Оглавление

«…Мы с Лермонтовым не писатели,

Мы с Лермонтовым — офицеры».

Лев Николаевич Толстой.

— Вашбродие, гроза будет, — сказал седоусый казак Аким.

Я взглянул на небо. Чистое — ни облачка.

— Да с чего ты взял? — не поверил я.

— Плечо простреленное ломит — верный знак. Поторапливаться надо.

— Да куда тут! — оглянулся я.

Поднимая серо-жёлтую пыль, за нами по дороге тащился поезд из громоздких экипажей. На задках еле умещались короба и дорожные кофры. Измученные кучера, заморенные лошади, натужно скрипели колёса. Поезд сопровождали казаки Ставропольского войска: гнедые поджарые кони; на пиках зелёные флажки; черкески серые от пыли. Караван направлялся в Пятигорск. Страждущие ехали подлечиться на горячих водах.

— Да тут трохи осталось. Лошадки выдержат, — уговаривал меня Аким.

Я дал шпоры. Усталый конь недовольно всхрапнул, но нехотя перешёл на рысь.

Акима мне приставили ординарцем в главном штабе Кавказской линии в Ставрополе. Есаул уверял, что казак бывалый, опытный. Стреляет без промаху. Горы знает, что родную хату. А главное — чует черкеса за версту. С таким не пропадёшь.

— Где воевал? — спросил я его.

— Где токмо не воевал, — ответил он мне.

— У генерала Галафеева?

— А как же. На реке Валерике ранен. Да я вас помню. Вы тогда в отряде Дорохова были.

Несмотря на летнюю жару, на Аким длиннополая темно-синей черкеска, на голове кудрявая папаха. Побывавшая в боях шашка с костяной рукоятью висела на боку. За спиной в холщовом чехле перекинут черкесский карабин с коротким прикладом.

Солнце пекло нещадно, будто в прикаспийских степях. У меня из-под фуражки на виски стекали горячие струйки. Я обтирался платком, отчего белоснежный французский батист вскоре стал серым. Лошадь подо мной вся изошлась потом и страшно смердела. Косила в сторону весело журчащего Подкумка. Настырные оводы жужжащим роем кружили над головой, — вот напасть! Поскорее бы обогнуть отроги Машука. Там и Пятигорск с долгожданным отдыхом.

От Ставропольской крепости ехали вторые сутки по укатанной дороге. По обеим сторонам степь без конца и края. Трава чуть ли не в человеческий рост. От аромата разнотравья голова кружилась. Но эта жара…. И пыль. Пыль забивалась в нос, противно скрипела на зубах, сушила глаза.

Вчера заночевали в станице Георгиевской, которая стоит на полпути от Ставрополя до Пятигорска. Хорошо, что не на постоялом дворе с ненасытными клопами и тараканами в каше. У Акима кум нашёлся. Нас пустили в казацкую хату. Накормили наваристыми щами. Для меня постелили перину. Хозяйка даже выстирала и высушила моё исподнее, — дай Бог ей здоровья. Утром вновь в путь. По настоянию Акима, в Георгиевской армейское седло сменил на казацкое, широкое и гладкое. И правильно сделал, иначе бы зад натёр до мозолей.

От Георгиевской уже видны были три далёкие синеватые вершины Бештау. А дальше, едва заметный, словно призрачное облачко, двуглавый Эльбрус.

— Надо было самим добираться, а не с поездом, — посетовал я. — Давно бы в Пятигорске были.

— Не, вашбродие, — мотнул головой казак. — Не спокойно нонче. Абреки так и шастают. Говорят, на прошлой неделе охфицерика прирезали. Вот, так, решил один ехать… Царство ему небесное.

— Да ты дрейфишь? — усмехнулся я.

— Да не в жисть! Чего, это, я дрейфю? — даже не обиделся казак. — За вас переживаю. Говорил вам: наденьте черкеску или, хотя бы, эполеты снимите. Красуетесь в мундире. Абреки прежде всего охфицеров бьют. Вот, засядет стрелок в скалах, и вас в первую голову сшибёт.

— Брось пугать, Аким. Что я, первый день на Кавказе? Я русский офицер и не буду под черкеской прятаться.

Казак насупился. Поправил папаху, сползшую на глаза, и пробурчал:

— Гроза будет.

***

Наконец добрались до пикета. Трое конных казаков с длинными пиками приветствовали нас. Моя лошадь, учуяв конец пути, пошла шибче. Появились низкие мазанки с соломенными крышами и крохотными окошками. Станица Кабардинская, узнал я. Здесь селились отставные солдаты. С одной стороны над дорогой нависла серая скала, с другой — открылся обрыв. Внизу всё так же весело журчал Подкумок. Девчонки, босоногие, в белых кофтах и серых юбках подбегали к нам, кричали, приняв меня за курортника: «Господин офицер, есть квартирка порожняя, недорого». Показалась в долине Константиногорская крепость с земляными батареями. Рядом солдатская слобода. За слободой низенькие постройки мастерских делового двора, воловий двор, карантин…

Ещё поворот и на пологом склоне Машука, среди густых, ухоженных садов рассыпались белые приветливые домики Пятигорска. Я с облегчением выдохнул. Аким скинул папаху и перекрестился на купол местной часовенки.

При въезде в город красовался большой каменный особняк главного врача местечка — Конради. Чуть поодаль величественно стоял дом с колоннами, где находилась почтовая станция. А дальше открывался вид на центральную аллею с красивыми домами, купальнями, беседками. Особо выделялась казённая ресторация: белые стены, высокие окна, фронтон, подобно древнегреческому.

Мы подъехали к дому для неимущих офицеров. Фасад отделан местным серым камнем. Здесь же располагалась комендатура и конюшня. К нам кинулись босоногие казачата. Я выбрал самого старшего, лет двенадцати. Вручил ему медный пятак.

— Как звать?

— Прошка!

— Коня расседлай. Дай остыть, потом сведи на речку.

— Сделаем, вашбродие! — ответил Прошка, принимая у меня уздечку.

Я размял затекшие ноги. Ну и жара! Воздух, бут-то застыл. Точно — гроза будет. У меня вся блуза взмокла и противно липла к телу. Да и разило от меня не лучше, чем от моей лошади.

— Аким, — окликнул я казака. — Прибудет мой багаж, занеси в комендатуру.

— Вам здесь комнату снять? — кивнул он в сторону дома неимущих офицеров, — или в Кабардинской подсмотреть?

— Я бы в городе хотел найти что-нибудь приличное.

— Сейчас самое лето. В городе все квартиры заняты, — предупредил казак.

— Прошка! — окликнул я парнишку.

— Ась, вашбродие!

— Не знаешь, квартирку где можно отыскать почище?

— Спросите у генеральши Мерлини. От неё вчерась семейство купца Сидоркина съехало.

— Слышал, Аким? Скажи: для штабс-капитана Арсеньева. Она должна меня помнить. А я пока к друзьям наведаюсь. Схожу к генералу Верзилину.

— Так, он нонче в Варшаву отъехал, — сообщил Прошка.

— Я не к нему самому, к его квартирантам.

— Вашбродие, — недовольно покачал головой казак. — Вы бы хоть платье почистили, да сапоги…. Как дамы генеральские вас в таком виде приметят? Ой, и лицо у вас всё в подтёках…. Умыться бы.

— Ничего, там и умоюсь, — устало отмахнулся я и быстро зашагал по центральному бульвару, где по обочинам приятно шелестели листвой молоденькие липки. Не терпелось увидеть друзей, обменяться новостями, побалагурить…

В Ставрополе я узнал, что Лермонтов прибыл в Пятигорск с Алексеем Столыпиным-Монго. Помимо родства их связывала крепкая дружба. Хотя они внешне очень отличались друг от друга. Лермонтов невысок, приземист, немного сутулый, лицом не вышел. Монго — тот наоборот: высокий красавец. Он выглядел элегантно, что в армейском мундире, что в штатском платье. В битве у Валерики был тяжело ранен, но быстро поправился. Знал я, что Корнет Глебов здесь. Чудный, черноглазый юноша. Храбрый офицер и хороший товарищ. Ему так же досталось в битве у Валерике. Мартынова я давно не видел. Слышал, что он очень изменился. Князь Трубецкой…. С ним лучше не пить. Если в шумной весёлой компании увидишь Трубецкова, ждите происшествия. Он обязательно выдумает какую-нибудь штуку, после которой окажется под арестом, и вы вместе с ним.

Как же прекрасен был этот молодой курортный городок. Чистый, зелёный, в окружении синеватых гор. И дышится здесь легко, несмотря на пекло и непривычный серный дух от горячих источников. Я свернул с центрального бульвара и поднялся к улочке с небольшими одноэтажными домами, ничем не напоминавшими чопорные особняки Петербурга или разбитные терема Москвы. Провинция — и есть провинция: маленькие окошки, низкие заборчики, тенистые веранды, увитые лозой, цветущие палисадники.

Подойдя к дому майора Чилаева, я уловил запах ладана. Услышал, как поп где-то в доме читает заупокойную. Стало тоскливо и тревожно на душе: кто-то окончил свой земной путь.

Тут я увидел Назимова, идущего мне навстречу. В свои сорок, он выглядел на все пятьдесят после сибирской ссылки. Лицо суровое, глаза строгие, усы седые. На нём серый солдатский сюртук Кабардинского полка. Слегка прихрамывал, но шагал твердо. Старый вояка. В юности оказался замешан в Декабрьском бунте, за что был сослан в Сибирь на вечное поселение. Брат его, в тот декабрьский злополучный день оказался на другой стороне: стоял за наследника Николая, находясь в рядах лейб-гвардии Саперного батальона. После он вымолил у царя прощение для Назимова. Проведя двенадцать лет на каторге, Назимов был отправлен солдатом на Кавказ. В стычках с горцами проявил отвагу и находчивость, благодаря чему нынче произведён в унтер-офицеры.

— Михаил Александрович! — обрадовался я.

— Серёжа! Арсеньев! Ты ли это? — кинулся он меня обнимать. — Да по каким же делам?

— В Ставрополь приказы доставил из Петербурга. Вот, взял два дня отпуска, — сразу сюда. Хотел увидеться с Манго и Мишей. Говорят, Дорохов тоже здесь. Как он?

Назимов переменился в лице, помрачнел.

— Их нет.

— А что там, в доме? Кто-то умер?

— У майора Чилаева дочка умерла.

— Как, дочка? Он же, насколько помню, бездетный.

— Кто-то им подкидыша оставил. Девочку. Утром жена его вышла за молоком, а на пороге корзинка с младенцем. Нарекли Марией. А нынче она умерла. Махонькая такая… жалко.

— Господи! — я снял фуражку, перекрестился. — Надо зайти….

— Постой, Сергей, — Назимов схватил меня за рукав. — Сердце у меня не на месте. Беду чувствую. Тебе надо их угомонить.

— Кого? — не понял я.

— Ты же их хорошо знаешь. Они тебя послушаются. Я пытался…. Да все пытались…. Князь Васильчиков пытался… Дорохов требовал от них примирения… Но они сцепились, словно враги кровные…. И всё из-за глупости какой-то…

— Погодите! Объясните толком: что случилось? — не мог я ничего понять из его отрывистых фраз.

— Мартынов с Лермонтовым стреляются, — выдал он неожиданно.

— Кто? — не совсем понял я. — Что за ерунда? Если это шутка, то неуместная.

— Да какая к чёрту шутка! Говорю же тебе: драться удумали! — Назимов побагровел.

— С чего им стреляться? Да как вообще это возможно?

— Вот так! Поссорились из-за пустяка. Остановить их надо. Чувствую — беда рядом.

— Постойте, Михаил Алексеевич… Какого лешего! Мартынов с Лермонтовым — друзья до гроба. Да они с юнкерской школы вечно вместе…. Не верю!

— Знаю я, что друзьями были, да вот, что-то в них надломилось. Езжайте! Ради всех святых! Разведите их. Я не шучу. Поторопитесь. Они в Шотландке должны встретиться, в ресторации у Рошки. Уже место для дуэли назначено.

Назимова я знал хорошо. Он — точно не из шутников, и коль чует беду — ему надо верить.

Я бросился обратно к комендатуре. Акима нигде нет.

— Прошка! — закричал я.

Из конюшни выглянула белобрысая голова.

— Коня расседлал?

— Ага, — кивнул он.

— Седлай обратно. Мне срочно ехать надо.

— Не можно, вашбродие. Ваш конь ногу переднюю сбил. Перековать треба.

Этого ещё не хватало!

— Где другую взять? Найди мне лошадь! — потребовал я.

— Так, вон, у коновязи три стоят.

— Чьи?

— Посыльных казаков, — ответил мальчишка. — У есаула спросите, да берите любую.

Через минуту я скакал во весь опор в сторону немецкой колонии, прозванной Шотландкой. Не люблю казацких лошадей. Они норовистые, упрямые, хоть и к горам привыкшие. Эта всё порывалась укусить меня за колено.

— Уймись! — покрикивал я на животину, дергая повод.

Всё никак не мог поверить: как такое вообще могло произойти? С чего вдруг? Мартынов всегда спокойный, выдержанный. Лермонтова любил, как родного брата… Сколько раз Мишель гостил у него в Москве. И в юнкерской школе вечно вместе. Ерунда какая-то. Ну, было в Мартынове придури немного. Так тут, на войне у любого свои бесы наружу лезут. Но чтобы до дуэли дошло… Михаил, тот бывает остёр на язык. Что-нибудь может взболтнуть эдакое, обидное, но всегда потом пытается загладить вину, всегда извинится….

В Шотландке на веранде ресторации у Рошке я заметил Льва Пушкина в тёмно-синем мундире Гребенского казачьего полка. Он вальяжно сидел за столиком и попивал чай. Ветер играл его смоляными кудрями.

— Серж! — удивился он. — Как хорошо, что вы приехали. Мы тут вечер затеяли. Вы присоединитесь? Расскажите последние новости из Петербурга.

— Где все? — крикнул я.

— Что с вами? — Он поднялся. — У вас такой взволнованный вид… Горцы напали на Пятигорск?

— Не до шуток, Лев Сергеевич. Где они? Мне Назимов всё рассказал.

— Вы о Мартынове с Лермонтовым? Успокойтесь, Серж. Всего лишь — пробочная дуэль. Бахнут в воздух, обнимутся и пойдут пить шампанское. Кстати, вон и шампанское несут, — указал он в сторону буфета.

— И все же?

— Туда поехали — кивнул Пушкин на дорогу, круто взбиравшуюся по склону Машука. — Знаете где Перкалиева скала?

Я повернул упиравшуюся лошадь и погнал её в гору.

— Поторопите их! — кричал мне в след Пушкин. — Уже столы накрыли.

Вдруг промелькнула успокаивающая мысль: пробочная дуэль? Может зря я переживаю? Себя извожу, лошадь мучаю. Но Назимов! Он просто так паниковать не будет. Он чувствует беду. Я был свидетелем, как Назимов предвидел ночные нападения горцев или чуял засады на пути. Тревога от него передалась мне.

Из-за гор показалась тёмная туча. Эхом заметался раскат далёкого грома. Ветер рванул по верхушкам деревьев. Издалека я увидел лошадей, привязанных к хлипкой раките, а чуть выше несколько фигур. Две из них в белых рубахах стояли на расстоянии двадцати шагов друг от друга. В руках пистолеты.

Я спрыгнул на землю и быстро стал карабкаться по еле заметной тропинке.

— Остановитесь немедленно! — требовал я, срывая голос.

— Поглядите, кто тут у нас! Серж! — весело воскликнул Алексей Столыпин, высокий красавец в охотничьем сюртуке из добротного английского сукна песочного цвета.

— Ох, чёрт! Арсеньев, откуда вы взялись? — не очень приветливо бросил князь Васильчиков. Он опирался на трость с серебряным набалдашником. В дорогом полуфраке и белых панталонах напоминал стрижа.

— Серж, вы весь в пыли. — Князь Трубецкой подал мне руку, помогая взобраться на скальную площадку, где намечалась дуэль. Тут же корнет Глебов в армейском сюртуке. Раненая рука подвязана серым платком к шее.

Я оттолкнул Трубецкого и встал между противниками.

— Опустите немедленно пистолеты! — приказал я.

— Арсеньев, ну что вы здесь комедию устроили? — попрекнул меня князь Трубецкой.

— Это вы здесь что устроили? — накинулся я на него.

— Да так, ничего, — пожал плечами Глебов. Он выглядел совсем юнцом в узком сюртуке корнета. — Просто развлекаемся. Пара выстрелов — и пойдём пить шампанское. Правда, господа?

— Конечно! Сейчас уже идём. Пушкин нас заждался, — разом ответили Васильчиков, Трубецкой и Столыпин.

Но я чувствовал: добром это развлечение не окончится. Я подбежал к Мартынову.

— Николай!

Тот смотрел на меня, как на пустое место, вернее, взгляд полный ненависти направлен был сквозь меня. Сердце заледенело от его, казалось, безжизненных глаз. Я схватил Мартынова за руку, держащую пистолет.

— Опомнись, Николай!

— Не тронь! — утробно прорычал он, словно рассерженный пёс и вырвал руку.

Я подбежал к Лермонтову.

— Михаил!

— Да что вы суетитесь, Арсеньев, — очень тихо, мертвецки спокойно произнес он. — Уйдите. Не мешайте. Жребий брошен. Не лезьте в споры с судьбой, тем более что судьба эта не ваша. В сторону, Серж! — настойчиво потребовал он.

— Арсеньев, не дурите, — отволок меня с линии выстрела князь Васильчиков. — Никто никого не собирается убивать. Просто — пробковая дуэль. Сейчас они сделают по выстрелу, обнимутся, расцелуются, и мы все пойдем праздновать сие недоразумение.

— Господа, стреляйте, наконец, — потребовал Столыпин шутливым тоном.

Воздух стал невозможно душным. Мгновение назад где-то вверху бушевал ветер, а тут вдруг всё стихло. Крупные капли шлёпнулись на камни. Резко запахло грозой.

— Стреляйте, — настойчиво повторил Столыпин, — иначе мы все вымокнем.

Мартынов старательно целился, но дуло у него прыгало, выписывая восьмёрки. Он повернул пистолет курком в сторону. Лермонтов поднял руку с оружием вверх, слегка согнув в локте, как опытный стрелок, готовый резко опустить ствол и спустить курок. Они пристально смотрели друг другу в глаза, не мигая. Что-то жуткое было в их переглядке.

— Ну, господа! — Начал терять терпение корнет Глебов. — Считаю до трёх и развожу вас. Раз, два… Мишель, вы хоть закоптите ствол. Ваше право первого выстрела. Мишель! Ну!

— Вот ещё, буду я стрелять в этого дурака, — с презрением ответил Лермонтов.

— Три! Всё! Расходитесь! — потребовал Столыпин и сделал движение, будто намерен встать между ними.

— Стреляйте же! — нетерпеливо воскликнул Глебов.

Грохнул выстрел! Неожиданно громко. Я вздрогнул всем телом. Столыпин, готовый сделать шаг, встал, как вкопанный. Лермонтов покачнулся и упал, будто срубленное дерево. Никто ничего не понял. Все замерли на месте словно парализованные. Мартынов выронил, ещё дымящийся пистолет, быстро подошёл к упавшему товарищу, резко опустился на колени, поцеловал его в лоб и отчётливо произнёс: «Прости!» Так же резко поднялся и размашисто зашагал вниз к лошадям.

Я очнулся первым, бросился к упавшему. На белой блузе Лермонтова, сбоку расплылось кровавое пятно.

— Это что, ваши шутки? — Я взбесился. — Что вы сотворили, господа? Он же его убил.

— Какой бред. Какой ужас…. — Корнет Глебов осторожно подошёл, упал на колени, приподнял голову Михаила.

— Нет, этого не может быть! — Столыпин глупо пожимал плечами. — Как же это…?

— Мишель, — дрожащим голосом позвал Глебов. Обернулся к нам с лицом испуганного ребёнка. — Господа, он ещё дышит.

— Где доктор? — схватил я за грудки князя Васильчикова.

— Мы не брали доктора? — заикаясь, ответил князь.

— Почему?

— Никто ведь не думал, что так выйдет…

— Вы что, с ума по сходили? А дрожки где? Его надо отвести в город.

— Так, нет ничего, — растерянно ответил Трубецкой. — Давайте его, хотя бы, поперёк седла положим.

— Скачите за дрожками! — заорал я.

В это время в вершину Машука врезалась ослепительная молния. Горы содрогнулись от грохота, будто разом выпалила тяжёлая батарея. Лошади сорвались от страха, выкорчевали ракиту и ускакали прочь. Хлынул ливень.

— Скорее, в город! — кричал я.

— А как же он? — спорил Столыпин, указывая на Мишеля.

— Я останусь. Бегите!