А кроме того, недостаточно еще знать грамоту: надо иметь и книги для чтения. Какие же у народа были книги? Кафешантанные песенки и нелепый репертуар орфеовов? Народная песня почти совершенно вымерла, и до возрождения ее было еще далеко: народ еще более, чем верхи, стыдился всего, что близко или отдаленно отзывалось народной стихией[286].
Около двадцати пяти лет тому назад г. Бурго-Дюкудре, один из пропагандистов хорового пения во Франции, в своем докладе о преподавании пения говорил о пользе, которую могли бы получить дети «от пения старинных народных песен различных областей Франции, а преподаватели — от собирания этого материала».
1 Ұнайды
Музыка не считалась у серьезных людей серьезной наукой. Она находилась на положении увеселительного искусства, так называемых «светских талантов»; намерение превратить ее в предмет научного изучения показалось было забавным; до самых последних дней всеобщая история искусства отказывалась уделить ей хотя бы самое скромное место. Другие искусства возмущались подобного рода соседством, и завязывался нескончаемый спор: спор учителей г-на Журдена.
«А посему ясно, — как заявляет учитель фехтованья, — сколь почетно положение, подобающее нашему брату в государстве, и насколько фехтовальная наука выше всех бесполезных наук, вроде танцев и музыки…»
1 Ұнайды
Несмотря на развитие музыки и музыкального вкуса, в Париже все еще не существует концертных зал, какие бывают в самых маленьких центрах немецкой провинции. Эта постыдная нерадивость, недостойная художественной репутации Парижа, вынуждает симфонические общества снимать цирки и театральные залы, которые приходится делить с другими труппами и акустика которых не (приспособлена для концертов. Таким образом, в течение шести лет концерты Шевильяра помещались бок-о-бок с Мюзик-холлом; у них был общий ход, и они отделялись друг. от друга всего лишь коридором, к тому же не вполне изолированным, так что рефрены «танца живота» обычно сплетались с адажио Бетховена и со сценами из «Тетралогии».
1 Ұнайды
Именно в Шатле вплоть до последних дней публика сохранила самые пламенные музыкальные страсти. Благодаря размерам театра, одного из самых обширных в Париже, и большому количеству дешевых мест, там составилась постоянная молодая аудитория из студентов и студенток, — иначе говоря, самая чуткая публика на свете. Для некоторых из них музыка гораздо больше, чем одно удовольствие: это — потребность. Есть такие, которые идут на лишения, лишь бы только сэкономить на место в воскресный концерт. А сколько таких юношей и молодых девушек целую неделю живут одною единственной мыслью об этих часах музыкального отдыха и забвенья! До 1870 года такого рода публики во Франции не существовало.
1 Ұнайды
произведениях неоклассических, требующих, подобно сочинениям Сен-Санса, больше стиля и вкуса, чем жизни и увлечения.
1 Ұнайды
Но вот что еще замечательно: до какой степени немецкие музыканты с каждым днем все более и более теряют понимание своих великих классиков, в частности Бетховена!
1 Ұнайды
И сам герой смиряется перед сознанием бесполезности своих подвигов, отдаваясь забвению, которое вливает в его душу безразличная природа. Ницше, говоря о наших современных художниках, усмехается над «этими Танталами воли, врагами законов и мятежниками, которые все под конец надрываются и валятся к подножью креста Христова». Будь то крест или небытие, но все эти герои отрекаются, изнемогают от смирения, более грустного, чем отчаяние. Бетховен не так справлялся со своими печалями. Мрачные адажио плачут посреди симфоний; но в конце их — радость, торжество. Его творчество — триумф героя-побежденного. Торжество Штрауса — это поражение героя-победителя. Эту неуверенность воли можно было бы еще яснее проанализировать в современной немецкой литературе, в частности у автора «Потонувшего колокола».
1 Ұнайды
Как воля его рубит и сокрушает в «Жизни героя»! Он через победу осознал свою силу; отныне гордыня его не знает границ: он приходит в исступление, он не различает более действительности от своих непомерных мечтаний, подобно народу, отражением которого он является. В современной Германии есть болезненные зародыши: безумие гордости, вера в себя и презрение к другим, напоминающие Францию XVII века. «Dem Deutschen gehört die Welt» («Мир принадлежит немцам») — спокойно заявляют гравюры, выставленные в витринах Берлина. Дойдя до этой точки, ум начинает бредить. Если хотите, всякий гений бредит; но бред Бетховена сосредоточивается в нем самом и творит для собственной радости. Бред же многих современных немецких художников агрессивен; он носит характер разрушительного антагонизма. Идеалист, которому «принадлежит мир», легко подвержен головокружению. Он был создан для того, чтобы царствовать в мире внутреннем. Водоворот внешних образов, властвовать над которыми он призван, доводит его до безумия. Он доходит до бессвязного бреда, подобно какому-нибудь Цезарю. Едва добившись мирового господства, Германия обрела голос Ницше и своих галлюцинирующих художников и артистов в «Дейтшес театер» и «Сецессион». А затем и грандиозную музыку Рихарда Штрауса.
1 Ұнайды
И, однако, мы не можем воздержаться от суждений: это жизненная необходимость. Никто из тех, кого мы видим, никто из тех, кого мы знаем, никто из наших друзей, никто из тех, кого мы любим, не таков, каким мы его видим; часто он ни в чем не походит на образ, который у нас о нем составляется; мы двигаемся среди призраков нашего сердца. И, однако, надо судить, надо строить, надо создавать, если мы не хотим раствориться в инертности. Лучше заблуждение, чем сомнение, — пусть только оно будет добросовестным.
1 Ұнайды
Чтобы не быть затопленным этим богатством элементов и противоречивых влияний, надо иметь большую силу страсти или воли, которая либо отбрасывает, либо выбирает и преображает. Д'Энди не отбрасывает почти ничего: он организует. В его музыке сказывается качество полководца: понимание цели, терпеливая воля, направленная к достижению, совершенное знание всех средств, которыми он располагает, чувство порядка и господство над творчеством и над самим собой.
1 Ұнайды