автордың кітабын онлайн тегін оқу  Волшебство воспоминаний. Сборник прозы и поэзии

Елена Орлова, Ната, Ксения Леонтьева, Елена Аболишина, Анна Кованова, Вера Вахова, Жанна Николаева, Лилия Грачик, Мелина Чалян, Светлана Адаменко, Анна Либераэль, Елена Луканкина, Людмила Докучаева, Надежда Бутяновская, Надежда Уфимцева, Украденная Ветром

Оглавление

Слово редактора

Здравствуйте, дорогие читатели.

У вас в руках не просто книга. Это разговор о том, что мы помним и любим. Это третий выпуск ставшего уже традиционным сборника стихов и прозы от литературного сообщества «Перо и Чернильница».

В каждом сборнике появляются новые имена, но есть и авторы, которые остаются с нами и продолжают радовать своими произведениями. По традиции «Пера и Чернильницы» под одной обложкой собрались опытные авторы и новички не только из всех уголков России, но и из-за её пределов.

Произведения, как и авторы, очень разные: проза и стихи, детектив и мистика, лирические зарисовки и остросюжетные истории.

Здесь воспоминания о родительском доме и родном городе или деревне; о детских приключениях и бабушкиных пирожках; о деревьях у дома и первом в жизни закате.

Здесь авторские легенды, которые, возможно, станут такими же любимыми в родных местах.

Но у всех авторов есть нечто общее — большая любовь к своей малой родине, к истории, людям и легендам родного края.

Сквозь страницы проходит тёплое, уютное, знакомое каждому чувство ностальгии, кем бы ни были герои произведения — прославленный генерал, любимая бабушка или юноши, обезвредившие браконьеров.

Многие авторы постарались в стихах выразить любовь к родному краю, отчему дому и любимым близким людям своего детства. И пусть не все стихи безупречны, но все написаны с любовью и гордостью за свой край, за людей, которые творили его историю.

Истории сборника вернут вас в детство или юность, заставят вспомнить ваши события и образы, приключения и детские шалости, охоту за привидениями и первую любовь.

В заключение искренне благодарю всех авторов, доверивших мне работу со своими текстами. Это непередаваемо — чувствовать в каждой строке живую душу!

Самых приятных минут при чтении нашего сборника!

Редактор сборника Елена Дулицкая

Жанна Николаева

Настоящее имя — Снежана Николаева. Уроженка города Пензы. Член редколлегии литературного сообщества «Перо и чернильница». Филолог, писатель, педагог, мама. Последнее можно считать самым большим жизненным достижением… Окололитературные интересы: история, театр, кино. Очень люблю заниматься рукоделием, правда, не профессионально: в последнее время интересуюсь изготовлением рукотворных блокнотов. В планах создание рукописной книги и книг с бумажными куколками для детей… и не только!

Индус

Его все называли — индус. Хотя, конечно, на самом деле он был вовсе не индусом, а индейцем. Вождём краснокожих.

Он висел на стене в бабушкиной квартире, куда меня в детстве время от времени отправляли погостить. Выглядел тяжёлым, бронзовым, хотя на самом деле оказался гипсовым — но всё равно тяжёлым.

В советское время были популярны такие предметы интерьера — как, впрочем, и сами индейцы. Спина у индуса плоская, чтобы хорошо прилегала к стене, а лицо и торс — рельефные, реалистичные. Ног не было — торс завершался набедренной повязкой. На голове у него красовался роскошный убор из перьев — истинный вождь. Не могу сказать точно, как называется такая фигура — барельеф не барельеф, бюст не бюст… Как-то нашла на просторах интернета подобного индейца с обозначением «настенная маска». Ну пусть так.

Индуса привёз из Москвы ещё в советские годы московский дядя — ему подарил какой-то товарищ, а он, в свою очередь, забрал на родину и подарил младшей сестре — моей маме. Так на долгие годы индус обосновался у бабушки: выйдя замуж, мама уехала, а его с собой не взяла. Сперва индус висел в большой комнате на стене сбоку от дивана, потом переехал на самое видное место — на стену напротив входа в комнату.

В детстве я его побаивалась. Он казался мне таким сильным, у него были такие могучие мускулистые руки, сложенные на широкой груди… Он был такой серьёзный — безулыбчивое бронзовое лицо с орлиным носом смотрело на меня сверху с пристальным вниманием: индус будто видел всё насквозь, что я натворила не очень хорошего, и молчаливо осуждал мои проказы.

Потом, когда я подросла и увлеклась индейцами, моё отношение к индусу изменилось. Я перестала его бояться, и он даже стал мне нравиться.

Сила его больше не пугала, а наоборот вызывала восхищение, неизменная строгость и серьёзность бронзового лица — уважение.

Он был красив — не красотой, а мужеством, как и положено настоящему воину.

Как-то раз, навестив бабушку, я выразила заинтересованность индусом, после чего он, к моей радости, был мне отдан насовсем.

Я ещё всё время шутила, что это моё наследство: шутка была немного грустная, и понимала её, наверное, только я одна — ничего более ценного, чем индус, в наследство я не получила.

Индус достался мне уже постаревший и местами обколотый, на бронзовой коже зияли светлые гипсовые раны. Я отдала его подруге Юле, которая в ту пору увлекалась фигурками из гипса: Юля выполнила грунтовку, залечила открытые раны индейского вождя, заново покрыла его бронзовой краской и залакировала. Индеец помолодел и стал совсем новенький!

Потом я вышла замуж и, уезжая из родного города, забрала индуса с собой.

В квартире, где мы жили, планировка повторяла квартиру бабушки, и я поместила индуса на то же место — на самую видную при входе стену. Мой муж, человек верующий, спорил со мной, что индеец не должен висеть выше, чем иконы. Иконы в итоге разместили на другой стене под самым потолком, индеец же занял торчащий в стене гвоздь над книжной полкой — гвоздь этот был неизвестно кем вбит в аккурат на том же месте, которое отводилось индусу в бабушкиной квартире, то есть наш вождь, по большому счёту, ничего не потерял.

Потом одно время мы жили в частном доме, дом был маленький, и все вещи распределить по местам не удалось. Поэтому я убрала индуса в большую розовую круглую коробку, в которой родственники преподнесли подарки моей новорождённой дочке, для амортизации обложив его мелкими предметами одежды, и убрала в самый низ старинного раннесоветского шкафа, позже заложив эту коробку другими вещами.

В том доме нам довелось пережить пожар. Я, такая привязчивая к старым вещам и хранившая всю жизнь свои детские игрушки и книжки, какие-то вещи, подаренные мне друзьями либо доставшиеся от бабушек-дедушек или же напоминавшие о каких-то периодах жизни, испытывала колоссальное чувство утраты, воспринимая уничтоженные огнём вещи как погибших живых существ, старалась не думать, не вспоминать о том, что сгорело в доме и чего я больше никогда не увижу… Хотя время от времени они вдруг вспоминались — предметы одежды, детские игрушки, книги, сувениры, мои поделки — и всякий раз мысленно меня потрясало восклицание: и этого тоже больше нет!..

Когда пепелище разобрали, в числе немногих уцелевших предметов ко мне возвратился индус. Из огня он вышел целиком ободранный, но живой — как подобает настоящему индейцу.

Никогда раньше я не видела его в таком плачевном состоянии: вся Юлина бронзовая краска сошла вместе с лакировкой, оставив лишь шершавый серый гипс. Однако мужественный индус был весь целый, ни одна часть его тела не пострадала. Его, должно быть, спасла моя упаковка. Огонь уничтожил старый шкаф, оставив лишь нижний ярус, где хранился индеец. Картонная коробка и окружавшие его тряпки не выжили, сохранив, однако, ему жизнь.

Ну и, конечно, индус был твёрже, чем окружавшие его в шкафу предметы, а значит — более устойчив к огню… Как стойкий оловянный солдатик.

Я снова отдала индуса Юле, чтобы она подлечила его, и на сей раз Юля отложила дело в долгий ящик: она очень занятой человек. Я, однако, не переживаю, потому что индус в надёжных руках, но иногда скучаю по нему. Между прочим, Юля обещала отдать мне второго такого же индейца, только цветного, раскрашенного (мой-то был однотонный, просто бронзовый): ей кто-то подарил, когда разбирал старые вещи…

О чём помнят кипарисы с озера Сукко

Недалеко от Анапы лежит живописное озеро Сукко. Пишут, что оно искусственного происхождения. Не знаю, кто и зачем его создал, но там действительно красиво. Изумрудная вода изогнувшейся кошкой лежит в берегах, а вокруг неё выгибают покатые спины сине-зелёные лесистые горы. На дальнем конце озера прямо из воды растут, приподнимая над болотистым дном мощные, почти фэнтезийные корни, причудливые толстоствольные кипарисы: местами к ним можно подойти по оголившемуся от воды дну и сфотографироваться.

Анапа никогда не была моей малой родиной, более того — я бывала там всего дважды. Но это озеро навсегда вклеено в киноленту моей жизни как один из самых светлых, наполненных радостью кадров.

Ведь там, на озере — как это водится, случайно, — мы познакомились. Ты вошёл в мою жизнь ненадолго, чтобы затем исчезнуть навсегда… Твой след же навечно остался в душе и памяти.

Мы гуляли по сухой пыльной дороге сквозь жёсткий южный лесок вокруг озера или сидели на бледном, почти белом песке пляжа, разговаривая ни о чём, как обычно говорят недавно познакомившиеся люди: а как у вас? а у нас вот так… Ты впервые оказался в России: приехал работать по контракту с далёкого жаркого континента. По-русски не говорил, зато свободно владел английским и французским. Французского не знала я, потому общались по-английски. Если я делала какие-то ошибки в словах, ты иногда, немного учительским тоном, меня поправлял, и я охотно исправлялась.

— Жарко? (Is it hot?) — между делом спросила я, раздетая почти до купальника, опуская босые ступни в обжигающий пляжный песок.

— Жарко?! (Hot?!) — ты посмотрел на меня так, будто я над тобой смеюсь, и поправил рубашку. — Холодно… (It is cold…)

Только тогда я заметила, что, кроме рубашки нараспашку, на тебе ещё и футболка… С утра пробежал небольшой дождичек, слегка увлажнив воздух, после чего жара, однако, сделалась ещё душнее. Мне стало смешно: выходит, у вас там ещё жарче…

Ты занимался музыкой. Гуляя вдоль озера и улавливая какую-либо мелодию из плеера встречных туристов, которые глазели на нас с неизменным любопытством и удивлением, ты иной раз со знанием дела замечал:

— Cool song…

У меня музыкальные вкусы, наверное, другие или же я не разбираюсь в музыке настолько тонко, насколько ты, а потому мне не оставалось ничего, кроме как соглашаться. Однажды я попросила тебя спеть что-нибудь. Ты отказался, ответив, что вам это запрещено — только на выступлениях… Потом всё же, отозвавшись на мои воспоминания, напел строчку или две из Джо Дассена… Да, голос у тебя действительно оказался сильный и чистый, чем окончательно покорил меня, никогда не умевшую петь.

На протяжении тех немногих дней, что я отдыхала в Анапе, я приезжала на озеро, чтобы встретиться с тобой. Ради этих встреч ты пропускал репетиции, постоянно отпрашивался, вызывая недовольство начальства.

Ты говорил, что любишь меня, а я отвечала, цитируя мою маму, что это просто «first impression» — первое впечатление… Ты был немного моложе меня, но, находясь рядом с тобой, я чувствовала себя так, будто ты меня старше: серьёзный, я бы сказала — бесхитростно неотёсанный, ещё не испорченный цивилизацией и сытой европейской жизнью, имеющий цель в жизни и чёткие принципы, внутренне независимый… И при всём при этом очень, искренне эмоциональный. Почему-то с тех пор я утвердилась в мысли, что российские мужчины иные — более инфантильные и менее мужественные, что ли… Мне было легко и интересно с тобой, хотя общих тем, по большому счёту, не было. Было хорошо как вести эти незначительные разговоры, так и просто молчать, сидя рядом на берегу.

Однажды ты шутя приблизил свою жилистую, гладкую и сильную руку к моей, словно примерив от локтя до кисти: рядом с твоей — цвета густого тёмного шоколада — рукой моя, даже хорошо покрытая солнечным южным загаром, казалась белой, — и, грустно усмехнувшись, пробормотал:

— Difference…

Я засмеялась. Конечно, difference. А чего ж ты хотел?

Однажды, когда разговор наш стал серьёзным, ты проводил взглядом стремительно опускающееся за горы, обжигающее вечернее солнце, и оно, переливаясь рыжей медью, вызолотило твой профиль — я, взглядом художника, обратила внимание на то, что он совершенно африканский: с крутым покатым лбом, толстыми губами и коротким носом… Отблеск огненных лучей отразился и в больших влажных глазах, от чего они казались ещё чернее, ещё глубже и ещё больше…

Это было красиво.

Ты планировал остаться на зиму и один раз обмолвился, что ждёшь снега, потому что никогда не видел его. Я — первая реакция — удивилась:

— Никогда не видел снега?..

А потом до меня дошло и стало даже как-то неловко за моё удивление: ну конечно, откуда же снег в Африке?

В первый день знакомства ты спросил разрешения поцеловать меня, и — неожиданно, вопреки моим моральным установкам — я согласилась. Никогда, ни прежде, ни после, никакой поцелуй не был так приятен, как тот поцелуй твоих больших, мягких, смелых губ. Я вообще не люблю целоваться: в жизни это обычно оказывается далеко не так красиво и классно, как показывают в фильмах. Тогда, в жёсткой южной рощице на берегу Сукко, пожалуй, единственный раз в моей жизни было иначе.

Вообще те дни принесли много небольших и почти по-детски счастливых моментов: разгадывать твои смс-ки, где ты иной раз непроизвольно смешивал английские слова с французскими, фотографироваться, когда ты для кадра отработанным движением ловко подхватывал меня на руки, ловить какие-то фразы, в которых ты — не всегда охотно, впрочем — рассказывал о родине…

Потом я ещё какое-то время наблюдала за твоей страничкой в интернете (оказалось, что ты меня немного обманул, и наша разница в возрасте была чуть больше, чем я думала, — но по-прежнему в мою пользу), изредка обмениваясь с тобой сообщениями.

Самой душевной была фотография, которую ты выложил после того, как снег, наконец, выпал: со счастливым лицом ты держал в обеих перчатках по белой холодной горсти, а из-под шапки твоей торчали не уместившиеся дреды.

…Когда мой давний друг предложил выйти за него замуж, я отказалась — хотя, в общем-то, морально была готова к такому шагу: не сказать, что любила, но человек был надёжный, со всех сторон положительный и давно проверенный, плюс интересами и характером мы неплохо сходились…

Но теперь мне — в первый и последний раз, наверное, за всю жизнь — довелось узнать, что такое та самая романтичная любовь, о которой обычно мечтают девочки и девушки. После этого брак по благоразумию, не говоря уже о браке по расчёту, был мне неинтересен…

…Тебя потом депортировали обратно на родину — как я поняла, присущая тебе непокорность и готовность бороться за себя привели-таки к тому, что ты поссорился со своим русским начальником. Больше я тебя не видела, и ты не давал о себе знать. Я не следила за твоими страницами в интернете: почему-то было боязно узнать, что женился…

Не знаю, вспомнишь ли ты меня сейчас, да и нужно ли это, но — я тебя помню… Как и ту короткую яркую мелодраму, которая, оказывается, тоже изредка случается в жизни.

Как и озеро Сукко с его гористыми берегами и кипарисами. Правда, я никогда туда больше не ездила и не поеду, наверное, уже никогда — ведь молчаливые кипарисы, так же как изумрудная вода и почти белый песок, хранят воспоминания…

И тайны…

Стрела Бату-хана

…В ту осень Бату-хан надолго задержался в землях мокшанцев, в лесах, населённых мещёрой. На пути его стоял древний, могучий город Серня, за которым открывались ворота в край русичей. Иного пути не было. Дик и бездорожен край мокшанский, со всех сторон к городу подступают топи, болота и дремучие, непролазные лесные дебри…

Сказочно богат город Серня — стоит он на Великом Шёлковом пути из Руси в Булгарию. Оседают здесь богатства со всех сторон света, в достатке живут его обитатели, на тяжёлые замки закрывают свои — даже небольшие — дома: у них есть что взять. Ходят легенды, что мокшанский город битком набит золотом: недаром местные народы дали ему такое имя: Серня — «золотой».

Бату-хану не было корысти уничтожать город. Гораздо дальновиднее было бы забрать его богатства.

Ещё до того, как подойти к бревенчатым стенам Серни, хан, как всегда, по своему обычаю, отправил послов к сернийскому князю с предложением сдаться в обмен на сохранность города и человеческих жизней…

Князь, имя которого, увы, не сохранилось в грядущем сернийском пожаре, ответил решительным отказом.

На то у него были личные причины.

Князю было известно, что города, покорившиеся доброй волей, ордынцы хотя не уничтожают, но щедро и беззастенчиво грабят, унося всё, до чего смогут добраться; кроме того, в ордынский плен попадают самые красивые женщины.

У последнего правителя Серни была дочь — юная княжна невероятной красоты. За неё-то и опасался бесстрашный князь: соседние властители не раз покушались на похищение красавицы, предлагали князю выгодный брак, военный союз, даже деньги в обмен на красоту его единственной дочери. Не соглашался на это князь. Главной его целью было подыскать для дочери хорошего, надёжного, сильного мужа, который смог бы обеспечить ей достойное будущее и уберечь от покорённых её красотой диких средневековых притязателей… Сомнений в том, что слухи о главной жемчужине Золотого города дошли до ордынского хана гораздо раньше, чем копыто его степного коня ступило на мокшанскую землю, у князя не оставалось.

…Статна, льняноволоса княжна, белокожа, голубоглаза. Такие — северные — женщины высоко ценились смуглыми коренастыми степняками. Нет, не мог сернийский князь отдать Бату-хану дочь в обмен на город…

Он ответил отказом.

Город его хорошо подготовлен был как к обороне, так и к длительной осаде: стояла поздняя осень, урожай недавно собран, городские хранилища ломились от щедро уродившегося в тот год зерна. Город представлял собой сложное по тем временам фортификационное укрепление с несколькими рядами защищённых стен. Князь был уверен, что сможет выстоять. Кроме того, ещё свежа память о разгроме мокшанцами монгольских отрядов несколько лет назад, после битвы на Калке-реке, и сернийский князь, составив тогда для себя представление о монгольских воинах как о плохо подготовленных к битве дикарях, не думал о том, что теперь к стенам его города подступает мощный, страшный недруг, представлявший собой маховик смерти…

…Первый снег, хрустя под копытами степных ордынских лошадок, присыпал топи и овраги лесного края, рассеяв в остывающем воздухе влажную прохладцу и неуютность, какие обычно бывают перед зимой… Великий хан, в островерхой войлочной шапке, отороченной лисьим мехом, и остроносых войлочных сапогах, в лисьей шубе, поверх которой его коренастый, широкоплечий и широкогрудый торс плотно облегался пластинчатым доспехом, щуря и без того узкие глаза от белого порошка, ненавязчиво летящего с мутного неба, взирал на город — как обычно, с высоты конского седла, с вершины соседнего холма: традиционно своих рук он не кровавил — всю грязную, дикую, жуткую ратную работу выполняли его люди, задача же полководца была — наблюдать…

Он молча очертил долгим взглядом крепкие бревенчатые крепостные стены города, высившиеся с рукотворных земляных валов меж двух оврагов, по дну которых бежали ручьи, создавая естественный ров вокруг крепости…

Хан не любил лесов, молчаливыми исполинами-богатырями взявших в окружение его немалое войско, казавшееся перед ними — таким маленьким. Не любил топей, то и дело липко хватавших за ноги его выносливых степных лошадок. Не любил надвигавшуюся зиму — особенно холодную и сырую здесь, в густых лесах… хотя она давала питьевую воду людям и лошадям и ледовые дороги по замёрзшим рекам через эти дикие, не желавшие покоряться края… Там, за городскими воротами, плотно запертыми и затаившимися сейчас, его ожидали несметные богатства, открытый путь на запад и — если повезёт — белёсая северная княжна…

Бату-хан дал знак нукеру — тот проворно и беспрекословно приволок лук и колчан со стрелами — личное оружие хана. Из скопища стрел, которые все сплошь имели золотые наконечники, Бату выбрал одну наугад и, возложив на тетиву, навёл лук на деревянную башню княжеского дворца… Это был единственный выстрел, совершённый монгольским ханом лично. Стрела вонзилась аккурат в оконную раму, закачавшись белёсым оперением… Восемь столетий спустя пензенские историки и археологи раскопают эту стрелу с золотым наконечником среди пепла и праха города Серни — среди залежей зерна, запёкшегося в колоссальном пожаре, среди обломков проржавевших стрел и прочих печальных находок — останков, скорбно повествующих о том, что некогда здесь, в этом гиблом зловещем месте, кипела жизнь…

Это было последнее предупреждение Бату-хана — последнее предложение мира…

***

— Поступи так, как велит твоё сердце, великий хан, — негромкий голос советника звучал лисьей, чисто азиатской вкрадчивостью, словно шелест сухой ноябрьской травы на холодном ветру. — Одна красавица нам не досталась… Так можно взять взамен другую… Она тоже знатного рода… А убить её ты властен в любой момент — это зависит только от твоей ханской воли…

Советовать хану в личном было опасно. Однако хитрый советник, за долгие годы хорошо изучивший своего сурового и жестокого покровителя, который, хотя и бывал, возможно, в чём-то хитёр, но всё же рождён воином, а не дипломатом, умел выбрать момент. Наблюдая за ханом, в тёмной степной душе которого совершался сейчас, быть может, самый мучительный в его жизни выбор, советник подлил масла в огонь, подсказав неплохой, в общем-то, выход…

…Жестокое солнце ярко бежало в пламень заката — навстречу своей погибели. Калёный звенящий воздух пропитался запахом железа и крови, предсмертными криками, стонами умирающих и страшными звуками отгоревшего боя.

Перед Бату стоял осиротевший Наручадь-город — тоже не пожелавший сдаваться. Склон крепостного вала и мёрзнущие поля далеко окрест усеялись телами полёгших защитников — вперемежку с телами его солдат, не знавших ни жалости, ни трепета смерти. Разумеется, великому хану было хорошо известно, что творили его люди в покорённых селениях — но, как любой по-настоящему умелый полководец, он должен был время от времени спускать с привязи подвластных ему степных диких зверей — чтобы затем вновь взять их на строгий ошейник…

Мельком взглянув на бессчётные трупы на поле боя, на своих ратников, спешивших к опустевшим городским стенам, Бату-хан вновь перевёл взгляд — узкий и цепкий, как у хищной птицы, — на бегущие далеко внизу воды ледяной реки Мокши, в которых отчаянно бил тяжёлыми копытами добрый вороной конь, стремясь к не далёкому уже берегу, где его вместе со всадницей ожидали, опустив пики и луки, ордынские воины, — стремясь к жизни… С тяжело вооружённой царицей Нарчат в седле, которая торопила своего коня к стремнине, направляясь к смерти…

Бату-хан молчал.

Ну… Красавица не красавица, но в давшей ему решительный и отчаянный отпор мокшанской царице было нечто большее, чем красота… Нечто, чего не могло быть в прекрасной сернийской княжне.

Как опытный воин он знал, что должен позволить умереть побеждённому врагу, не желающему просить пощады. Таков был неписаный закон воинской чести.

Но — в душе жестокого хана вдруг проблеском шевельнулось нечто человеческое — и по-человечески ему делать этого не хотелось.

— Это ведь всего только женщина, — тихо, словно повторяя его мысли, подсказал советник. — Она всё равно тебе больше не опасна. К женщине воинские законы чести можно не применять…

…Великий хан, с юных лет привыкший наступать на чувства — как чужие, так и свои собственные, — хранил плотное, тяжкое молчание, решаясь внутри себя на непривычный выбор…

Возможно, ему даже неосознаваемо жаль было погибшей сернийской княжны и всех загубленных им невинных душ, но…

…Нарчат тем временем упрямо и отчаянно рвалась к смерти — перед ней никакой выбор в этом плане не стоял. Сейчас, пожалуй, она была сильнее его, самого Бату-хана…

…Хан знаком подозвал к себе нукера, отдав немногословный и негромкий приказ.

…Опытные, задубевшие душой от постоянно льющейся крови монгольские военачальники были ужасно удивлены, услышав, что — впервые за всё время западного похода, столь же утомительного, сколь победоносного — великий хан приказал оставить без разорения оказавший сопротивление город и обойтись без убийств. Однако возражать никто бы даже и не помыслил: неисполнение приказа в монгольской армии каралось немедленной казнью.

…Бревенчатые стены Наручади остались стоять над Мокшей-рекой, провожая унылым взором отступавшие ордынские полки, — в отличие от оказавшихся беззащитными перед огненосными монгольскими стрелами стен Серни… Все защитники города полегли у его подножья — однако внутри города уцелели их жёны и дети, жизнь которых, сама о том не ведая, выкупила у жестокого ордынского хана гордая царица Нарчат.

Автор приглашает в своё сообщество «Жанна Николаева. Блокнот Осенней Леди» ВКонтакте:

Ольга Маратканова

Приветствую, дорогие читатели. Меня зовут Ольга Маратканова, я живу в Санкт-Петербурге. Пишу короткие истории о жизни, любви, дружбе и доброте, а также сказки для взрослых и детей.

В этом сборнике предлагаю вашему вниманию четыре больших и важных истории из жизни одной маленькой девочки. В не слишком далёком будущем, надеюсь, про эту девочку у меня будет целая книжка. А пока что больше рассказов — вот здесь: https://vk.com/mumins_bag_maratkanova

Чужая тётя

Как-то зимой к маме в гости заглянула подруга. Мама, услышав звонок в дверь, подхватила полугодовалую Ольку на руки и поспешила в прихожую. Гостей в этом доме любили и привечали.

От вошедшей тётеньки пахло зимой — морозом, снегом и немного гарью, как от колбасы, которую папа тонкими ломтиками нарезал на кухне к чаю.

— Идочка, привет, проходи! — улыбнулась мама, поудобнее перехватывая малышку одной рукой, а другой помогая подруге снять бордовое драповое пальто, на меховом воротнике которого блестели капельки подтаявшего снега.

Как мороз превращается в воду, Олька раньше никогда ещё не видела, а потому очень заинтересовалась маленькой круглой прозрачной штукой, которая блестела на пушистой штуке. Пушистая штука оказалась приятно мягкой и гладкой, а блестящая штука — мокрой и неожиданно куда-то делась сразу же, как Олька её сцапала. Олька нацелилась на следующую.

— Ой, Ида, она тебе сейчас воротник захватает! — перепугалась мама и убрала любопытную ручку дочери с мехового воротника. — Вот тапочки, пойдём. Холодно на улице?

— Ой, холодно! — с улыбкой отозвалась гостья, повесила пальто на вешалку и пошла за мамой, не снимая красивой коричнево-бурой шапки. — Ну как вы тут?

Мама провела тётеньку в комнату. Они сели на диван и принялись обсуждать то да сё. Олька ползала по подушкам и внимательно разглядывала тётеньку своими круглыми, в пол-лица, внимательными глазами. Малышка пыталась понять, кто это, и чего от неё можно ожидать.

Странная какая-то тётя… шапку она, что ли, не сняла? Другие тёти, которые приходили к ним в гости, обычно снимали шапки, а эта — не стала почему-то. Только часть шапки она оставила в прихожей вместе с пальто. Мама сказала, что это какой-то «воротник». Но если это воротник, то почему он такой же, как шапка… ничего не понятно.

— Привет! — улыбнулась ей тётенька. — Меня зовут тётя Ида. А ты — Оля?

Олька, очень хотела ответить, но ещё не могла, хотя уже всё понимала. Она подползла поближе, потянулась своей крошечной ручкой к тётенькиной шапке и издала восторженный звук — нечто среднее между «о» и «ё».

Не дотянулась — шапка была у тёти Иды на голове, а голова — высоко. Вышло, будто Олька тянула ручку тётеньке в приветственном жесте.

— Смотри-ка, признала тебя, здоровается! — улыбнулся вошедший в комнату папа. — Ладно, пойдёмте чайку хоть попьём.

Нет, ну что за глупый папа! Олька хотела узнать, воротник ли эта шапка, а с тётенькой она ещё на входе поздоровалась, приветливо гыкнув.

Эх… эти бестолковые взрослые совсем ни на что не обращают внимания…

Ольку посадили в кроватку, где у неё лежало несколько игрушек и белый мишка, и взрослые пошли пить чай.

— Да я ненадолго вообще-то… — прозвучал из коридора голос тёти Иды. — Проведать вас заскочила. Но от чая не откажусь, спасибо.

— Пойдём-пойдём! — гостеприимничал папа. — Я сейчас ещё фотоаппарат настрою, сфотографирую хоть вас!

Когда они, чему-то смеясь, вернулись из кухни, папа вдруг спохватился, что хотел настраивать фотоаппарат, а мама и гостья опять принялись разговаривать свои взрослые разговоры.

Ольке это было совсем неинтересно — говорили про какой-то завод, и мама всё спрашивала, как там дела, а тётя Ида про тамошние дела ей рассказывала.

Звучали всякие имена и фамилии. Некоторые из них Олька раньше слышала от мамы с папой. Наверное, это были какие-то знакомые.

Олька не сразу уловила, о чём речь, когда гостья спросила у мамы:

— Май, она такая миленькая у вас! Можно я её подержу?

— Можно, можно, конечно! — прозвучал мамин голос, и чьи-то руки подхватили Ольку под мышки.

Мамины, наверное…

Олька, по своему обыкновению, немедленно принялась изучать то, что оказалось у неё перед глазами и под руками. Под руками оказалась плотная шерстяная ткань. Но цвет был не мамин. На маме был синий шерстяной спортивный костюм с белым замочком, а сейчас Олька видела крапчатый серо-коричневый свитер, на котором сбоку была вышита какая-то тёмная фигурка…

Интересно, когда это мама успела переодеться?

Так. Стоп. У мамы есть такой свитер, только он тёмный со светлыми крапинками. И фигурка на нём была красная. Этот свитер другого цвета, светлый. Может, папин? Нет. Папин — белый с серыми крапинками, и фигурка на нём серая.

— Ой, что-то она надулась так… — с сомнением прозвучал голос тёти Иды. — Не заплачет?

Уже не полагаясь на зрение, Олька с подозрением нахмурилась и принюхалась, пытаясь распознать запах, исходящий от свитера — мамин или папин всё-таки? Запах был незнакомый. Ольку это неприятно удивило, и она ещё больше оттопырила нижнюю губу, как всегда делала, когда ей что-то не нравилось.

Нет, запах был приятный, но её совершенно не устраивало, что он незнакомый. Это могло значить только одно: её взял на руки кто-то чужой!

Олька испугалась. Перед тем, как заплакать, она решила окончательно убедиться, что сидит на руках не у мамы, и повернула голову. Мама — её мама! — стояла рядом, но в стороне! А кто же это тогда?!

На глаза навернулись слёзы: кому это мама её отдала?! Кому?! Оставалась надежда, что папе, но тут из коридора раздался его весёлый голос:

— Ну что, фотоаппарат я настроил, давайте щёлкну вас!

Папа, улыбаясь, вошёл в комнату, наводя объектив и примериваясь для фото…

Это не мама — вон она стоит. Это не папа — он с фотоаппаратом… А где тётя Ида?

Олька заглянула в лицо того, кто держал её на руках, и с ужасом поняла, что она на руках у этой самой тёти Иды! Губа окончательно поползла вниз, образуя капризное корытце, а из глаз покатились слёзы.

— Ы-ы-ы!!! — заревела Олька, с каждой руладой прибавляя децибелы, чтоб всем вокруг стало ясно: она испугалась! Она злится! — Ы-Ы-Ы-Ы!!!

— Тщщ-тщщ… — стала покачивать её тётя Ида, заботливо поддерживая под мышку и пытаясь успокоить, но мама успокаивала её вовсе не так!

Тётя Ида ворковала Ольке какие-то потешки, но они были совсем не те, что напевала ей мама, и это ещё больше расстроило Ольку.

Её не отвлекли даже щелчки папиного фотоаппарата, на которые она обычно обращала внимание.

Ей уже не нужна была шапка, которая так заинтересовала её вначале.

Ей хотелось, чтобы на руках её держала мама, а не чужая тётя!

Когда наконец паника достигла апогея, а звук — предела мощности Олькиных лёгких, мама протянула руки и приняла назад свою орущую дочь.

Папа смеялся, повесив фотоаппарат себе на шею, а тётя Ида смущённо улыбалась, глядя на Ольку.

— Ребёнок, ну ты чего-о?! — ободряюще обратился к Ольке папа.

Чего-чего… если бы Олька могла, то уж точно сказала бы, «чего»!

Но она могла только обиженно всхлипывать и с недоверием косилась на папу — не каждый, знаете ли, день тебя вот так запросто могут отдать на руки чужой тёте собственные родители!

Привет, берёзка!

Каждый раз, когда Олька выходила гулять во двор, её приветствовала растущая напротив подъезда берёзка. Берёзка была нестарая и росла немножко вкось у такой же косой тропинки, убегающей во дворы через площадку для развешивания белья. Собственно, вход на детскую площадку тоже «охраняла» эта берёзка. Поэтому, прежде чем подойти к качелям или забраться в песочницу, Олька здоровалась с ней.

— Пиветь, беёзка! — простодушно улыбалась она, заходя на площадку, и гладила её по шершавой коре.

Берёзка в ответ шелестела своими листиками, в которых копошился ветер. В зависимости от времени года листики были то жёлтые, то зелёные, но всегда приветливые и радующие глаз. Свои.

Олька часто гадала: вот если берёзка, допустим, сейчас растёт под уклон, не будет ли ей потом плохо? Это же очень неудобно — так криво расти!

Все берёзы, которые ей попадались до этого, росли прямо вверх, даже если стояли на сопке. А тут на ровном месте — и вот так неправильно растёт…

Ольке было жаль эту берёзку. Наверное, она болела в детстве, вот и выросла такая несуразная. Но менее любимой, конечно же, она от этого не стала. Приметная зато, ни с какой другой не спутаешь.

Иногда, в минуты особой прогулочной нежности и задумчивости, Олька лезла к этой берёзке обниматься. Правда, это было года в три, наверное. Потом Олька подросла, а берёзка — не очень, и Олькино «обнимательное место» как-то нечаянно «уехало» вниз. Участок ствола, заросший нижними ветками, обнимать оказалось не слишком удобно, поэтому Олька теперь просто здоровалась с берёзкой. Если не забывала, конечно. Теперь ведь у неё были совсем другие заботы — Олька пошла в школу.

Берёзка, впрочем, оставалась такой же радушной, и ветерок, живший в её листве, совсем не изменил своих привычек.

Каждое утро, выходя на улицу, она видела берёзку и радовалась, а ветерок ласково шуршал, будто берёзка говорила ей:

— Здравствуй, моя хорошая, ты в школу? Ну, удачи тебе!

— И тебе удачи, — шёпотом или внутри себя отвечала Олька и двигалась по привычному пути, уходя всё дальше по косой тропинке в утреннюю прохладу.

Как-то раз, когда Олька возвращалась из школы в один из последних майских дней, ей вдруг пришла в голову мысль: а почему бы не украсить их дворовую берёзку какими-нибудь ленточками или тряпочками?

Елена Феодосьевна как-то рассказывала им на уроке, что некоторые народы украшают молодые деревья ленточками. Да и в папиных журналах «Вокруг света» она тоже такое видела. Не зря же люди так делают, значит, это красиво.

Мама к идее отнеслась скептически — такое может не понравиться дворникам и домоуправлению. Папа же спросил:

— А зачем ты хочешь так сделать?

— Чтоб красиво! — ответила Олька, намеренно опустив слово «было», потому что, во-первых, ещё не было, а во-вторых, в её голове прочно засела картинка из папиного журнала, где такая же молодая берёзка была увешана разноцветными ленточками. И это правда выглядело красиво.

— Ну что ж, — сказал папа, выслушав доводы про грядущую берёзкину красоту, и про то, что другие народы тоже так делают. — Попробуй. У тебя же есть ленточки? Вот привяжи одну, это будет твоей берёзке подарок.

Мама с сомнением и укоризной посмотрела на папу и покачала головой, но ничего не возразила, а папа, заметив мамин взгляд, сказал:

— Ну а чего не попробовать-то? Она же не ломать собралась, а всего лишь украсить. Не съест же нас управдом из-за одной ленточки.

Олька тут же понеслась выбирать из своих ленточек ту, что больше всего подошла бы берёзке.

Красную не разрешила мама — этой ленточкой Ольку перематывали, когда вручали родителям. Голубая не годилась, потому что берёзка, она же — девочка! Неизвестно почему, но Ольке думалось, что именно девочка. Зелёная и белая ленточки будут сливаться с берёзкой и совсем не будут видны. А лент другого цвета у неё не было.

Олька вздохнула, убрала ленты в пакет и задвинула ящичек серванта обратно. Надо будет выпросить у мамы какой-нибудь другой цвет. Вот пойдут они в «Ткани» или в «Галантерею» — тогда и выпросить…

За летними забавами украшение берёзки отошло на второй план, да и мама пока не собиралась ни за тканями, ни за замочками.

Олька с родителями ходили в лес и на огороды. Потом ещё на речку ходили. И в гости. И Дни рождения отмечали — сначала папин, а потом Олькин. Ещё Олька до сумерек гуляла во дворе, где всегда было чем заняться — играли в «краски», в «три-пятнадцать», в «выше ноги от земли», в «прятки-догонялки», в «съедобное-несъедобное», в «козла», в «вышибалы», и в «ножички» ещё играли. В общем, не до ленточек было.

Перед школой на несколько дней город накрыл тайфун. С проливным дождём и ветром — всё как полагается. Олька не скучала и дома — можно было пить горячий чай и наблюдать в окно за стихией, или включить лампу и рисовать. А ещё можно было упросить папу поставить диафильмы или почитать вместе что-нибудь интересное.

Первого сентября Олька пошла в школу довольная, с пышным букетом астр. Едва ступив на косую тропинку, ведущую через двор, она поняла: что-то не так. Только вот из-за пышного букета было не совсем понятно — что. Да и не очень видно.

А ещё, когда она запнулась обо что-то твёрдое, торчащее из земли, все мысли выскочили у неё из головы. Влетели они обратно уже все вперемешку, и где была та из них, которую Олька думала только что, было не разобрать.

На следующий день, выходя уже без букета, она наконец поняла, что было не так — берёзки больше не было на привычном месте!

— Мам, — спросила Олька озадаченно, когда мама тоже спустилась на выход. — А где наша берёзка?

— Так её, наверное, тайфуном сломало, — пожала плечами мама и убежала на работу.

Олька подошла к куцему пеньку, который остался от берёзки. Как раз об этот пень она так некстати споткнулась вчера. Олька с сожалением поглядела на него и грустно прошептала в последний раз:

— Привет, берёзка…

Больше ничего сказать она была не в силах, поэтому повернулась и медленно побрела в школу.

Когда не все дома

Олька забежала домой со двора попить воды и обомлела: вся крошечная прихожая была заставлена обувью. Это означало сразу две вещи: во-первых, пришли гости, а во-вторых — точно будет что-то интересное.

Когда приходили или приезжали гости, всегда случались маленькие чудеса. Папа вытаскивал на середину комнаты Олькин письменный стол, и они с мамой накрывали его скатертью. Потом все вместе носили из кухни на этот стол всякую еду, которую мама готовила только по праздникам. А какую-то — по большим праздникам. Потом все долго сидели за столом, смеялись и рассказывали разные истории, а Олька слушала. Ей очень нравились взрослые разговоры.

В этот раз гостей в их крошечную однокомнатную квартирку набилось очень много: дядя Игорь с тётей Галей, которые приехали из Этыркэна — ещё бы знать, где это! — и дядя Серёжа с тётей Аллой из Владивостока. А ещё пришла тётя Надя. Правда, почему-то без Танюшки, но это ничего — Ольке не скучно со взрослыми.

Мама тут же отправила её умываться и переодеваться в красное ситцевое платье в цветочек с белым ажурным воротником и рукавами-фонариками. Это как раз то, что Олька не любила больше всего, но протестовать не имело смысла, тем более при гостях. В конце концов, раз уж они родственники, то, наверное, поймут сами, что Олька и платье — вещи несовместимые. Она обещала переодеться, но не быть собой — не обещала же!

Она в своём нарядном платьице скакала