Я хотела бы, чтобы меня положили лицом в землю, а смотровое окошко было напротив ягодиц, тогда все бы прощались со мной, глядя на дырку в моей заднице – ведь все проблемы были в ней.
То, что мы просыпаемся каждый день, и не важно, с каким трудом, – для них достаточное доказательство того, что у нас все хорошо: три волхва вновь садятся в седло, хотя седло давно развалилось, и мы стираем кожу о жесткую шерсть скакунов.
Осторожно улыбаюсь, очень быстро, потому что, если долго улыбаешься, мать начинает пристально смотреть на тебя, пока уголки рта снова не опустятся. Здесь больше не из-за чего улыбаться.
Я единственная в своем классе, кто еще не сдал плавание, потому что столбенею перед зачетом «проплыть сквозь прорубь»: это важное умение, потому что в деревне зимы суровые и безрадостные.
Мать затягивает пояс халата, выходит из гостиной и тянет за собой пылесос за шланг – словно водит по дому послушную собаку на поводке целыми днями. Иногда я завидую этому уродливому синему зверю, с которым она, кажется, бывает чаще, чем с собственными детьми. Я вижу, как в конце недели она с любовью чистит его живот и кладет внутрь новый мешок для мусора. В то время как мой вот-вот взорвется.
Я поскорее передаю его Оббе, прежде чем он не испортил атмосферу вопросом, о чем я думала. Он начнет перечислять всех мальчиков со школьного двора, хотя у того мальчика, о котором я думаю чаще всего, есть только мемориальная дощечка там, где он всегда ставил велосипед.
Я смотрела на него и думала: это не отец, это какой-то незнакомец, с которым мы отправимся жить под одной крышей, но он теряет свой свет, когда все вокруг начинает сиять вновь. Поэтому нам приходится оставаться в темноте – чтобы отец выделялся.
всегда прихожу с миром, хотя иногда хочу прийти с войной и похоронить ее так же, как иногда хороню сломанную игрушку в огороде среди красного лука рядом с однокрылым ангелом. Хотя я знаю – чтобы похоронить юность, нам стоило бы иметь семью получше:
