Lord Dunsany

THE BLESSING OF PAN

Copyright © The Estate of Lord Dunsany, first published 1927

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK

and The Van Lear Agency

All rights reserved

 

Перевод с английского
Светланы Лихачевой

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Татьяны Павловой

Иллюстрации Сидни Сайма

 

Лорд Дансейни

Благословение пана : роман / Лорд Дансейни ; пер. с англ. С. Лихачевой. — СПб. : Азбука, Издательство АЗБУКА, 2025. — (Иностранная литература. Большие книги).

 

ISBN 978-5-389-31179-4

 

16+

 

Эдвард Джон Мортон Дракс Планкетт, 18-й барон Дансейни, публиковавшийся как лорд Дансейни, — знаменитый автор множества романов, пьес и литературных сказок, стоявший у истоков самого жанра фэнтези. Едва ли не первым в европейской литературе он создал целый «вторичный мир» — со своей космологией, мифологией, историей и географией. Его мифология повлияла на Лавкрафта, Толкина и Борхеса, а парадоксальный юмор, постоянная игра с читательскими ожиданиями — на Нила Геймана и на всю современную ироническую фэнтези. В данной книге вашему вниманию предлагается роман «Благословение Пана». Здесь ирландский юноша, съевший бессмертного феникса, начинает видеть волшебную изнанку мира, тихая деревня в английской глубинке поддается чарам древнего бога Пана, а потомственная ведьма насылает проклятие на торфоперерабатывающий синдикат...

 

© С. Б. Лихачева, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

 

 

 

 

 

Посвящается С. Г. Сайму

ГЛАВА 1
УОЛДИНГСКИЙ ВИКАРИЙ

В летнем воздухе, дыхание которого уже иссушило боярышниковый цвет, но еще не выманило из бутона розу, замерла синяя муха — замерла совершенно неподвижно, часто-часто трепеща крылышками, так что отдельных взмахов не удалось бы ни подсчитать и ни рассмотреть: крохотное тельце зависло между двумя смазанными кляксами над лужайкой под сенью буковых деревьев. Полноватый, седоватый священник — именно так выглядит человек, уже вступивший в безмятежную пору жизни и оставивший более тяжкие заботы позади, — наблюдал за мухой из высокого плетеного кресла. Одетая в темное фигура, откинувшаяся к спинке, наводила на мысль о столь же полной неподвижности, какой добилась муха, неистово молотя крылышками; лицо священника было спокойно, но в голове роились тревожные мысли. Внезапно синяя муха резко метнулась наискось и зависла где-то еще, а вот священник остался все в том же кресле и все с теми же мыслями.

Викарий вот уже несколько дней не знал покоя — сперва из-за неопределенности, перерастающей в страх; затем, когда факты уже не оставляли места сомнениям, он все гадал, что же делать; а когда понял, в чем состоит его долг, он все пытался увильнуть и откладывал дело в долгий ящик: мысли его крутились, словно белка в колесе, возвращаясь к одной и той же исходной точке — надо написать епископу. А как только викарий это осознал, уже невозможно было думать ни о чем, кроме как: «Что скажет епископ?», «Будет ли он во вторник во дворце?», «А не получит ли он мое послание пораньше, если я напишу уже сегодня и отправлю письмо с воскресной почтой?». В недвижном мерцающем воздухе полуденные насекомые постепенно уступали место тем, которые вылетают с наступлением вечера, и под буковыми листьями то тут, то там вспыхивали блики — близилось время, когда с холма снова донесется странная мелодия, и пронзит воздух точно лунный луч, и растревожит сумерки ощутимым прикосновением магии, которой, как доподлинно знал священник, подобает и следует страшиться.

В тот день викарий больше не мешкал: он рывком вскочил с крес­ла, вошел в дом, проследовал в тесную комнатушку, которую называл своим кабинетом, и сей же миг схватился за перо и бумагу. Жена проводила его взглядом и ничего не значащей фразой, но задерживать не стала: она видела по выражению его лица, что тревога последних нескольких дней, о которой муж не обмолвился ей ни словом, достигла предела. Перо торопливо забегало по чистому листу: заставить себя сесть за письмо было непросто, а вот дальше все пошло как по маслу; викарий был уверен в фактах — тех, которыми располагал, и в уме его теснились фразы, которые он проговаривал про себя снова и снова вот уже неделю, — оставалось только излить их на бумагу. По хлопанью дверей и знакомому позвякиванию чашек и ложек он понял, что с запозданием подали чай, но его никто не потревожил: викарий сидел и писал в одиночестве своего кабинета. Вот какое послание сочинил он для епископа:

Уолдингский викариат, Сэлдем,
Уилдборо
10 июня

Милорд, в глубокой обеспокоенности я вынужден посягнуть на бесценное время вашего высокопреподобия, дабы испросить совета и наставления. Но прежде, чем изложить известные мне факты, я попрошу ваше высокопреподобие учесть, что Уолдинг вот уже шестнадцать или семнадцать лет как из ряда вон выбивается среди всех прочих приходов, что и сейчас в нем не все ладно и что — как бы я ни старался — я так и не смог положить конец странным россказням, которые, будь они древнее, могли бы сойти за фольклор, и странным воззрениям, и — даже там, где я в состоянии частично их пресечь, — странным воспоминаниям старожилов. На самом деле Уолдингу причинило непоправимый вред недолгое пребывание здесь человека, который называл себя преподобным Артуром Дэвидсоном, хотя я не смог бы привести в пример никакого его конкретного проступка. Я знаю, что он был рукоположен во времена задолго до вашего высокопреподобия и что не мне хулить тех, кто прислал его сюда. Я просто констатирую факт: с тех пор, как он исчез, духовное служение в Уолдинге сопряжено с немалыми трудностями, и трудности эти, пусть определения им и не подберешь, всё еще ощущаются спустя столько лет, и я прошу вас о них не забывать.

Итак, милорд, факты таковы. На закате или чуть ранее, потому что солнце опускается за холм Уолд и мы перестаем его видеть, с той стороны склона, что чуть левее заката (в это время го­да), раздается музыка. Это звуки свирели и вполне определенный мотив, но мотив этот никому здесь не известен — мне, во всяком случае, не удалось узнать, что это за мелодия. Музыка звучала едва ли не каждый вечер на протяжении всей весны и ежедневно в июне сего года. Сдается мне, что впервые я услышал отдельные ноты однажды вечером прошлой зимой, но сейчас этот мотив уже ни с чем не спутаешь. Иногда я слышу его в лунном свете. Он доносится словно бы от опушки леса на вершине Уолда, либо из-под сени деревьев, либо из зарослей шиповника на склоне. Позже музыка, по-видимому, уходит за холм, всё дальше и дальше. Поначалу я думал, что какой-нибудь местный юноша с помощью этой причудливой мелодии подает знак своей милой. Но нет: я проверял. Это не влюбленная пара бродит по лесу. Однажды вечером я пошел к Уолду. Мелодия звучала до боли отчетливо, но музыканта я не видел. И тут вдруг я заметил, что по тропке — по узкой стежке, что уводит от деревни за гребень холма, — поднимаются две-три девушки. Я остался на месте; музыка заиграла снова. Появились еще девушки. Одни шагали вверх по тропе, другие срезали путь по заросшему склону холма. Все они направлялись в ту сторону, откуда доносилась музыка. Затем я увидел еще трех-четырех знакомых мне девушек: они пробирались сквозь заросли шиповника поодаль от тропы и уже приблизились ко мне настолько, что я их узнал. Заметив меня, они умышленно развернулись, возвратились на тропу и быстро зашагали по ней вверх, в направлении вершины и леса, прочь от деревни. Не знаю, как это описать: едва завидев меня, они тотчас же прянули вспять, точно вспугнутые дикие зверушки, и поспешили к лесу. Я постарался изложить факты как можно подробнее, хотя я и боялся отнять слишком много времени у вашего высокопреподобия; но теперь, когда я высказался, я бы предпочел, чтобы фактов было больше: все они кажутся слишком ничтожными, чтобы оправдать мою обеспокоенность. Могу только добавить, что такое повторяется снова и снова. Но, о милорд, поверьте мне, когда я говорю, что этот мотив — не какая-то там обыкновенная песенка: я знать не знал, что из музыки способно родиться нечто подобное, и думать не думал, что простое сочетание нот может обладать такой властью, и, столкнувшись с этой бедой, я нуждаюсь в вашей помощи как никогда прежде.

Засим остаюсь покорным слугою вашего высокопреподобия,

Элдерик Анрел

Священник вышел в соседнюю комнату к жене. Чайные приборы все еще стояли на столе, хотя булочки с маслом уже остыли.

— Чай слишком крепко настоялся, дорогой, — промолвила миссис Анрел. — Кроме того, все давно холодное. Я позову Мэрион.

— Нет-нет, не надо, — покачал головой викарий. Он не обратил внимания на накрытый стол и про чай даже не вспомнил. — Послед­нее время я места себе не нахожу. Эта мелодия на закате... Не могу понять, что это такое и откуда. Как ни бьюсь, не понимаю. Я написал епископу.

Супруга задумчиво взяла письмо и заглянула в него. И правда: письмо к самому епископу.

— Так это ж юный Томми Даффин играет, — объяснила она. — Он и инструмент себе сам смастерил — не то из камыша, не то из тростника.

— Томми Даффин, — повторил ее муж. — Да, в деревне говорят, что это он. Но откуда бы Томми Даффину взять такой мотив — не из головы же?

Однако миссис Анрел ничего больше к тому не прибавила: она уже внимательно вчитывалась в письмо. Дойдя до конца, она помол­чала немного, не выпуская его из рук. А затем сказала:

— Ты пишешь местоимение «Вы» и «Ваш» со строчной буквы, дорогой: вот, «нуждаюсь в вашей помощи».

— А это важно? — удивился викарий.

— Пожалуй, что и нет, не то чтобы важно, — согласилась она. — Но епископу может и не понравиться.

Викарий вернулся в кабинет и сколь можно аккуратнее внес исправления — да так и остался сидеть, размышляя над письмом. И чем больше он размышлял, тем яснее понимал, что собирается обеспокоить епископа безо всякой нужды: кто бы ни играл эту мелодию, Томми Даффин, семнадцатилетний парнишка, которого он лично крес­тил (в самом начале своего служения в здешнем приходе), или кто угодно другой, и какой бы интерес ни вызывала почему-то эта музыка у глупых девиц, проблема в любом случае яйца выеденного не стоит и покажется тем большим вздором, если письмо опрометчиво отослать в епископский дворец. Зря он так разволновался! И однако ж жена не возражала. Она почти ничего не сказала, но она ни за что не позволила бы ему отослать это письмо епископу, не будучи целиком и полностью согласна с мужем. В мелодии и впрямь ощущается нечто странное, кто бы уж ее ни играл. Но при виде лежащего на столе письма викарий испугался собственной дерзости — пристало ли отвлекать епископа от насущных дел по такому ничтож­ному поводу? — и все его былые сомнения разом воскресли. Вошла Мэрион в накрахмаленном белом переднике, и мысли викария снова вернулись к делам житейским.

— Сэр, еще письма будут? — спросила она.

— Нет, Мэрион, — ответил он. — Нет, спасибо.

И Мэрион ушла в деревню с запиской для бакалейщика, с письмом к сэлдемскому галантерейщику и с очередным посланием к своему ухажеру в Йоркшире.

И тут в небесах заполыхали неистово-яркие краски, над землей сгустилась сумеречная дымка, потянуло холодом, солнце скрылось за Уолдом, и с высокого холма над долиной в мерцающем вечернем мареве отчетливо зазвучал причудливый мотив, настолько далекий от людских помыслов, что казалось, он доносится сквозь века из тех земель, к которым никто из представителей рода человеческого не имеет никакого касательства. Такую песню поют скорее эльфы, нежели дрозды; более волшебная, нежели все соловьи, вместе взятые, она будоражила сердце священника невыносимой тоской, о которой он мог рассказать словами не больше, чем положить слова на эту музыку. Мелодия захлестнула его и приковала к месту. Он не просто застыл как завороженный — он даже не дышал. Все его помыслы, все его чувства, да сам его разум словно бы уносились в дальние долины — возможно, что и внеземные.

Внезапно музыка оборвалась и сумерки вновь потонули в безмол­вии, и, подобно неспешному приливу, повседневные мысли хлынули обратно. Викарий кинулся к конверту, поспешно надписал адрес — «Сничестер, епископский дворец, епископу Уилденстонскому», — засунул письмо в карман, схватил мягкую черную шляпу и помчался вниз по холму к почтовому отделению.

ГЛАВА 2
РАЗГОВОР С МИССИС ДАФФИН

— Августа, я все-таки отправил письмо епископу.

— Да-да, — кивнула она.

Такие имена даются не без причины: какая-нибудь достославная родственница из прошлого века, какая-нибудь блистательная фантазия, пришедшая в голову одному из родителей; а может статься, что и надменное выражение, промелькнувшее однажды в лице ребенка, — причина есть всегда. Вот и эта пожилая добродушная толстуш­ка носила имя Августа. Никто не знал почему.

В тот день супруги больше не вспоминали ни про письмо, ни про странный повод для его написания. Миссис Анрел видела, что ее муж немного подуспокоился; ей не хотелось неуместным словом заново всколыхнуть зыбь его сомнений. Но в течение следующих нескольких дней викарий потратил впустую невесть сколько времени, гадая про себя, что же ответит епископ. Он знал, что его высокопреподобие — человек с опытом; не сомневался, что тот с присущей ему проницательностью разгадает тайну куда успешней его самого, и однако ж продолжал встревоженно размышлять о том, что же все-таки скажет епископ. Ни днем ни ночью не знает покоя ум человека, истерзанный тревогами, так что викарию достало времени, чтобы рассчитать перемещения своего письма от города к городу, пока оно не доберется до Сничестера назавтра утром; а если епископ ответит безотлагательно, то его послание прибудет в Уолдинг поутру следующего дня — то есть на третий день считая от сегодняшнего. В своих расчетах он не ошибся.

С зарей викарий немного воспрял духом. После того как он отправил письмо, у него словно камень с души свалился, все уже не казалось таким мрачным — тем более что в окна струился вполне реальный солнечный свет и приборы для завтрака весело сверкали в его лучах.

— Пожалуй, схожу-ка я повидаюсь с Даффином, — промолвил викарий.

— От него толку не добьешься, — отвечала жена.

— А ты с ним уже говорила? — удивился он.

— Ну, не то чтобы напрямую, — покачала головой миссис Анрел.­

— Нет, конечно, Даффин — не из тех, кто в таких вещах что-ни­будь смыслит, — подтвердил викарий. — Но я его спрошу. Спрошу, где его сынок пропадает вечерами.

— Да он это, точно он, — подтвердила жена.

— Чудны дела твои, Господи, — пробормотал священник. — Даф­фины, надо же!

Покончив с завтраком, он взял шляпу и ясеневый посох и зашагал на ферму, где жил Даффин, где он прожил всю свою жизнь; ферма эта пряталась в долине за деревней. Викарий прошел по маленькой улочке, — вдоль одной ее обочины кустился боярышник, а временам года нужно было переходить на противоположную ее сторону, чтобы пробудить шиповник вдоль другой обочины, — прошел мимо Даффинова пса, конурой которому служила пустая бочка; пересек тропу, на которой поутру и ввечеру топтались коровы, превращая ее в грязное месиво; прошел через несколько ярдов розария и поднялся на крыльцо старого фермерского дома. Гость нашарил звонок в зарослях жимолости, которая еще не расцвела, и потянул проржавевший шнур на себя: скрип и скрежет отозвались по всему дому, прежде чем, очень нескоро, где-то в глубине непривычно звякнул колокольчик; и вот уже Даффин собственной персоной в одной рубашке вышел к дверям.

— Доброе утро, Даффин, — поздоровался викарий.

— Утречко доброе, сэр, — откликнулся фермер.

— Я зашел спросить, нельзя ли у вас прикупить еще яиц.

— А как же, сэр, с моим превеликим удовольствием, — заверил Даффин. — Да вы заходьте, не стесняйтесь.

Викарий вошел в прихожую.

— Мне бы таких коричневых, ну, вы знаете, — промолвил он.

— Конечно, сэр, конечно. Боюсь, в последнее время орпингтоны [1] мои несутся не ахти. Вам сколько надобно, сэр?

— Ну, скажем, полдюжины.

— И всего-то? У меня и две дюжины наберется.

Они уже вошли в гостиную, и викарий присел на черный-пречерный диван из конского волоса. Ему не нужно было больше полудюжины яиц, потому что, по правде сказать, он пришел не за яйцами. Шесть штук в хозяйстве всегда пригодятся, а вот больше деть некуда.

— Нет-нет, думаю, шести штук мне вполне хватит.

— Я легко мог бы уступить вам две дюжины, сэр.

— Нет, спасибо, не сегодня. Как-нибудь в следующий раз.

— Ладно, схожу принесу, — промолвил Даффин.

— Большое вам спасибо.

Даффин вышел. Судя по голосам и звукам в глубине дома, миссис Даффин затеяла было стирку; ей сообщили о госте; она, конечно­ же, ушла привести себя в приличный вид и выйдет чуть позже.

Викарий не спросил, сколько стоят яйца; вот так и знал, что-ни­будь да забудет! Ждать пришлось долго.

Наконец вернулся Даффин, неся корзинку с шестью коричневыми яйцами.

— Только корзинку, сэр, верните как-нибудь при случае, уж будьте ласковы! Я ее у миссис Даффин позаимствовал. Она ею пользуется, когда огородничает.

— О, всенепременно, — пообещал викарий.

— Спасибочки, сэр.

— Да, кстати, — промолвил викарий, — а что ваш сынишка поделывает? Вы его уже куда-нибудь на работу определили?

— Да просто пособляет мне на ферме, сэр.

— Ах, на ферме пособляет, значит.

— За коровами ходит и все такое. Ну и когда сенокос начнется, понятное дело...

— А, ну да, конечно.

— Так что заняться-то ему есть чем, сэр.

— Ясно, — кивнул викарий, — выходит, лоботрясничать ему некогда?

— Ну, это как сказать... сами знаете, сэр, мальчишки — они мальчишки и есть.

— Да-да, конечно. — Викарий по-прежнему ходил вокруг да около, а вот краснолицый фермер сразу дошел до самой сути дела, к которой так долго подбирался его гость:

— Вечно он вечерами без дела слоняется, ворон считает. В сенокосную пору так не забалуешь!..

— Не забалуешь, вы правы, — подтвердил викарий, — и вы, конечно же, позаботитесь, чтобы в пору сенокоса юноша от работы не отлынивал!

— Уж насколько смогу, сэр.

— Конечно, в этом возрасте они так и норовят от рук отбиться.

— Да уж, в наши дни на детей никакой управы не сыщешь, это вы, сэр, в самую точку попали, — подтвердил Даффин.

— Так может статься, если вы начнете запирать его дома, ну, скажем, с закатом, к тому времени, как мальчик понадобится вам на сенокосе, он к дисциплине попривыкнет.

— Сейчас-то не то, что раньше, — посетовал фермер, — посмотрим правде в глаза: мир уж не тот! Новомодных идей поразвелось — пруд пруди. Вот мой папаша, который хозяйничал на этой ферме до меня, — ежели мы вытворяли что-то такое, что ему не по нраву, он даже и не говорил ничего, ему одного только взгляда хватало; он как зыркнет на нас из этого своего старого деревянного кресла, а ежели до кого не дошло, так еще и кнутом щелкнет: кнут-то вот он, под рукой на стенке висел — старикан его с собой брал, когда на лис охотился; и уж этого-то хватало завсегда, мы как услышим, так разом становились как шелковые. Теперь-то всё по-другому...

— Да, в каком-то смысле раньше было лучше, чем сейчас, это вы верно сказали, — подтвердил викарий.

— Во всех смыслах, сэр! — заверил фермер.

— И что, вам никак не удается удержать юного Томми дома по вечерам? — поспешно вставил викарий, видя, что хозяин того гляди примется рассуждать про цены на зерно.

— Нет, сэр, не удается, — вздохнул фермер. — Скажу как на духу: не удается, хоть тресни. Вечно он в холмы уходит.

— И что же он там делает? — спросил викарий.

Но прямой вопрос не приблизил его к цели: в ответ он услышал только:

— Не спрашивайте, сэр, чем молодежь в наши дни занимается. Мне их не понять.

Видя, что ничего больше он от хозяина не добьется, викарий поднялся на ноги, рассчитывая улизнуть до того, как в гостиную спустится принаряженная миссис Даффин. Но ему не повезло: не успел он схватиться за корзинку, как появилась и она, «вся в блестках», — во всяком случае, именно так запомнилось викарию ее черное платье вкупе с гагатовой брошью. Вместе с матерью вошел Томми Даффин: волосы его были со всем тщанием расчесаны на ровный пробор.

«Чисто оладушек на нутряном сале», — сказал себе викарий, который временами сам поражался неподобающим духовному лицу мыслям, что проносились в его голове. Но при виде краснощекого Томми с его круглой физиономией, безучастным взглядом и блестящими сальными волосами такая шутка напрашивалась сама собой.

— Я тут зашел прикупить ваших замечательных яиц, — объяснил викарий, обменявшись с хозяйкой рукопожатием.

— Вот и славненько, — разулыбалась миссис Даффин.

— Боюсь, я вас от работы отвлек, — посетовал он.

— Ничуть не бывало, — заверила она. Это было во времена задолго до того, как в обиход вошло выражение «не берите в голову».

— Я как раз уходить собирался, — промолвил викарий.

Но не тут-то было! Миссис Даффин принялась расспрашивать о миссис Анрел; за непринужденной болтовней, благожелательной, пусть и ни о чем, скоротали утро, и все это время Томми в своем парадном платье недвижно сидел на стуле, бездумно глядя в простран­ство.

— Я ведь его крестил, помните? — промолвил викарий.

— О да, — отозвалась миссис Даффин. — Мы как раз поженились за год до вашего приезда. Меньше чем за год, если на то пошло.­

Последовали новые воспоминания. Наконец викарию удалось распрощаться. Подхватив корзинку, он вспомнил, что ее нужно будет вернуть, и в голове мистера Анрела тут же сложился план. А что, если он сам занесет корзинку незадолго до заката, немного посидит и поболтает с миссис Даффин — и понаблюдает за парнишкой, когда­ начнет смеркаться?

ГЛАВА 3
А ВОТ И ФЛЕЙТА!

— Я тут потолковал с Даффинами, — рассказал викарий жене. — Непохоже, чтобы это был юный Томми.

— Самые неожиданные поступки обычно совер­шают те, от кого ничего подобного не ждешь, — напомнила миссис Анрел.

— И то верно, — согласился викарий, вспоминая о разных приходских событиях.

Так над викариатом и над солнечной долиной прошел еще один день. В маленьком домике и над лужайками царила тишина, но в голове Анрела вихрем проносились мысли: он тщетно пытался предугадать, какие меры примет епископ и как подступится к проблеме, беспокоящей Уолдингский приход, или хотя бы что именно напишет в своем ответном письме.

В тот день мистер Анрел уже не стал возвращаться с корзинкой к Даффинам, рассудив, что два визита в один день — это чересчур. Вместо того ближе к вечеру он устроился в кресле перед домом и с напряженным беспокойством стал наблюдать за холмом Уолд. Но среди всех звуков, что пробивались сквозь золотую дымку вечерних чар, слуха Анрела достигали только такие, что имели явственно земное происхождение: в долине перекликались люди; доносился приглушенный, невнятный шум голосов и далекие переливы смеха, а еще лай собак, блеяние овец, кукареканье петуха — все то, чем человек, словно частоколом, отгородил свои дома от безмолвия звезд. Музыка раздавалась на холме не каждый вечер, и Анрел был уверен: пусть сейчас и тихо, назавтра вечером она точно зазвучит.

На следующий день он был встревожен и молчалив все утро. Викарий не был бойцом по призванию, и однако ж он по доброй воле подходил все ближе к некоей силе, которая внушала ему ужас; и, даже если колдовскую мелодию по вечерам играл не Томми Даффин, мистер Анрел понимал, что, спустившись в долину на ферму, в страшный для него час он окажется совсем близко к Уолду.

— Схожу-ка я вечерком к Даффинам, верну корзинку, — сказал он жене.

— Я могу отнести, — предложила миссис Анрел. — Я как раз собралась в лавку Скегланда.

— Нет-нет, — возразил викарий, — я не прочь пройтись.

Миссис Анрел возражать не стала: да и заговорила-то она только для того, чтобы убедиться: муж настроен серьезно. Она порадовалась про себя его решимости; ведь, хотя она всё больше помалкивала и даже про себя не облекала эту мысль в конкретные слова, она уже успела понять: в том, что слышится с холма Уолд в закатный час, есть что-то в корне неправильное.

Викарий не стал откладывать столь пугающую его прогулку: наоборот, он вышел из дому пораньше и добрался до фермы, пока солн­це еще не село за холм. Даффин ввел его в гостиную; там уже ждала миссис Даффин — и Томми при ней. Они, верно, издалека заметили гостя.

— Я тут вашу корзинку назад принес, — объяснил викарий.

Он даже не стал придумывать повод, чтобы задержаться. Он отлично знал, что можно спокойно положиться на миссис Даффин. Конечно же, она спросила про яйца.

— Замечательные, очень вкусные, — заверил он, не моргнув и глазом и даже не попытавшись вспомнить, съели ли они с женой все шесть и успели ли попробовать хоть одно.

От яиц хозяйка перешла к курам — с ними столько возни! — а потом принялась рассуждать о жизни в целом; Даффин стоял и улыбался, а Томми обиженно супился — мало того, что на него нацепили жесткий белый воротничок, так еще и держат в четырех стенах! Викарий слушал, время от времени вставляя в разговор короткое замечание: так опытный путешественник, поддерживая костер, подбрасывает сухую ветку или кусочек коры в точности туда, куда нужно. Беседа текла своим чередом, а солнце между тем склонялось все ниже к Уолду.

Томми заерзал: ему явно не сиделось на месте. Викарий не спускал глаз с миссис Даффин: вот наконец она заметила нетерпение сына. В этот самый момент Анрел встал уходить. Миссис Даффин, которая любила посплетничать с викарием даже больше, чем сплетни сами по себе, разумеется, попыталась бы удержать гостя в любом случае — попыталась и сейчас, хотя бы чтобы укорить Томми. Уступив настоятельным уговорам, викарий остался, а солнце опускалось­ все ниже и ниже.

Теперь разговор зашел о репчатом луке: как его выращивать, как готовить и можно ли его есть сырым. Томми перестал ерзать; выражение его лица менялось на глазах. Щеки осунулись и побледнели, скулы заострились; но главное — взгляд, отметил про себя викарий: во взгляде парня пылала такая острая, неуемная тоска, что и салфеточка-антимакассар [2] на спинке дивана под его головой, и сам черный диван внезапно показались на диво несуразными. «Да, — подумал мистер Анрел, — этот мальчишка на все способен». Томми было не узнать.

— Мне кажется, целебные свойства весеннего лука куда важнее неодобрения соседей, — промолвил викарий.

— Я с вами целиком и полностью согласна, сэр, — заверила миссис Даффин, — но мне всегда немного боязно, ведь люди, они такие...

— Люди слишком склонны осуждать ближнего своего, — рассеянно подтвердил викарий.

А Томми Даффин сидел тут же, на диване, со странным выражением на лице, и вот солнце коснулось вершины Уолда, и громадные, длинные тени уже прокрадывались в долину, и левая рука Томми снова и снова непроизвольно тянулась к карману пиджака и тишком­ отдергивалась.

— Да-да, — приговаривала миссис Даффин, — я считаю, что не сыщешь лучшей породы, чем кохинхины, — такие неприхотливые и насиживают хорошо.

— Да-да, — кивнул викарий. И, чувствуя, что мальчишка того гляди сбежит и потом ищи его, свищи, мистер Анрел внезапно задал вопрос — просто так, наудачу, сам не зная, промахнулся или попал в яблочко, — как говорится, не попробуешь, не узнаешь! — А что у тебя за свирель такая в кармане?

Парень побледнел как полотно.

— Нету у меня никакой свирели, — буркнул он.

— Томми, как не стыдно, — встряла миссис Даффин, — покажи мистеру Анрелу, что там у тебя.

Томми замолчал, весь сжался, угрожающе зыркнул из-под нахмуренных бровей; казалось, он будет защищать свой карман до последнего. Смеркалось. Но вот, всё так же молча, угрюмо хмурясь, Томми Даффин достал что-то из кармана.

— Что это, милый? — спросила мать. В комнате, обшитой темным дубом, все предметы казались темнее, нежели обычно бывает сразу после заката.

— Да это ж точно такая штуковина, на которой в «Панче и Джу­ди» [3] играют, — промолвил Даффин. — Ты где ее взял-то?..

Но при взгляде на лицо Анрела хозяин осекся. Ибо в голове викария невесть откуда возникла безумная фантазия и, вопреки здравому смыслу, подсказала: «Это флейта Пана» [4].