Критинизм и символизм

Статья впервые была опубликована в "Весах" (1904, No 2, с. 1 - 13).

12 февраля 1804 года умер Кант. Он подвел философию к тому рубежу, за которым

начинается ее быстрое и плодотворное перерождение. Если в настоящую минуту возможно

говорить об освобождении духа от вековых кошмаров, то, кончено, этим мы обязаны Канту.

Установлен рубеж между бесконечными проявлениями догматизма и истинным мистицизмом.

Открыта дорога к золотому горизонту счастья. Века бы мы еще плутали во тьме, если бы не

было Канта: и по сю пору смутные грезы туманили бы отчетливость мысли, и по сю пору

свободное озарение духом необходимо парализовалось бы известным логическим

выражением. Критицизм - рубеж между догматизмом и символизмом, этим внешним

выражением всякого серьезного мистицизма. Критицизм - меч, разрешающий мысль от

чувства. Окрыляется мысль. Окрыляется чувство. Без окрыленности духа, ибо где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит" (Иоанн).

Критицизм устанавливает перспективу между ступенями сознания. Критицизм - призма, разбивающая свет души на радужные краски. Символизм - обратно поставленная призма, опять собирающая радужные краски. Символизм без критицизма и критицизм без символизма

охватывали бы мир однобоко: пройдя сквозь призмы символизма и критицизма, мы

становимся мудрыми, как змеи, и незлобивыми, как голуби. Без критицизма лучшие из нас

задохнулись бы в холодных подвалах мира. Критицизм - это ключ, которым отпираются

множество дверей. Разум пересекает бесконечные коридоры мысли, ища выхода здесь и там.

понимания учения о пространстве и времени". Трансцендентальная эстетика есть

важнейшая и, быть может, единственная колонна, на которой прочно держится кантовская

философия; это - главная батарея против несметных проявлений философского догматизма, снова и снова врывающегося в очищенную атмосферу критицизма. Вот почему, принимая

вместе с Шопенгауэром без оговорок эту часть "Критики чистого разума", мы ставим себя в

неразрывную связь с кантианством. Вот почему, сколько бы мы ни нападали на

трансцендентальную аналитику, мы - символисты - считаем себя через Шопенгауэра и Ницше

законными детьми великого кенигсбергского философа.

*

В русском языке для расчленения познавательной способности употребляются

понятия: рассудок, ум, разум, мудрость. Эти понятия характеризуют различные стороны

нашего познания. Остановимся прежде всего на двух первых.

Рассудок есть познавательная способность - единственная функция которого - вывод, а назначение - доказательство. Наибольшей силы и утонченности рассудок достигает там, где

устанавливается связь конкретного явления с основным принципом (например, когда

подводим движение неправильного тела к трем принципам Ньютона). Рассудок ручается

только за правильность выведенного, а не за действительность его. Это - способность

формальная. Разрозненные выводы напоминают груду кирпичей, сложенных в здание.

Способность, соединяющая выводы в одно целое, есть ум. Выбор материала для

построения единого целого предполагает контроль над материалом, а этот последний зависит

от личного почина. Влиянием личности окрашивается то или иное умствование. Положение

ума соединяет множество рассудочных умозаключений, располагая их в систему

контролирующего способностью ума. Умственной деятельности мы обязаны всевозможными

научными и философскими теориями. Эти теории объединены в том отношении, что они носят

характер догматизма.

Ложные умозаключения неправильны по форме. Но существуют умозаключения, имеющие трансцендентальные основания неправильности. Бороться с такими

умозаключениями не в силах догматизм. Теория познания - только она способна обнаружить

призрачность подобных умозаключений. Злоупотребление отвлеченными понятиями a priori -

неизбежно в философском догматизме, если не обращать внимания на способ возникновения

и употребления их. Это неизбежно подчиняет догматизм критической философии.

Отношения точной науки к теории познания неравноправны. В позитивизме, как

системе наук, и в ограничении компетенции науки между движением и сознанием открывается

характер научного миропонимания, как миропонимания догматического. Приведением в

систему данных науки не исчерпываются вопросы бытия. Наука оказывается фундаментом,

извне утверждающим или отрицающим то или иное философское построение, изнутри

независимое. Те или иные ценности в науке являются следствием правильного

умоприложения к предмету опыта научных методов. Критическая же философия

рассматривает трансцендентальные основания этих методов. Критика основоположений науки

ставит науку в отношения, подчиненные к теории познания. Синтез между наукой и

философией не существенен, а формален. Это есть временно наводимый мост между

данными внешнего и внутреннего опыта для уяснения границ. Основная положительная

сторона всякого синтеза и заключается в уяснении границ. Соединение науки и философии в

нечто однородно смешанное только словесно. От такого синтеза получается "ни то ни се".

Наука теряет строгую определенность. Мысль стесняется научными рамками. Все подсекается

в корне. Уяснение границ между наукой и теорией познания важно еще в том отношении, что

здесь проводится параллель между выражением данных внешнего опыта в формах

внутреннего и обратно. Отчетливей уясняется тогда научный догматизм. Мы переживаем

подобную эпоху.

Материализм неизбежно переходит в динамизм, атом - в центр пересечения сил.

Последующее развитие физики вырабатывает наиболее общее выражение для мировой

субстанции. Это выражение - энергия или работа. Энергия расстояния (произведение силы на

пройденный путь) уничтожает время и пространство; она объединяет эти понятия включением

в свою формулу. Современные энергетики пытаются даже формы познания вывести из

энергетических принципов. Оствальд характеризует закон причинности как эквивалентное

превращение одной или нескольких форм энергии, без которого ничто не может совершиться.

С другой стороны, Шопенгауэр определяет сущность материи как взаимное ограничение

времени и пространства, рождающее причинность, причинность же есть только форма

познания, в которой воспринимается воля, выступающая в видимость. Здесь безусловная

связь между конечными выводами физики (энергетики) и основным принципом

шопенгауэровской метафизики (волей). Вот пример ярко выступающего параллелизма между

данными науки и метафизики. Однако соединение этих данных в одно целое (энергия есть

воля) невозможно. Причинность, которая является промежуточным звеном между волей и

энергией есть только форма познания, а вместе с тем и непереступаемая граница между

сущностью и видимостью. В определении причинности как энергии Оствальд совершает

логический скачок от предмета (энергии) к формальному условию его восприятия

(причинности). Такая логическая ошибка неизбежна при попытках науки перейти черту, отделяющую ее от теории познания, вместо того чтобы предоставить последней критику

научных основоположений.

Умственный догматизм, в связи с возможностью ошибок при выводе или при

недостаточном основании доказательств, выдвигает влияние личности на характер

умственной деятельности. Указанием на постоянное приближение к истине, путем взаимного

ограничения ошибок, не достигается ничего. Такое указание основано на софизме, предполагающем ход мышления по закону диалектического развития доказанным. Да и

помимо шаткости доказательств в пользу этого закона, интенсивность доводов влияет на

место синтеза двух противопоставленных друг другу заключений, так что это место может

оказаться на стороне наиболее обоснованной ошибки. При повторении подобного случая

несколько раз кряду мы имели бы последовательное удаление от истины; даже при законе

диалектического развития. Кроме того, умственному синтезу можно противопоставить синтез

чувственности, влияние которой на рассудок создает, по Канту, ряд заблуждений. Следует

уничтожить источник заблуждений - раскол между рассудком и чувством. Ум, высшим

выражением которого является догматизм, не способен ни отрешиться от чувственности, ни

преодолеть, ни соединиться с ней. Все это - задача следующих ступеней познания, характеризуемых критицизмом и символизмом.

*

Кант сознался в абсолютной невозможности познания мира в его сущности.

Кантианство впервые провело беспощадную грань между обманчивой видимостью и

непостижимой сущностью (вещью в себе и для себя). Пространство является, по Канту, формой, систематизирующей представления о внешних переживаниях, а время - формой, систематизирующей представление о нас самих. Внутреннее чувство, являясь перед нами как

представление во времени, не говорит нам о нас самих ничего существенного. Если

внутренним чувством мы не способны, по Канту, проникать в сущность вещей, то тем менее на

это способно мышление. Рассудок, образующий категории, посредством которых мыслится

предмет, может казаться переступающим границы чувственности: ноумен есть предмет

сверхчувственного восприятия. Ноумен, по Канту, должно понимать только в отрицательном

смысле, как нечто ограничивающее чувственность и непостижимое посредством категорий, т.

е. как нечто абсолютно неизвестное. Но тут отрицающее мышление Канта уподобляется

человеку, попавшему в болото, который, едва успев вытащить правую ногу, завязает левой.

Одни лишь бароны Мюнхгаузены философии способны вытащить себя за косичку из этих

болот. Между призрачными феноменами и несущими ноуменами - этой Сциллой и Харибдой

кантовской философии, расплющивается всякая действительность. Если вещь в себе - вне

времени, пространства, причинности, то вполне законен вопрос, который подымает Лопатин в

"Положительных задачах философии": "Как может копия, производимая действием своего

оригинала, изображать абсолютное его отрицание во всех отношениях? Кант ни разу не

поставил вопрос в его настоящей сериозности" (Часть вторая, с. 137).

В познании, по Канту, мыслится отношение между чистым понятием рассудка

(категорией) и наглядным представлением, в силу того, что рассудок "не может принять внутрь

себя наглядного чувственного представления". По Канту, отношение это есть отношение

подчинения, и синтез, выражающий познание, является " чувственности". Относительность не преодолевается подобным синтезом, а только

сглаживается. С таким механическим синтезом никакого сходства не носит тот синтез, который

пространстве - положение его взаимноопределяющихся частей". Закон основания, объединяющий различные классы представлений, в свою очередь, подчинен наиболее общей

форме

познания

-

существованию

субъекта

для

объекта.

Познание,

по

Шопенгауэру, предшествует закону основанию, а по Канту - подчинено всецело. Вот почему

под словом " Verstand" (рассудок) разумеется некоторая более обширная способность, нежели

способность образовать понятия, эта способность объединяет кантовскую чувственность с

рассудком.

Из кантовского критицизма, отрицающего существенность познания, выход или в

позитивизм, полагающий своей задачей систематическое исследование относительности

явлений, или к Гегелю, отождествившему действительность с понятием, т. е. возвращение в

низины догматизма, или шаг к Шопенгауэру, стоящему на рубеже между критицизмом и

символизмом. Но обращение к догматизму, после того как именно невозможность им

удовлетвориться привела к теории познания, не может считаться движением вперед.

Единственный путь от Канта к Шопенгауэру.

*

"В бесконечном пространстве, - говорит Шопенгауэр, - бесконечное количество

самосветящихся шаров; вокруг каждого из них кружится дюжина меньших, раскаленных

внутри, но покрытых оболочкой; на внешней стороне этой оболочки слой плесени, которая

производит живых познающих существ, вот эмпирическая истина, реальность, мир". "Но

философия нового времени, благодаря трудам Берлея и Канта, додумалась до того, что весь

этот мир прежде всего только мозговой феномен..." "Дело собственно не в нашем

недостаточном знакомстве с предметом, но в самой сущности познания..." "Путем

объективного познания нельзя выйти за пределы представления, т. е. явления. Таким

образом, мы всегда будем стоять пред внешнею стороною предметов"... "Но в противовес этой

не в противоречии или устранении форм познания, а лишь в расширении их; такое

расширение необходимо предполагает сознание границ различных ступеней познания, взаимную иерархию их. Безумие в тесном, клиническом смысле отличается от безумия в

общем смысле неумением справиться с оценкой явлений на нескольких языках души.

Познание идей открывает во временных явлениях их безвременновечный смысл. Это

познание соединяет рассудок и чувство в нечто отличное от того и от другого, их

покрывающее. Вот почему в познании идей мы имеем дело с познанием интуитивным.

Происходящее от греческого слова symballo (соединяю вместе) понятие о символе указывает

на соединяющий смысл символического познания. Подчеркнуть в образе идею значит

претворить этот образ в символ и с этой точки зрения весь мир - " лес, полный символов", по

выражению Бодлера. Истинный символизм начинается только за вратами критицизма.

Символизм, рождаемый критицизмом, в противоположность последнему, становится

жизненным методом, одинаково отличаясь и от догматического эмпиризма, и от отвлеченного

критицизма преодолением того и другого. В этом и заключается переживаемый перевал в

сознании.

*

Философские системы возможны на стадии догматизма и критицизма, где ум и разум

выступают на первый план среди лестницы наших познавательных способностей.

Способность нашего познания изнутри постигать главнейшие черты сущности есть мудрость, и символизм - область ее применения. Рассудочное положение доказательно: мудрое -

непосредственно убедительно. В нем потенциально включено множество рассудочных

положений; эти положения, соединяясь друг с другом, образуют положения ума; эти, в свою

очередь, соединяются в положения разума, которые, сливаясь с чувством, становятся

символами, т. е. окнами в Вечность. Вот где кроется причина могущества простых, но

бездонных евангельских слов. Изречения мудрости вследствие извращения культуры или

отделитесь", - говорит Господь. Что бы ни было, мы идем к нашей радости, к нашему

счастью, к нашей любви, твердо веря, что любовь " зла не мыслит" и " все покрывает". Перед

нами любовь - полюбили. Сквозь туманную жизнь мы идем к опьяненной лазури.