автордың кітабынан сөз тіркестері Легенда о героях Галактики. Спасти Императора. Космоопера нового тысячелетия
Кто ж мне мог б сейчас помочь, кого бы я смог потерпеть рядом? Даже назвать некого, в том и загвоздка. Я никому не могу упасть на плечо и отрыдаться, слишком это тягостно будет для кого бы то ни было, нечего мучать людей, они ещё со мной наплачутся, видимо. Так тяжело ещё никогда не было, право. Или я слабак нынче стал? Впрочем, если я сам себе не вру, то, возможно, Кирхайса и Ройенталя я бы сейчас очень хотел сюда, рядом. Один бы положил мне руку на плечо и тихо пообещал, что всё ещё наладится, а другой с циничной усмешкой поведал бы мне, что бывает и хуже. Вот он я — один за всех, что ж, уже ничего не исправить и никого не вернуть…
Дальше снова была фактически книга — от Урваши до гибели Ройенталя, с удивительно ясными и чёткими пояснениями происходящего и указаниями в прошлое, известное лишь великолепной четвёрке, от которой осталось в итоге только двое, с кучей добрых и терпеливых писем Ройенталю — как будто тот мог их прочесть и спастись, с отдельными похвалами остальным адмиралам… Хильда смело могла капитулировать — всё её чутьё и знание закономерностей поблекло полностью рядом с внимательным изложением событий самим Императором — как она и предполагала, он понимал намного больше, чем кто угодно из очевидцев тогдашних событий, и обошёл, похоже, самого Оберштайна в их грамотной оценке. Больше всего её поразило то, что, согласно датировке, Меклингер ещё физически не мог собрать нужные сведения о реальном положении дел на Урваши, а записи Императора уже полностью предвосхищали их содержание.
Что ж, совет всё же неплохой — сестра любит няньчиться с детишками? Отлично, Алек и Феликс ещё очень малы, а их родители то и дело заняты. Оберштайн поистине незаурядная голова, обидно, что у него нет наследников, да и манеры у него те же, что и у Гольденбаума, если захочет — Кирхайс дал очень ценную идею… Ведь за Оберштайна тогда Райнхард и ухватился — когда обе потери, друга и сестры, придавили его невыносимо, а Хильда хоть и была рядом, но совсем не так, как хотелось. Оберштайн, будучи сам вечным одиночкой, прекрасно понимал и его одиночество — и единственный знал, что они поссорились с Кирхайсом, а помирила их только смерть. И единственный, кто не осуждал и не упрекал Райнхарда за гибель друга — потому что знал, что эта ссора добром бы не кончилась так или иначе, и осуждал про себя именно Кирхайса, не способного понять, чего стоило будущему императору смириться с гибелью Вестерленда.
Оберштайн и Хильду приближать не советовал — из-за той ссоры с Кирхайсом, которого пришлось потерять прежде, чем он погиб. Дело Кюммеля как будто подтвердило его правоту — но на деле скорее пошатнуло. Вместо злобной досады Райнхард ощутил некую солидарность с Хильдой за столом придурковатого барона — вот как, её тоже бросают и подставляют под удар, и тоже человек, которого она считала родным и сильно любила. Ему хотелось безжалостно и жестоко избить этого больного именно за то, что он так поступил с ней, измарав её перед всеми мужчинами в причастности к покушению, — и он был несравненно рад возможности ударить того разок. Он даже не обиделся, когда увидел, что Хильда не отреклась от такого родственника — это как раз было в её пользу в его глазах, но ощутил сильный укол ревности: в жизни женщины, которую он хотел, был ещё кто-то… Зато это было сторицей вознаграждено совсем с другой стороны — приятно было справиться самому с проблемой как раз перед капитаном «Брунгильды» и Кисслингом, после того, когда они оба справедливо сочли его заносчивым мальчишкой, из глупого упрямства не желавшего покинуть флагман, оказавшийся на грани уничтожения при Вермиллионе.
— Да, — едва слышно проговорил он, — ничего, даже пятен света не вижу. Надеюсь всё же, что это может пройти как-нибудь после, оттого и не хочу, чтоб узнали. Кажется, я отравился на республиканской территории — сразу, как мы вошли в эту часть космоса, только я рухнул с лихорадкой, а Ройенталь свихнулся — он-то был самый крепкий из нас физически, чем я никогда не мог похвастать. Терять зрение я начал накануне стычки с Минцем, а упал уже позже.
— Эта республиканская территория и впрямь ядовита, я тоже замечал это, — с ненавистью прорычал Миттельмайер. — Но тогда нечего позволять себе лишние нагрузки, Ваше Величество, тут Оберштайн прав. Желаете к себе? Сейчас прибудем, — жёстко, но спокойно добавил он, и Райнхард почувствовал, что его без всякого разрешения снова подняли и понесли.
«Я желаю к Хильде», — подумал он про себя, а вслух сказал только:
— Спасибо
— Ваше Величество? — услышал он негромкий знакомый голос и сделал пару шагов в его направлении. — Вы?
— Кажется, Вы удивлены, Оберштайн? — церемонным тоном, но с заметными тёплыми нотками произнёс Райнхард. — Я рад, что у меня это наконец получилось — удивить Вас. И рад, что Вы тоже здесь уже, как и я.
— Не очень-то разумно после такого приключения делать столь резкие движения, — проворчал Оберштайн своим обычным менторским тоном, который сразу разозлил Миттельмайера — Райнхард почувствовал, что плечо его адмирала едва заметно дрогнуло, однако вполне успокоил императора — если советник ворчит, значит, дела не очень-то и плохи. — Ваша жизнь поважнее моей, Ваше Величество, неужели это…
— Не более разумно, чем кидаться в могилу следом за мной, — с усмешкой оборвал его сюзерен. — Разве я давал Вам на это санкцию, Оберштайн? Мне вполне понравилась идея выманить негодяев на меня, но Вам-то кто позволил расставаться с жизнью при этом? Нехорошо, у меня ведь сын. Так что извольте выздороветь, уж будьте так добры, иначе я рехнусь совсем от этих постоянных потерь, — с горечью прибавил император.
— Будет сделано, — слабеющим голосом ответил раненый. — Я всё помню, мой Император, только и Вы берегите себя, а то… — он смолк, не договорив, и Райнхард услышал тихий шум — видимо, кто-то метнулся к телу.
Райнхард широко открыл глаза и старательно придал себе грозное выражение.
— Вылечить, — сурово скомандовал он, и вздохнул будто от сильного гнева, впрочем, подобные эмоции ему не нужно было сильно уж разыскивать в себе. — Иначе сам достану на том свете собственными руками, не так-то оно сложно, как может показаться сперва! Что там, я спросил уже раз?!
— Жуткая кровопотеря, — отозвался кто-то деловитым тоном, — пара клинических смертей, но сейчас резко идёт в гору, хотя непонятно отчего. Его уже раз сочли покойником — но когда зашли за телом, он был вполне себе жив и забинтован странной повязкой. Никто не знает, откуда она появилась, но прогноз вполне оптимистичный, Ваше Величество. Сейчас он просто отключился, разволновавшись от Вашего прихода.
— Ладно, — спокойно отозвался Райнхард, — действуйте. Пойдём, Миттельмайер, — он снова склонил голову, полуприкрыв веки, и сделал шаг, так и держась рукой за плечо друга. — Отведи меня к себе, мне тяжело.
— Ваше Величество, а что с этой повязкой делать, может, полицейским отдать, чтоб разобрались? — спросил уже другой голос.
— Не стоит, — устало ответил Райнхард, старательно шагая прочь, — это я его замотал обрывком от своего плаща. Первое, что мне под руку попалось — торопился просто.
— Именем демократии творятся любые мерзости, — проворчал Ройенталь, двигаясь рядом. — Главное — найти козла отпущения, потому что ни у кого нет ответственности ни за что. Скольких я наказал за настоящие преступления, а они были уверены, что им ничего не грозит при прежнем порядке.
— Ага, и вспомним, чем тебе за это отплатили, — в тон ему заметил Райнхард. — Это какая-то проклятая планета — столица этой республики. Даже Оберштайн там не очень преуспел, похоже, они вообще разучились нормально жить, и кроме как партизанить, ничего не умеют.
— Ах, а я ведь виноват перед Оберштайном — он ведь не желал мне того зла, которое я ему приписывал…
— Это тебе Ланг сказал? — улыбнулся Райнхард. — Такой хороший семьянин, по словам Кесслера…
— Я сам это понял через некоторое время после ранения на «Тристане».
— Почему не обратился напрямую ко мне? Все искали способ тебя вытащить живым — и я тоже. Мы бы даже придумали, как спасти твою репутацию — или до сих пор сомневаешься?
— Мой император, — тихо сказал Ройенталь, однако ступая рядом с ним шаг за шагом, — это слишком великодушно с Вашей стороны, я недостоин… Мне лучше бы вообще не родиться…
— Молчи, дуралей, — сурово оборвал Райнхард, — кто бы тогда вытаскивал меня под Вермиллионом, или тебе весь список припомнить? Если твой отец был урод, это не повод воспринимать его слова как истину. А истина в том, что он после таких слов не имеет права называться твоим отцом — как и мой, ты знаешь, после чего. Я забрал тебя и у него и у Гольденбаума в тот вечер, когда ты пришёл просить за Миттельмайера, и не собираюсь ничего менять. Так что больше над тобой нет ничьей власти, учти, объявляю это тебе своим именем и именами наших сыновей.
— Повинуюсь, мой император, по своей воле, — негромко ответил Ройенталь, но после этого пол как-то подозрительно дрогнул. Это оба решили проигнорировать.
— С кем это я говорю? — с досадой проговорил он, ощущая себя, словно пытался открыть глаза и не мог. — Для моей совести это слишком умно, для человека слишком заносчиво, для Бога — слишком примитивно.
Из холодного тумана раздался грустный вздох.
— Да, слишком чист, чтоб всерьёз зацепить. А ведь всего лишь орудие Бога. Такой маленький, но уже целый император, — это уже было произнесено с каким-то ехидством. — Ладно, раз уж Вы спросили, Ваше величество — придётся ответить. Вы правы, к Богу Вам ещё рано — разве только кто ещё захочет Вами заняться. Но и в нашей восхитительной теме Вы не к месту абсолютно, так что у костерка погреться не позову, — беззлобно прохихикал обладатель голоса и смолк.
Райнхард встал, хотя сил для этого не было. Встал, как тогда, на «Брунгильде», когда флагман Яна взял его на прицел — от происходящего не прячутся. Помнится, Кисслинг хотел его тогда связать и заставить покинуть корабль, но не пришлось — жаль, может, это послужило бы Райнхарду хорошим уроком…
Райнхард сжался, кутаясь в плащ, уже не смущаясь, что колени уткнулись в грудь. Его трясло даже не от холода — стыд плавно перешёл в припадок ужаса, а рыдания получались тут бесслезными и беззвучными, и страшно угнетало сознание того, что сейчас ему уже никто не поможет. Никто не придёт, не успокоит, переключив его на что-нибудь житейское, вроде чашки кофе, и не скажет ничего одобряющего. Но даже такая чудовищная вечность его бы вполне устроила, только бы люди, которых он покинул, не страдали бы от этой потери. Но он ничем не мог им сейчас помочь. Он даже не мог сейчас извиниться ни перед кем. Он бился в истерике и ревел от бессилия — и это продолжалось неизвестно сколько.