтиеву закону; 2) тем, что определял не простое, а четверное возмещение убытка, подчеркивая этим пенальный характер actionis; 3) тем, что вместо присяжного судьи (judex unus) назначал рекуператоров; 4) тем, что устранял слово injuria. Правда, эдикт Лукулла, с другой стороны, ограничивал применимость учреждаемой actionis двумя определениями: 1) должен был быть доказан злой умысел (dolus malus) со стороны провинившейся челяди, и 2) самоуправство могло быть предметом иска лишь в том случае, если оно совершено с помощью вооруженных или собранных людей (hominibus armatis coactisve); но из этих двух ограничений первое было по понятиям тогдашнего правоведения необходимым условием пенального иска вообще, а второе имело основанием те же реальные условия тогдашней жизни, которые вызвали весь эдикт: так как самоуправства, против которых был направлен эдикт, совершались именно путем грубой силы, обусловливаемой или численностью виновников (coactis), или вооружением (armatis, причем виновником мог быть даже один), то естественно, что Лукулл ради большой вразумительности принял эти определения в свой эдикт.
Целесообразность Лукуллова эдикта доказывается тем, что его преемники удержали его; при императорах он с некоторыми изменениями был принят в постоянный эдикт и в таком виде сохранен нам в Дигестах (XLVII 8, 2). Таким образом, М. Туллий обратился к претору Метеллу (см. ниже) с иском на П. Фабия по эдикту Лукулла; претор назначил рекуператоров и дал им следующую формулу: Такие-то recuperatores sunto. Quantae pecuniae paret dolo malo familiae P. Fabii vi hominibus armatis coactisve damnum factum esse M. Tullio, tantae pecuniae quadruplum recuperatores P. Fabium M. Tullio condemnanto; si non paret, absolvunto (Keller 595; Voigt I 722). Поверенным истца был Цицерон, поверенным ответчика – Л. Квинкций; о ходе процесса сказано в примечаниях.
4. Что касается времени, когда была произнесена наша речь, то термином post quem является, разумеется, претура М. Лукулла в 76 г.; более точное определение дает § 39, в котором претором называется Метелл. Правда, praenomen не названо, но, помимо других улик (деятельность Квинкция), легкий намек на невольническую войну § 14 дает нам не только право ограничить число возможных преторов-Метеллов двумя братьями, которые занимали эту должность в 72 г. (Квинт) и 71 г. (Луций), но и решает вопрос, на мой взгляд, окончательно в пользу второго – того самого, который в 70 г. был наместником Сицилии и встречается поэтому не раз в речах против Верреса. <…>
Еще должен я заметить, что издание Müller’a, взятое в основу при переводе, именно для нашей речи неудовлетворительно. Издатель перепечатал, правда, слово в слово все argumentum упомянутого выше Huschke, не оговариваясь о том, что он пользуется чужим добром [впрочем, так же бесцеремонно заимствовал он и argumenta C. T. Zumpt’a к речам против Верреса] и не исправляя его даже в тех двух довольно существенных пунктах, в которых его исправил Keller; но он почему-то счел излишним принять прекрасные супплементы этого ученого, предоставляя читателю по-своему соединять бессвязные клочки нашей речи. В настоящий перевод приняты и эти супплементы, но в отличие от сохранившегося текста напечатаны курсивом. <…>
Примечания
Возможно, что смерть положила предел его карьере; все наши известия о нем относятся к семидесятым и, maximum, к шестидесятым годам. – Выражение Цицерона vir primarius L. Quinctius следует понимать без всякой иронии; это – обычная вежливость, вполне уместная по отношению к сенатору, который, сверх того, был рангом выше Цицерона (Квинкций был трибуницием, Цицерон – квесторием).
Конечно, Цицерон, объявлявший дело вполне ясным, не мог согласиться с этим взглядом; а так как упрекать судей было неловко, то он нападает на непосредственного виновника отсрочки – Л. Квинкция.
ЦИЦЕРОН
ИЗБРАННЫЕ АФОРИЗМЫ
«Природа наделила человека стремлением к познанию истины»
«Каждый человек – отражение своего внутреннего мира. Как человек мыслит, такой он и есть»
«Величайшая свобода порождает тиранию и несправедливейшее и тяжелейшее рабство»
«Больше всего превосходим мы животных только одним: что говорим между собою и что можем словами выражать свои чувства»
«Презренны те, которые, как говорится, ни себе, ни другим; в ком нет ни трудолюбия, ни усердия, ни заботливости»
«За вероломство и нравственную испорченность боги бессмертные обыкновенно сердятся и гневаются на людей »
«Что безнравственно, то, как бы оно ни скрывалось, все-таки не может никоим образом сделаться нравственным »
«Справедливость в вопросах доверия именуется добросовестностью »
«Ценить дороже то, что кажется полезным, чем то, что кажется нравственным, в высшей степени позорно »
«Ни один умный человек никогда не считал возможным верить предателю»
«Глупость, даже достигнув того, чего она жаждала, все же никогда не бывает удовлетворена этим»
«Плод богатства – обилие; признак обилия – до – вольство »
«Не быть жадным – уже богатство, не быть расточительным – доход»
«Есть ли что-нибудь более похожее на безумие, чем гнев?»
«Мы должны здраво обдумывать, что несет нам грядущий день»
«Глупости свойственно видеть чужие пороки, а о своих забывать »
«Храбрым помогает не только судьба, как поучает старинная поговорка, но гораздо более – разумное суждение »
«Малую цену имеет оружие вне страны, если нет благоразумия дома»
«Чтобы победить, следует приложить величайшее старание »
«Ничто так не ценится народом, как доброта»
«Размеры состояния определяются не величиною доходов, а привычками и образом жизни»
«Нужно уважать не хозяина по дому, а дом по хозяину»
«Из зол надо выбирать наименьшее»
«Есть разница между легкомыслием демагогов и натурой подлинно демократической»
«Ничто не сравнится в быстроте с душевной деятельностью»
«Ни водой, ни огнем мы не пользуемся так часто, как дружбой »
«Каждому больше всего подобает то, что больше всего ему свойственно »
«Юноше надлежит почитать старших по возрасту. Долг юноши – уважать старших»
«Слава есть согласная похвала хороших людей, неподкупный голос людей, правильно судящих о выдающейся добродетели »
«Каждому человеку свойственно ошибаться, но только глупцу свойственно упорствовать в своей ошибке»
«Наши предки всем делам предпосылали слова: да будет к добру, на благо, на счастье»
«Несправедливость достигается двумя способами: или насилием, или обманом»
«Свое благо ставить на втором плане после блага общественного»
Примечания
1
Поверенным (patronus) Невия был Кв. Гортенсий, но последнего поддерживали в качестве advocati много знатных и красноречивых ораторов, в том числе и старый Л. Марций Филипп.
2
См. сноски после речи. – Прим. ред.
3
«Самим делом» была actio pro socio, т. е. процесс о счетах Квинкция с Невием по делам товарищества; как мы видели, претор назначил до этой actio еще praejudicium о том, владел ли Невий имуществом Квинкция в продолжение 30 дней; проиграв это praejudicium, Квинкций запятнал бы свое честное имя. Неясно, впрочем, имел ли претор право не назначить praejudicium’а, коль скоро его требовал Невий.
4
На это Гортенсий мог ответить: так как самый факт уполномочения Невия претором Бурриеном не оспаривается Квинкцием, распоряжения же магистрата всегда предполагаются (praesumuntur) правильными, то обязанность представить доказательства неправильности Бурриенова приказа лежит на Квинкции, и последний вполне резонно был привлечен к sponsio. Цицерон, впрочем, до конца своей жизни возмущался торжеством формального права над нравственным.
5
Невий принадлежал к цеху глашатаев (praecones), обязанности которых были очень разнообразны. Они отчасти состояли на государственной службе и в качестве таковых были подчиненными магистратов; по их приказанию они созывали народ в собрание, читали законопредложения, призывали к голосованию и т. д.; на судах они призывали свидетелей и отпускали их, соответствуя в этом отношении нашим судебным приставам; за все это они получали жалованье. Но кроме того, они за известное вознаграждение служили и частным лицам, объявляли, идя по городу, громким голосом о пропаже вещей, или заведовали аукционами. Последнее было их главной деятельностью. Так как успех аукциона зависел значительно от популярности глашатая, то глашатаи, умевшие смешить народ шутками хотя бы на счет хозяев аукциона, охотнее всего приглашались последними; понятие о характере этих шуток дает нам заключение плавтовой комедии «Menaechmi». Таким образом, каждый такой praeco был по ремеслу балагуром; со временем глашатаи приобрели историческое право делать предметом своих шуток даже самых высокопоставленных лиц, и один из них, Граний (современник Мария), попал даже в историю за те колкости, которые он говорил могущественнейшим гражданам. Вообще глашатаи не пользовались общественным уважением, хотя и между ними могли быть симпатичные личности вроде того Мены, о приключении которого с важным консуляром Л. Филиппом Гораций так мило рассказывает в одном послании (I, 7, 46 сл.).
6
Арбитральный суд (arbitrium) отличается от суда в тесном смысле (judicium) тем, что в последнем спор шел об известном предмете (certum) и делом судьи (judex) было только решить вопрос, которой стороне он должен принадлежать. Напротив, в арбитральном суде судья (arbiter) должен был определить также и сумму, в которой могло быть выражено требование истца. В actiones pro socio предмет спора был incertum, так как именно вопрос о том, сколько причитается товарищу из общей прибыли, был спорным; они подлежали поэтому арбитральному суду.
7
Чтобы понять это, необходимо иметь в виду, что П. Квинкций должен был прибл. к концу 84 г. произвести уплату суммы, взятой его покойным братом в долг, очевидно, много лет назад, так как не только он сам, но и кредитор успели скончаться. Между тем вопрос об облегчении долговых обязательств сделался жгучим именно в течение последнего времени; в 88 г. Сулла издал т. н. lex unciaria, постановления которой нам неизвестны, и через два года консул Валерий Флакк, преемник Мария, издал новый закон, согласно которому должникам делалась скидка в целых 75 %. Этот закон должен был быть применен при уплате в 84 г. старинного долга; вот почему стоимость старого векселя не могла быть определена так просто. Храм Кастора находился на форуме; здесь имели свои конторы римские банкиры, которые вместе действительно составляли нечто, соответствующее нашей бирже.
8
Это со стороны Цицерона язвительный намек на промысел Невия. Вероятно, глашатаи на аукционах нередко – чтобы потешить публику на счет новичков-покупателей, которые обращались к ним как к хозяевам с жалобами об изъянах в том или другом купленном предмете, – великодушно им обещали непременно позаботиться о должном исправлении его.
9
Так кончился, следовательно, первый фазис этой actio pro socio, в котором – об этом следует помнить – Невий был истцом в арбитральном суде, а Квинкций – ответчиком. Так как Невий не мог добиться, чтобы incertum – т. е. сумма, которую товарищество должно было уплатить ему было оценено по его желанию, то он предпочел (если только это не фикция с его стороны с целью заставить Квинкция покинуть Рим) другой, несколько своеобразный способ, нередко практиковавшийся в эти тревожные времена, именно самоуправство; он завладел соответствующей частью земли, принадлежавшей фирме, и предоставил Квинкцию преследовать его судом – не арбитральным, конечно, а простым, так как дело шло уже о certum – захваченной Невием земле. При таком положении дел Квинкций был бы истцом, а Невий ответчиком и beatus possidens.
10
Все римские граждане – а таковыми были после окончания союзнической войны 89 г. все италийцы до реки По – были разделены на 35 избирательных округов (триб), причем каждый город был причислен к одному из них. Полное имя римского гражданина в официальном стиле непременно состояло из имени личного (напр. Marcus), родового (Tullius), отчества (Marci filius), трибы (Cornelia) и, если таковая имелась, фамилии (Cicero).
11
Vada (= «Броды») Volterrana – гавань в Этрурии (ныне Вадо близ Ливорно), в добрых 200 верстах от Рима.
12
Как можно предполагать по имени, этот Публиций был отпущенным на волю казенным рабом (servus publicus); цель путешествия этой достойной личности тоже приведена неспроста; при таких условиях замечание о близкой ее дружбе с Невием (perfamiliaris) довольно злобно.
13
По-нашему, около шести с половиной часов утра.
14
Преторский эдикт – утверждаемый каждым новым претором с изменениями по его усмо – трению – свод юридических постановлений, развитие, толкование и дополнение законов 12 таблиц.
15
Honoris causa – обычная формула извинения перед высокопоставленной личностью, имя которой произносилось при такой обстановке. Этот Г. Валерий Флакк, родной дядя того Флакка, которого позднее защищал Цицерон, был официально пропретором (наместником) Нарбонской Галлии в 83 г. и начальником тамошних римских войск; титул imperator он получил, по римским обычаям, от войска за удачную битву с галлами.
16
Это – та самая satisdatio judicatum solvi, которая через полтора года подала повод к praejudicium, в котором была произнесена наша речь; см. комментарии переводчика.
17
Бурриен своим приказом (decretum) уполномочил Невия завладеть имуществом Квинкция; но последний оспаривает правильность этого декрета, т. е. не признает, чтобы он был согласен с эдиктом, который преторы издавали на весь год вперед в общеобязательной форме.
18
См. комментарии переводчика и прим. 3.
19
Не забудем, что разбирательство по спонсионному иску было лишь praejudicium, за которым должна была следовать actio pro socio. Проиграв спонсию, Невий, естественно, ухудшал свое положение в главном деле; а так как спонсия была вызвана совершенно ненужным для самой actio требованием Невия, чтобы Квинкций, как человек сомнительной состоятельности, представил satisdatio iudicatum solvi, то Цицерон мог сказать, что алчность его ослепила.
20
Чтобы читатель не потерял нити рассуждения, напомним ему следующее. Цицерон в этой части своей probatio старается доказать, что Невий не имел никакого повода требовать от претора, чтобы тот дал ему missionem in bona P. Quinctii. Действительно, для того чтобы эта missio in bona была дана, должны быть налицо два факта: 1) лицо, требующее missionem in bona Quinctii, должно доказать, что Квинкций состоит его должником; 2) оно должно затем доказать, что Квинкций уклонился от явки к сроку для полюбовного разбирательства (vadimonium). В этой части Цицерон доказывает, что в данном случае нет налицо ни первого (§§ 37–47), ни второго (§§ 48–59) предположения. Что Невий не был кредитором Квинкция, это доказывается в только что прочитанных главах на следующем основании: 1) Невий в продолжение стольких месяцев не напоминал Квинкцию о долге и затем, напомнив, долго не заводил процесса (§§ 37–41); 2) он своим нынешним поведением доказывает фиктивность своего иска, так как он вместо того, чтобы прямо приступить к actio pro socio, потребовал предварительного суда относительно гражданской чести своего противника. Второй довод скорей рассчитан на эффект, так как с чисто юридической точки зрения Невий имел полное право требовать praejudicium’H. Что касается первого, то для нас не сразу ясно, в каком смысле следует понимать заявление Цицерона, что Квинкций не был должником Невия. Называя Квинкция, Цицерон, собственно, как видно из §§ 19 и 23, имеет в виду фирму. Фирма во всяком случае была должницей, так сказать, Невия, который вложил в общее предприятие свой капитал; это само по себе ясно и подтверждается, сверх того, свидетельством самого Цицерона (§ 12). Вследствие этого необходимо допустить, что Цицерон имеет в виду другие долговые обязательства фирмы по отношению к Невию, именно те, которые возникли на бумаге благодаря недобросовестному ведению Невием дел фирмы (§§ 13 и 14). Фактичность этих обязательств оспаривалась Квинкцием и должна была быть доказана Невием в предстоящей actio pro socio; пока Цицерон совершенно основательно замечает, что их фиктивность a priori доказывается упорным молчанием Невия в продолжение стольких месяцев, предъявлением иска как раз в ту минуту, когда Квинкций был в стесненном положении, и постоянными отсрочками разбирательства после того, как Невий убедился в решимости Квинкция не допустить ускоренной сделки. Все же и этот пункт имеет скорее нравственное значение, так как юридическое его решение было предметом предстоящей по окончании предварительного суда actionis pro socio. Гораздо важнее второй главный пункт, к которому теперь приступает Цицерон, – что Квинкций не уклонялся от разбирательства своего дела и что Невий, следовательно, не имел повода требовать missionem in bona.
21
По-видимому, писанные с дороги в Галлию и помеченные числом, ясно доказывающим alibi.
22
Они стояли на форуме, на открытом месте, куда охотно сходились гулять зимой.
23
Я в данном случае пропускаю слово discedere, которое сохраняет Миллер: мысль, что Квинкций, имея право на своей стороне, согласен проиграть дело (inferior discedere), кажется мне нелепой; Цицерон жалуется на то, что его клиента привлекли к sponsio praejudicialis на условиях, последствия которых описаны в §§ 8 и 33, не довольствуясь тем, что он и без того в самой actio pro socio, благодаря протекции, которой пользовался Невий, был поставлен в менее выгодные условия.
24
Второй довод Цицерона в пользу главного положения этой первой части – «Невий не имел повода требовать от претора missionem in bona, так как Квинкций, не назначивший вовсе Невию vadimoniumX не мог его deserere» – кажется нам неотразимым: весь вопрос в том, достаточно ли засвидетельствованы два факта: 1) что Квинкций уехал из Рима 29 янв., 2) что Невий сам, в разговоре с Квинкцием, назвал 5 февр. тем днем, когда последний будто бы назначил ему новый срок для vadimoniam^. Первый факт мог быть выяснен допросом свидетелей; что касается второго, то, так как разговор Невия с Квинкцием происходил, по-видимому, без свидетелей, доказанным он мог считаться только тогда, если Невий не отрекался от своих слов. Но, с другой стороны, Цицерон вряд ли мог бы (§ 59 и сл.) обращаться с Невием, как с convictas, если бы последний оспаривал его главное положение. Вероятно, поэтому, что он не оспаривал его – быть может, потому, что признал его еще раньше, когда значение такого признания еще не было ему ясно.
25
Как видно из § 25, резолюция претора Бурриена была дана в словах Sex. Naevio bona P. Quinctii ex edicto possidere licet; смысл этой формулы был тот, что в случае, если бы обстоятельства, на основании которых Невий требовал missionem in bona, не оказались бы согласными с предусмотренными в эдикте, ответственность за незаконное вступление во владение имуществом Квинкция падала всецело на Невия. Против такой резолюции Алфен, разумеется, не мог протестовать; своим протестом он бы признал, что эдикт дает Невию право на missionem in bona, между тем как, по его мнению, этого не было. Протестовать он мог только в том случае, если бы Невий вздумал на основании преторской резолюции приступить к описанию имения Квинкция; так он и сделал.
26
На каком основании требовал Невий от Алфена satisdationem judicatum solvi (§ 29)? Причина была, разумеется, другая, чем в нашей спонсии; здесь он требует залога от Квинкция, как от человека, имуществом которого он некогда владел, – тогда этой причины не существовало. Невий утверждал, что доверенный, защищающий отсутствующего доверителя, во всяком случае обязан дать satisdatio jud. s., Алфен – что он обязан дать ее только в том случае, если бы его доверитель, будучи налицо, тоже был обязан дать ее – т. е. в том случае, если его доверитель persona suspecta. Претор Бурриен мог, в случае если бы стороны настаивали на своем, назначить praejudicium по формуле Si paret Sex. Alfenum Sex. Naevio judicatum solvi satisdare debere (или non debere), привлекая к спонсии ту или другую сторону; тогда протестов бы не было. Но он предпочел решить дело собственной властью и согласился с требованием Невия. Тогда Алфен воспользовался крайним средством, которым римская конституция ограждала граждан от произвола магистратов, и обратился к трибунам. К слову заметим, что это был деликатный пункт; трибунская власть была ненавистна Сулле.
27
Конечно, против претора. Предъявляя интерцессию против приказа магистрата – только против магистратского приказа могла быть предъявлена интерцессия, а не, напр., против судебного приговора, постановляемого не магистратом, а присяжным судьей, – трибун объявлял этот приказ недействительным и обеспечивал тому, кто был обижен этим приказом, свое покровительство.
28
Марианцев, которые хозяйничали в Риме, пока Сулла воевал с Митридатом, от 87 до осени 83 г. – Опять щекотливый пункт.
29
Чтобы выставить своего противника человеком политически неблагонадежным, Невий утверждал, что он был марианцем, умалчивая о том, что он сам также принадлежал к партии Мария тогда, когда она была в силе, и изменил ей лишь после ее падения. Цицерон здесь беспощадно и с большим сарказмом обличает его лицемерие. Последняя фраза содержит намек на особого рода спорт, которому предавались изредка знатные молодые люди: они добровольно выступали на арене и вступали в бой на живот и смерть с заправскими гладиаторами. Понятно, что такие смелые дилетанты возбуждали много интереса и симпатии; но Невий, по Цицерону, был такой закоренелый демократ, что даже на арене аристократ не встречал с его стороны сочувствия, – причем полезно будет вспомнить, что публика очень усердно и страстно выражала свое сочувствие тому или другому из сражающихся гладиаторов.
30
По традиции non possedisse, что невозможно; это было темой третьей части, а во второй Цицерон обязался доказать Naevium possidere non potuisse. Так и пишу я в нашем месте, допуская после concedas маленький пробел, который можно восполнить приблизительно следующим образом: Quid, quod ne possedisti quidem? – Для читающих речь в подлиннике двусмысленность слов ex edicto представляет некоторое затруднение; во фразе ex edicto possidere non potuisse (II часть) эти слова имеют значение «статьи эдикта не давали тебе права вступить во владение»; во фразе ex edicto non possedisse (III часть) – «вступив во владение, ты вел себя не так, как это предписано в эдикте». Чтобы избегнуть этой двусмысленности, я в первой фразе перевожу ex edicto через «в силу, на основании эдикта»; во второй через «сообразно с эдиктом», там же, где двусмысленности быть не может, а равно и там, где требуются оба смысла, – через «по эдикту».
31
В этой второй части Цицерон доказывает, что условия, под которыми эдикт разрешает missionem in bona, не были налицо. С этой целью он читает соответствующее место эдикта; из четырех перечисленных в нем условий только два по своему характеру могут служить опорой Невию: qui fraudationis causa latitarit и qui absens judicio defensus non fuerit (§ 60). О первом Цицерон говорит только вскользь, о втором подробнее, доказывая, что Квинкций был защищаем своевременно (§§ 60–61), подобающим образом (§ 61) и вполне призванным к этому человеком (§ 62). Затем он опровергает два положения Невия, доказывающие будто бы недостаточность или фиктивность защиты: 1) Алфен отказался внести satisdatio judicatum solvi (§§ 63–68) и 2) Алфен был марианцем, что делало борьбу с ним в те времена невозможной (§§ 69–70) и заключает маленькой peroratio чисто риторического характера (§§ 71–73). – Самым трудным был тут вопрос об отказе Алфена в satisdatio; – Гортенсий мог ответить прибл. следующее: так как по эдикту доверенный, защищающий своего отсутствующего доверителя, обязан внести satisdatio (что следовало доказать), то Алфен, отказывая в таковой, недостаточно защищал Квинкция; следовательно, Квинкций был indefensus. Интерцессия трибуна могла спасти Квинкция от практических последствий этого обстоятельства, но не могла изменить юридического характера недостаточности защиты – даже если бы она состоялась; на деле же трибун не отменил декрета Бурриена, а только отсрочил его действие до приезда Квинкция.
32
Надеемся, к чести Квинкция, что такое некрасивое обогащение товарищества на счет наследников его друга Алфена, павшего жертвой проскрипции, состоялось без его ведома. А впрочем, этот пункт вполне убедителен; по римскому праву с конкурсом одного socius’a сама societas считается ipso jure расторгнутой.
33
Это – тот самый актер Q. Roscius, за которого Цицерон произнес третью речь.
34
Читатель понял, конечно, что мимическое искусство не пользовалось в Риме уважением; Цицерон и в этом отношении был выше предрассудков своего времени.
35
Римская миля (mille passuum) – приблизительно полторы версты.
36
Чтобы уравнять официальный лунный год республиканского календаря (в 355 дней) с солнечным, римляне через каждые 2 года после 23 февраля вставляли попеременно 22 или 23 дня, которые вместе с остальными 5 днями февраля образовали т. н. mensis intercalaris.
37
Галльское племя, жившее близ Лиона.
38
Я отступаю от чтения традиции si nemo recusaret, которое дает смысл прямо противоположный требуемому; мы ожидали бы слова вроде existeret или compareret.
39
Т. е. «я не имел никакой надобности считаться с этой возможностью, так как был уверен, что претор даст требуемый приказ». Этим Невий защищается от обвинения в temeritas; так как степень его субъективной уверенности не поддается юридическому определению, то Цицерон оставляет в стороне это обвинение и – отметив мимоходом, что обвинение в скаредном корыстолюбии остается в силе, – доказывает, что даже после преторского приказа такое насилие противозаконно.
40
Тяжущимся на суде было дозволено давать в своих речах более или менее нелестные характеристики своих противников на основании их прежней жизни. Как видно из этого места, Невий воспользовался этим правом в достаточной мере, умалчивая о бревне в собственному глазу.
41
Я вернулся к чтению всех рукописей omnes ejectos esse, так как принятая в изданиях конъектура ejectos non esse кажется мне основанной на недоразумении. По эдикту, Невий должен был quod ibidem recte custodire posset, id ibidem custodire (§ 84); стало быть, оставляя частных рабов Квинкция в поместье, которым он завладел, Невий повиновался эдикту; напротив, изгоняя их вместе с их господином, он оставлял их во владении последнего и этим поступал неправильно и с точки зрения эдикта, и с точки зрения opinionis hominum. Таким образом, издатели, печатающие ejectos non esse, заставляют Цицерона противоречить самому себе.
42
Новый намек на профессию Невия. Галлоний был глашатаем гракховых времен и прославился своей распутной жизнью, будучи, впрочем, как видно из нашего места, добрым малым.
43
По традиции si fas est respirare P. Quinctium… Последнее слово кажется мне испорченным, так как оно создает тавтологию; требуется мысль: «если кто-либо вообще может жить вопреки Невию, то и Квинкций может быть спасен». Я пишу поэтому quemquam. В следующей фразе я вопреки авторитету Мадвига возвращаюсь к рукописному чтению te defendente (вместо me def.).
44
Выше приведены те возражения, которые по существу дела и с точки зрения формального права мог сделать Г ортенсий. Что касается вердикта Г. Аквилия, то с точки зрения формального права решающим было то обстоятельство, что Невий согласился с предложением Алфена, чтобы дело было отложено до прибытия Квинкция (§ 29); таким образом, если даже missio in bona по декрету претора Бурриена была правильна (решить это трудно, так как не доказано, что долговые обязательства сами по себе могли служить достаточным основанием для такой missio in bona, и подавно не доказано, что доверенный должен был во всяком случае внести satisdatio judicata solvi, то все-таки сам Невий отказался от последствий, которые она могла иметь, не дождавшись срока, после которого она приобретала давность. С другой стороны, нравственное право подавно за Квинкция; так как до конкурса дело не дошло и Квинкций остался собственником довольно крупного имения, то было бы странно применять к нему постановление эдикта, касающееся лиц сомнительной состоятельности (personae suspectae). В силу всего этого вероятно, что судья согласился с Цицероном и что Квинкций выиграл спонсию).
45
Здесь и далее прим. переводчика.
46
Начало речи потеряно, именно exordium, partitio и начало первой части probationis (narratio, обыкновенно следующая за exordium, в этой речи соединена со второй частью probationis, как это доказал Puchta). Как видно из того, что говорится ниже, Цицерон разделил свою probatio на две части: в первой он доказывал, что Фанний не имел формального права считать себя кредитором Росция на сумму первоначально 100 000, ныне же 50 000 сестерциев; во второй – что он не имел и нравственного права. Формальное право само по себе могло быть приобретено Фаннием тремя способами: 1) путем ссуды означенной суммы Фаннием Росцию (pecunia adnimerata). Этот путь был опровергнут Цицероном в потерянной части речи; 2) путем письменного обязательства Росция – в причины которого суд не входил, – выраженного занесением означенной суммы в расходную книгу Фанния с разрешения Росция (pecunia expensa lata). Об этом пункте Цицерон говорит здесь; 3) путем словесного обещания Росция – в присутствии свидетелей – уплатить означенную сумму Фаннию (pecunia stipulata). К этому пункту оратор переходит в § 13.
47
Кассовая книга римского коммерсанта (tabulae или codex) распадалась, как это принято и ныне, на два отделения: accepti (кредит) и expensi (дебет); внесение известной суммы под именем Росция в expensi было равносильно подписанию Росцием векселя на эту сумму. Ручательством за добросовестное ведение коммерсантом этой книги служила громадная ответственность, которой он подвергался в случае малейшего подлога в ней. Фанний имел бы поэтому полное право представить свою книгу в качестве юридического доказательства; но такое же право имел бы и Цицерон оспаривать ее доказательность указанием 1) на кассовую книгу Росция, 2) на сомнительную добросовестность Фанния (о ней, кажется, была речь в потерянных §§). – Это рассуждение, впрочем (т. е. §§ 1 и 2), юридически бесцельно, так как в книге Фанния мнимый долг Росция записан не был и предъявлять ее поэтому Фаннию не было надобности; предъявить он собирался свой дневник. Значение этих двух §§ чисто риторическое; оратор хочет сказать: если даже кассовая книга Фанния не заслуживала бы доверия, то что сказать о его дневнике?
48
Речь идет, по-видимому, о неправильном переводе. Допустим, что A и B состоят должниками банкира C; по просьбе A этот последний заносит в свою книгу сумму, которую ему должен A, под именем B, так что выходит, будто A уплатил эту сумму B с тем, чтобы B был отныне должником C и за себя, и за A.
49
Перпенна был заседателем, Сатурий – поверенным истца; для чего требовались их книги – сказать мы не можем.
50
В буквальном смысле, т. е. не вписана in ordinem в кассовую книгу.
51
В дневнике (adversaria) хозяева заносили свои ежедневные приходы и расходы; по истечении каждого месяца его статьи переписывались в определенном порядке в кассовую книгу (codex). Так как официальное значение имела – преимущественно, если не исключительно – эта последняя, то для контроля и вообще в случае надобности предъявляли ее; вот почему Фанний утверждает, что не занес Росциева долга из дневника в книгу для того, чтобы не давать ему огласки. На самом деле он не сделал этого потому, что обязательство Росция уплатить эти 100 000 сест. было чисто условного характера. Впрочем, мы не знаем, насколько прав Цицерон, утверждая, что дневник не имел как документ ровно никакого значения; быть может, как полагает V. Bethmann-Hollweg, в тогдашней юриспруденции этот вопрос считался спорным.
52
По моей поправке. В традиции quod etiam apud omnis; но 1) этот оборот сам по себе из странных, и 2) не может же omnibus противополагаться judex. Я пишу apud dominos; антитеза здесь такая же, как и § 4 ex.
53
Это, вероятно, тот самый Г. Кальпурний Пизон, который был претором в 70-м и консулом в 67 г.; в качестве проконсула Нарбонской Галлии он подавил восстание аллоброгов. До конца своей жизни он упорно отстаивал интересы аристократов, чем не раз навлекал на себя гнев народа и его предводителей, главным образом Корнелия и Клодия. Ср. о нем Drumann’H II стр. 92 сл.
54
Об этой condictio certi и о сопряженной с ней sponsio tertia parte сказано в комментариях переводчика.
55
В этом месте много темного. В подлиннике: quid ita de hac pecunia… compromissum feceris, arbitrum sumpseris. Слова compr. fec. оставлены без перевода ввиду трудности определить их значение в нашем месте. Мне кажется, что ввиду невозможности понимать их в обычном значении «третейского суда» (второй процесс был разобран арбитральным судом) или в значении стипулации (арбитральный суд как bonae fidei actio таковой не допускал) можно отнести их к состоявшемуся по предложению арбитра между сторонами соглашению. – Решительно темными остаются слова tabularum fide здесь и в § 13, так как tabulae во втором процессе не играли никакой роли. Но вообще странно, что Цицерон вменяет Фаннию в вину выбор для настоящего процесса не арбитрального суда pro socio, а condictionis certi; см. комментарии переводчика.
56
По традиции qui cum de hac pecunia… arbitrum sumpsit, judicavit sibi pecuniam non deberi. Это нелепость; недостает главного слова, которое я и дополняю: judicavit certam sibi pecuniam non deberi (или hanc sibi pec., ср. § 9).
57
В качестве advocati ответчика.
58
Для «строго законного суда» (judicium legitimum), каким был настоящий согласно формуле, дальнейшие доводы Цицерона были не нужны, так как они имели основанием не strictum jus, a aequitas; именно поэтому они были бы нужны для арбитрального и еще более для не связанного никакими формальностями третейского суда. Последний Цицерон, по-видимому, разумеет под officia domestica. Понятно, что человек с темпераментом Цицерона не мог оставить своего клиента под подозрением, будто за него только формальное, а не нравственное право.
59
Очень типичная фигура в сохранившейся нам комедии Плавта «Pseudulus».
60
По-видимому, танцовщица.
61
Я позволил себе ради игры слов употребить распространенную, хотя собственно неправильную форму. По латыни каламбур выходит лучше: eodem tempore et gestum et animam ageres. – Цицерон хочет здесь сказать, что Росций давно отказался от гонорара за свою игру; будучи богатым человеком, он выступал ради своего удовольствия.
62
Тот же упрек, как и выше §§ 10–13.
63
По чтению Мануция proprium erat judicium. Сверх того, мне кажется, что слова judicium и arbitrium должны поменяться местами.
64
Здесь в рукописях пропуск, вследствие сего следующее и без того трудное и темное место делается еще темнее. Восполнение пропуска зависит от понимания слов tabulas habet и т. д. Ясно, что под tabulae следует разуметь только протокол pactionis, закончившей второй процесс, и что предъявить этот протокол должен был Фанний; следует поэтому или трижды изменить habet в habes, или допустить, что оратор обращается здесь к Сатурию, и сообразно с этим дополнить… judicasti. – Pergit tamen Saturius, ait Roscium tunc quoque, ne arbitrio condemnaretur, fecisse cum isto pactionem. Смысл: вовсе не доказано, говорит Сатурий, что Фанний не мог бы добиться осуждения Росция арбитральным судом; еще тогда (т. е. во втором процессе) он избежал этого осуждения только тем, что вступил с ним в соглашение. Но так как Фанний благоразумно не предъявил протокола этого соглашения (из которого суд бы узнал, что обещание Росция уплатить Фаннию 100 000 сест. было дано в условной форме), то Цицерон представляет его в самом невыгодном для Фанния свете.
65
Обе цифры по исправлению Моммзена (Hermes XX, 317).
66
Отсюда мы видим – что, впрочем, явствует и из следующего §, – что Панург уже начал свою карьеру. За сколько представлений получил он 100 000, – не знаем, но, по-видимому, за целую серию. Эти деньги получили его господа; сам раб за хорошую игру получал особую награду, которая составляла его pecunium, его личную собственность.
67
Город в Этрурии, ныне Corneto.
68
Это место – одно из немногих хронологических данных, которые мы находим в нашей речи. Под rei publicae calamitates, вследствие которых omnium possessiones erant incertae и цены на земельную собственность пали, можно разуметь или проскрипцию Суллы в 81 г., или великую невольническую войну в 73–71 гг. (Drumann).
69
Здесь Цицерон доказывает, что Росций вступил в соглашение с Флавием только относительно своей половины причитающегося товариществу от Флавия вознаграждения. Относительно права Росция заключить такую одностороннюю сделку не могло быть сомнения; «ни товарищество Росция с Фаннием, ни то обстоятельство, что Фанний был cognitor и dominus litis, не мешало Росцию свободно располагать своей долей». Что так было на самом деле, это Цицерон доказывает следующим образом: 1) Флавий не потребовал от Росция satisdationem neminem amplius petiturum, и Росций не дал ее (§§ 3537); 2) Фанний сам признал свои претензии к Флавию неудовлетворенными, заключив с Росцием pactionem «quod a Flavio abstuler etc.», и этим косвенно признал сделку Росция с Флавием касающейся лично его, Росция (§§ 37–39); 3) Фанний признал это еще более тем, что действительно предъявил к Флавию иск (= третий процесс) и, выиграв его, заставил его уплатить себе 100 000 сест. (§§ 39–51).
70
Так как сделка Росция с Флавием совпала с первым процессом, а соглашение его с Фаннием было результатом второго, то эти две цифры определяют промежуток времени между первым, вторым и четвертым процессами. Правда, что первая и более важная основана на конъектуре (IV annis, вм. XV annis); но так как второй процесс по существу дела должен был последовать быстро за упомянутой сделкой и так как вторая цифра, будучи сохранена прописью (triennium), более достоверна, то эта конъектура может считаться несомненной. Мы получаем тогда следующие две возможности: 1) первый процесс 81–80 гг., второй 80–79 гг., четвертый (наш) 77–76 гг.; 2) первый 73–71 гг., второй 72–70 гг., четвертый 69–67 гг. (вернее, 69–68, так как в 67 г. Пизон был консулом).
71
Цифра дана по рукописям. См. комментарии переводчика.
72
Так понимает это место Rudorff, Röm. Rechtgeschichte II, 269; тем не менее я должен сознаться, что мне оно непонятно.
73
Это, по мнению многих, третья хронологическая данная; Клувий, римский всадник, был судьей в третьем процессе; следовательно, говорит, напр., Drumann, третий процесс состоялся после Lex Aurelia judiciaria, возвратившей отчасти всадникам суды, т. е. после 70 г. <.. > Ныне признано, что leges judiciariae касались присяжных вообще и что разницы между гражданским и уголовным судопроизводством они не делали. Тем не менее я не думаю, чтобы это место заставляло нас отнести нашу речь к 68 г.; ни здесь, ни в следующих §§ Цицерон не употребил ни одного выражения, которое бы доказывало, что Клувий был судьей в judicium legitimum или в арбитральном суде; ничто не мешает допустить, что он был третейским судьей (arbiter ex compromisso), а таковым мог быть во всякое время всякий гражданин.
74
Это выражение (adulescentia) во всяком случае более уместно в устах 30-летнего, чем почти 40-летнего человека; вот почему ceteris paribus более вероятно, что наша речь была произнесена в 76 г.
75
Первая уплата была произведена вскоре после второго процесса, см. комментарии переводчика.
76
Это – единственный серьезный пункт в речи Сатурия. Цицерон опровергает его следующими тремя доводами: 1) что если бы socius то, что он требует от противника товарищества, требовал ipso jure от имени товарищества, то не было бы никакого основания назначать его cognitor’ом; 2) что дела по товариществам – полная аналогия делам по наследствам; 3) что не было бы никакой надобности во втором процессе обязывать Фанния поделиться с Росцием тем, что он получил бы (в третьем процессе) от Флавия, если бы, как выходит из слов Сатурия, такая обязанность существовала ipso jure. – По последним двум пунктам Сатурий мог возразить: 2) что отношения сонаследников друг к другу основаны на strictum jus, отношения товарищей на bona fides; 3) что в то время, когда Росций заключал сделку с Флавием, societas еще была в силе, в то время, напротив, когда Фанний дал обязательство Росцию, она более не существовала. Первый пункт и так мало убедителен. – Главным было то обстоятельство, что поступок Росция, если он был и неправильным, был уже разобран во втором процессе и поэтому обсуждению в этом четвертом не подлежал; это и было, вероятно, замечено Цицероном в потерянной части речи.
