Оглавление

Все права защищены законом об авторском праве. Никакая часть электронной и печатной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет, на любой из платформ, озвучивание текста, а также частное и публичное использование текста без письменного разрешения владельца авторских прав.

Глава 1

Софьюшка сидела у окна с задумчивой улыбкой на лице и медленно водила пальчиком по небольшой деревянной дощечке, которую она держала в руках. Неторопливо и бережно ощупывали её пальчики искусную резьбу, кудрявые завитушки, выпуклости да впадинки, дерево было тёплым, местами шершавым, местами гладким, и Софьюшка знала уже каждую зазубринку на этих картиночках. Картинки эти вырезал для неё батюшка, было их всего семь штук, на каждой разное изображено. Тятя знатный был плотник, искусный, всё умел — и наличники резные сделать, и ворота расписать, и ложки-плошки изукрасить вязью, и столбцы на крылечке витиеватые вырезать. Любили его люди за руки золотые да сердце доброе. Вот и для дочки своей старшенькой, которую любил он пуще жизни, сделал он занятные штучки из дерева. Величиной они были с ладошку, махонькие, а чего только на них не было изображено — и море-окиян с кораблём, плывущим по волнам; и лес дремучий с избушкою Бабы-Яги; и лисичка хитрая, что выглядывала из-за ёлки; и девица красная, что по воду шла с коромыслом; и месяц ясный с братцем солнцем на небе; и терем высокий… Очень старался батюшка над этими картинками, затейливые они получились. И вот сейчас, когда тяти уже шесть лет, как не было на этом свете, сидела Софьюшка у окна и с тихой улыбкой гладила кончиками пальцев батюшкины подарочки. Дороги они ей были. Ведь была Софьюшка слепенькая.

— Софьюшка! — послышался из задней избы голос младшей сестрицы Устиньи, — Идём обедать!

Софьюшка нащупала на лавке рядом с собою льняной мешочек, и, сложив неспешно и любовно свои милые игрушки, встала, и пошла к сестрице. Устинья, невысокая, тоненькая, как молодая берёзка, девушка, в пёстром сарафане и широкой рубахе, хлопотала у стола: она достала из печи картошечку в чугунке, полила её растопленным маслицем, посыпала лучком поджаристым, золотистым, переложила в плошку. На столе, на белом расшитом полотенце, лежал пышный каравай, несколько сочных, розовых редисок, небольшая солонка с горкой крупной серой соли, и молоко в крынке. Устинья приложила пальчик к губам, задумалась на мгновение, после развернулась, взмахнув косой, убежала в запечье, и почти сразу же вернулась из закутка с загадочной улыбкой. Софьюшка с застывшим на лице вопросом, приподняв бровки, и по-прежнему кротко улыбаясь, обратила невидящий свой взор к сестрице. Хоть и не видели глазоньки её, но душа чувствовала безошибочно родную кровиночку. И потому Софьюшка сердцем видела сейчас и то, что Устинья улыбается, и то, что вся она взбудоражена и возбуждена.

Тем временем Устинья подскочила к старшей сестре и вьюном закружилась вокруг неё:

— Угадай-угадай, что у меня есть!

— Не знаю, — развела руками Софьюшка, — Да что же?

— А вот и не скажу, — крутилась кругами Устинья, — А вот на-ко, понюхай, может и узнаешь!

Она весело засмеялась и сунула Софьюшке под нос то, что держала в руках. Та повела носом, зажмурилась, и, помолчав мгновение, тут же ответила:

— Мёдом пахнет, сладостью.

— Правильно-правильно, — веселилась Устинья, — А ещё чем?

— Душистым чем-то.

— Ну, держи-ко, потрогай, тогда точно угадаешь, — хихикнула Устинья и подала сестре в руки предмет.

Софьюшка ощупала и засмеялась:

— Нешто пряник?

— Пряник, пряник! — захлопала в ладошки Устинья, — Свежий да медовый! Печатный!

— Ну ты чисто дитя, Устя, — покачала головой Софьюшка.

— А что? Нешто и не порадоваться? Вот поедим сейчас картохи, да после и попьём чаю с такой вкуснотой. Таких пряников мы сто лет не едали с тобой, Софьюшка! Ещё, поди, когда тятя с маменькой живы были, тогда только и привозили они нам с ярмарки угощеньица-то.

— Да откуда же ты взяла его, егоза? — подивилась Софьюшка.

Тут Устинья смутилась, покраснела, и, помолчав чуток, уклончиво кивнула головой:

— Да так… Пахом привёз с ярмарки.

Софьюшка нахмурилась:

— А с чего это он тебя пряниками потчует?

— Да не знаю я, — пожала плечами Устинья, — Я с колодца нынче утром шла, а он и подскочил ко мне на коне, говорит, мол, на ярмарке вчерась был в городе, торговал, и вот гостинец нам привёз.

Софьюшка, продолжая хмуриться, нащупала пальцами край стола, села на лавку.

— Зачем же ты взяла, Устя?

— Да что такого? — удивилась девушка, — Ну, угостил, да мало ли, он и ребятишкам сегодня петушков на палочке привёз. Деньги у него водятся, вот, небось, и захотел доброе дело сделать.

— Ох, не знаю-не знаю, — покачала головой Софьюшка, — Не таков человек Пахом. Расчётливый он, потому и денежный, что просто так ни копейки не потратит.

И помолчав, добавила с тревогой:

— Не позволяла ты себе ничего лишнего?

Устинья вспыхнула до кончиков волос:

— Да что ты такое говоришь-то, Софьюшка?! Как тебе только в голову эдакое пришло?

— Ты не серчай. Беспокоюсь я за тебя, Устя, — вздохнула Софьюшка, — Ведь уже семнадцатый тебе пошёл. Совсем ты у меня взрослая стала, красавица.

— Откуда ты знаешь, что красавица?

— Как не знать? — погладила её по голове сестра, — Ведь моя ты. И знаю я, что глазки у тебя, как травушка-мурава, что под солнышком растёт, зелёные, что волосы у тебя, как пшеница спелая, а губы, как вишенки.

— Да откуда же ты это ведаешь? Ведь ты и не видела никогда ни травы, ни небушка…

— Видела однажды во сне, — улыбнулась Софьюшка, — Господь милостив, дал мне разочек увидеть красоту Руси нашей матушки, просторов её широких, церквей златоглавых, полей бескрайних, да людей добрых.

— И как ты это увидела? — округлила глаза Устинья.

— А вот так. Ангел меня на крыльях своих носил по воздуху, а я и глядела, да запоминала…

— Чудно как, — протянула Устинья, и тут же спохватилась, — Давай-ка обедать станем. Остыло, поди.

Она поглядела в сомнении на сестру и спросила:

— А пряник-то что же? Не станем есть?

— Отчего же, поедим, то ведь хлеб, святое. В нём худа нет. Да только впредь, гляди, не бери от Пахома никаких подарочков, поняла?

— Поняла, — кивнула Устинья, — Впредь не стану. Давай есть.

— Давай.

И, перекрестившись на образа в углу, да сотворив молитву, сёстры приступили к обеду.

Глава 2

После обеда Устинья убежала в огород, грядки поливать да сорняки полоть, а Софьюшка принялась убирать со стола. Несмотря на то, что была она с рождения слепенькой, по дому управлялась девушка хорошо, да и в огороде тоже не робела, только жалели её и маменька, пока жива была, и сестрица младшая, работой не нагружали, больше по избе Софьюшка хозяйничала. Порой, когда время выдавалось свободное, приводила её мамонька, бывалоча, на речной бережок, усаживались они на склоне в высокую траву, да сидели молча, слушали воду, как говорила Софьюшка. А как много рассказывала вода! Река-то у них знатная была — широкая, полноводная, текла она неторопливо, издалёка несла воды свои чистые, и тому, кто умел не просто слушать, но и слышать, рассказывала река сказки свои да былины, делилась мудростью своей многовековой.

Главной же отрадой Софьюшки был лес. Уж как она его любила! Бывало, с вечера скажет мамонька:

— Девчата, завтра с утра рано подниму, по грибы пойдём.

Устя та носик сморщит, протянет недовольно:

— Ну вот, опять по грибы, поспать хочется.

А Софьюшка та обрадуется так, что весь день после только и живёт тем ожиданием, представляет себе запахи лесные, шелест листвы на ветру да пение птиц, вспоминает стволы деревьев — одни шершавые, другие гладенькие, травинки тоже эдак же — каждая различается от другой, каждая особенная по-своему. Для Софьюшки каждый поход в лес — праздник. Еле дождётся Софьюшка утра. А как рассветёт, так подоит мать корову, в стадо проводит, и, взяв большие корзины для себя и Усти, да поменьше — для Софьюшки, отправляются они в лес.

Утро свежее полно птичьего гомона, криков местных горластых петухов, мычания коров, да говора люда деревенского. Едва лишь полоска розовая на небе заалеет и солнце на небо выкатится — большое, тёплое, ласковое — спешат люди на работу. По дороге попадаются хозяюшки, что коровушек в стадо провожать вышли, здороваются, спрашивают, далёко ли собрались. Мамонька остановится, двумя словами перекинется, и дальше они пойдут. Вот и деревня уже закончилась, за околицу вышли. Софьюшка бодро шагает с мамонькой под ручку, Устинья рядом плетётся, хмурится, позёвывает, поправляет выбившиеся из-под платка волосы.

— Косу-то потуже надо было заплетать, стрекоза, — засмеётся мать.

— Спать хочу, — затянет канитель Устя.

А мать только отмахнётся:

— Большая уж ты, девять годов тебе нынче исполнилось на Рождество, а всё хнычешь, как маленька. Привыкай спозаранку вставать.

Софьюшка же идёт молча и всему улыбается, улыбка её, тихая да ясная, не сходит с лица. Всему-то она рада. И зорьке ранней, и солнышку ласковому, и ветерку прохладному, и туману рассветному. Хоть и не видит она этого, но душой чувствует красоту. Вот уж и лес впереди покажется. Софьюшка его издалека уже заприметит, остановится она, сделает глубокий вдох и встанет так, замерев от удовольствия, после неспешно, медленно выдохнет, постоит чуток, и потянет мать за рукав:

— Идём, мамонька, дальше.

Как войдут под сень деревьев, так пойдут на место заветное, у мамоньки своя полянка была тайная, где и грибы и ягоды водились всегда. То ли и правда место было такое, то ли мамонька слова ведала особые, а только ни разу не возвращались они с той поляны с пустыми корзинами.

— Отдышаться надо, малость, девки, — скажет мать и прислонится к берёзке, слабая она была здоровьем, застудилась раз зимою, да с тех пор и чахла всё.

Постоит чуток, перекрестится, скажет: «Ну, с Богом!», да примется за дело, Устинья поначалу нехотя, а после всё больше и больше распаляясь и торопясь обогнать мать, да наполнить корзину быстрее неё, пойдёт собирать на противоположной стороне поляны. Софьюшка же присядет на корточки в траву и станет стебельки перебирать пальчиками. Осторожно, бережно станет она трогать лепесточки, прикасаться к травинкам, ощупывать листья, ягоды, веточки опавшие. Вдруг задумается о чём-то, склонит набок голову, серьёзной станет, словно тучка на солнце набежит. После встрепенётся, заулыбается, примется снова травы перебирать. По одним ей ведомым качествам выбирала Софьюшка растения и складывала их в свою небольшую корзину, да не просто брала, а говорила с каждой травинкой, шептала что-то одними губами. А кроме трав собирала она и вовсе, казалось бы, сор бесполезный — веточки сухие корявые; камушки неровные некрасивые; перья, птицами оброненные; сучочки неказистые. Устинья подбежит, глянет, удивится:

— Софьюшка, на что тебе это всё?

— Надо, — ответит та, только и всего.

Вот и домой пора, у мамоньки с Устей полные корзины грибов, а у Софьюшки тоже свои лесные дары в корзиночке, которую прижимает она счастливо к груди.

— Ну, пойдёмте, девоньки до дому, — скажет мать, — Вот и умнички мои, славно поработали, теперь насушим грибов на зиму, да с картошечкой нажарим нынче к обеду, то-то тятя обрадуется, уж он больно любит грибочки.

А дома, как наступит вечер, достанет Софьюшка корзинку свою, сядет на лавку, да примется мастерить. Сучочки да палочки цветными нитками обвяжет, лентами, лоскутки вплетёт, перья, и получаются у неё куклы дивные, то ли люди, то ли существа какие-то неведомые выходят из рук её, причудливые, затейливые, необыкновенные… А за куклами теми у Софьюшки очередь уже, девчонки деревенские разбирают их нарасхват. Куклы эти мало того, что затейные уж больно, так ещё и приметили девчата, что счастье они приносят хозяйке своей. Только вот самой Софьюшке не принесли они счастья. Как пришла её четырнадцатая зима, день рождения-то у ей аккурат на святой праздник был, на Покрова, так мамонька их, добрая да ласковая, померла. Тихо ушла, во сне. Легла и не проснулась.

— Хворая была Паранья, слабенькая, так хоть смертушку Бог лёгкую послал, — кивали участливо старухи, утирая слёзы.

А после, в ту же зиму, и батюшки не стало. Поехал он в город на ярмарку, работы свои по дереву продавать — ложки да ставчики резные, оклады искусные для икон, да лавочки узорчатые. А на обратном пути подкараулили его лихие люди, что в тех местах разбойничали, да и убили. Хорошо хоть, что тело не скрыли, так и оставили лежать под высоким старым тополем, тут-то и нашли его мужики, что на поиски отправились спустя день. И лошадь разбойники увели, и деньги забрали, а телегу под откос пустили. Ох, и плакали девки, ох, и убивались они по тятеньке своему, ещё от одного горя не отошли, а тут и другое подоспело. Правду люди бают, беда не приходит одна. Старухи соседские над сёстрами пригляд по очереди взяли. Шутка ли, и так годами малы, да ещё и старшая слепенькая. Как жить? Приходили к ним то покормить, то по хозяйству помочь. Да девчатки умненькие, скорёхонько свыклись сами-то хозяйство вести. Так и жить стали. И вот уже шесть лет минуло, как один день. Устинья вон уже заневестилась…

Мыла Софьюшка посуду в небольшом корытце, вытряхивала скатёрку вышитую, а сама вспоминала те времена прошедшие, да так задумалась, что и не услышала, как вошла в избу Устя.

— Софьюшка, уж вечереет скоро, можно я на вечорки нынче пойду? — услышала она голос сестрёнки.

Нахмурилась Софьюшка, и деспотом ей быть не хотелось, понимала она, что время своё берёт, выросла её девочка, Устя — сестрица младшенькая, но и тревожилось сердце её — а ну как обидит кто? Ведь все знают, что нет у ней защитника, что там, сестра слепая, какой от неё прок? Да что душой кривить, одного человека Софьюшка и боялась только, другие не причинят зла Усте. И боялась она Пахома. Того самого, что Устинью пряниками давеча угощал.

Глава 3

— Так отпустишь ли, Софьюшка? — ластилась к сестре Устя, — Все подруженьки мои там будут.

— Ох, не знаю я, Устинья, тревожно мне что-то за тебя.

— Да ну что ты, Софьюшка? — надула губки Устя, — Ну, что со мною сделается? Никогда ты меня не отпускаешь. Другие девчонки вон кажной вечер на посиделки бегают, а я…

— А ну как обидит кто?

— Да кто меня обидит? Тут все свои. И я себе лишнего не позволяю, скромно себя веду.

— А Пахом? — спросила вдруг Софьюшка, — Пахом тоже там будет?

— Да почём мне знать? — удивилась Устя, — Я с ним и не говорю никогда, так, где на улице встретимся, поздороваемся, да и дальше разойдёмся. Да что тебе этот Пахом сдался? Что ты про него спрашиваешь?

— Да ведь нравишься ты ему, Устя, — ответила прямо Софьюшка, — А он человек тёмной, не хочу я, чтобы ты с ним сдружилась.

— Софьюшка, — Устя подсела к сестре и обняла её, — Ты же знаешь, что ты мой самый родной человек, самый любимый, и я тебя никогда не оставлю, даже когда замуж выйду. Ты ж моё приданое!

Устинья рассмеялась, она часто называла так Софьюшку, мол, ты моё приданое, а раз так, то со мной и будешь, с собой тебя заберу взамуж. Либо так, либо никак.

— Нет уж, милая ты моя, — ответила ей однажды Софьюшка, — Нечего тебе из-за меня долю свою женскую губить, кому нужна невеста с эдаким довеском? Так и просидишь в девках, как я. Я-то ладно, мне сам Бог велел, какая из меня жена, а ты у нас умница и красавица, и счастье женское непременно с тобою будет!

— Что ты болтаешь, Софья? — осерчала тогда младшая сестра, — Да ты ещё больше моего это счастье заслужила! А что насчёт «какая», так зря ты так, хорошая из тебя жена бы вышла, ты по дому всё умеешь, а со скотиной и муж бы помог, а там, глядишь, ребятишки подросли, ты сама себя заживо хоронишь да крест на себе ставишь. Да разве не знаешь ты, как Иван по тебе сохнет? Ведь ему уж двадцать пять, а всё не женится. А почему? Да тебя он любит, а ты — нет да нет.

— Что ты, Устя, какая из меня хозяйка? То разобью, то разолью. В своей-то избе я привыкла, всё знакомо мне, а в чужой как стану? Да свекровь попрекать, глядишь, примется? Нет, нет, и речи нет, чтобы мне да замуж. Вот тебя, даст Бог, выдадим за доброго парня.

Так приговаривала Софьюшка, когда заходил у них разговор о бабьей доле и об их будущем.

И вот, сегодня впервые попросилась Устя на вечорки. И то верно она говорит, подружки-то её давно на посиделки бегают, а она всё дома. А юность своё берёт. Когда и погулять, повеселиться, как не сейчас? Софьюшка вздохнула.

— Устя, — взяла она сестрицу за руки, — Ты вот что, ты ступай, повеселись, да только шибко долго не гуляй хорошо? Да с Пахомом не ходи. Скрытной он человек, недобрый. Душа у него тёмная.

— Хорошо, хорошо, сестрица! — обрадовалась Устя, — Конечно, не допоздна буду. А Пахом… На что он сдался мне? Али других парней нет на деревне нашей?

— Поди, кто и люб уже тебе? — спросила вдруг Софьюшка.

— Да ну тебя, — отмахнулась Устя, — Никто мне не люб, вот ещё.

Софьюшка улыбнулась:

— Ладно, ступай вечером погулять, а я тебя ждать буду.

Как вечереть стало, да повеяло свежестью ночной, как протянулись от домов длинные тени, а птицы слетелись на отдых в свои гнёзда, как запахли сладко ночные цветы, да засеребрилась на озере лунная дорожка, как люди, повечеряв, принялись укладываться спать после тяжёлого деревенского дня, так потянулась молодёжь на посиделки. И Устинья с ними. Подружки, завидев её, обрадовались:

— Устя, вот и ты с нами! Отпустила тебя сестра?

— Отпустила, да только велела не допоздна гулять.

— Ну, ничего, мы тебя после проводим до дому.

Так, весёлой гурьбой, дошли они до крайнего в деревне дома, где жил когда-то дед Мирон, старик нелюдимый, хоть и незлобный. Детей у него не было, бобылем прожил, и после его смерти так и стояла изба одинокая и пустая. И приладилась молодёжь за его избой сумерничать — а что, место хорошее, от других домов поодаль, от ветра и дождя закрытое — за избой-то, с задней стороны вроде навеса было вдоль длинной бревенчатой стены без окон, а плетень уж повалился давно, так, что пройти труда не составляло. Росла там, правда, крапива да лебеда чуть не в человеческий рост, да повытоптали её со временем, и теперь было у молодёжи уютное и сокрытое от других местечко. Там и собирались на посиделки.

— Устинья, неужели ты? — услышала неожиданно Устя за спиной.

Она обернулась и увидела Пахома.

— Вот же чёрт эдакой, как чует, — выругалась она мысленно. Хоть и не сказала бы она, что был ей Пахом неприятен иль мерзок, относилась она к нему так же ровно, как и ко всем остальным деревенским парням, да только помнила она слова Софьюшки, чтобы не ходила она с ним. И потому сейчас испугалась Устинья, что обмолвится кто-нибудь сестре её невзначай, что Пахом с нею зубоскалил, а Софьюшка после того ни за что её больше на вечорки не отпустит. Она пожала плечиком и ответила Пахому:

— Я, а что ж мне, и не выйти, не посумерничать?

— Эка ты резка, — удивился тот.

— Резка не резка, а не подходил бы ты ко мне близко, — сказала тихо Устя, так, чтобы никто не услышал, — Да. И пряников мне больше не носи. Мне сестрица запретила.

— Вон оно что, — протянул Пахом, — Значит, и со мной говорить тоже она тебе запретила?

— Может и так, — пожала плечом Устинья, — Да какая разница. Али тебе побаять не с кем боле? Вон сколько девчат тут.

И только она, было, повернулась и собралась пойти к остальным, как Пахом схватил её за локоток и притянул к себе, стоял он у самых зарослей бурьяна, так, что Устю и его не видно было остальным ребятам.

— А мне других не надобно, — прошептал он жарким шёпотом, — Одна ты мне люба, Устюшка, будь моей!

Устинья глядела на Пахома испуганно, широко распахнув глаза, и в то же время, с каким-то замиранием и восторгом в сердце. Грубость его, смешанная с силой, отозвалась в её сердце чем-то доселе незнакомым и сладостным.

— Отпусти руку-то, — тихо сказала она, глядя Пахому в глаза.

Тот выполнил её просьбу, однако же, продолжая держать её за край рукава.

— Позволишь сегодня тебя до дому проводить? — всё так же, не отводя глаз, спросил он.

— Нет, — твёрдо сказала Устинья, — Пошла я.

Но Пахом не пускал.

— Софья не разрешает? — вновь спросил он.

— А если и так, то что же?

— Да не пойму я просто, отчего она супротив меня, никогда я ей зла не делал, ни я, ни семья моя.

— Что правда, то правда, — подумала про себя Устинья, — И отчего Софьюшка так против него? Она ведь так и не объяснила мне. Не ходи, да не ходи, и всё на том. Мало ли, кому кто не по душе. А может мне он нравится?

И она впервые взглянула вдруг на Пахома иначе, по-новому.

— А что, — подумала она снова, — Чем он нехорош? И собой пригож, и семья крепкая, в достатке живут. Коли бы пошла я за него, так и Софья бы стала жить хорошо, не только свою судьбу бы я устроила, но и сестрину. Да и весёлый он, всегда с шутками, с присказками. Хм… Не пойму я, что Софьюшке не так?

— Ну так что, Устиньюшка, провожу я тебя нынче? Коли боишься ты сестры, так я тебя до угла только провожу, до Силантьевой избы, дальше не пойду, она и не узнает.

— Ой, нехорошо врать, — вновь подумала Устя, а вслух вдруг сказала, сама от себя не ожидая, — Ну что ж, проводи разочек.

— Вот и славно, — улыбнулся Пахом, и тут же отпустил рукав её платья — Ну, идём к остальным?

Устинья ничего не ответила и шагнула из зарослей бурьяна к ребятам. Девчонки тут же усадили её рядышком с собой на скамейку, а Устя, не показывая никому вида, и хохоча с остальными, всё сидела и думала об одном, поглядывая тайком в сторону Пахома:

— И зачем я ему позволила проводить меня? Первую же гулянку со вранья начала. И как теперь от слова своего отказаться? Сама не пойму, что на меня нашло, только, словно голова пошла кругом. Ну, ничего, я с девчонками пораньше убегу неприметно, вот и всё.

С этими мыслями она успокоилась и принялась грызть протянутое кем-то румяное яблоко.

Глава 4

Время пролетело быстро, Устинья и не заметила, как луна поднялась уже на самую середину небосвода.

— Ведь домой давно пора, — ахнула она, — Время-то к полуночи.

— Проводите меня, девоньки, — обратилась она к подружкам Кате да Марфе.

Но только, было, поднялись девчонки со скамейки, как тут же возникла рядом с ними фигура Пахома.

— Устинья, да ты забыла разве, ведь у нас тобою уговор был, а он, как известно, дороже денег, — усмехнулся он.

Устинья растерялась, замолчала, не зная, что и сказать, подружки стояли рядом и глядели, то на Пахома, то на Устю.

— Вы оставайтесь-оставайтесь, девчата, — кивнул он им, — А я сам Устю провожу. Да чего так глядите? Не обижу я её, — засмеялся он.

Он ухватил девушку под локоток, и она, не сопротивляясь, то ли от страха, то ли ещё от чего, послушно пошла за ним следом.

Улица была тиха и пуста, не горел уж давно в избах свет, спали все в деревне, только изредка слышалось сонное ворчание чьей-то собаки, да тихое мычание коровы в хлеву. Устинья с Пахомом шли молча. Девушка вся сжалась от стыда и страха, что обманула она сестру, что Пахом идёт её провожать, что опоздала она с посиделок домой, теперь, небось, и не отпустит её больше Софья ни разу на вечорки. Так, молча и дошли они до угла улицы.

— Дальше не ходи, — впервые заговорила за весь путь Устя, — Не надо.

— Не пойду, я ведь обещал, — кивнул Пахом, — Завтра встретимся у колодца? Придёшь с утра по воду?

— Не знаю, — отвернулась Устя.

— Приходи, я тебе подарочек припас.

— Не надо мне подарочков никаких, — испуганно отстранилась Устинья.

— Да чего ты такая пугливая-то? — развёл руками Пахом, — Это Софья тебя так запугала? Ты всего боишься, ровно заяц.

— Никакой я не заяц, — насупилась девушка, — И вовсе ничего не боюсь.

— Так что же тогда так меня чураешься? — усмехнулся Пахом, — Аль я так не люб тебе? Вроде не страшен, как чёрт. Скажи, ну хоть чуть-чуть нравлюсь я тебе?

Устинья вспыхнула — что ответить ему? Сказать «да», так чего доброго он сейчас целоваться полезет, а «нет» губы не произносили, как не силилась, чувствовала она, что враньё это будет. Она и сама ещё пока не понимала, как она к нему относится, не задумывалась о том. А нынче вечером и вовсе показалось ей на миг, что всколыхнулось что-то в груди, когда он с ней говорил, скрывшись от толпы за зарослями бурьяна.

— Не знаю я, Пахом, — ответила она прямо, — Я пойду.

— Ну ступай, ступай, — кивнул тот, — Да с утра приходи по воду, ждать тебя буду.

Устя, ничего не ответив, отвернулась и пошла в сторону дома. Завернув за угол Силантьевой избы, она тихонько обернулась — Пахом стоял там же и глядел ей вслед. Она быстро развернулась и пустилась бежать по тропке.

***

В избе было тихо. Пахло хлебом и яблоками, что сушились в печи.

— Хоть бы Софьюшка спала уже, — жмурясь от страха, думала Устинья, — Попадёт мне сейчас.

— Устя, это ты вернулась? — в тот же миг послышался из темноты голос сестры.

— Я, — оробев, ответила Устя, сердце её колотилось, как птичка.

— Который час нынче?

— Да к полуночи идёт, — соврала Устя, зная, что сестра не видит луны.

— Ну и славно, ложись спать, — из-за занавески, что разделяла избу, показалась Софьюшка, — Всё ли ладно? Как погуляла?

— Хорошо погуляла, — стараясь нарочито говорить равнодушнее, ответила Устя.

— Подружки проводили ли?

— Проводили. Я спать хочу, устала, лягу, — отозвалась Устинья.

— Ну, ступай, ложись, — ответила Софьюшка, — Покойной ночи.

— И тебе покойной, Ангела-хранителя в изголовье!

***

Пахом, поглядев Усте вслед, развернулся и пошёл к своему дому. На крыльце он выкурил самокруточку и вошёл в избу. Навстречу ему, завернувшись в большой платок с кистями, вышла мать.

— Ты чего не спишь? — удивился Пахом.

— Тебя поджидаю, женишок, — усмехнулась та.

— Какой я тебе женишок? — оборвал её тот.

— Ничего. Скоро станешь им, — кивнула мать, — За этим дело не станет. Отдал ли яблоко-то ей?

— Отдал. Так подал, что она не поняла в потёмках, кто угощает, протянул из-за спины подружек, так она и взяла. Не знаю только, всё ли съела.

— Об том не беспокойся, — махнула рукой мать, — Если хоть и разок надкусила, так уже подействовало.

— Уверена?

— Скажешь тоже, — глянула на него мать с обидой, — В первый раз что ли?

— Слышал-слышал, что умеешь, — усмехнулся Пахом, — Люди говорили.

— Люди сами не ведают, что болтают. Слышат звон, да не знают, где он. Ни один из них в глаза меня не посмеет ведьмой назвать, а то, что за спиной мелют, там, за спиной и останется. А я своё дело знаю. Будет Устинья твоей, коль люба она тебе, даже не сумневайся в том.

***

Наутро, когда Устя проснулась, Софьюшка уже хлопотала у стола. Устя встала с кровати, протёрла глаза, странные сны ей снились нынче, бродила она в тумане, и кто-то страшный, чёрный и большой, высотой с деревья, что в лесу растут, всё ходил за ней по пятам. Наскоро умывшись и позавтракав, чтобы Софьюшка не начала вдруг расспрашивать о вчерашних посиделках, схватила она вёдра с лавки, сняла со стены коромысло, и, поспешно выйдя со двора, направилась к колодцу.

— Эх, надо было лучше в огород пойти сначала, — сообразила она, уже завернув за угол, — Как бы Пахом и правда не пришёл, как обещался. Опять приставать начнёт.

Но было уже поздно. Впереди показался колодец, а возле него трое женщин с вёдрами да коромыслами. Они весело и громко судачили, обсуждая новости. Пахома нигде не было видно. Устинья подошла поближе, поздоровалась. Вёдра женщин уже были наполнены, и они, поприветствовав Устю, да расспросив её о житье-бытье, подняли свои коромысла на плечи, и пошли по улице, каждая в свою сторону.

Устя опустила ведро в колодец, зачерпнула водицы, и только было хотела поднимать, как почувствовала, как кто-то обхватил сзади её руки. Она вздрогнула, обернулась, и увидела Пахома.

— Ты? — вспыхнула она, почувствовав, как сердце её вновь бешено забилось.

— Ну ведь обещался я прийти, — ответил тот, — Дай-ко, пособлю ведро поднять.

Устинья пожала плечами, отняла руки. Пахом ловко вытащил ведро из колодца, и перелив воду, опустил ведро снова. Наполнив и второе, он повернулся к девушке.

— Как спалось нынче? — спросил он у Устиньи.

— Хорошо спалось, — ответила та, опустив глаза.

— Вот и ладно. Придёшь вечером на посиделки?

— Не знаю, как Софья скажет, — пожала плечами девушка.

— Да что ж это такое, всё Софья да Софья, али она указ тебе?

— Она моя сестра старшая! — Устинья подняла на Пахома сердитый взгляд, — Не говори так о ней!

— Да что я такого сказал? — развёл руками Пахом, — Ведь это не она тебе, а ты ей отца и мать-то заменила. Кто кому ещё обязан, бабушка надвое сказала.

Устинья вскинулась было на него, и тут же вдруг осеклась.

— А ведь есть правда в его словах, — подумалось ей, — Ведь это я всё по дому делаю: и за скотиной смотрю, и огород обрабатываю. А по правам — всё на младшей хожу. Справедливо ли?

И впервые в жизни тень сомнения и червячок раздора закрался вдруг в её сердце.

— А это подарочек тебе обещанный, — протянул ей Пахом какой-то свёрток, вынимая его из-за пазухи.

— Что это, зачем, не надо, — отстранилась Устя.

— Да не бойся ты, платок это красивый, с ярмарки привёз, нарочно для тебя выбирал, под цвет глаз твоих.

— Мне Софья, — начала было Устинья…

— Софья, Софья! — оборвал её Пахом, — Да что ты заладила? Не сказывай ты ей и всё тут. Она всё равно не видит.

И Устинья, мгновение поколебавшись, кивнула, и приняла протянутый ей свёрток.

Глава 5

Приближалась осень. Уже выпадали по утрам холодные росы, и первые жёлтые листья шуршали под ветром, кружась и опадая на землю. Софьюшка всё чаще оставалась дома одна, Устя зачастила то по ягоды в поле, то по грибы в лес, то на речку бельё полоскать, то задерживалась на вечорках, и Софья ждала её на крыльце, укутавшись в большую шаль. Ночи стояли уже холодные, беззвёздные, и, озябнув в темноте от долгого ожидания, она уходила в дом, так и не дождавшись Устю. Да и изменилась её младшая сестрица. Вроде всё та же, а сердце чует, что не прежняя уже это Устя. Меньше она смеяться стала, задумчивой сделалась, озабоченной чем-то будто, песен больше не поёт, с сестрой не весела, как прежде.

— Что у тебя случилось, милая? — спрашивала Софьюшка.

— Да ничего не случилось, — отвечала коротко Устя, — Пойду я, груш наберу, пирог затеяла, тесто вон поставила.

И вновь убежит. Вздохнёт Софья, присядет к окошку, достанет свои резные картинки, и гладит их подолгу, думая о житье да бытье, а на душе тревога заляжет. А в один из вечеров, как сели они вечерять, Устинья вдруг и сказала, будто между прочим:

— Софьюшка, завтра сваты к нам придут.

Софья вздрогнула и выронила из рук плошку, которая с глухим стуком упала на пол и укатилась под лавку. Софьюшка поспешно поднялась, принялась убирать с пола кашу, лишь больше размазывая её. Устинья вздохнула, взяла тряпицу, отодвинула мягко сестру.

— Я сама уберу, — попыталась, было, возразить Софья.

— Да сиди уж, — огрызнулась неожиданно Устя.

Софья поднялась на ноги, закусила губу, и, постояв мгновение, убежала за печь, к рукомойнику.

Когда она вернулась оттуда, то веки её были припухшие, но Устя то ли не заметила этого, то ли сделала вид, что не заметила. Она сидела за столом и пила чай. Софья тоже присела на своё место. Помолчав, спросила, обмирая:

— Сваты говоришь? От кого же?

— От Пахома, — небрежно ответила Устя.

Сердце Софьюшки ухнуло вниз, остановилось на миг, а после заколотилось, как бабочка в груди.

— От Пахома, — словно эхо повторила она, — Да как же это?

— Ну как, как, Софьюшка? Как и у всех, — ответила с раздражением Устинья, и усмехнулась тут же, — Да, знаю я, что не нравится он тебе. Ну, так ведь не тебе с ним женой-то жить.

— Да разве ж я о том переживаю? — еле вымолвила Софья.

— А о чём? Может о том, что я тебя оставлю? Так это не так.

Устинья встала с лавки, подошла к сестре, положила свои руки ей на плечи.

— Я тебя одну не брошу, к нам жить поедешь, как только мы новый дом поднимем. А пока буду навещать тебя, прибегать каждый день, покамест мы со свекровью да золовкой жить станем.

Софьюшка покачала головой:

— Да когда ж вы успели-то? … Это я виновата, проглядела…

— Ты о чём? — поглядела на неё с сомнением Устя, а после выдохнула, — А-а-а, всё о том же. Когда успели?… Да когда и все. Гуляли мы, провожал он меня, подарочки вот дарил, а потом и замуж позвал.

— И ты согласилась?

— Как видишь. Вот, сватов завтра хочет засылать.

— И что же, люб он тебе так?

— Люб — не люб, а не хуже других, — ответила Устинья, — Да и живут они крепким хозяйством, а значит, и мы с тобой не пропадём. Сама видишь, тяжело без мужика в доме, всё просить да нанимать приходится.

— Так ты из-за этого только? — встрепенулась Софьюшка.

Устинья поморщилась:

— Софья, что ты в душу лезешь? Ну люб он мне, люб. Это ты услышать хотела?

— Злая ты стала, Устя, — опустила плечи Софья, сникла, и похожа стала на большую раненую птицу, сложившую крылья, — Не узнаю я тебя.

— Какая есть, — только и ответила та.

— А что если я сватам твоим откажу, а? — голос Софьи стал вдруг твёрдым и решительным, каким Устя его и не слышала ни разу.

Ответом ей была тишина, но Софья знала, что сестра здесь, и потому молчала, ожидая ответа.

— Что ж ты молчишь? — не выдержала, наконец, она.

— Откажи, откажи, — ледяным, задыхающимся от бушующей в груди ярости, голосом еле выговорила Устинья, — Пусть будет мне позор на всю деревню. Тебе же плевать.

— Да какой позор в том, чтобы сватам отказать? Ты такая красавица у меня, Устюшка, да к тебе ещё не один жених посва…

Устинья не дала ей договорить, подскочила с лавки, как кошка, зашипела:

— Да какие женихи, опомнись! Тяжёлая я!

Побледневшая Софья схватилась за голову, прижала к пылающим щекам ладони, ахнула.

— Устя…

Но сестрёнка, не сказав больше ни слова, тут же выбежала из избы, хлопнув дверью.

Спустя время Софья, выплакав свои горькие слёзы, пошла искать сестру. Та сидела в саду под яблоней. Софьюшка тяжело опустилась рядом с ней на траву. Обе молчали.

— Вот что, — заговорила, наконец, Софья, — Сватам Пахомовым я добро дам, коль уж люб он тебе, да и сложилось всё так. Но жить к вам не пойду, негоже это, в родительском дому останусь, он крепкий, ещё век простоит. Ничего, справлюсь как-нибудь. Да и ты может где забежишь. Только тебе не до меня будет, мужа надо кормить, дом убирать, там дитё народится, да и со свекровью жизнь-то, поди, не сахар.

Софьюшка вздохнула:

— Так что, ты обо мне не беспокойся шибко. Забежишь ладно, и не забежишь — не беда. Справлюсь как-нибудь. Дров мужики привезут из лесу и ладно. С остальным разберусь.

Устинья вытерла слёзы, всхлипнула:

— Я каждый день к тебе приходить буду.

— Да чего уж там, — вздохнула тяжело Софьюшка и обняла сестру, — О себе теперь думай, милая ты моя. А я уж как-нибудь…