Оглавление

Предисловие

Дорогой читатель!

Ты держишь в руках не только книгу, но и частичку моей души. Так получилось, что «Бобриха» стала моей визитной карточкой. Именно с неё начался мой стремительный взлёт на платформе Яндекс. Дзен.

«Бобриха» — история из жизни, в которую сложно поверить. С первых строк она оторвёт тебя от реальности и переместит в мир героев. Всё будет происходить на твоих глазах. Вот-вот за спиной захрустят ветки, и Бобриха юркнет в свою землянку. Иди за ней тихо, и твоему взору откроются картины, видеть которые дано не каждому.

А по возвращению обними своих близких и поблагодари судьбу за то, что всё у тебя хорошо!

Я благодарю тебя, мой любимый читатель! Спасибо, что ты есть у меня! Приятного чтения!

С уважением, автор Анна Приходько!

«Моя жизнь как сказка:

всё в ней правда и всё в ней ложь»

Лукерья

Глава 1. Волчонок

— Лужка, иди скорей сюда. Свети в яму!

Девочка лет двенадцати подошла к женщине, наклонилась и опустила лампу в яму. Обе начали вглядываться туда.

Света масляной лампы не хватало на то, чтобы увидеть дно.

— Там кто-то есть, — сказала женщина дочери. — Шуршал кто-то, дышал громко. А я в эту яму чуть не угодила. Вот же угораздило нас задержаться в лесу.

Лукерья (Лужка) оглянулась. Ночной лес обступал со всех сторон. Могучие дубы протягивали свои ветви-руки, словно звали спрятаться в их кроне.

— Сейчас, сейчас подойду я к вам, поздороваюсь, — шептала девочка деревьям, — вот помогу и подойду.

Лес девочку не пугал. Она жила с матерью на краю деревни и частенько в этом лесу с ней ночевала.

— Чего ты отвернулась? Давай, свети, ниже руку опусти, может, разглядим, — прикрикнула мать.

Девочка встала на колени и опустила руку с лампой ещё ниже.

Казалось, что яма была свежевырытой. По крайней мере, раньше её тут точно не было. Края чуть осыпа́лись. Бугристые бока, словно кожа какого-то чудовища, тёрлись о девочкину руку.

— Эй, кто там? — спросила женщина грозно, и ткнула длинной палкой с одного края ямы, потом с другого. — Кто там? Говори.

И ткнула палкой ещё раз. Из ямы послышался стон.

— Мам, пойдём домой, а? — прошептала Лукерья, впервые ей стало жутко.

— Домой? — переспросила мать. — А если там помощь нужна? А мы с тобой домой уйдём. Нет, Лужка, так нельзя. Доставай верёвку, привяжем лампу к палке и опустим глубже.

Лукерья достала из сумки кусок верёвки. Мать быстрыми движениями примотала фонарь и опустила в яму.

Слабый свет помог разглядеть на противоположной стороне свернувшуюся калачиком человеческую фигуру.

— Эй, я тебя вижу, вставай, — громко крикнула Таисья, мать Лукерьи.

Фигура зашевелилась. Женщина опустила свет ещё ниже.

— Лужка, да там ребёнок, ей Богу. Иди, отломи ветку, подадим ему, — воскликнула она.

Лукерья подошла к звавшим её дубам и обратилась к ним:

— Ну что, милые, помогайте. Живую ломать не стану, — она потёрлась плечом о ствол одного из дубов, посветила вокруг и увидела сухую ветку, лежащую рядом.

Достала из заплечной сумки топор и быстрыми, умелыми движениями отрубила боковые побеги. Спрятала топор.

— Спасибо, — сказала она дубу и низко поклонилась.

Подала ветку матери.

— Хватай, — скомандовала мать девочки, опуская ветку в яму.

Но ребёнок продолжал сидеть неподвижно.

— Мам, может спуститься туда? — предложила дочь.

— Ты что? С ума выжила, а если он бешеный? Сделаем так: если сам не вылезет, будем ждать до утра, а там посмотрим, что делать дальше.

Женщина ткнула веткой в человеческую фигуру и почувствовала, как за неё ухватились цепко.

— Тяни, Лужка, вместе со мной, давай.

Упираясь ногами в бугристые стены и крепко держа ветку, из ямы выбрался мальчик лет шести.

Лукерья поднесла лампу к его лицу. Он был напуган и мычал.

Одежда на нём была вся чёрного цвета. Штанишки коротковаты, явно не по возрасту. Рубашка, наоборот, широкая, сшитая не для ребёнка.

Мальчик сел на землю и уставился на своих спасителей. Поджал под себя босые ноги.

«Замёрз, видимо, — подумала Лукерья, — ещё бы, в яме сидеть, холодно там, брр…»

— Ты кто? — спросила Таисья грубовато.

Мальчик промычал что-то невнятное и замахал руками.

— Есть хочешь? — голос Таисьи стал ласковее.

Он кивнул.

— Лужка, дай ему хлеба, — скомандовала женщина дочке.

Лукерья вытащила из сумки большой кусок каравая, отломила от него и подала мальчугану.

Тот жадно запихал хлеб себе в рот.

— Что же мне с тобой делать? — пробормотала Таисья. — Ладно, пошли домой, завтра разберёмся.

Она взяла мальчика за руку. Тот не сопротивлялся.

— Лужка, — скомандовала мать, — иди впереди, свети. Нам бы до полуночи домой вернуться. Завтра, так и быть, схожу в церковь, спрошу, может, кто знает, чей мальчонка. Может быть, потерялся и в яму упал? Он не из нашей деревни, я точно знаю. Ох, не нравится мне это всё. И ночь сегодня тёмная такая. Не к добру это, Лужка, не к добру.

Таисья ещё долго причитала то громко, то вполголоса.

По лесу шли долго. Когда показались очертания домов, лампа уже потухла. Таисья хотела сначала пойти в обход, но потом передумала и решила пройтись по главной улице. Пока шли, их сопровождал дружный собачий лай. С одного из дворов вышел хозяин и крикнул путникам:

— Таисья, ты чего опять шляешься по ночам, спать не даёшь. Собаки разбрехались. Уймись уже наконец-то, спать ложись пораньше.

— Тебя забыла спросить, — пробурчала женщина.

Подошли к дому с покосившимся забором. Лукерья открыла скрипучую калитку. Навстречу выбежал небольшой пёс. Потерся о хозяйские ноги, понюхал гостя и опять залез в будку, волоча за собой верёвочную привязь.

— Значит так, — сказала Таисья, — идите спать, а я травы разложу и приду. Лужка, постели ему на лавке подле стола.

Девочка вошла в дом, ведя за собой спасённого ребенка. Зажгла лучину. Она могла всё сделать и без света, но побоялась, что ребёнок испугается и натворит что-нибудь.

— Сядь тут, — Лукерья жестом показала ему на лавку, — я сейчас шкуру достану, и ляжешь спать.

Мальчик послушно сел. Он смотрел в одну точку. Девочка взглянула на него.

«Странный он какой-то, — подумала она. — Молчаливый, пугливый. Волчонок».

Вдруг она услышала прерывистое дыхание мальчишки. Он словно принюхивался к чему-то. Резко вскочил с лавки и ринулся под стол. Продолжал шмыгать носом и копошиться в тёмном углу.

Лукерья испугалась. Заглянула осторожно под стол. В это время из-под него уже вылез мальчик. В руках он держал маленького мышонка. Посмотрел на Лукерью и радостно замычал:

— Мы… Мымы…

— Да вижу я, мышь поймал. Зачем она тебе?

Он посмотрел на Лукерью выпученными глазами и кивнул в сторону хлеба, лежащего на столе.

— Ы, — промычал он и протянул ей руку с мышонком, ткнул почти в грудь.

Лукерья отскочила от него.

— Ы, — повторил он, показывая на хлеб.

Девочка догадалась, что он хочет мышь покормить хлебом и рассмеялась.

— Ты откуда свалился на нашу голову? Где это видано, чтобы мышей хлебом кормили?

— Ы, — уже злобно мычал мальчик.

— Ты мне не ыкай, — строго произнесла Лукерья. — Отпусти мышь и иди спать.

Но мальчик в одно мгновение очутился около стола, схватил хлеб, откусил и оставшийся сунул под рубаху.

— Ах ты, воришка, — вскрикнула девочка, — отдай хлеб, мамка заругает.

Но мальчик лёг на лавку и свернулся калачиком. Рядом с ним пробежал отпущенный мышонок.

— Отдай хлеб, кому говорю, — трясла его Лукерья за плечо.

Он повернул голову, что-то острое коснулось запястья девочки.

— Ай, — громко завопила она, одёрнув руку, — мама, мама, он меня укусил!

В комнату влетела Таисья.

— Кто укусил? Что орёшь как полоумная? — зашипела она на дочь.

— Мальчишка этот укусил.

Лукерья протянула матери руку. С места укуса сочилась кровь.

— Ой, Божечки, — пролепетала Таисья, — зверь какой-то, а не ребёнок. Иди, промою рану.

Лукерья, вытирая слёзы, пошла за матерью. Около печки Таисья присела на корточки, достала деревянный ковшик, зачерпнула из бочки воду и аккуратно над ведром промыла руку.

— Держи вот, подорожник, — протянула она дочке, — приложи и спать ложись. Завтра сплавлю его отцу Димитрию, пусть сам решает.

Таисья подошла к ребёнку. А тот уже спал. Она долго смотрела на него. Его маленькое худенькое тело иногда вздрагивало. Он шевелил губами, что-то беззвучно говорил.

— Горе мне с тобой, чувствую, что зря я тебя сюда притащила, — корила себя Таисья.

Глава 2. Чужая дочь

Таисья жила в этом селе 12 лет. Попала сюда случайно. Ни родных, ни близких. Только дочь, и та непонятно откуда взялась.

Таисье было 14 лет, когда отец выдал её замуж за старого соседа, давно похоронившего жену и детей. Отдал не по любви, а по нужде. Взамен за дочку получил корову и пару баранов. Крестьянин оказался добрым мужем. Жену называл дочкой, работой не нагружал. С любовными признаниями к ней не лез, только просил, чтобы спала рядом с ним.

Таисья до сих пор помнит запах, который исходил от мужа. Это был запах свежей рыбы вперемешку со скошенной травой и еле уловимым бараньим помётом. Поначалу Таисью мутило. А потом привыкла, принюхалась. В холодные зимние вечера прижималась к мужу сильнее. Тело его было жаркое, Таисья согревалась и засыпала.

Однажды в 16 лет, идя к земляничной поляне, она увидела среди деревьев несколько человек. Они сидели вокруг костра, громко говорили, не замечали её. Лошади, привязанные к стволам, мирно пощипывали мох и редкую травку, растущую в дубовом лесу, фыркали, отгоняли назойливых оводов. Тихо-тихо, боясь быть замеченной, Таисья вышла из леса и побежала домой.

Вот уже несколько недель на их деревню ночью нападали разбойники на лошадях. Никто не мог их поймать, и ловушки ставили, и капканы. Но из дворов так и пропадали то куры, то овцы, то утварь всякая.

Таисья слышала, как мужики деревенские готовили облаву, вот и решила помочь. Запыхалась, пока добежала до деревни, разыскала мужа, рассказала, где видела незнакомцев.

Мужики собрались быстро. Кто с вилами, кто с топорами, кто с дубинками. Решили в набат не бить, дабы не спугнуть налётчиков. Муж Таисьи из этой бойни не вернулся.

Похоронила она его и стала жить дальше. Держала небольшое хозяйство. Девушке этого хватало с головой.

Время приближалось к восемнадцати годам. Как-то солдаты искали в их деревне сбежавших преступников.

Шерстили все сараи, колодцы, погреба. Прочёсывали лес. Зашел один из служивых во двор и говорит:

— Девица, водичкой угостишь?

Таисья зачерпнула ковшом из бочки и протянула солдатику.

Глянула на него украдкой: красивый, статный, молоденький, возрастом чуть старше её.

Встретились их взгляды, пробежала искорка между ними. Алексей, так звали парня, рассказал, что солдатские будни не балуют женской лаской: то походы, то сопровождения.

— Третий год мотаюсь по степям, лесам и деревням. То царские обозы охраняю, то колонны с заключенными сопровождаю. Уже недолго служить осталось, приглядываюсь теперь к девушкам. Больно хочется ласки девичьей, жены верной и детишек полный двор.

Любовь закрутилась быстро. Соседи шикали на Таисью, мол, мужа похоронила, должна всю жизнь его памятью жить, а она тут с солдатиком вертихвостится.

Преступников так и не поймали, солдатиков отправили на другое место службы.

— Я вернусь, — кричал Алексей, отдаляясь на своём коне, — вернууууусь…

А Таисья стала полнеть, расходиться в бёдрах.

— Беременная, — шептали ей вслед.

— Тьфу, позор под платьем носит, — доносилось со всех сторон.

Таисья стала замкнутой, реже выходила на улицу. Перед самыми родами за ней приехал Алексей. Девушка расцвела после его появления. Жители деревни поглядывали уже не так косо, хотя многие продолжали осуждать.

А отец Таисью даже на порог своего дома не пустил. Она хотела благословение у отца получить, но тот плюнул в лицо будущему зятю и зарыл дверь прямо перед его носом.

Алексей быстро понял, что тут им не место. Уговорил невесту переехать к нему.

— А сколько же туда добираться? — спрашивала обеспокоенная Таисья. — Неужто в дороге рожать придётся?

— А коли и в дороге, — отвечал Алексей, — то ничего страшного. Справлюсь, приходилось роды принимать. Ты, Таюшка, собирайся, не бойся ничего, у меня родители добрые.

Таисья отвела соседу свою скотину. Попросила его приглядывать за домом, села в повозку. Добротный конь Алексея увозил её с родной земли. Где-то очень близко почувствовала Таисья запах, который исходил от первого мужа, оглянулась и увидела его. Он стоял около калитки и крестил их вслед. Таисья вздрогнула, привстала в повозке, но мужа уже и след простыл.

Почти до темноты ехали они с Алексеем. Остановились в лесочке заночевать. На дворе стояло жаркое лето. Разгорячённый конь отдыхал. Алексей привязал его у реки, напоил. Сами быстренько поужинали хлебом и вяленым мясом, и легли спать.

Что случилось той ночью, Таисья не помнила. Она очнулась в незнакомом месте. С трудом открыла глаза. Попыталась встать, голова закружилась. Рядом с ней сидела и истошно кричала годовалая девочка. Таисья оглянулась.

— Лёёёша, — позвала она.

Вертела головой, искала глазами повозку, мужа. Но никого вокруг не было. Таисья начала ощупывать свой живот и испуганно завопила:

— Что же это такое?

Живота не было. Она посмотрела на орущую рядом девочку. Взяла её на руки, раздела, посмотрела на пупок.

— Не моя ты, — закричала она. — Не моя! Лёёёёша, где ты, Лёёёёша?

Небо поплыло, крик ребёнка превратился в колыбельную, и Таисья потеряла сознание.

Очнулась ночью. Начала опять ощупывать себя, разделась догола, трогала живот. Почувствовала сильную боль в налившейся молоком груди.

Таисья заплакала. Потом начала искать девочку, которая кричала. Та спала неподалёку.

— Чей же ты ребёнок? — прошептала она. — Кого же я родила? Когда? Где Алексей?

Так и не сомкнула глаз до утра.

Поутру заметила на своих юбках высохшие пятна крови. Девочка проснулась и опять начала кричать. Таисья с трудом засунула ей в рот распухшую грудь. Та на удивление быстро присосалась.

Было больно, неприятно. Слёзы лились рекой, но грудь опустошалась, и становилось легче.

На вид ребёнку было год-полтора. Светловолосая курносенькая девочка что-то лепетала на своём детском языке. Таисья встала, осмотрелась. Никого. Взяла ребёнка за руку и пошла по полю.

«Куда идти?» — думала она.

Хотелось есть. Она аккуратно нацедила в ладонь своего молока. Выпила несколько глотков. Слёзы текли и текли из её глаз.

Шли целый день, останавливались ненадолго на отдых и на кормление. Девочка шагала медленно. Видимо, только научилась ходить, и Таисье пришлось нести её на руках. С непривычки тянул низ живота. Что-то пульсировало внутри. Было больно. Иногда заканчивались силы. Уже ближе к вечеру Таисья заметила очертания какой-то деревеньки. Ускорила шаг. Обессиленная, с дикой болью в животе, рухнула в обморок у крайнего двора.

Очнулась на печи. Глаза открываться не хотели. Глубоко вдохнула. Воздух был тягучий, хвойный, слегка сладковатый. Пошевелилась. Почувствовала на себе что-то тяжелое. На ней лежало несколько шкур и одеял. С трудом вытащила руки. Пальцами приоткрыла веки. В горле запершило, Таисья начала кашлять.

— Вот и очнулась! — услышала Таисья откуда-то издалека. — А ты, старый дурак, твердил, что умерла, умерла. Живая она. Жить будет.

Кто-то подошёл к печи. Таисья ощутила на своём лбу холодную костлявую руку.

— Горит ещё, — услышала она и опять провалилась в пустоту.

В другой раз Таисья уже смогла открыть глаза. Покряхтела немного. Потом покашляла. Никто не отзывался. Лежала, рассматривала помещение, в котором находилась. Низкий потолок, который можно было потрогать рукой, был сероватого цвета, местами потрескавшийся. Таисья пошевелила головой, чтобы посмотреть вниз, но где-то в спине пробило словно стрелой. Она застонала. В это время услышала скрип двери и чьё-то шарканье по полу. Покашляла.

— Пооооляяяя, иди скорей сюда, — прокричал мужской голос. — Опять кашляет твоя девка.

Кто-то, запыхавшись, влетел в избу. Мгновенно Таисья почувствовала около своего лица горячее дыхание.

— Вот и хорошо. Вот и славно, — прошептала подошедшая женщина.

Таисья опять ощутила на себе холодную костлявую руку.

— Ой, хорошо-то, как, Пётр. Жара больше нет.

Девушка открыла глаза и встретилась взглядом с незнакомкой.

Сухонькая старушка приподняла шкуры и начала ощупывать тело Таисьи. Потом посмотрела ей в глаза и сказала:

— Здравствуй, девонька, как зовут-то тебя? Ох, намучилась я с тобой. Где же ты так умудрилась заболеть? Ребёночек-то где? Умёр что ли?

Таисья замотала головой. На глазах выступили слезы. Она попыталась произнести своё имя, но кроме мычания ничего не вышло.

— Ладно, ладно, — пролепетала старушка, — рано тебе ещё истории рассказывать. Полежи ещё пару дней, окрепни, потом и познакомимся. А дочка твоя в порядке, под присмотром. Молоко из-под козочки пьёт. Твоё теперь никуда не годится.

Таисья до боли зажмурила глаза. Ей хотелось сказать, что это не её ребёнок, хотелось спросить, не видели ли тут Алексея, но сон опять окутал её.

Она очнулась через пару дней. Почувствовала в себе больше сил. Удалось даже присесть на печи. Теперь она могла рассмотреть комнату. Рядом с печкой стояли несколько низких деревянных кадушек с дровами. Лежали кочерги и пара небольших совочков. Льняная шторка отгораживала печное помещение от основной избы.

Таисья опять покашляла и спросила:

— Есть тут кто?

Шторка отодвинулась, и вошла та же самая старушка.

— Ну, здравствуй, девица, — сказала она.

— Здравствуйте, — произнесла Таисья.

— Я баба Поля. Помогу тебе сейчас спуститься.

Старушка подошла к печи, подала девушке руку.

— Спускайся осторожно, вот тут ногу на скамью поставь. Смелее, смелее. Я хоть и старая, сил у меня много, удержу.

Таисья спустилась. У неё слегка закружилась голова. Она присела на скамью.

— На, выпей это! — баба Поля подала кружку с дурно пахнущей жидкостью.

Таисья послушно выпила, и её мгновенно замутило. Старушка подставила ведро.

Девушка только отдышалась, а баба Поля налила в кружку ещё.

— Пей, — сказала она.

Таисья замотала головой.

— Пей, — повторила старушка, — очиститься нужно. Ещё одна кружка.

Таисья нехотя выпила, и опять всё вышло из неё.

— Вот и хорошо, вот и славно, — произнесла баба Поля. — Посиди, отдохни, я вернусь сейчас.

Взяла ведро и вышла из комнаты.

Таисья глубоко дышала. Ей словно не хватало воздуха, но постепенно становилось легче.

— Выходи сюда, — старушка отодвинула занавеску.

Девушка поднялась. Голова уже не кружилась. В теле ощущалась невероятная лёгкость, дышалось свободно, глубоко.

Комната, отгороженная от печной, была просторной. Красный угол подсвечивала лампадка. Стены были побелены. Густой, тягучий воздух вперемешку с ладаном, мёдом и травами наполнял грудь Таисьи. На столе стояла миска с кашей. Её аромат смешивался с воздухом и кружил голову. Девушка почувствовала, что голодна.

— Садись, поешь, теперь сил нужно набираться. Не всё же время на печи лежать, — сказала добродушно баба Поля. — Я тебя полтора месяца выхаживала. Думала уже, что не получится вылечить. Спасибо травам да кореньям, хорошую они службу сослужили. Да и ты сильной оказалась, не каждая так сможет.

Скажи хоть как зовут тебя, да что случилось. Не местная ты, вижу по тебе. Я тут в округе многих знаю. Приходят за травами. Тебя никто не спохватился, никто не спрашивал, не искал.

Муж мой Пётр с твоей дочкой в лес пошёл по ягоды, вернутся скоро. Ты о ней не беспокойся. Откормила я её на славу.

«Значит, никто не искал, — подумала девушка, горестно вздохнув. — Где же тогда Лёша, где мне искать его, ребёнка?»

Таисья села за стол. Так сильно хотелось есть, что даже не стала отвечать на вопросы старушки, пока не съела всю кашу.

— Спасибо, — сказала она, когда тарелка была уже пуста. — Меня зовут Таисья.

Она ненадолго замолчала. Думала, с чего начать свой рассказ. Потом продолжила:

— Эта девочка не моя дочка. Я не знаю, откуда она.

— Ох, Господи. Украла что ли?

— Нееет, — замотала головой Таисья и рассказала, как выехала из дома с Алексеем, как на ночлег остановились, как очнулась в поле.

— Вооот так дела, — прошептала старушка, — дитё-то из тебя вышло. Пустая ты. А вот болезнь в тебя зашла. Еле я её вытащила. Что же мне с тобой делать-то, дивчина? У нас село живое, много кто приезжает, приходит. Странники рассказывают, что в округе происходит, меняются часто. Завтра сходим в село в церковь, батюшке расскажем, может он что подскажет. Бедная ты, дитя своего не видела даже. К груди не приложила, сердцем не запомнила.

Ближе к вечеру пришёл муж бабы Поли с девочкой. Таисья заметила, что девочка изменилась, щёчки стали пухленькие, подросла. На Таисью она не обращала никакого внимания.

Сердце сжималось от тоски и неизвестности.

Следующий день тоже не дал никаких результатов. Батюшка сказал, что деревня Таисьи находится примерно в 100 верстах от них. Почти 2 дня пути.

— Ездит ли туда кто-нибудь? — с надеждой в голосе спросила Таисья.

— Нет, из наших никто, но оттуда иногда приезжие бывают, если кто-то и прибудет, я сообщу, — ответил батюшка.

Осталась Таисья жить у Полины и Петра. Девочку назвали Лукерьей. Таисья плохо спала ночами. Пыталась вспомнить, зацепиться за что-то. Но кроме последнего ужина и укладывания на сон с Алексеем ничего не помнила. Лукерья стала называть её мамой. Таисья привыкала к этому долго, а потом и смирилась.

Работала в поле от зари до зари. Специально трудилась изо всех сил, чтобы прийти домой и свалиться с ног. Думала, что уставшая выспится хоть раз, но нет, и работа не помогала. Прошла осень, зима.

Как-то ранней весной в их дом пожаловал батюшка, сказал, что из Таисьиной деревни прибыл человек. Даже её вроде бы знает. Таисья в чём была, в том и побежала в церковь.

Увидела знакомое лицо, кинулась на шею, зарыдала.

Путник еле оттащил её от себя.

— Таисья, ты чего? Бросаешься как зверь. Окстись, — пробормотал мужчина по имени Прохор.

Он жил в родной деревне Таисьи, хорошо знал её первого мужа, отца.

— Скажи, Прохор, не искал ли меня кто? Может быть, приезжали, спрашивали. Может с ребёночком кто приходил?

Прохор махнул рукой.

— Никто тебя не искал. Отец твой зимой скончался. Да и тебя уже все позабыли. Ты вернуться что ли задумала? Так дом твой сгорел ночью сразу после твоего отъезда.

Таисья повалилась на мокрый снег и зарыдала. Распластались косы, намокли. Она каталась по мокрому снегу, расплетала косы, рвала на себе волосы.

Люди собрались, глазели, вздыхали, перешептывались.

Успокоилась, затихла. Прохор поднял её, положил в повозку. Ему подсказали, куда везти.

Три дня Таисья бредила.

Баба Поля хлопотала над ней, отпаивала травами.

Очнулась Таисья, тяжело было на сердце, тоскливо. Хотелось вывернуться наизнанку.

С того дня запретила себе думать об Алексее и пропавшем ребёнке.

Стала уделять больше времени Лукерье. Где-то в глубине души чувствовала теплоту, когда девочка подходила обниматься, целоваться. Но в жизни относилась к ней грубовато. Часто ругала.

Днём рождения Лукерьи стала считать день, когда впервые увидела её в поле.

С тех пор прошло 7 лет. В одну весну не стало ни Петра, ни бабы Поли.

При жизни Поля научила Таисью и Лукерью разбираться в травах. Ходили вместе в поле, в лес, собирали травы, сушили.

Таисья сроднилась с лесом настолько, что уходила туда на несколько дней. Ночевала там, разговаривала с деревьями. Исследовала дальние тропы. Потом стала брать с собой и Лукерью.

С каждым годом Таисья становилась злее, ворчливее. В деревне её недолюбливали. С самого её появления о ней ходили разные слухи. Кто-то сторонился, кто-то опускал голову при встрече, кто-то считал колдуньей и сумасшедшей.

Дочку свою Таисья всегда звала грубо с упором на среднюю букву: «ЛуЖка, а ну, иди сюда».

Девочка матери не перечила, выполняла всё, что от неё требовалось.

Однажды Таисье представился случай попасть в родную деревню. Тот же самый Прохор взял её с собой. Лукерье к тому времени исполнилось 12, и мать оставила её на хозяйстве.

Родная деревня за 12 лет изменилась, люди на улице встречались малознакомые.

На месте дома, в котором Таисья жила с мужем, увидела только заросли Иван-чая. Походила, поплакала. Навестила на кладбище мужа, отца, матушку, рано ушедшую. Переночевала у Прохора. На следующий день отправились в обратный путь.

Таисья всю дорогу пыталась вспомнить место, где они с Алексеем на ночлег останавливались, хотела побывать и там, но так и не вспомнила. А как вернулась домой, сразу в лес засобиралась, тянуло её туда со страшной силой.

Вот и привела из того похода бешеного мальчишку, который руку Лукерье покусал.

Таисья по привычке ночью глаз почти не сомкнула. Рано утром найдёныш сначала поднялся с лавки, потом примостился на ней сидя, и, не отрывая взгляда, смотрел на пламя лампадки.

Таисья встала с печки, подошла к мальчику, присела рядом. Он не шелохнулся.

— Как тебя зовут? — прошептала она тихо, боясь разбудить Лукерью.

Он не ответил, только замотал головой и громко замычал.

— Тихо, тихо, дочку разбудишь, — прикрикнула на него Таисья.

Она уже и не рада была тому, что подсела рядом.

Лукерья услышала, как мать попыталась заговорить с ребёнком, и от страха закуталась в плотную льняную ткань, служившую ей одеялом. Она тоже не спала в ту ночь. Всё думала о найдёныше.

Фантазировала на тему того, как он мог попасть в яму, почему не разговаривает, а мычит. Болела рана от укуса. Лукерья по совету матери приложила к больному месту листы подорожника и замотала тряпочкой.

Как только начало светать, Таисья пошла управляться по хозяйству. Мальчишка так и сидел неподвижно. Страшновато было оставлять его вдвоём с Лукерьей, но и тащить его на улицу не хотелось. Лукерья тоже встала.

— Сидите тихо, — скомандовала перед уходом мать. — Скоро вернусь.

Обычно девочка помогала Таисье, но сейчас нужно было присматривать за странным гостем.

Лукерья взяла за кроватью палку и погрозила мальчику.

— Только попробуй ещё на меня наброситься, — сказала она ему строго, — эта палка волшебная, вмиг тебя остановит.

Но мальчик никак не отреагировал. Он продолжал смотреть на огонёк лампадки.

Таисья вернулась, дала детям по кружке молока и ломтю хлеба. Найдёныш ел жадно. Собирал со стола каждую крошечку, вылизывал кружку так, будто не пил целую вечность. Потом вытащил из-за пазухи спрятанный ночью хлеб и доел его тоже.

Мать приказала Лукерье сидеть дома, а сама повела найденного ребёнка в село в церковь.

На улице все обращали внимание на диковатого мальчика.

Он вертел головой, мычал, что-то пытался крикнуть проходившим мимо деревенским жителям. На обочине дороги, соединявшей деревню и село, увидел ворону, вырвал свою руку из Таисьиной, подбежал к вороне и каркнул на неё. Птица отлетела подальше. Мальчик опять приблизился к ней и повторил: «Кааар!».

Крик, вырвавшийся из его горла, был каким-то нечеловеческим. Таисье стало жутковато, она быстрыми шагами настигла мальчика, схватила его за руку и потащила к церкви.

Сельская церковь манила своим величием. Возвышающиеся купола сразу привлекли внимание найдёныша. Он уставился на них, открыл рот и завороженно смотрел, пока Таисья не подтолкнула его.

Батюшка выслушал Таисью. Помолчал. Потом отошёл от неё, помолился.

— Сидите тут, — произнёс он и куда-то вышел.

Внутреннее убранство церкви было скромным. Роспись на стенах представляла собой единую композицию. Контур икон, висевших на перегородке, закрывающей алтарь, был обрамлён широкой тесьмой с вышивкой. В высокие оконца слабо пробивался утренний свет.

Горели лампадки и свечи на массивных подсвечниках, они сразу привлекли внимание найдёныша.

Батюшка вернулся.

— Ты сама-то, что думаешь с ним делать? — спросил он у Таисьи.

— Я? — удивлённо спросила та. — Ничего не думаю, я его могу только обратно к яме отвести и посадить туда. Он Лукерье ночью руку укусил. Бешеный он, ей Богу.

— Побойся Бога, Таисья! Хочешь дитя невинного в беде оставить? А как потом грехи замаливать будешь?

— Одно дитя я уже оставила себе, — вздохнула женщина. — А моего ребёнка Бог куда отправил? Кто грехи замаливает за это? Что я с этим дикарём делать буду? Он и разговаривать не умеет, мычит только, да кидается на птиц. Если он сирота, так возьмите его в монастырь. Он там под присмотром будет, может молитвами его вылечить получится. А если кто потерял, то может искать начнут, вот тогда и передадите его родителям.

— Таисья, при монастыре уже 5 сирот. Боюсь, шестого не потянем.

— Отец Димитрий, — взмолилась Таисья, — прошу вас, заберите его. Не нужен он мне. Душа моя не будет спокойна рядом с ним. Заберите его, прошу. Не хочу я гневить Бога своим отношением к нему.

— Ладно, ладно. Пусть живёт при монастыре, вдруг разыщутся родные. Иди домой. Да молись чаще.

Таисья вышла из церкви. Глубоко вздохнула. Как-то неспокойно было на душе. Целый день думала о мальчишке. Стоял у неё перед глазами. Ближе к вечеру успокоилась. Пока переделала все дела, и к полуночи время подошло. Лукерья уже давно спала.

Таисья зажгла лампу и села вышивать.

Услышала, как тявкнула и сразу замолчала собака.

Потом послышался шорох и легкий стук в дверь.

Вышла в сени, взяла в руки вилы, встала у двери.

— Кого черти принесли? — строго спросила Таисья.

А у самой похолодело всё внутри. Ночные гости захаживали редко. В основном за травами. Так они не были такими несмелыми, тарабанили со всей силы.

Как всегда было? Ждали до последнего, пока болезнь не начинает съедать, и тогда уже стремглав неслись к Таисье за травяными сборами и настойками.

Никто не ответил. Хозяйка, выставив вперёд вилы, приоткрыла дверь.

Увидела на пороге женщину. Та смотрела сквозь Таисью.

— Ты меня вилами не пугай, — сказала гостья спокойным голосом.

— Зачем пришла? — спросила хозяйка дома.

— За сыном, — ответила гостья. — Ты куда мальчишку дела?

— А, мать его, значит. А чего же ты его в яму посадила? Ослушался что ли? — спросила Таисья с издёвкой в голосе.

— Не твоё дело, — прошипела незнакомка, — сына отдай.

— Нет у меня его. В монастыре он при церкви.

— Дура! — почти крикнула гостья. — Если завтра его не вернёшь, то пеняй на себя.

Повернулась и ушла в ночь.

Таисья закрыла дверь.

— Щас, — крикнула она вслед женщине, — сама пойдёшь в церковь и заберёшь своего зверёныша.

Утром Таисья вышла по обыкновению управляться.

— Тая! — громко позвала её соседка и вошла во двор.

— Что? — ответила Таисья.

Соседка со страхом в голосе прошептала:

— Ни к тебе ли ночью Бобриха приходила? Все собаки в деревне сдохли.

Таисья бросилась к будке, и их собака не подавала признаков жизни.

— Кто такая Бобриха? — с ужасом в голосе спросила Таисья.

— Неужто Полина не рассказывала тебе о ней?

— Не рассказывала, не томи, Настя, говори, кто такая Бобриха? Пойдём в дом.

Соседка Настя, озираясь по сторонам, зашла в избу и спросила:

— Тая, скажи, а она страшная, эта Бобриха?

Таисья пожала плечами.

— Обычная баба лет пятидесяти. Глаза странные. Словно сквозь меня смотрели, сверлили.

— А я вот только слышала о ней. Сегодня утром к свекрови пришёл Матвей, говорит: «С рыбалки возвращался и столкнулся с Бобрихой на улице». Свекровь мне как заорёт: «Настасья, иди ставни обратно закрывай». Ну, я и закрыла. Этой Бобрихой меня ещё в детстве пугали. Все её боялись. Она ходила всегда в чёрном. Как зайдёт в чей-то двор, так, то собаки, то куры дохнут. Жила она неподалёку от вашего дома.

Полина её хорошо знала. Они дружили. Вместе в лес ходили, травы собирали. Баба Поля хоть и старше была, но многому научилась у Бобрихи, а та в свою очередь от бабки своей училась травы собирать. Поговаривали, что бабка её колдуньей была. И вылечить могла, и загубить.

Свекровь рассказывала, что Бобрихой она стала после смерти мужа. Её настоящее имя Пелагея. Что там случилось с мужем, точно неизвестно. Бобриха привезла его на повозке домой. Похоронила. А потом, говорят, сошла с ума. Ходила по деревне, сыпала в лицо мужикам траву какую-то, проклинала.

Мужики потом заболевали и ходили лечиться к бабе Поле. Так и наступила вражда между подругами. Батюшка беседовал с Пелагеей, грозил ей судом Божьим. Но она обезумевшая совсем была. Ещё у неё был сын, плакал часто, ходил по улице, побирался. Люди его побаивались, но иногда кормили.

После того как Пелагея стала коров глазить, жители подожгли её дом. Пелагея еле успела выскочить, схватила сына и убежала в лес.

Какое-то время о ней никто ничего не слышал. Потом охотники увидели в бобровом лесу хижину. Хотели было подойти поближе, но увидели Пелагею. И пустились оттуда наутёк. Так и прозвали её Бобрихой.

Лет 12 назад, как раз перед твоим появлением, Бобриха приходила к Полине. Тогда тоже все собаки сдохли. Она какое-то колдовство знает. Чтобы собаки на неё ночью не лаяли, она их усыпляет. Что стало с сыном, никто не знает. Место, где живёт Бобриха, охотники сторонятся.

Вот тебя не очень любят в деревне. Ты по лесу шаришься часто. Пропадаешь там. Многие думают, что ты с Бобрихой заодно. А после её ночного визита тебя ещё больше невзлюбили. Будь осторожней, Таисья. А что она хотела от тебя?

— Хотела мальчишку этого дикого забрать. Чёрт меня дёрнул его из ямы вытащить, — произнесла Таисья, — связалась на свою голову.

— Зря ты мальчонку в церковь отвела. Бобриха сама за ним туда не пойдёт. Будет всячески тебя испытывать, — со страхом прошептала Настасья. — Пойду я домой, Таисья. Береги себя.

Соседка ушла. Таисья пыталась переварить полученную информацию, но у неё жутко разболелась голова. Она насыпала себе в ладонь какой-то травяной порошок, слизнула его, запила водой из ковшика, прилегла на печь и уснула.

Проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо.

— Мама, мама, — причитала Лукерья, — ты не заболела часом?

— Встаю уже. Не заболела, — зло пробормотала Таисья.

Она никогда не ложилась спать в дневное время. А тут её мигом сморило.

«Что же делать? — думала она. — Вернуть мальчика Бобрихе? Но как я заберу его обратно? Батюшка прознает, что мальчик — сын Бобрихи и не отдаст его точно. А если обману и скажу, что решила оставить его себе, а он потом узнает правду, то Бог накажет. Господи! Господи! Как же мне поступить?»

Таисья поднялась с печки, подошла к образам, что таинственно смотрели из красного угла, встала на колени и начала молиться.

Лукерья, после того, как разбудила мать, села за вышивку. Она заметила, что Таисья встревожена. Очень хотелось узнать, зачем приходила соседка, и о чём так долго разговаривали взрослые. Но мать загрузила её работой, что некогда было разговор подслушать.

Молитвы не успокоили Таисью.

«Будь что будет», — решила она и стала ждать ночи.

Как и вчера, около полуночи, в дверь постучала Бобриха. Таисья открыла дверь, наставив на гостью вилы.

— Ну что, — сказала Бобриха, — где мой сын?

— Он в церкви, — ответила Таисья, всячески пытаясь уверенным голосом заглушить свой страх.

Она думала, что сейчас гостья покарает её своими колдовскими приёмами, но Бобриха как-то загадочно улыбнулась и произнесла:

— Ну и ладно, не нужен он мне. Больно бестолковый. Он же мне и не сын вовсе, а внук. Родился немым, я его в яму частенько опускала, лечила, а он так и остался диким. Вот что значит невестка испорченная попалась. Не то, что другие.

Бобриха как-то подмигнула Таисье, что той стало не по себе.

— Что же ты меня в дом не пригласишь? Или уже соседи испугали, страшилок про меня наговорили? А правду ведь говорят. Боятся, но говорят. Я люблю, когда передо мной страх испытывают. Знают они про мою силищу, многие помалкивают, будто и нет меня вовсе на этом свете.

Таисье почему-то стало невыносимо жаль эту женщину. Она поставила вилы в угол, и с поклоном произнесла:

— Проходите.

Бобриха смело шагнула в избу.

— Эх, ничего тут не изменилось, — прошептала она.

Таисья разглядывала гостью с любопытством. На плечи гостьи была накинута тёмно-серая шерстяная шаль. Чёрного цвета платье волочилось по полу, оставляя за собой сухую траву, которая, видимо, прицепилась, когда Бобриха шла по полю. Пальцы женщины были очень длинными и тонкими, слегка крючковатыми. На лицо она была довольно приятной. Но Таисию что-то отталкивало от Бобрихи. Глаза. Они были такими, словно вот-вот из них брызнет яд и погубит вокруг всё живое. И Таисья, заглянув в эти глаза один раз, потом просто отводила взгляд или опускала голову.

Лукерья уже спала. Таисья попросила не шуметь, громко не разговаривать. Она не хотела, чтобы дочка знала о ночной гостье. Боялась, что дочка разболтает подружкам, и тогда несдобровать.

— Как дочку твою зовут? — спросила Бобриха.

— Лукерья. Не дочка она мне. Приёмный ребёнок.

Бобриха тихо постукивала пальцем по столу.

— Интересно, и где же ты её взяла? — спросила она.

Таисья вкратце рассказала, что с ней произошло.

Бобриха слушала рассказ улыбаясь, и Таисье было не по себе.

— Да уж, — сказала гостья, когда дослушала, — Полина не смогла меня переплюнуть. Говорила ей всегда, только добром всех не вылечишь. Зло нужно впускать, оно сильнее, настойчивее. Зло бьёт хлёстко, но если его приручить, то оно лучше всякого лекарства работает, лучше всякого добра служит. Вот Полина не смогла приручить зло. Слаба оказалась. Бога побоялась. А что же Бог у неё ребёночка одного за другим забрал?

Таисья ощущала себя не в своей тарелке. Она только что молча удивлялась, как Бобриха с лёгкостью попрощалась с внуком, а тут уже новая пища для размышления поступила.

— Эх, Полина, Полина, — произнесла Бобриха с сожалением, — не послушалась ты меня. Думала, что тебе Бог Таисью послал, чтобы на старости лет успокоить твоё материнское чувство? Знала бы ты, откуда ноги растут.

Таисья боялась даже пошевелиться, ей очень захотелось узнать всё подробно, но она неуверенно спросила:

— А кто же послал меня бабе Поле?

— Э, какая ты любопытная. Так тебе всё и выложи на тарелочку. В том, что Полина тебя спасла, есть не только её заслуга.

Таисия занервничала. Она начала прокручивать в голове события двенадцатилетней давности.

«Неужели Бобриха что-то знает? — подумала про себя Таисья. — А что она может про меня знать? Я весь лес тут прочесала. Ни разу не наткнулась на её лесное жилище. Бред какой-то, ей Богу».

Бобриха встала со своего места, подошла к углу, где висели иконы. Подняла руку и пальцами потушила огонёк лампадки.

Таисия всполошилась.

— Чем тебе лампадка помешала? — спросила она у Бобрихи.

— Ты же хочешь узнать, кто помог Полине тебя излечить? А может быть, хочешь узнать, что с тобой случилось в ту ночь? Давай я тебе погадаю? Но у меня условие: ты сейчас разбудишь дочку, и я посмотрю на неё.

— Не могу я гадать, — произнесла Таисия, — не хочу гневить Бога. За какие-то грехи я расплачиваюсь, воспитывая чужого ребёнка. Этого мне сполна хватает.

— Ну как знаешь, — пробормотала Бобриха. — Я ведь и, правда, могу тебе помочь. Ты пойми, загадку твою кроме меня никто разгадать не сможет. Ты подумай. А я домой пойду. Дай хоть глазком взглянуть на девчонку, а?

— Да смотри, — равнодушно произнесла Таисия.

Бобриха подошла к лавке. Уставилась на Лукерью. Смотрела долго, нервно подёргивая плечами и головой. Потом произнесла:

— Девчонка у тебя смышлёная, но судьба у неё нелёгкая.

— Замолчи, — взмолилась Таисья, — я не просила её будущее предсказывать, и так тошно от твоих слов.

— Ну, как знаешь, — ответила Бобриха. — Нужна буду, зови. А про мальчишку забудь. Он сам вернётся ко мне, когда нужно будет. Пора мне. Надо до рассвета домой дойти, а то ваши охотники примут меня за дичь и пристрелят ненароком.

«Лучше бы пристрелили», — подумала про себя Таисья.

Бобриха как будто услышала эти слова и сказала:

— Ты мне смерти не желай, я тебе ещё ох как пригожусь. До встречи!

Громко хлопнула дверью и ушла в ночь.

Глава 3. Ненависть

То, что Бобриха опять наведывалась к Таисье, знала вся деревня. К ней потянулись соседи, обвиняя в том, что корова заболела, коза, лошадь, не разродившись, померла.

Мать запретила Лукерье выходить со двора. Стала она бояться, что деревенские злобу свою на девчонке выместят.

А потом произошло событие, которое заставило Таисию уйти в лес на несколько дней.

Пришёл к ней один из охотников и говорит:

— Тая, зрение моё стало плохим. Поможешь? Снадобий у тебя много, может и найдётся что-то для меня?

Таисья вынесла мешочек с шиповником и багульником.

— Заваривай и пей по утрам, — сказала она.

— Благодарю тебя, Тая, — поклонился охотник и ушёл.

Через пару дней во двор забежала жена охотника. Таисья управлялась утром по хозяйству.

Разъярённая женщина набросилась на хозяйку с кулаками и заорала:

— Ненавижу тебя, ведьма проклятая. Попил твоих трав мой Архип, пошёл поутру в лес, а там его медведь загубил. Говорила я ему, чтобы не ходил к тебе. Что же тебе, ведьме, неймётся?

Таисья уворачивалась от жены охотника. Разъярённая женщина стянула с Таисьи платок, схватила за волосы.

Таисья всё же смогла вырваться, забежала в дом, заперлась на засов. У жены охотника в руке остался большой клок волос.

— Собирайся, — сказала Таисья дочке, — стемнеет, пойдём в лес. Подумаем там, что делать дальше.

— Мама, — тихо прошептала Лукерья, — скажи, почему нас так не любят? Почему тебя ведьмой называют? Наши травы добрые, лечебные. Сколько людей и бабушка, и ты ими излечила. Мам, а кто такая Бобриха? Вся деревня о ней говорит. Я спросила у Кати, а она сказала, что это твоя знакомая, что вы вместе собачек загубили и телят. Мам, это же неправда?

Таисья посмотрела на дочь и сказала:

— У Кати твоей язык как помело. Я и сама не знаю, кто такая Бобриха. Приходила пару раз. Говорила тут загадками. С тобой хотела познакомиться, да я не разрешила.

— Ой, мам, а я бы очень хотела её увидеть. Хочу спросить у неё кое-что, — еле слышно прошептала Лукерья.

— Что? –Таисья настороженно взглянула на дочь.

Лукерья немного занервничала и произнесла:

— Когда я иду по улице и встречаю человека, то вижу его насквозь. У одних внутри чернота, они и смотрят на меня зло, а у других радуга всеми цветами переливается. Я очень боюсь чёрных внутри. Иногда чувствую их издалека, и стараюсь обойти, чтобы даже рядом с ними не проходить. А у того мальчика, которого мы нашли в лесу, половина чёрная, а половина с радугой. Я таких раньше не встречала. Вот хотела спросить у настоящей колдуньи, я могу стать такой же, как она? Хочу, чтобы меня все боялись, сторонились, прятались. Вот как от Бобрихи все прячутся, и я так хочу.

Таисья смотрела на дочку с ужасом.

«Неужели Бобриха наколдовала в ту ночь? Господи, зачем я разрешила на неё посмотреть?» — думала она.

Хотела сначала отругать дочку, чтобы о глупостях всяких говорить перестала, а потом подошла к ней поближе и обняла.

Таисья редко обнимала Лукерью. Не трепетало её материнское сердце, не разливалось тепло по уставшему телу. Поэтому нежностей не было между ними. А сегодня что-то изменилось. Сердце забилось, встревожилось. Прижала к себе сильнее, словно хотела защитить от кого-то.

Ей невыносимо захотелось вернуться в ту ночь, когда Бобриха предлагала погадать, и Таисия на ушко шепнула дочке:

— А хочешь, я тебя познакомлю с Бобрихой? Только это будет наша с тобой тайна. А ты ни Катерине, ни другим подругам ничего не говори.

— Хорошо, хорошо, клянусь, ничего не скажу, — радостно воскликнула Лукерья.

Как только стемнело, они ушли в лес.

Сегодня их путь был долгим. Нужно было добраться до самой дальней землянки, которую ещё баба Поля с мужем своим выкопала. Таисья была там всего несколько раз. Землянка находилась в густой, почти непроходимой части леса.

Охотники туда не ходили, никто из деревни кроме Таисьи о ней не знал. Добрались туда уже после полуночи. Завалили вход хворостом, и легли спать.

Вовремя они ушли в лес. Наутро большинство жителей деревни пришли к дому Таисьи с вилами. Кто-то выломал дверь в избу.

— Нет её дома, сбежала ведьма! — крикнул смельчак, выломавший дверь.

— Сбежала, сбежала, — гудели остальные.

— А где её искать? Кто пойдёт лес прочёсывать? — завопила жена охотника.

Народ отступил.

— Да ну её, — крикнул кто-то из толпы.

— В лес идти — погибель свою искать. То одна была ведьма, теперь две их там. И живым не выйдешь оттуда, — прокричал другой.

— Не выйдешь, не выйдешь, — гудела толпа.

Пошумели ещё, покричали друг на друга и разошлись.

Настасья, которая рассказывала Таисье о Бобрихе, стояла в сторонке, смотрела, как народ взбесился, и решила предупредить соседку.

«Но как?» — думала она.

Настасья готова была ноги целовать Таисье, когда та вылечила сына от тяжёлой болезни.

«Спрячусь в сарае на заднем дворе, — решила она. — Скажу свекровке, что родителей навещу. А когда Таисья возвращаться будет, то предупрежу её».

Настя просидела в сарае 4 дня. Она наблюдала за тем, как каждый день к дому Таисьи приходила толпа. Видела и то, как из дома выносили и разбивали глиняную посуду, как перебили в курятнике всю птицу. Ей стало очень страшно за свою жизнь.

Деревенские знали, что Настя частенько захаживала к соседке.

«А не ляжет ли на меня подозрение, что я за Таисией пошла? Вот дура-то я. Ей уже нечего в деревне делать, а мне ещё жить тут и жить. Замотаю верёвкой калитку, вдруг это насторожит Таю», — думала Настя, продолжая прятаться в сарае.

Ближе к вечеру, когда ещё темнота не спустилась, Настя увидела, как во двор вошёл отец Димитрий. Он огляделся, перекрестился. Подошёл к открытому дверному проёму. Выломанная дверь лежала рядом.

— Таисия, — крикнул он, — ты дома?

Взял палку, постучал по стене. Подождал. Из избы никто не выходил, не откликался.

Сжимая крест в руке, осторожно переступая дверь, вошел в дом.

Его не было минут десять.

«Что же он там делает? — думала Настя. — Больно долго его нет».

Отец Димитрий показался в дверях, перекрестился у выхода и вышел со двора.

На следующий день Настя от свекрови узнала, зачем приходил батюшка.

Пропал мальчик, которого недавно привела Таисья.

На территории монастыря видели незнакомого мужчину, он схватил ребёнка, сел на коня и умчался в сторону леса.

В деревне всполошились не на шутку. Начали запирать дома детей. К дому Таисьи больше не приходили, стали бояться пуще прежнего.

Глава 4. Логово Бобрихи

После седьмого дня, проведённого в землянке, Таисья решила вернуться домой. Утром она сказала Лукерье:

— Собирайся, пора домой. Куры не кормлены, зерна как раз на неделю им должно было хватить. Думаю, спокойнее уже в деревне стало. Не будут же они всегда обвинять меня во всех грехах? Скоро осень, кто их кроме меня лечить от хвори будет?

— Мама, ты же обещала меня с Бобрихой познакомить, — с надеждой произнесла дочка.

— Обещала, значит, познакомлю, — вспылила Таисья. — Время придёт и познакомлю. Собирайся, пора выходить.

Они выбрались из землянки, завалили вход ветками и направились в сторону дома.

Только начинало светать. Слабый свет, пробивающийся сквозь кроны столетних дубов, словно давал сигнал птицам и другим животным. Вокруг всё чирикало, стрекотало, трещало. Крупная белка спустилась со ствола, и, увидев Таисью с дочкой, за этот ствол спряталась.

Лукерья подошла ближе, протянула белке руку с горсткой ячменных зёрен.

Белка сначала неподвижно сидела, потом начала принюхиваться и приблизилась к руке.

— Пойдём уже, — прикрикнула Таисья.

Белка испугалась крика и молниеносно забралась на ствол.

— Мама, — воскликнула Лукерья, — я же хотела её покормить!

— Да ты тут весь лес пока не перекормишь, мы с места не сдвинемся. Не отставай!

Таисья ускорила шаг, дочь еле поспевала за ней.

— Мама, давай не будем так быстро идти. Целый день впереди.

— Вот я тоже раньше так думала, что целый день впереди и целая жизнь впереди. А оказалось, что и жизнь позади, и день. Нет впереди ничего такого, к чему нужно спешить. Ибо, как только ты достигнешь этого, оно станет прошлым. Поэтому нет никакого будущего. Есть только настоящее и прошлое. Но иногда мне хочется, чтобы и прошлого не было.

Лукерье мать никогда не рассказывала о том, что она ей неродная.

От подружек девочка слышала многое. Одни говорили, что её нашли в лесу, а Таисья приютила, другие говорили, что Таисья украла её в соседней деревне. Бабушка Полина поначалу советовала, чтобы Лукерья не верила слухам. А потом сказала, что и впрямь приёмная. Но строго-настрого запретила говорить на эту тему с матерью.

Лукерья была послушной девочкой и не тревожила мать своими вопросами на этот счёт. Она, конечно, чувствовала холод и безразличие. Иногда ночами плакала, вставала с кровати, подходила к матери, целовала её в лоб, но Таисья всегда отмахивалась и в грубой форме приказывала идти спать.

Со временем Лукерья перестала это делать. Но в глубине души любила мать, и ей казалось, только за то, что она не оставила её на улице. Конечно, тайна происхождения мучила Лукерью с каждым днём всё больше и больше.

Когда половина пути была пройдена, девочка стала убегать подальше от матери, и пока та догоняла дочь, Лукерья обнималась с деревьями.

В какой-то момент дочь скрылась из виду. Таисья ускорила шаг и вдруг услышала истеричный вопль дочери:

— Мааама, — кричала та так громко, что Таисье показалось, что она оглохнет.

— Маааама, — повторила дочь, — он опять там!

Таисья с шага перешла на бег и довольно быстро оказалась около дочери.

Перед ней была всё та же яма, из которой несколько дней назад она спасла ребёнка.

Но сегодня он опять сидел там. Мальчик, видимо, спал. А от крика Лукерьи проснулся и зарычал как медведь.

Он смотрел на знакомые ему лица и продолжал рычать.

Таисия сказала дочери:

— Пойдём отсюда. Второй раз не буду его спасать. Мне ещё от прошлого спасения отмыться нужно.

А сама подумала: «Вот Бобриха, вот ведьма, забрала всё-таки ребёнка. Когда же она успела? Как смогла-то?»

— Мааам, — жалобно сказала дочь, — может, заберём его с собой? Второй раз нам попадается. Может судьба у него такая, быть спасённым нами.

— Окстись, Лукерья. Давай быстрее отсюда уйдём. Его и без нас спасут.

— А девочка правду говорит, — кто-то громко крикнул за спиной.

Обернулись. Бобриха стояла с кнутом. Вся в чёрном.

— Ну, здравствуйте, лесные жители. Семь дней ходила около вашей землянки. Хоть бы раз выглянули, пригласили бы к себе. Ан нет, сидели, тряслись в сыром углу. А чего трястись-то? Куда собрались, красавицы?

— Домой, — неприветливо ответила Таисья.

Лукерья быстро поняла, кто перед ней стоит, и радостная улыбка не сходила с её лица.

— Домой, говоришь, — ухмыльнулась Бобриха. — А если я тебе скажу, что дома твоего больше нет. Поверишь в это?

— Не поверю, — ответила Таисья, — с чего ты это взяла?

— Сорока на хвосте принесла. Нельзя тебе туда. Убьют. Я внука похитила, а все думают, что ты виновата, ищут тебя, Таечка. Дом разгромили.

— Что тебе от меня нужно? — прокричала Таисья. — Зачем ты свалилась на мою голову?

— Это я-то свалилась? — смеясь, ответила Бобриха. — Нечего было внука моего в деревню тащить и в церковь его отправлять. Ты вроде сердобольностью никогда не отличалась. Вон смотрю, девчонка запуганная. Ни любви, ни ласки в глазах не видно.

— Ах ты, ведьма проклятая, — зашипела Таисья. — Что ты знаешь о моей любви и ласке? Ничего ты не знаешь. Не смей дочку мою трогать.

— Дочку говоришь? Она же не твоя, чего ты так за неё печёшься? А про тебя я всё знаю, даже больше, чем ты сама! — спокойно произнесла Бобриха, смотря при этом то на Лукерью, то на Таисью.

— Да пошла ты туда, откуда пришла, тьфу на тебя, ведьма старая! — пробормотала Таисья, схватила дочку за руку и потащила в сторону дома.

Вдруг Таисья споткнулась и упала на землю.

— То-то же, — торжественно произнесла Бобриха, — не иди туда, если хочешь жить.

Таисья поднялась. От боли в ноге она стиснула зубы и посмотрела на Бобриху.

— А что это ты так за меня беспокоишься? Ну и убьют меня, что с того? Тебе, ведьме, какое до этого дело?

— Да ты как-никак внука моего из ямы спасла. Проявила жалость. Отблагодарить тебя хочу. От гадания ты отказалась, твоё право. Может быть, гостеприимством моим не побрезгуешь? Смутно сейчас в вашей деревне. Думаю, ты достаточно умна, чтобы не идти туда. А запасы в твоей землянке закончились. Чем будешь перебиваться? — Бобриха своими словами дёргала за всё живое.

— Не умру с голоду, не беспокойся, лес мне не чужой, пища вся под ногами, — Таисья не спешила принимать помощь ведьмы.

— Мааам, ну давай не пойдём в деревню, страшно мне, — вмешалась в разговор Лукерья.

Несмотря на то, что Бобриха по видениям Лукерьи была насквозь чёрная, её какой-то неизвестной силой тянуло к этой женщине.

Таисья зло посмотрела на дочь и сказала:

— В гости к ведьме захотела? Думаешь, она научит тебя чему-нибудь хорошему?

— А вот, и научу, — заступилась за себя Бобриха. — Многому научу. Ещё спасибо мне скажешь, и ей тоже.

С одной стороны Таисью пугало то, что Бобриха приглашает её в гости. С другой стороны она хотела узнать, что же произошло с ней 12 лет назад.

«Если Бобриха говорит, что в деревне опасно, то, как теперь быть? Скоро осень, за ней зима. Жизнь в землянке зимой трудно. Куда теперь податься?» — думала про себя Таисья.

В это время Бобриха помогла внуку выбраться из ямы. Он встал возле своей бабки и пристально посмотрел на Лукерью. Та в свою очередь отвела взгляд и поглаживала укушенную мальчишкой руку.

— Да чёрт с тобой, Пелагея, — громко сказала Таисья. — В гости, так в гости. Веди в своё логово.

Бобриха подскочила к Таисье, схватила её за плечи и выкрикнула:

— Пелагея умерла! Нет её больше! Не тревожь воздух её именем.

Глаза Бобрихи сверкали злобно. Таисья отступила назад, вскрикнула от боли в ноге и опять повалилась наземь.

Лукерья подскочила к матери и помогла ей подняться.

Бобриха взяла мальчишку за руку, махнула рукой, показывая, что нужно идти за ней.

Таисья, держа за руку дочь, еле шла. Нога болела так сильно, что каждый шаг давался с трудом.

— Мама, — шепнула Лукерья, — может быть, Бобриха тебе ногу вылечит?

— Не вылечу, — вмешалась Бобриха. — Нога перестанет болеть только тогда, когда мать твоя будет идти ко мне в гости с желанием. А сейчас она идёт наперекор себе. Вот нога и тянет её назад.

— Молчи лучше, дочка, — произнесла Таисья. — Ведьма всё за километр слышит.

Зная, что Бобриха услышит и это, она продолжила:

— Я иду туда только ради тебя. Знаю, ты всё копаешь, выспрашиваешь у других про моё с тобой родство. Так вот мы чужие с тобой. Нет у нас ни капли общей крови.

— Знаю, — тихо ответила Лукерья.

Она продолжала поддерживать мать. Ладонь Таисьи стала какой-то горячей, И Лукерья даже одёрнула руку. А потом взялась за неё опять.

Таисья чувствовала напряжение. Сердце бешено колотилось то ли от неизвестности, то ли от того, что в деревню путь теперь закрыт.

Шли очень долго. Уже начали сгущаться сумерки, и Бобриха сказала:

— Пришли.

Неожиданно перед глазами вырос большой, аккуратный сруб. По обе стороны от него стояли невысокие сараи. Где-то в темноте кудахтали куры.

Недалеко от порога горел костёр. Кто-то подкладывал в него дрова. Из-за темноты было сложно разобрать, мужчина это или женщина. Мальчишка вырвал свою руку из Бобрихиной, замычал и побежал к костру.

Лукерья представляла себе дом Бобрихи совершенно по-иному. Она думала, что жилище ведьмы должно быть устрашающим, что вокруг должны быть развешаны черепа животных и людей. Она даже разочаровалась.

«Дом как дом, — подумала она. — Ничего особенного. Может быть, Бобриха и не ведьма вовсе?»

Мальчик обнимался с фигурой у костра, а потом они скрылись в одном из сараев.

— Постойте тут, — скомандовала Бобриха. — Сейчас вернусь.

Она тоже зашла в сарайчик, оттуда доносились женские голоса и мычание мальчишки.

«Значит, там женщина», — подумала Таисья.

Бобриха вышла из сарая и махнула рукой, приглашая к себе.

Подошли к двери, переступили через очень высокий порог. Попали сразу в просторное помещение.

Справа возвышалась печь. По всему периметру были расположены лавки. Напротив двери в центре комнаты стоял огромный стол. Взгляд Таисьи остановился на пустом «красном углу». Она поёжилась и незаметно перекрестилась. На полу и на лавках повсюду лежали шкуры. Слабый свет лучины помог разглядеть медвежью, лисью, бобровую.

В комнате пахло хвоей. Сосновые ветки лежали на полу и висели под потолком. От хвойного аромата закружилась голова, сильно захотелось есть. Но негоже в гостях на еду напрашиваться, пока хозяин сам не предложит.

— Чего в дверях застыли? Проходите, — как-то приветливо, по-доброму произнесла Бобриха.

Лукерья несмело зашагала по комнате. Она прошла вдоль всех лавок, улыбнулась.

— Нравится? — спросила у неё Бобриха. — Жить тут останешься?

Таисья насторожилась.

— Ты к чему дочку мою склоняешь? — спросила она у Бобрихи. — Нечего ей тут делать.

— Так девочке замуж скоро. Ты и сама в её возрасте уже на выданье была. Я ей жениха подберу красивого, ладного.

— Тьфу, на тебя, — разъярённо произнесла Таисья, — где ты в своей глуши жениха найдёшь?

— А я его в глуши искать и не буду, он сам придёт, когда нужно будет. Ты посмотри, как девочка рада, что в гости ко мне попала, — ответила Бобриха.

— Рано ей о женихах думать. Зря мы к тебе пришли. Сбила ты меня с пути, Бобриха. Одним словом, ведьма.

Таисья чувствовала себя не в своей тарелке. Она постоянно оглядывалась по сторонам, всё время казалось, что кто-то за ней наблюдает.

Бобриха вытащила из печи и поставила на стол глиняный горшок. Оттуда, ароматными струйками выходил пар. При свете лучины он превращался в причудливые фигуры и растворялся, не успев дотянуться до потолка.

— Садитесь ужинать, — Бобриха как-то небрежно бросила на стол три ложки. Покопалась где-то за печкой и также небрежно бросила горсть сухарей.

Таисья и Лукерья сели на лавку. Бобриха придвинула к столу деревянное кресло, полностью сделанное из кривых веток, и разместилась на нём.

Она первая опустила ложку в горячий суп.

— Ешьте, я вот видите, с вами пищу принимаю, чтобы не боялись, что отравлю.

Лукерья несмело взяла ложку и начала жадно черпать. Взяла со стола несколько сухарей, похрустела ими и опять принялась за суп.

Таисья смотрела на дочь и думала: «Изголодалась, бедная. Ох, Лукерья, Лукерья, что же ждёт тебя теперь? Не зря Бобриха нас сюда притащила, ох, не зря».

Потом взяла ложку и тоже начала есть. Горячий суп разливался по всему телу, согревал. Таисья успокаивалась, сердце уже не стучало бешено. Нога болела меньше, телу стало приятно, тепло.

Таисья положила на стол ложку. Прикрыла глаза и почувствовала, как уплывает в сон.

Лукерью смутило то, что мать заснула практически за столом.

— Пусть отдыхает, — заметив тревогу девочки, поспешила успокоить её Бобриха. — Хочешь, я покажу тебе свои владения?

— Очень, — прошептала Лукерья. — Я так хотела с вами познакомиться!

— А что тебя так привлекает во мне?

— Я же никогда не встречала настоящих ведьм! Только в сказках о них слышала. Мама рассказывала. И представляла я их по-другому. А вы такая красивая и, кажется, добрая.

— А я и не ведьма вовсе, — ответила Бобриха.

— А почему вас так называют? Почему боятся как огня? И… — Лукерья помолчала, потом продолжила, — собачек жалко.

Бобрихино лицо резко изменилось. Она нахмурила брови. Взглянула на девочку и, как будто не своим голосом, произнесла:

— Собаки пострадали из-за своих хозяев. Ты думаешь, я их специально всех погубила? Есть такая сила, которая мне неподвластна. Я не знаю, как она обернётся: против людей или против животных. Она то помогает мне, то делает так, чтобы все думали, что я ведьма. А я обычная деревенская баба, которая попала в лапы дьявола. В его объятья меня толкнули сами люди, вот теперь и расплачиваются.

Лукерья слушала внимательно, но не могла понять, о чём говорит Бобриха, где прячется дьявол, и как на него посмотреть.

— А почему ваш внук такой странный? — спросила Лукерья.

— Таким родился. Его мать и сама умом не отличается. Да и не твоё это дело. Я вижу, любопытства у тебя много. Но, кажется, уже поздно. Перенесём прогулку на завтра. Я надеюсь, твоя мать не заспешит с утра. Укладывайся рядом с ней. Добрых снов, милая девочка.

Бобриха даже поклонилась и вышла из избы.

Только Лукерья прилегла на лавку, как сон окутал её.

Глава 5. Землячка

Таисье снилось, как она уезжала из родной деревни. Около калитки стоял ушедший в иной мир муж. Почему-то во сне он потом превратился в Алексея, а после него в отца Таисьи.

Она резко проснулась, ощупала себя, всегда так делала, когда просыпалась. Это у неё началось с того времени, как она очнулась в поле, а рядом кричала маленькая Лукерья.

Таисья словно потеряла счёт времени. Услышала сопение дочери, потянулась, потрогала её, убедилась, что не ошиблась.

«Где же Бобриха? — подумала она. — Кто был возле костра, и к кому бежал мальчишка?»

Вопросов было много, но все без ответов. Таисья и не заметила, как опять провалилась в сон.

Когда проснулась, в избе было уже светло. Никого в ней больше не было. Вдруг дверь открылась, и в дом вошла небольшого роста женщина. Она поздоровалась, склонила голову и тихо сказала:

— Я принесла вам молоко и хлеб. Кушайте. Мама велела вас накормить.

— Спасибо, — ответила Таисия, — а где моя дочь?

— Она с матушкой прогуливается по двору. Скоро вернутся.

Таисье хотелось получше рассмотреть лицо женщины.

Но та не поднимала голову и быстро вышла из избы.

— Где же я её видела? — произнесла вслух Таисья.

Вздохнула. Глубокий вдох, выдох. Вдруг поняла, что впервые за много лет выспалась. В теле не чувствовалась усталость, словно гора с плеч свалилась.

Есть не хотелось. Стало как-то не по себе от бездействия. Сидеть на лавке надоело, и она вышла из дома. Встала у входа. Осмотрелась. Во дворе стояло несколько сараев, курятник, где-то за курятником блеяли козы. Сараи казались такими маленькими, что Таисья не могла себе и представить, как там вчера могли уместиться и Бобриха, и мальчик, и, видимо, молодая женщина, которая принесла еду.

Ни дочки, ни Бобрихи не было видно. Она сделала несколько шагов и услышала тихий шёпот:

— Таисья, ты ли это?

Таисья оглянулась и опять увидела женщину. Знакомое лицо, очень знакомое, но память не давала ответа.

— Ты меня помнишь? — произнесла женщина. — Я Устина.

«Устина… Устина…» — пронеслось в голове у Таисьи.

— Чур, меня, — вскрикнула она и перекрестилась. — Чур, чур, сгинь.

— Тая, тише, тише. Неужели не узнала меня?

Таисья, конечно, узнала.

Обе они были из одной деревни. Устина была старше на пять лет. Замуж её выдали в шестнадцать. Детей не было. Свекровь из-за этого невзлюбила невестку. Когда Устине было 19 лет, свекровь, сама Устина и её мать пошли в лес за грибами. А вернулись только матери. Устина пропала. Вся деревня думала, что свекровь бесплодную невестку со свету сжила. Но родная-то мать была рядом! Неужто с ней заодно? Родители Устины не выдержали, и вскоре их похоронили одного за другим.

А муж Устины жестоко избил свою мать и исчез. Больше его никто не видел. После этой истории деревенские стали ходить в лес большой толпой. И не разбредались далеко друг от друга.

В деревне слагали легенды о страшном чудище, которое живёт в лесу и заманивает к себе людей. А когда Таисья покидала родные места с Алексеем, ей было страшно останавливаться на ночёвку у леса, но она успокаивала себя тем, что Алексей не даст её в обиду.

Таисья зажмурила глаза, открыла, зажмурила опять. Устина так и стояла перед ней.

— Тебя всей деревней искали, — произнесла Тая дрожащим голосом, — как ты тут оказалась?

— Долгая это история, некогда мне сейчас, — голос Устины дрожал. — Работы матушка дала много. Увидит, что с тобой разговариваю, ещё больше нагрузит. Завтра она в лес уйдёт до вечера, вот тогда и поговорим.

К Устине подбежал уже знакомый мальчик.

— Это твой сын? — спросила Таисья с любопытством.

— Да. Он испугался в детстве чего-то. Я пасла коз, а матушка не досмотрела. Не разговаривает теперь, глаза бешеные. Как зверёк. Седьмой год пошёл, а я, как сейчас помню, скажет мне «мама» и сердце теплом наполняется. Я и мычания его не слышу, мне кажется, что он «мама» говорит.

Устина быстро смахнула слезу. Вытерла руку о подол.

— Пойду я, Тая. Как хорошо, что ты здесь. Родное лицо. Матушку с батюшкой вспоминаю часто. Знаю, что они уже на небесах. Не дождались меня.

После этих слов Устина повернулась и быстрыми шагами пошла в сторону одного из сараев, мальчишка побежал за ней.

Постояв ещё немного на улице, Таисья зашла обратно в избу.

Села на лавку, закрыла лицо руками. Вспомнила опять свою деревню, мужа, отца, Алексея. Представила на миг своего ребёнка, которого так и не увидела.

«Кто жил во мне? — думала она. — Мальчик или девочка? Эх, не узнать мне правду никогда».

В этот момент в дом вбежала Лукерья.

— Мама, мама, — закричала она. — Я столько всего интересного видела! Пеньки в виде чудищ страшные, жуть. Бабушка сказала, что они ночью дом охраняют, если кто-то чужой сунется, они оживают и на защиту становятся.

— Бабушка? — удивлённо спросила Таисья.

— Ну да, бабушка. Бобриха попросила так её называть. Можно, мама? — смущённо спросила Лукерья.

Мать глубоко вздохнула. В глубине души она винила себя за то, что вообще пришла сюда. Но обратной дороги уже не было. Оставалось только ждать, а чего — было непонятно.

Пока Бобриха все свои дела не сделает, отсюда их не опустит.

— Да называй, — махнула Таисья рукой.

День прошёл очень быстро. После обеда Бобриха и Таисье показала своих чудищ.

Гостья заикнулась было про гадание, но Бобриха сказала:

— А гадать уже ничего не нужно. Сама распутаешь. Недолго осталось.

Сердце Тасиьи почти выпрыгивало из груди.

— Что я узнаю? Хватит уже загадками говорить! Ты ребёнка моего хочешь к себе переманить. Своих мало?

— Ну, ну, не шуми. Девочка твоя способная. Ей моя помощь в жизни пригодится. И тебе я пригожусь. Завтра я пойду в деревню. Дела у меня там. Могу зайти в твой дом. Что-то нужно принести? — спросила Бобриха.

— Ничего не нужно, лучше побереги себя, — словно не своим голосом произнесла Таисья.

— О, как ты заговорила! Заботишься, значит, беспокоишься. То-то же. Оставайся-ка ты тут навсегда. Вместе веселее. И девочка твоя способностями обзаведётся, пригодятся они ей в жизни.

На следующий день Таисья проснулась рано, ей не терпелось поскорее выслушать историю Устины. Лукерья ещё спала. Таисья опять отметила, что в доме Бобрихи спится очень спокойно.

В избе стало светлеть. Тая вышла на улицу. Вдохнула глубоко. Закрыла глаза.

«Хорошо быть гостьей, — подумала она, — не нужно управляться утром».

Открыв глаза, она увидела, как из сарайчика вышла Устина и поспешила к козлятнику. Таисья решила пойти за ней.

Устина заметила её и жестом показала, что не готова пока разговаривать.

Таисья вернулась в дом, разбудила Лукерью, а вскоре Устина принесла на завтрак молоко и хлеб.

— Матушка ушла ещё ночью, — сказала она. — Опять взяла с собой моего сына. Он будет сидеть в яме до её прихода.

— Кем ты ей приходишься, Устина? — спросила Таисья.

— Невесткой. Я против своей воли жена её сына.

Лукерья пила молоко и удивлённо слушала разговор, а потом сказала:

— Можно я пойду к пням?

— Иди, — разрешила мать.

Когда дочка выбежала из избы, Таисья подсела поближе к Устине и сказала:

— Рассказывай, пока никого нет.

Устина тяжело вздохнула, грустные глаза налились слезами.

— Матушка запретила мне рассказывать, но я всё равно тебе расскажу. Не могу больше тут.

В тот день я пошла в лес со свекровью и своей матерью. Накануне был сильный дождь, ничего не предвещало беды. На людях свекровь меня хвалила, дома проклинала. Я родителям не рассказывала. Что их зря беспокоить? Вражду наводить только.

Да и жалости к себе не хотелось, замуж вышла по любви. Чего уж прошлое воротить. Мы набрали много грибов. После дождя они так и прыгали в корзины. Я прошла вперёд и увидела нетронутую грибную полянку.

Вдруг, не дойдя до неё, я увязла в грязи. Попыталась выбраться и провалилась куда-то. Я точно помню, как открыла глаза и поняла, что я в яме. Встать не смогла, так как сильно болела спина. Ног я вообще не чувствовала. Кричала, хотя мне казалось, что мои мольбы были совершенно беззвучны.

Потом потеряла сознание. Не знаю, сколько времени прошло. Когда очнулась, не сразу поняла, где нахожусь. Ног по-прежнему не чувствовала. Пыталась переползти на другое место, но ничего не вышло. В яме было сыро. Сверху лил дождь. Мне было очень холодно. Жутко хотелось есть. Я жевала какие-то палочки, которые нащупала на дне ямы.

Силы покидали меня. Обездвиженная, я ничего не могла сделать. Я была то в сознании, то в бессознательном состоянии. Очнулась уже в этой избе.

Матушка сказала, что ловушка была вырыта для медведя, и я чудом не упала на кол.

Её сын нашёл меня при обходе ловушек. Я была без сознания. Худая. Поначалу он подумал, что меня пора хоронить. Но отвёз к своей матушке. Она выходила меня. Всю зиму я пролежала на печи. А потом заново училась ходить.

Матушка привязывала к моим ногам длинные палки, в руки давала посох, и шаг за шагом я расхаживалась. Поначалу просто училась стоять на ногах. Это было невыносимо тяжело. Я всё думала: «Как дети проходят этот путь? Как они после полной обездвиженности твёрдо стоят на ногах? Как им это удаётся?» Прошла ещё одна зима, я тогда впервые вышла на улицу. Голова закружилась, я уронила посох и упала. Свежий воздух сбил меня с ног.

Ходить не по избе было сложно, то камушек, то ямка. Ноги тряслись. Я всё время думала о своём Андрюшке. Он же искал меня, но найти так и не смог. Мне очень хотелось к нему. Я сказала как-то матушке, что хочу вернуться домой. А она засмеялась злорадно.

И ответила, что теперь я обязана ей жизнью, и должна всё время быть при ней. Для меня это было сильным ударом. Я же очень хотела вернуться домой. А потом на меня стал заглядываться сын матушки. Она заставила меня выйти за него замуж.

Тая, а какое это замужество, если я перед Богом уже была замужней? Наложить на себя руки у меня не хватило смелости. Два раза я пыталась сбежать, но меня находили мгновенно. А потом я забеременела. Первый мой ребёнок умер. Это был мальчик.

Матушка сама принимала роды. Я успела его к груди приложить, а потом он перестал дышать. Матушка пыталась его спасти, но не смогла. Сказала мне, что я сама виновата, что не приняла мужа нового, вот и не выжил мой сынок.

Устина замолчала.

Вытерла слёзы, выпила немного молока. От всего услышанного у Таисьи шевелились волосы.

Устина продолжила:

— Муж мой новый часто где-то пропадал, а я помогала по хозяйству. А потом во мне опять зародилась жизнь. «Странно, — думала я, — от Андрюши не могла родить ребёнка, а тут второй раз». Роды опять принимала матушка. Родилась у нас девочка Алёнушка.

Когда ей исполнилось полтора года, я опять решила сбежать. Матушка говорила, что муж мой уехал надолго. Я дождалась, когда в полнолуние она ушла как обычно в лес, взяла дочь и побежала, куда глаза глядят.

Я, конечно, не хотела возвращаться с позором в родной дом. Мне просто нужна была свобода. Не любила я матушкиного сына. Как кость в горле он стоял. В первую ночь меня никто не догнал. Я так радовалась! Алёнушка, солнышко моё, была рядом со мной.

В лесу я ела коренья, а её кормила грудью. Во второй день я вышла на полянку, за мной осталась полоса леса. Я присела на травку, приложила Алёнушку к груди.

Устина затряслась, закрыла лицо руками и зарыдала.

Таисия обняла её. Найти утешительных слов она не могла, словно немота на неё напала.

Устина продолжила сквозь слёзы:

— Я в тот день последний раз видела Алёнушку. Покормила её, встала на ноги, оглянулась, а позади меня матушкин сын стоит. Он ударил меня, я упала. Очнулась опять в этом доме.

«Где Алёнушка?», — спросила я у матушки. А она мне в ответ: «Нет больше у тебя Алёнушки, потеряла ты её в лесу». «Как же потеряла? Она же при мне была».

«Сказано тебе, потеряла! Не смогла я её найти, сама виновата. Бежать она захотела, неблагодарная», — прошипела матушка.

Я с ума сходила без Алёнушки. Ходила как тень, звала её везде. Думала, что так пошутили надо мной, отомстить захотели. Груди мои ныли, руки опускались, всё валилось из них. Тосковала я.

А через неделю примерно муж мне грудничка принёс, с пуповиной ещё. «Корми, — говорит, — в лесу нашёл, кто-то родил и оставил». Я чуть с ума не сошла. Мальчик был слабенький, плохо сосал. А потом привык, начал расти не по дням, а по часам.

Так у нас появился Петенька. Выкормила я его. Всю любовь отдала. Всю любовь, которая Алёнушке полагалась. До сих пор вспоминаю её. Большая уже она должна быть. Тринадцать годков могло бы быть, как твоей Лукерье примерно.

Смотрю я на дочь твою, а она мне мою Алёнушку напоминает. Так и кажется, что глазки её на меня смотрят. Я вижу плохо, от слёз постоянных глаза мои стали хуже видеть. Но вот тебя распознала сразу. Не изменилась ты, Таисья, осталась такая же, как была.

— А где же твой Петенька? — спросила Таисья.

— Он с отцом постоянно. Как подрос, так к нему в седло и залез, вот и вместе теперь везде. Редко я их вижу, они всё по лесу, по лесу. Вот уже скоро 12 годков ему.

Сердце Таисьи бешено застучало.

«Ребёнку моему тоже 12 лет было бы, — подумала Таисья. — Ох, кто же жил во мне? Неужели мои слёзы не растопили сердце Господа? Вот так жить и умереть, не знамши, где ребёночек и Алёшенька».

Тая тоже всплакнула. Они рыдали на па́ру. Каждая о своём лила горькие слёзы. Потом долго молчали.

Устина вытерла лицо и продолжила:

— А потом я ещё родила. Васеньку ты видела. Он сначала был нормальный, потом в лес с матушкой пошёл, испугался чего-то. И вернулся оттуда уже немым. Матушка думает, что он в яме испугается кого-то ещё и нормальным станет, клин клином вышибет.

Я верю ей. Она ведь и меня спасла. И Петеньку разрешила выкормить. Верю, что Васенька будет здоровым. Он к отцу привязан очень, но тот его с собой не берёт. Он больше с Петенькой любит время проводить.

Вот так я и живу. Теперь уже точно не уйду отсюда, привыкла. Тебе рассказала всё, полегчало мне. Хотя матушка строго-настрого запретила с тобой беседовать. Если в деревню нашу попадёшь, разыщи Андрюшу, хоть одним глазком взгляни, мне потом расскажешь, если свидимся с тобой.

— А где же твой муж сейчас? — спросила Таисья.

— Перед вашим приходом уехал. Не собирался сначала, потом заспешил, Петеньку забрал. Не сказал, когда вернётся. Он передо мной не отчитывается. Не знаю, зачем он меня на грех толкнул.

Не любит, не ценит. А меня-то Господь и вправду наказал. Первого сына забрал, Алёнушку забрал, вот и Васенька теперь страдалец. Он как Алёшу увидит, бежит к нему, чуть ли не под коня прыгает.

— Алёшу? — спросила Таисья.

— Это же муж мой, Алексей, — ответила Устина.

Кровь ударила в голову Таисье.

Она прокрутила в голове все события, которые только что услышала от Устины. Сердце выпрыгивало из груди: «Не может быть, неужели это и обо мне?»

Таисья выскочила из избы и побежала в сторону леса.

Мысли путались.

— Петенька, Петенька, — кричала она. — Зачем же ты так со мной поступил, Алёша?

Устина, ничего не понимая, выбежала и крикнула вслед:

— Таисья, куда ты? Постой! Худо мне будет! Вернись, Таааааяяяяя!

Но Таисья неслась по лесу. Она решила не дожидаться Бобриху в избе, а бежать навстречу. Деревья словно не пускали её. Цеплялись ветками за одежду, рвали в клочья, царапали.

Таисья кричала деревьям, вытирая подолом капельки крови со ссадин: «Что же вы? Крови моей хотите? Выпить хотите как Бобриха? Давайте, пейте! Я эту ведьму найду! Петенька, сынок! Где же ты?»

Поначалу Таисья не чувствовала боль в ноге. Но потом боль стала нарастать со страшной силой. Бег сменился быстрым шагом, а потом всё медленнее и медленнее она стала двигаться.

— Бобриха! — крикнула Таисья. — Выходи, старая ведьма! Говори, куда ты сына моего спрятала! Забирай свою внучку, верни мне сыыыыыынааааа!

Она кричала во всё горло и продолжала идти. Бобриха не встретилась на её пути.

Уже смеркалось, когда Таисья подошла к деревне, в которой жила последнее время.

Уставшая, в порванной одежде, с кровоточащими ранами, она шла по улице к своему дому. Оставалось совсем немного.

Вдруг кто-то закричал:

— Ведьма, ведьма вернулась!

Таисья почувствовала, как что-то тяжёлое ударило ей в спину.

«Камень, — подумала она. — Надо срочно в дом».

Но идти быстрее не могла. Оглянулась, увидела толстого Ивана, которого лечила от лихорадки. Тогда еле вырвала его из цепких когтей болезни. А он бросил еще один камень.

Люди стали выбегать из своих домов. Кто с вилами, кто с топорами.

— Пронька, — слышалось неподалёку, — неси вилы, ведьма вернулась.

Камень попал в лицо, Таисья присела на корточки, закрыла голову руками.

— Это тебе за мою корову, — грозно прозвучал мужской голос сверху.

Голоса были знакомыми. Они терзали и тело, и душу, выворачивали нутро наизнанку. Все эти люди когда-то приходили за травами, а сейчас несли камни за пазухой.

Кто-то кричал в толпе:

— Ироды, оставьте бабу, не она ваших коров загубила, Бобриха во всём виновата. Таисья ни при чём!

Таисья сквозь гул толпы узнала голос Настасьи.

— Как это ни при чём? — кричали отовсюду. — Она с Бобрихой спелась. Из-за неё коровы и собаки погибли, она виновата, ей ответ и держать.

— Виновата, виновааатааа, — гудела толпа.

Камни летели со всех сторон. А потом всё резко стихло. Таисья лежала на дороге без сознания. Все стали расходиться. И только одна Настасья осталась. Она встала на колени перед Таисьей, плача, приложила ухо к её груди.

— Дышит, дышит голубушка, — прошептала Настя.

Сняла с себя верхнюю юбку, порвала её, подсунула под Таисью и медленно потащила её к дому, держась за край юбки.

Насте казалось, что прошла целая вечность, прежде чем она наконец-то положила Таисью на лавку. В доме был беспорядок: разбитая посуда, перевернутый стол, сломанные лавки. Занавески валялись на полу, осколки глиняных горшков были повсюду. Сверху весь беспорядок был щедро присыпан порошками из трав, чаями, сухими веточками и листьями.

Всё, что собирала своими руками Таисья, было рассыпано, затоптано. Красный угол пустовал. Видимо кто-то забрал иконы и лампадку. Осталась висеть только тесьма, украшающая уголок.

Настя сбегала за водой, протёрла лицо Таи, смыла кровь, сочившуюся из ран. Под глазом был огромный синяк, туда приложила капустный лист. Всё время слушала, бьётся ли сердце.

— Тая, Таечка, очнись, родная! Не уберегла я тебя, не предупредила вовремя. Ты не держи на меня зла, — причитала она.

Заливаясь горючими слезами, она не заметила, как в дом вошел незнакомый мужчина.

Увидев его, Настя вскрикнула и попятилась назад. Схватила палку, валявшуюся на полу.

— Не подходи, — прошипела она.

Незнакомец выхватил палку, схватил Настю за запястье и зло спросил:

— Кто её так?

— Отпусти, — взмолилась Настасья, — не бери грех на душу!

Незнакомец ослабил хватку. Настя освободила руку и отошла вглубь избы.

— Кто её так? — повторил мужчина.

— Деревенские, — дрожащим голосом произнесла Настя.

— За что?

— Ведьмой её называют, думают, что из-за неё коровы дохнуть начали.

— А ты, значит, защитница? — также зло произнёс незнакомец.

— Таисья сына моего спасла, я ей за это обязана помочь. Плохо ей. Побили сильно. Вся в синяках.

— Иди домой, бабонька, никому не говори, что видела меня. Если скажешь, и тебя камнями забросают!

Настя замотала головой.

— Не уйду, я Таисье должна помочь!

— Иди, кому говорю, — гость замахнулся палкой.

Настасья увернулась, пробежала мимо печки и пулей вылетела из избы.

Глава 6. Родная кровь

Бобриха вернулась домой, как только стемнело. Вошла в избу. На лавке увидела спящую Лукерью. Возле неё сидела Устина.

— Ты чего тут делаешь? — спросила Бобриха у невестки.

Устина затряслась. Залилась слезами, бросилась матушке в ноги.

— Говори давай, что натворила? Как оставишь без присмотра, так что-то происходит, — прокричала Бобриха.

От громкого крика проснулась Лукерья. Заспанная, заплаканная, она непонимающими глазами смотрела на Бобриху.

— Мама убежала в лес, — со слезами на глазах прошептала Лукерья.

— Твоих рук дело? — спросила Бобриха у Устины.

Невестка продолжала ползать у матушки в ногах.

— Вставай уже, — скомандовала Бобриха, — за языком своим не следила?

Устина встала на ноги, дрожащим голосом произнесла:

— Я ей рассказала, как сюда попала. Как детей родила, как Алёнушка моя пропала, как Петенька появился. Не могла я молчать. Душит меня молчание.

— Дура, — прошипела Бобриха. — Никуда твоя Алёнушка не пропадала. Вот она, рядом с тобой сидит.

Бобриха указала на Лукерью.

Устина вытаращила глаза на свекровь, потом повернулась к Лукерье, схватила её за лицо и начала пристально вглядываться.

— Да как же так, — шептала она. — Алёнушка моя, доченька. Что же это делается? Таисья у меня дочку украла? Не может быть! Врёшь ты всё, ведьма!

Устина отпустила Лукерью и уставилась на Бобриху.

— Не вру, она твоя дочь. Я никогда не привела бы сюда постороннего человека! Лукерья дочь твоя и Алексея. А то, что она к Таисье попала, ты сама виновата. Нечего было сбегать от мужа. В наказание у тебя её забрали.

Устина попятилась от свекрови, пошатнулась и упала в обморок.

Лукерья сидела неподвижно. Её глаза были полны ужаса.

— Что уставилась? — спросила Бобриха. — Хотела узнать правду? Вот она как на ладони. Бешеный мальчонка брат твой родной. А Таисья не мать тебе, ты сама это знаешь.

Лукерья бросилась на Бобриху, вцепилась в волосы, та еле освободилась, оттолкнула внучку.

— Я же говорю, порченая невестка попалась. Детей бешеных нарожала! — выкрикнула Бобриха.

— Я думала, что ты добрая ведьма! — плача, произнесла Лукерья. — А ты злая, правду в деревне про тебя говорят.

— И ты такой станешь! Весь мой дар тебе перейдёт. Уже сейчас ты видишь всех насквозь. Я такая же в детстве была. Единственная внучка у бабки. Думала, что меня не коснётся. Не хотела я с нечистой силой водиться! Сказала бабке, что не хочу быть как она, а та ответила, что нельзя так. Что надо было мужиком рождаться.

А за моё нежелание перенимать дар, и хранить его в себе, она забрала у меня мужа. И осталась я одна с Алексеем на руках, ненавидимая всеми. Мать твоя, — Бобриха указала на лежащую на полу Устину, — сбежать хотела с тобой. Да отец твой случайно её встретил, наказал и забрал тебя. Ты неделю у Полины прожила. А потом тебя с Таисьей свели.

— Бабушка Полина знала, кто я такая? Знала и не говорила? — поинтересовалась Лукерья.

— Конечно, знала. Живя у неё, ты всегда была под моим присмотром. Полина мне всё докладывала. Знаю я, было тебе нелегко без материнской любви. Таисья грубовата на этот счёт. Но твоя мать не заслужила моего прощения и лишилась тебя.

— Убей меня, — прошептала Лукерья. — Не хочу стать такой как ты! Убей, прошу тебя!

Девочка зарыдала, опять бросилась на Бобриху. Та зажала её в своих объятьях, гладила по голове, пыталась успокоить. Но Лукерья всё шептала:

— Убей, убей.

Устина начала приходить в себя. Открыла глаза, сквозь пелену разглядела свекровь и Лукерью.

Девочка продолжала плакать в объятьях бабушки.

Устина резко вскочила на ноги, почувствовала, как закружилась голова, и села на пол.

— Доченька, — прошептала она, — Алёнушка! Как ты хочешь, чтобы я тебя называла? Лукерьюшка или Алёнушка?

Лукерья не отвечала, она продолжала всхлипывать. А потом повернулась к матери и сказала:

— Называй меня сразу ведьма, раз у меня другой дороги нет. Зачем мне имя? Ведьма куда уважительнее, чем Лужка.

Лукерья засмеялась громко, раскатисто. Казалось, что это смеётся не девочка, а взрослый мужчина.

От такого неестественного смеха Бобриху передёрнуло. Впервые в жизни Устина заметила, что свекровь перекрестилась.

Внучка продолжала сотрясать воздух истеричным смехом. Бобриха подошла и ударила ей ладонью по щеке. Лукерья замолчала, положила свою руку на место удара, потёрла.

Её глаза стали словно стеклянные.

Бобриха сильно топнула ногой и вышла из избы.

Пробираясь сквозь темноту, она шла по лесу. Резко остановилась. Кто-то закашлял рядом с ней.

— Пришла? — спросила она.

— Пришла, — старческий голос разнёсся по лесу эхом.

— Сколько ещё мне нужно жизней покалечить, чтобы ты сбросила с меня этот груз? — крикнула в ночь Бобриха.

— Пока не сгинешь, не успокоишься! Ты нарушила то, что не должна была нарушать.

— Я же твоей сестре помогла, всё в семье осталось. Отпусти меня, бабушка! — взмолилась Бобриха и повалилась наземь.

Она каталась по земле. Пыталась схватить кого-то за ноги. А потом поняла, что рядом никого нет, и зарыдала.

Покойная бабка являлась Бобрихе очень часто. Она преследовала её повсюду. И Устина, и сын замечали, что Бобриха разговаривает с кем-то несуществующим, спорит, угрожает, замахивается. Сама же Бобриха всяческими обрядами пыталась избавиться от такого преследования, но быстро теряла силы.

Изнеможённая, она валилась с ног и засыпала. Но не теряла надежды, а повторяла и повторяла эти обряды. Бабка стала являться к ней после того, как Пелагея решила поделиться даром с сестрой бабки Полиной. Обе жили в деревне рядом, но не общались. Никто из деревенских и не знал, что они сёстры.

Полина перестала знаться со своей сестрой из-за чёрных дел, но внучатая племянница была частой гостьей в доме бабкиной родственницы. Когда Пелагея поняла, что видит мир не так, как другие, она рассказала об этом Полине. А та предложила использовать этот дар не против людей, а для их лечения. Пелагея с радостью согласилась. Она вместе с Полиной часто ходила в лес, делилась бабкиными рецептами, заговорами.

Перед тем, как погиб муж Пелагеи, бабка явилась к ней во сне и сказала, что вскоре беда посетит её дом.

Внучка не придала значения этому сну. А вскоре на её глазах в мужа попала молния.

Не зная, как жить дальше, Пелагея словно сошла с ума. Она ходила по деревне и каждому встречному мужчине брызгала в лицо зелье.

Она кричала бабам:

— Ну почему мой Миша погиб, а ваши живы? Пусть они все сгинут тогда! Я одна, и вы одни останетесь!

Мужчины покрывались сильнейшими язвами и бежали к Полине за лечением.

А вскоре жителям деревни это надоело, и они решили сжечь дом Пелагеи. Она смогла спастись и убежала в лес.

Полина стала надолго уходить в лес, искала Пелагею, но найти не могла. Через некоторое время она услышала от охотников о Бобрихе. Стала молиться за неё, но встречи больше не искала.

Бобриха сама пришла однажды ночью и принесла маленькую спящую девочку. Попросила присмотреть за ней пару недель. Но присмотреть так, чтобы деревенские не узнали, что в доме Полины есть ребёнок.

Полина выполнила все просьбы своей внучатой племянницы, а вскоре Бобриха забрала девочку, но предупредила, что вернёт её снова.

Бобриха встала с земли и побрела домой. Сегодня она чувствовала себя ужасно. Ночной лес молчал, она слышала лишь собственное дыхание.

Вошла в избу. На лавке, обнявшись, сидели Лукерья и Устина. Была уже глубокая ночь, а они так и не сомкнули глаз. Рядышком на лавке спал Васенька.

Устина сквозь слёзы смотрела на свекровь.

— Зачем ты так со мной? — спросила она. — Зачем разлучила меня с дочкой? Зачем сына женила, зная, что у меня есть муж? Зачем позволила Васеньку испугать? Что такого страшного я сделала тебе, чтобы так поступать со мной?

Бобриха тяжело вздохнула. Посмотрела в наполненные слезами глаза невестки и впервые за долгие годы почувствовала к ней жалость.

Бобриха вздрогнула, села на лавку рядом с невесткой и внучкой и произнесла:

— Ни к чему сейчас воздух словами бесполезными сотрясать. Радуйся, что вернулась к тебе твоя Алёнушка. За это ты должна благодарить меня, а не задавать вопросы.

— Сложно мне радость эту принять, — ответила Устина. — Лучше бы я тогда в яме на кол упала. Не горела бы в аду, как буду гореть теперь. При живом муже нарожала от другого. Что я видела в этой жизни хорошего? Работала на тебя как проклятая. Душу ты мне всю исковеркала, вывернула наизнанку.

— Мне нужна была внучка. Алексей жил в лесу и к бабам не ходил. Боялся, что разузнают, кто его мать и сживут со света вместе с семьёй. Он ещё в 14 лет от меня уехал. Сложил себе сруб. Стал старше, начал общаться с деревенскими. Они его как лесника воспринимали.

Часто помогал искать в лесу пропавших. Обращались к нему и царские воеводы. Даже солдатские одежды ему выдали. Навещал он меня редко. А тут однажды проверил ловушку и тебя нашёл. Притащил бездыханную. «Лечи», — сказал и уехал опять.

Жил он полдня пути от меня. Меня в свой дом никогда не приглашал, я, бывало, бродила рядом, но никогда не заходила на его территорию. Отношения натянутые были. Он хорошо помнил, как дом наш подожгли. Всё время просил, чтобы в деревню вернулись. Трудно ему было в лесу, а потом привык. Лучше меня стал ориентироваться. Когда я тебя выходила, у меня возник план. Я решила женить Алексея на тебе, чтобы ты внучку мне родила. Ты баба светлая, дуростью не испорченная.

Я в Бога не верю, и то, что ты была замужней меня не пугало. Алексею это не понравилось, но я пригрозила, что в деревнях узнают, кто его мать. Он и согласился.

Я хотела, чтобы первой была девочка, но ты родила сына. Алексею было как-то всё равно. Помнишь же, что он о сыне узнал только через полгода. Не буду лукавить, что мне было жаль. Не жаль! Я радовалась, что мальчонка умер.

Я ждала только девочку. И ты её подарила. Но твоя дурная голова не давала тебе покоя. Куда ты бежала? В родную деревню, чтобы тебя там заклевали? Думала, что муж примет тебя с чужим ребёнком? Твои побеги мне надоели.

Мне нужно было, чтобы внучка росла при мне, чтобы она питалась силой моей. А когда ты сбежала в последний раз, я решила, что хватит испытывать судьбу. Когда Алёша вернул тебя домой, я решила, что внучку отдам своей двоюродной бабке, буду навещать её. А тебе скажу, что пропала девчонка. Ты, конечно, поверила, убивалась горем.

Неожиданно для меня, Алексей признался, что влюбился в деревенскую вдову, и она на сносях.

Даже переселился туда. Но второй невестки я бы не потерпела. Поставила ему условие, что он оставляет себе или ребёнка, или вторую жену, но от первой избавляется.

Алексей взбесился, но я его быстро успокоила опять тем же, что все узнают про сына Бобрихи.

Таисья поначалу не хотела из деревни уезжать. Но Алексей обманул её, сказав, что его родители добрые и примут семью с радостью. Она согласилась по большей части из-за того, что сама родительской любви не ощутила в детстве. Да и выросла чёрствой. Лукерью-то она не особо жаловала.

— Как она могла жаловать её с радостью, если ты у неё забрала всех? — перебила Бобриху Устина. — Сколько же зла в твоём ведьмином сердце!

— Так у тебя я тоже всех забрала. А ты даже Петра приняла как родного. Не перебивай, я не всё еще рассказала.

Лукерья всё больше поражалась услышанному.

Становиться такой, как бабка, ей больше не хотелось.

Бобриха продолжила:

— Скрепя сердце, Алёша выбрал вариант, что он оставляет себе ребёнка. Но попросил меня подстроить так, чтобы Таисья осталась жива и тоже жила у моей двоюродной бабки. В день, когда Алексей и его возлюбленная ехали как будто к его родителям, я пряталась около дома Таисьи и ночью подожгла его.

Мне нужно было подстроить так, чтобы она никогда не вернулась в родные места, а жила при Полине.

В дороге Алексей давал Таисье травяные настои, которые вызывают роды и немного снотворного. Странно, что она не помнит, как начались роды, она была еще при памяти. Видимо, со снотворным Алёша переборщил. Он принял роды, а Таисья была уже без сознания.

Когда она приходила в себя, он опять давал ей усыпляющие настойки. Пару дней родившийся мальчонка сосал грудь. К тому времени я забрала у Полины Алёнушку и привела к тому месту, где остановились Алёша и Таисья.

Мы договорились, что он повезёт сына к Устине, чтобы она его выкормила. А я должна была как-то подстроить, чтобы Таисья вместе с Алёнушкой пришли к Полине. Внучка всё время кричала, я ей тоже дала попить, она уснула. Я подвезла их к полю, за которым сразу была деревня. Выгрузила обеих и спряталась в лесу.

Тасиья долго не приходила в себя. Алёна то кричала, то засыпала, но никуда не уходила. Когда Таисья очнулась, я колдовством направила её к дому Полины. Они шли туда почти целый день. Обессиленная Таисья еле передвигалась. А потом и рухнула в обморок около дома Полины. Так все деревенские ничего не заподозрили.

Полина начала бороться за жизнь Таисьи. Она ругала меня за то, что я чуть не убила бедную женщину. Полина до конца своих дней думала, что она сама выходила Таисью. Но без моего колдовства не обошлось. Сил Полины не хватило бы на это.

Потом Алёнушка превратилась в Лукерью. Всё встало на свои места. Я могла редко видеть внучку, Алексей воспитывал сына и изредка наблюдал за Таисьей. Проклинал меня за то, что не может быть рядом с ней.

Всё шло хорошо, пока Таисья не нашла мальчишку в яме, и не забрала его с собой, а потом ещё в монастырь определила. Алексей пожалел тебя и выкрал его оттуда. Деревенские заметили меня и взъелись на Таисью. Я стала бояться за жизнь Лукерьи и уговорила их пойти со мной.

А потом твой глупый язык развязался, и ты всё разрушила. Надеюсь теперь, безумная Таисья сгинет в лесу, и виноватой останешься ты. Алексей на меня руку не поднимет, подневольный он около меня, а ты получишь по заслугам.

От услышанного Устину трясло. Лукерья сверлила глазами Бобриху, а та отводила взгляд.

Глава 7. Спаситель

В избе Таисьи слабо горела лучина.

Настасья, выбежавшая оттуда, не спешила домой. Она тихо встала возле двери и наблюдала за тем, что происходит.

Незнакомец снял с себя рубаху, прикрыл Таисью. Встал на колени. Сначала пристально смотрел на её лицо, а потом поцеловал сухие губы.

— Таечка, родная моя, любимая, живи! — прошептал он. — Прости меня, не уберёг…

Прошло несколько минут, незнакомец выбежал из дома, не заметив Настю.

— Петя, — тихо позвал он, — срочно скачи к бабке, скажи, чтобы готовилась. Нужна будет её помощь, нужно спасти человека! Ждите меня дома.

Было слышно, как кнутом стеганули коня. Топот растворился в ночной тишине.

Мужчина вернулся и на руках вынес Таисью, вышел через задний двор, скрылся в лесу.

Настя хотела было показаться на глаза, крикнуть незнакомцу: «Куда вы её забираете?», но смелости не хватило. Она зашла в избу, потушила лучину и поспешила к себе домой. Раньше она в ночи домой не возвращалась, побаивалась.

Свекровь, муж и сын уехали в город за птицей, а она осталась на хозяйстве. Быстро перебежав дорогу, Настя открыла калитку и понеслась к дому. Схватила палку, на всякий случай припрятанную за дверью, и скрылась в своей избе. Раздался скрип закрывающейся двери и протяжное пение засова.

Настя забежала в комнату, прилегла на лавку и укрылась с головой тонким мешковатым покрывалом.

«Завтра, — размышляла она, — вернутся мои, и узнают, что я защищала Таисью. Что же я наделала? Неужели теперь и меня камнями закидают?»

Алексей нёс Таисью на руках. Она не приходила в себя. Иногда постанывала. Тогда он клал её на землю, шептал слова любви, прикладывал ухо к груди и слушал, бьётся ли сердце.

Двенадцать лет он ждал встречи с ней.

И все эти годы корил себя за то, что пошёл на поводу у матери. Иногда прятался во дворе Таисьиного дома и наблюдал за ней и дочкой. Сердце обливалось кровью. Мать постоянно пугала его тем, что все в округе узнают, что он сын ведьмы.

Алексей боялся этого больше всего. Он помнил детство и не хотел повторения ни для себя, ни для своих детей. Больше всего он любил Петра. Сын его и Таисьи, выкормленный молоком Устины, подавал большие надежды. В свои 12 лет, он умел делать то, что не каждому взрослому было под силу.

Алексей гордился им и мечтал о том, что когда-нибудь познакомит его с родной матерью. Детей, которых родила Устина, он тоже любил. Но не был привязан к ним так, как к Петру. Алексей много раз умолял мать, чтобы она вылечила Васеньку, но та не торопилась. Казалось, что она делает это специально для того, чтобы её чаще просили о помощи.

Отправив сейчас к Бобрихе Петра, он не был уверен, что та согласится помочь. Она изначально невзлюбила Таисью. Говорила, что вдовья жена забирает у нового мужа жизнь.

— Если бы её похоронили вместе с мужем, то не встретилась бы она тебе, — любила повторять Бобриха.

Алексей неизменно отвечал:

— Тебя тоже нужно было с отцом, тогда никто не страдал бы от тебя: ни Устина, ни я, ни Таисья, ни дети.

Бобриха не любила, когда Алексей вспоминал отца. Память возвращала её назад, и пережитое снова и снова вызывало сильнейшие муки.

Глава 8. Магический камень

Пётр добрался до Бобрихиного дома, спрыгнул с коня и забежал в избу.

Удивился, что никто не спит до сих пор.

— Бабушка, — громко крикнул он, — я с посланием от отца. Он просил передать, чтобы ты готовилась спасти человека. Он несёт сюда кого-то!

— Нашёл всё-таки, сучонок. Что же его тянет к этой бабе? — произнесла Бобриха, а потом резко подскочила, и стала что-то судорожно искать в своих травяных запасах. Она шептала себе под нос: «Что за жизнь у меня такая, баб Алёшкиных спасать».

Запах разворошённых трав заполнил избу.

Устина завидев Петра, бросилась к нему, обняла. А он, заметив, что на него пристально смотрит Лукерья, оттолкнул мачеху.

— Мама, я же просил не обнимать меня как девчонку! — произнёс Пётр строго.

Устина обиженно отошла и опять присела рядом с Лукерьей. Всё то, что некоторое время назад поведала Бобриха, совершенно не укладывалось в голове. Устина жалела себя и Таисью, а её многолетняя ненависть к Бобрихе стала ещё сильнее. У неё возникло сильное желание запустить в свекровь что-то тяжёлое, на столе как раз стоял глиняный горшок.

Она взяла в его в руки, встала с лавки и бросила его, но попала не в Бобриху, а в угол печи. Горшок разлетелся на несколько частей. Бобриха оглянулась, увидела горящие ненавистью глаза невестки и произнесла:

— Смерти моей хочешь? Ну, давай, убивай. Только кто вашу Таисью будет спасать?

Устина виновато опустила голову, присела на корточки и стала собирать осколки.

Поначалу Лукерья не сообразила, о ком говорит этот мальчик. Но она сразу поняла, что перед ней стоит Петенька. Смотрела на него, а видела перед собой Таисью.

«Как же он похож на маму, — подумала она, — красивый. Вот бы мама увидела его!»

При воспоминаниях о матери, её сердце бешено застучало, и она спросила у Петра:

— Ты нашёл мою маму?

— Нет, я никого не искал. Отец велел передать, я передал. А ты вообще кто такая? — спросил Пётр.

Лукерья не знала, что ответить. Воцарилось молчание.

— Сестра твоя старшая, — громко, торжественно и с ощутимыми нотами издёвки произнесла Бобриха.

Пётр вытаращил глаза. Устина посмотрела на него, встала.

— Петенька, это твоя сестра Алёнушка. Она нашлась, сынок! — Устина опять заплакала.

Её худенькое тело тряслось. Осколки выпали из рук.

— Бабушка, — обратился внук к Бобрихе, — ты научилась воскрешать мёртвых?

Бобриха ухмыльнулась.

— Хочешь проверить мои способности? — спросила она у внука.

— Не хочу, папа сказал, что твоё колдовство приносит несчастье.

— Ах так, значит пусть твой отец сам лечит свою безумную бабу. Будет ему уроком. Когда плохо — бежит к матери, когда хорошо, брезгует моим присутствием. Так ему и передай.

Бобриха сложила обратно травы, прикрыла кадушки льняной тряпкой и вышла из избы.

Лукерья вскочила с лавки и набросилась на Петеньку с кулаками.

— Лучше бы ты молчал! — кричала она. — Твой отец несёт сюда твою родную мать!

Петя оттолкнул Лукерью, подскочил к Устине, взял её за плечи и затряс со всей силы.

— Это правда? — спросил он.

— Не трогай её, — крикнула Лукерья и начала отталкивать Петра от Устины. — Теперь она моя мать. А свою ты лишил надежды на выздоровление. Иди и ищи Бобриху. Без неё мы ничего не сделаем.

Лукерья говорила отрывисто, словно командовала.

— Что стоишь, возвращай бабушку! — повторила она.

Пётр смотрел то на Устину, то на наглую девчонку, а потом выбежал из избы.

Было слышно, как он кричал в ночи: «Бабушка, бааабууушка».

Уже начало светать. Наконец-то Алексей подошёл к дому матери. Вошёл в избу. В ней никого не было. Положил Таисью на лавку, выбежал и громко позвал:

— Бобриха! Я жду тебя!

На его крик из своего сарайчика выбежала Устина.

— Где мать? — спросил Алексей у жены.

Устина нервно теребила пояс от платья.

— Нет её, — ответила она и заплакала. — Как ты мог так поступить с нами, Алёша? Алёнушка наша жива. Я столько лет её ждала!

— Не время сейчас! — зло крикнул Алексей. — Радуйся, что жива! Только и знаешь, что слёзы лить. Где мать? Говори сейчас же!

— Ушла ещё ночью, после того, как Петенька сказал ей, что тебе нужна помощь.

— Боообриихаааа, — заорал Алексей нечеловеческим голосом, — я прошу тебя, помоги мне!

Лукерья и Петенька тоже выбежали из сарайчика.

Лукерья, увидев незнакомца, сообразила, что это её отец, но, пробежав мимо него, скрылась в избе. Встала на колени перед Таисьей.

— Мама, мамочка, — шептала она. — Ты моя единственная и самая лучшая! Проснись, мама! Сынок твой нашёлся, заберём его и будем жить вместе. Ты же так его ждала!

Девочка гладила мать по голове и заливала её лицо своими слезами.

Она не заметила, как в избу вошёл Пётр. Он смотрел на незнакомую женщину, лежащую на лавке, и никак не мог осознать то, что перед ним его родная мать.

Её лицо было непривлекательным настолько, что Пётр даже поморщился и вздрогнул. Он мысленно представил себе Устину: красивую, тоненькую, всегда по-доброму к нему относившуюся. У него защемило в сердце, и он вышел из избы.

Алексей по-прежнему звал мать. Казалось, что его крикам вторили деревья, а потом поднялся сильный ветер. Он словно заглушал, не давал голосу Алексея долететь до матери.

— Алёша, — Устина подошла близко к мужу, — она не придёт. Петенька сказал ей, что ты не веришь в её колдовство.

Алексей бешеными глазами взглянул на жену и скомандовал:

— Иди, грей воду! Я сам буду ухаживать за Таисьей.

— Алёша, как же я буду греть воду для женщины, которая заберёт у меня и тебя, и Петеньку, и Алёнушку? Я не переживу, — Устина встала перед мужем на колени.

В этот момент к ним подошёл Пётр и обратился к матери:

— Мама, я никуда от тебя не уйду. Ты останешься моей матерью навсегда.

Устина, не вставая с колен, схватила за ноги Петеньку и прошептала:

— Спасибо, родной, я знала, что ты меня любишь.

Пётр помог матери подняться с колен и очень крепко прижал её к себе. Устина не верила своему счастью. Объятья ребёнка, которого она любила как родного, согревали её и успокаивали.

Потом сын повернулся к Алексею и сказал:

— Ты учил меня добру и состраданию, но сам издеваешься над своей женой. Ты учил меня честности и храбрости, но сам всю жизнь обманывал меня, и не смог ради своей любви горы свернуть. Ты учил меня любви, но сам предал тех, кто любил тебя и верил тебе.

Ты учил меня тому, чему не имел права учить, потому что у тебя нет этих чувств. Ты трус! Обвиняя во всём бабку, ты ошибся сам ещё тогда, когда взял в жёны Устину, зная, что она повенчана с другим.

Ты говорил, что наказание за грехи настигнет каждого. Так вот твой самый большой грех лежит сейчас на лавке на последнем издыхании. Знаешь, отец, а мне тебя совсем не жаль. И ту, что лежит сейчас на лавке, не жаль. И ту, что плачет над ней, не жаль. Больше всего мне жаль, что ты оказался моим отцом. Я больше не хочу жить с тобой. Я останусь с матерью.

Устина смотрела на сына с восхищением. Она никогда ранее и не слышала таких речей от Петеньки. Даже не представляла, что он может так разговаривать.

Алексей явно не ожидал такого поворота событий.

Он нервно подёргивал головой и не знал, что ответить. Каждое слово сына оказалось правдой. Из Петра вырос такой человек, каким хотел видеть себя сам Алексей, но таким не стал. Словно ледяной водой облил сын отца.

— Что же ты молчал раньше? — дрожащим голосом, совсем несвойственным ему, спросил Алексей у Петра.

— Раньше я ничего не знал. Сколько времени ты хотел скрывать всё это от меня? Ты думал, что я брошусь в объятья незнакомой женщины, якобы моей родной матери? Зная при этом, что тут, рядом с сумасшедшей бабкой живёт та, которая выкормила и вылизала меня как котёнка.

— А знаешь, о чём жалею я? — сказал Алексей. — О том, что тогда в лесу я выбрал тебя, а не Таисью.

Пётр ухмыльнулся.

— Не бери ещё больший грех на душу, отец. Ты свой выбор сделал. После драки кулаками не машут, сам мне говорил.

Алексей слушал сына и был очень удивлён тому, что двенадцатилетний мальчик говорил как взрослый, разбирающийся в жизни человек.

— Ты мой ангел, — торжественным голосом произнесла Устина, обращаясь к Петру.

«Точно, он ангел, — подумал Алексей. — Ангел, которому я сломал при рождении крылья, а они вновь выросли от сильнейшей любви Устины».

Алексей посмотрел на жену то ли с благодарностью, то ли с удивлением, и ему стало до боли в сердце жаль, что Устина не стала ему близкой. Он сам этого не захотел. Всегда отталкивал её. А она просила не раз. Умоляла остаться с ней хотя бы ненадолго.

Поначалу говорила: «Раз так случилось, что мы муж и жена против воли, давай станем доверять друг другу. Я силой своей мысли буду рядом, и ты будешь знать, что тебя кто-то ждёт. И ты, Алёша, будешь мысленно ко мне обращаться, и мне станет легче. Я не буду такой одинокой, живя с твоей матерью».

На что Алексей отвечал ей: «Совсем баба от жизни в лесу рехнулась». В глазах Устины он всегда видел мольбу. И только сейчас он понял, что жена искала в нём человека. Пыталась всеми силами вытащить из него обиды и злость на мать. Но не смогла. Устала. Свыклась с тем, что он трус.

«Трус, трус, трус…» — пульсировало в голове.

Пётр опять обнял мать и пошёл с ней в её сарайчик.

— Боообриииха, — что есть мочи заорал Алексей, но в ответ услышал только эхо.

Он как-то весь скривился, ссутулился. За эти несколько минут беседы с сыном Алексей почувствовал себя стариком. Тело болело и ныло: то ли от того, что всю ночь нёс Таисью на руках, то ли от того, что вся его сила утекла после слов сына, согнула его, скрючила. И его 36 лет от роду словно превратились в 72.

Он медленно пошёл в сторону избы. Несколько раз оглядывался по сторонам, надеясь на то, что увидит мать.

Вошёл в дом. Увидел, что над Таисьей склонилась Лукерья, что-то шептала, разжимала ей челюсть и совала в рот какой-то порошок. Рядом стояла кадушка с травами Бобрихи.

Впервые за 12 лет Алексей видел дочь так близко. По фигуре Лукерья полностью походила на свою родную мать Устину: такого же роста и телосложения, худенькая, аккуратная.

Лукерья оглянулась и увидела Алексея. Выпрямилась. Пристально уставилась на него. В её глазах не было злости. Они были полны слёз. И Алексей сдался, он понял, что готов теперь ко всему.

— Папенька, — тихо произнесла Лукерья, — помоги мне.

Алексей затопил печь, согрел воду.

Лукерья с его помощью раздела Таисью, обработала ссадины.

Порванную одежду выбросили в печь, а на Таисью надели рубаху Алексея. Укрыли её шкурами. Не разговаривали, делали всё молча. Лукерья время от времени бросала на отца свой взгляд. Рассматривала его, но с его взглядом ни разу не встретилась.

Девочка много думала о том, как теперь сложится её жизнь. Поначалу радовалась, что наконец-то нашла своих родных, но потом стала жалеть, что всё так случилось.

Она начала уверять себя в том, что Таисья не такая уж и плохая мать. И ругала себя за то, что в ту ночь, когда в яме нашли мальчика, они задержались в лесу из-за неё. Лукерья обнималась с каждым деревом на пути. А Таисья всё подгоняла и подгоняла, пока не смирилась и позволила дочери сделать так, как та хотела.

Время от времени Алексей выходил из избы, оглядывался вокруг в надежде увидеть мать.

А после обеда в дом вошла Устина, принесла еду.

Она не смотрела ни на Алексея, ни на дочь. Виновато опустив голову, уже хотела выйти, но муж окликнул её:

— Устина, подойди ко мне.

Она остановилась. Но не повернулась к мужу.

— Подойди, — повторил Алексей, уже повышенным тоном. — Почему Таисья убежала в деревню?

Устина подошла к мужу, и, не поднимая голову, произнесла:

— Это я виновата. Я увидела её, когда она пришла с матушкой. Оказалось, мы с Таисьей из одной деревни. Я рассказала про свою судьбу, а она, когда услышала твоё имя, выбежала из избы как бешеная и исчезла в лесу. А меня матушка предупреждала, чтобы я с гостьей не разговаривала совсем и меньше попадалась ей на глаза.

Стало быть, ослушалась её. Когда Таисья убежала, Алёнушка осталась тут. Она плакала, я её успокаивала. Матушка вернулась к вечеру. Узнала, что Таисья пропала, и взъелась на меня. Сказала, что Лукерья — это наша Алёнушка. И поведала всю историю от начала до конца. А потом Петенька забежал в избу и передал твоё послание.

Матушка ушла после слов Петра о том, что ты осуждаешь её колдовство. Пока тебя ждали, я и Петеньке всё рассказала. Прости, меня Алёша! Не хотела я, чтобы всё так было. Можешь наказать меня, но я выдержу стойко. У меня теперь есть защитник Петенька. Ради него я готова понести любое наказание.

— Глупая ты баба, — произнёс Алексей. — Язык у тебя длинный. Ступай и позови мне Петра.

— Он ушёл в лес искать Бобриху, — прошептала Устина.

Алексей усмехнулся:

— Не найдёт он её, она спряталась не просто так. Что-то задумала старая ведьма. Как вернётся сын, пусть зайдёт, я хочу поговорить с ним.

Устина повернулась к Лукерье. Та сидела на лавке, неподалёку от Таисьи.

— Доченька, — сказала Устина, — теперь вся надежда на тебя.

Лукерья ничего не ответила. Устина подошла к Таисье, пристально посмотрела на неё.

«Хоть бы не выжила», — подумала она.

И вдруг от этой мысли ей стало дурно, закружилась голова, подкосились ноги.

— Живи, живи, — прошептала Устина и перекрестилась.

Таисья пришла в себя ближе к вечеру. Её трясло, начался жар. Она говорила что-то невнятное. Несколько раз пыталась встать, но Алексей всё время сидел рядом и возвращал её обратно на лавку. Лукерья большой деревянной ложкой поила мать травами от жара.

Таисья уснула. Лукерья тоже прилегла. Она почувствовала невероятную усталость и провалилась в сон.

Ей снилась бабушка Поля.

Она ходила вокруг своего дома с закрытыми глазами и громко повторяла: «Три жизни у Таисьи».

Лукерья подошла к Полине и спросила:

— Бабушка Поля, ты почему с закрытыми глазами ходишь?

— Три жизни у Таисьи, — повторяла Полина без остановки.

Лукерья остановила бабушку Полю и дотронулась до её лица. Глаза резко открылись, и Полина превратилась в старую бабку со сверкающими глазами. Лукерья испугалась и побежала в сторону леса. Она слышала, что кто-то догоняет её, но боялась обернуться.

Топот ног преследующего стал утихать. Лукерья спряталась за ствол могучего дуба и выглянула из-за него. Никого. Сердце бешено стучало. Выглянула еще раз, опять никого. Осторожно, стараясь не шуршать листьями, она сделала шаг. И вдруг увидела перед собой Бобриху.

— Ну что, испугалась? — спросила у Лукерьи Бобриха.

— Испугалась, — вздохнула девочка.

— Пойдём, я провожу тебя домой.

Бобриха взяла Лукерью за руку.

— Я подарю тебе оберег, он защитит от жгучих глаз. Носи его всегда с собой. Никому не отдавай! Никогда не снимай, даже если я тебя порошу его вернуть. Запомни! Никогда!

— Хорошо, — кивнула Лукерья.

— И ещё… — Бобриха помолчала. — Я скоро вернусь, но помочь тебе не смогу. Сама справишься. Ты теперь сильнее меня.

После этих слов Бобриха скрылась.

Лукерья открыла глаза. Было светло. Она испуганно вскочила, оглянулась. Вокруг лес. Впереди виднеется дом Бобрихи.

Девочка ощупала себя. Зажмурила глаза. Открыла. Не понимая, что произошло, она побежала в сторону дома.

Забежала в избу. Алексей в это время поил Таисью.

— Ты где была? — спросил он.

Лукерья, ещё не сообразившая, что всё-таки произошло, смущённо пожала плечами.

«Как так получилось? — думала она. — Неужели это не сон вовсе?»

Девочка задрожала, зубы застучали. Алексей подошёл к ней, взял за плечи.

— Что с тобой, Лукерья?

Его взгляд упал на ярко-зелёный камешек, висевший у дочери на груди.

Алексей схватил Лукерью за плечи.

— Где ты была? — закричал он. — Где взяла этот камень?

Он взял в руку камень, потянул к себе, тесьма больно врезалась в шею Лукерьи.

— Это камень моей матери! Ты видела её? Где она прячется? Говори!

Лукерья вырвала оберег из рук отца, вспомнила слова Бобрихи: «Никому не отдавай этот камень!» и спрятала его под ворот.

— Я не знаю, где прячется! — ответила отцу Лукерья. — Она подарила мне этот камень раньше.

Алексей убрал руки. Лукерья подошла к Таисье.

— Мама, — прошептала она, — я помогу тебе.

Лукерье показалось, что Таисья улыбнулась.

В избу на цыпочках вошел Васенька. Увидел отца и бросился к нему, тот взял его на руки.

Васенька замычал, обнял Алексея. Потом спустился с отцовских рук, подошёл к Лукерье и посмотрел на неё внимательно. Она сделала несколько шагов назад. Мальчик улыбнулся и показал пальцем на руку, которую укусил. Девочка спрятала руки за спину.

Васенька подошёл к Лукерье поближе. И погладил её по плечу.

— Лё, Лё — отрывисто произнёс он.

Лукерья отскочила ещё дальше. Уже паникуя, она посмотрела на отца, словно просила взглядом спасти её.

— Вася, — громко сказал Алексей, — отойди от Лукерьи.

Таисья громко застонала и все бросились к ней. Она открыла глаза и стала тереть их своими руками.

— Мама, — произнесла Лукерья, — ты меня слышишь?

Таисья кивнула.

— Не вижу, — прошептала она еле слышно, — дай воды, глаза промыть.

Алексей налил воду из большого кувшина, оторвал кусок от льняного полотенца и подал Лукерье. Та начала осторожно промывать глаза Таисье.

Но после промывания ничего не изменилось. Таисья продолжала тереть глаза. Потом убрала руки от лица.

— Лукерья, — произнесла она, — где я?

— У Бобрихи, — ответила дочь.

— Опять я сюда попала. Эх, не встретила в лесу эту ведьму, — с сожалением прошептала Таисья.

Голос у неё изменился. Слова стали произноситься невнятно, появилась хрипотца.

— Тут ещё кто-то есть, слышу чужое дыхание и шаги.

— Это Васенька, — ответила Лукерья.

— И всё? Больше никого? Что тут делает этот безумный мальчишка? Где Бобриха?

— Мама, здесь есть ещё человек, который принёс тебя сюда. Это Алексей.

Таисья подняла руки и начала ощупывать пространство около себя. Было видно, как у неё задрожали губы. Опухшие глаза наполнились слезами. Она коснулась Лукерьи, схватила за руку. Поднесла к носу, понюхала. Отпустила дочь и начала опять вытягивать руки. Попробовала встать, но не получилось. Сильная боль в спине вернула её обратно на лавку.

— Алёша, — прошептала Таисья с такой глубокой нежностью, что у Алексея побежали мурашки по телу.

Он подошёл ближе. Взял Таисью за руку. Она приложила его ладонь к своей щеке и тихо сказала:

— Значит, не ошиблась я, — голос из нежного превратился в грубый. — Где же ты был всё это время? Где наш ребёнок?

Алексей встал на колени, прикоснулся губами к щеке Таисьи.

— Таечка, любимая, прости! Я не ведал, что творил. Мать сама выбрала для меня судьбу. И в ней не было места тебе. За всё это время я измучился. Постоянно был рядом, но не мог предстать перед твоими глазами.

Таисья глубоко вздохнула.

— Где ребёнок? — громче сказала она. — Отдай мне моего ребёнка! Его же нужно покормить! Смотри, как груди молоком налились.

Она сдёрнула с себя шкуры, со всей силы потянула за рубаху, оголила свою грудь.

Васенька засмеялся громким, заливистым смехом.

Алексей шикнул на него, толкнул.

— Иди к матери, Вася! — сказал он сыну свирепым голосом.

Васенька замычал и выбежал из дома.

Таисья ощупывала свои груди, вертела головой в разные стороны.

— Скорей, скорей принеси малыша! Неужели ты не слышишь, как он плачет? Что же ты мучаешь дитя?

Она опять попыталась встать, но лицо сморщилось от боли.

— Нееесиии его скорее, — уже слабым голосом шептала Таисья.

Лукерья подняла шкуры, накрыла мать.

Схватила кружку со снадобьем, положила свою ладонь под голову Таисьи, приподняла её.

— Мама, маменька, попей.

Таисья жадно глотала отвар. Её глаза закрылись, и она опять уснула.

Лукерья задрожала, заплакала.

Алексей так и стоял на коленях около Таисьи.

— Нам срочно нужна Бобриха, — сказал он, обратившись к дочери.

— Она не поможет нам. Это должна сделать я. Только я пока что кроме успокоительных трав ничего не определила.

Лукерья подошла к кадке с травами. Взяла мешочек, открыла его, понюхала. Вдруг почувствовала, как на груди что-то запекло. Стало нестерпимо больно.

Девочка бросила мешок обратно в кадку, потянула за тесьму, вытащила камень. Дотронулась до него. Он был настолько горячим, что на пальце образовался ожог. Кожа на груди тоже горела. Лукерья одернула руку.

Испуганно посмотрела на камень. Из зелёного он превратился в чёрный. Пока приходила в себя, заметила, что камень опять начал зеленеть.

«Что это может быть?», — подумала она.

Алексей всё это наблюдал со стороны. Видя недоумение дочери, произнёс:

— Если камень почернел, то трава, которую ты взяла в руки, для чёрных дел собрана. Добрые порошки окрашивают камень в красный цвет. Если работаешь с травами, не позволяй камню касаться твоего тела, носи только поверх рубахи. Иначе он может убить.

Бобриха рассказывала, что её прабабка украла у своей дочки камень, повесила себе на шею. Хотела проверить, как он работает. Пошла с ним в лес. Собирала травы, клала их в корзину. Потом стала грибы собирать. Там в лесу её и нашли с выжженной грудью. Бабка Бобрихи потом вновь камень надела на себя, а он одежду прожёг.

А ночью ей приснился сон. Какая-то женщина с огненными глазами сказала ей, что камень становится опасным, если попадает в руки к другим. Носить его может только тот, кому его передали.

Если наденет чужой человек, то светлые силы из камня исчезают, а тёмных сил становится больше. И все эти силы нужно использовать. Вот так бабка Бобрихи и стала ведьмой. Забирать камень у своей бабки Бобриха поначалу не хотела.

Но во снах её постоянно преследовала огнеглазая женщина, и мать сдалась. Она не хотела зла никому. Но делала его всё равно, потому что этого требовали от неё высшие силы. Мать совершила большую ошибку, когда с Полиной делилась знаниями. Камень стал ещё злее. Видимо теперь пришло время, и Бобриха передала этот камень тебе.

— Мне тоже придётся причинять зло? — спросила Лукерья у отца.

— Да, — ответил Алексей. — Прости, я не смог уберечь тебя от этого.

— Я не хочу, — сказала Лукерья, — не хочу быть ведьмой.

— Тебе придётся, — сказал знакомый голос.

Лукерья и Алексей обернулись. На пороге стояла Бобриха.

— Есть только один способ избавиться от этого всего. Ты не должна иметь детей. Этот дар переходит только от бабки к внучке. Но тебе всё равно придётся применять его до самой смерти, — произнесла Бобриха.

Она подошла к Таисье. Посмотрела на неё пристально. Сморщила лицо.

— Да уж, постарались деревенские на славу. Чуть не убили бедную бабу.

— Мама, — взмолился Алексей, — прошу тебя, помоги спасти Таисью. Я сделаю всё, что ты попросишь. Пусть только она живёт!

— Я тебе больше не помощница, Алёша. Теперь я обычная баба. Спасибо, что подарил мне внучку.

Бобриха захохотала. От её смеха Лукерье стало не по себе. Бобриха начала кружиться по комнате, схватила Алексея за руку, закружилась с ним.

— Алёша, — произнесла она с облегчением, — я теперь обычная баба! Заведу собаку, много собак и все они будут жить, Алёша!

— Забери свой камень! — крикнула Лукерья и бросила его в Бобриху.

Та отскочила как ужаленная.

— Дура, — прокричала она внучке, — надень его немедленно! Иначе ты и Таисью не сможешь вылечить!

Камень лежал на полу. Никто к нему не подходил.

Лукерья посмотрела на него, потом на мать.

Нехотя подняла его с пола и надела обратно.

«Вылечу Таисью и избавлюсь от него», — подумала девочка.

— Не думай даже избавляться от него! — сказала Бобриха строго. — Теперь в этом камне вся твоя судьба.

— Ты сделала мою жизнь страшной, — ответила Лукерья. — Я мечтала обладать силой. Но не думала, что это так тяжело.

— Привыкнешь, иногда от зла будешь получать столько сил, что захочешь перестать делать добро. Зло затягивает. Оно сначала щекочет нервы, а потом торжествует. Поначалу я корила себя за всё, а потом смирилась. Ведь жизнь с камнем — это словно не твоя жизнь.

Твоё только тело. А внутренность дьявольская. Я хорошо помню себя до камня. Весёлой была девицей. Воспитывала меня бабка. Мать моя рожала шесть раз. Первые пятеро были мальчики, они умерли сразу при родах. А шестой родилась я, и при родах умерла мать. А потом в военном походе пал и мой отец. Я осталась сиротой.

К бабке ходила вся деревня: то скот заболел, то муж гуляет, то детей нет. Ночами бабка гадала, жгла свечи, варила отвары. Я иногда просыпалась и подсматривала за ней.

Над горшками вились струйки пара. Всё булькало, шипело, трещало. Бабушка подсыпала разные травы. Они то поднимались пеной, то воспламенялись. Вот так она и варила до рассвета. А с первыми лучами солнца к ней уже шли за помощью.

Однажды мы пошли с ней в лес ночью, и я немного отстала. Вдруг увидела между деревьев еле различимую фигуру и словно огненные глаза. Я побежала к бабушке. Боялась оглянуться, слышала топот ног за собой. «Бабушка», — кричала я во всё горло. Она меня услышала, схватила за руку и сказала: «Я дам тебе оберег, он спасёт тебя от жгучих глаз».

Она сняла камень, подержала в руках и снова надела на себя.

До того времени, пока мне не стали сниться страшные сны, бабушка меня не трогала. А потом стала навязывать мне оберег. Настаивала. Угрожала. Она на глазах стала стареть и превратилась в сварливую злую старуху. Я боялась выходить на улицу, мне всюду мерещились страшные глаза, и я приняла этот камень. Бабка вскоре умерла. Еще при бабкиной жизни я ходила к её сестре Полине. Она знала, что камень у меня и просила помочь ей в некоторых делах. Но нельзя было распыляться знаниями. За это я жестоко поплатилась.

— Маменька, — произнёс Алексей, — зачем ты всё это затеяла именно сейчас? Лукерья ещё ребёнок!

— Пора, Алёша, пора! Мне недолго осталось. Знал бы ты, как я хочу жить и в то же время, как я хочу умереть! Вся жизнь протекла в этом дремучем лесу. Что интересного я повидала на своём веку? Только покалечила людям судьбы. Я поэтому и не советую Лукерье рожать. Кто-то должен остановить эти мучения.

— А зачем же ты меня родила? — спросил Алексей. — Почему на себе не остановилась?

— Не смогла, твой отец очень хотел сына, а я его любила больше жизни.

Входная дверь протяжно заскрипела, в избу вошли Пётр и Васенька.

Алексей сказал Петру, что им пора поговорить, и оба вышли из избы.

Васенька подошёл к Бобрихе. Встал рядом с ней. Она потрепала его за волосы.

А потом подбежал к Лукерье, схватил её за руку. Девочка вырвалась, и спрятала руки за спину.

Вдруг Васенька заметил камень у Лукерьи на шее. Он так уставился на него, что Бобриха сказала:

— Убери камень с глаз!

Девочка быстро спрятала его.

— Мы-мы, — промычал Васенька и указал на то место, где только что висел камень.

Он показал жестами, что хочет надеть его себе. Лукерья покачала головой.

Васенька стал настойчиво тыкать Лукерье в грудь, та отошла ещё дальше. Мальчишка подбежал к ней, схватил за ворот рубашки и резко дёрнул. В этот момент подскочила Бобриха и оттащила внука от Лукерьи, но тот попытался вырваться.

— Иди домой, — зашипела Бобриха на Васеньку, — вот полоумный!

Она вытолкнула внука из избы и закрыла дверь на засов.

Лукерья была напугана.

— Береги камень от Васеньки. Неспроста он его заприметил, — посоветовала Бобриха.

— Почему он такой?

— Долгая история, это моя вина. Расскажу как-нибудь, если успею.

В дверь кто-то громко постучал. Бобриха открыла. Впустила Петеньку и Алексея.

Они оба подошли к Таисье.

Петенька встал перед родной матерью на колени.

— Прости меня, — прошептал он. — Я ошибся, когда сказал, что мне не жалко тебя. Я готов познакомиться с тобой, но моей матерью по-прежнему будет Устина. Я точно знаю, что не смогу полюбить тебя. Но буду благодарить, за то, что ты подарила мне жизнь.

Алексей тоже опустился на колени. Так отец и сын простояли долго, молча. Каждый думал о своём.

Глава 9. Сын

Прошло три дня. За это время Таисья стала приходить в себя чаще. Речь восстанавливалась медленно. Алексей и Лукерья ухаживали за ней по очереди. Иногда помогала Бобриха.

Таисья уже не бредила так часто. Пыталась разговаривать, но быстро уставала и опять засыпала. Несколько раз упоминала о сыне, но не настаивала на встрече с ним. Лукерья ежедневно ходила в лес и по зову камня собирала нужные травы. У Таисьи глаза по-прежнему не видели.

Бобриха предположила, что та ослепла. Да и сама Таисья, вспоминая, как её закидали камнями, сделал вывод, что больше не увидит ничего.

На сердце было тяжко. С одной стороны она радовалась, что нашёлся сын, а с другой стороны боялась этого. Больнее всего было от мысли, что она-то его точно не увидит. Слёзы подступали к глазам. Лукерья замечала, давала успокоительное, и Таисья опять засыпала.

Устина не заходила в избу давно.

Алексей встретил жену во дворе, ему показалось, что она какая-то другая, весёлая.

— Что случилось, жёнушка? — спросил он у неё.

Но Устина не ответила, быстро забежала в свой сарайчик и закрыла дверь.

Алексей постучал.

— Петя, — позвал он сына.

Пётр вышел.

— Пойдём знакомиться с матерью, ты мне обещал, — произнёс Алексей.

За Петром стояла Устина. Петя оглянулся и посмотрел на неё.

— Не ходи, — сказала она. — Сынок, я не хочу тебя ни с кем делить.

— Я должен услышать её, — запротестовал Пётр. — Всё равно я вернусь к тебе, и мы всегда будем вместе.

Как и предполагала Лукерья, встреча была полна слёз. Таисья ощупывала мальчика. Просила его встать на ноги, чтобы примерно представить рост. Трогала его лицо, глаза, руки, волосы.

Выражение лица Петра было не очень дружелюбное. Казалось, что он позволил себя трогать только ради какой-то выгоды.

А это и было правдой. Алексей за знакомство с Таисьей пообещал сыну подарить своего коня.

Поэтому Петенька и терпел.

На следующее утро Бобриха бешено ворвалась в дом.

— Сбежали! — крикнула она. — Устина и дети сбежали!

— Не может быть! — прокричал Алексей и выбежал во двор. Он направился в конюшню, не заметил своего коня, а потом вспомнил, что подарил его сыну.

Алексей вернулся в избу. Присел на лавку, закрыл лицо руками. Представил себе маленького Петеньку и Таисью рядом с ним. Перед его глазами мелькали разные изображения из жизни, которой никогда не будет.

Бобриха орала во дворе во всё горло. Утренние птицы вторили ей своим гвалтом.

Бобриха забежала в дом, скомандовала:

— Алексей, собирайся, пойдём их искать.

— Где? — поинтересовался Алексей. У них лошади, у нас ноги. Я обещал Петру свою лошадь за то, что он с поклоном к Таисье придёт. А он, оказывается, давно побег задумал. Обманул меня, сказал, что его лошадь заболела. Не зря Устина ходила как шальная.

Таисью больно кольнули слова о поклоне.

Она-то думала, что сын к ней по собственной воле подошёл, а оказалось иначе.

«Один обман вокруг меня. Кольцом сжал, душит, дыхание невозможно перевести. И ведь не заканчивается, словно по кругу вертит колдовское колесо. И каждый день что-то новое, безрадостное», — подумала Таисья про себя.

Бобриха подскочила к Лукерье.

— Снимай камень, рано я тебе его отдала!

Но Лукерья покачала головой, и ответила:

— Не отдам, ты сама запретила мне.

Лукерья присела на корточки и обняла коленки, пряча от Бобрихи камень.

— Я хочу тебя спасти, дура! — прошипела Бобриха.

— Доченька, — еле слышно произнесла Таисья, — отдай, уйдём отсюда, не будем больше грешными делами заниматься.

С такой нежностью Таисья редко обращалась к Лукерье. У девочки на мгновение появилась улыбка, а потом лицо стало серьёзным. Чёрные глаза засверкали.

— Не отдам, — твёрдо сказала она, — что хотите делайте, а камень теперь мой. А ещё я очень рада, что этого бешеного мальчишку больше не увижу.

— Ну смотри, — ответила Бобриха, — ещё пожалеешь!

— Там же сынок мой, — вздохнула Таисья. — На словах только сынок, а так — чужой человек. Словно и не я его родила. Зря мыслила о гадании. Наказал меня Господь. Сначала подарил надежду, а теперь забрал её. Испортил ты меня Алексей. Любовь твоя загубила сердце. Невзлюбили меня непутёвую в деревне.

Нужно было прислушиваться к мудрым людям и после смерти мужа уйти в монастырь. Жила бы сейчас в покое и зрячая. А Господь теперь забрал у меня глаза, чтобы не увидела, как ты изменился за 12 лет и как выглядит наш сын. Я пошла против Бога и получила по заслугам.

— Таечка, — произнёс Алексей, — я тоже против судьбы пошёл. Мать запугала меня своими ведьмиными делами.

— Разнылись, — прикрикнула Бобриха, — всем я насолила. А как случилось несчастье, так матушку на помощь звал и не побоялся, что я ведьма.

— Так ты мне и не помогла! — крикнул Алексей. — Сбросила всё на дочку. Чем ты мне вообще помогла за эти годы? Жили как дикари в лесу, ни белого света, ни людей не видели. Подсунула мне бабу чужую. А потом разлучила с той, которую сердцем полюбил. Детей разлучила. И всё никак не успокоишься! Да пусть скачет Устина подальше! Видеть больше её не могу.

— Видно, не очень хорошо ты Петеньку воспитал, бросил он тебя при первом случае, — засмеялась Бобриха и вышла из дома.

Алексей подошёл к стене и сильно ударил по ней кулаком. Мешочки с травами, подвешенные на стене, посыпались на пол.

— Алёша, — сказала Таисья, — подойди ко мне.

Он подошёл, присел рядом и обнял её.

Лукерья стояла в другом конце комнаты, ей вдруг стало очень одиноко. «Эх, — подумала она, — нужно было бежать вместе с ними». Почувствовала, как камень стал обжигать грудь. Испугалась.

Вытащила его и повесила поверх сарафана. Она догадалась, что камень реагирует и на мысли. Если они плохие, то обжигает, если хорошие, то остаётся спокойным. Ночью ей приснился сон. В нём бабушка Поля опять бегала вокруг дома с закрытыми глазами и шептала: «Три жизни у Таисьи».

Глава 10. Побег

Сбежать Устине предложил Пётр.

Он давно хотел податься в какую-нибудь деревню, но отец не отпускал его. Однообразная жизнь в лесу, колдовские приёмы не интересовали мальчика. Когда с отцом посещали селения, ему хотелось побегать с деревенскими мальчишками, поработать в поле. Очень не хватало общения.

Пётр часто просил отца поселиться среди людей, но тот всегда отвечал отказом. Когда Пётр узнал про отцовский обман, то очень разозлился на него. Устина долго беседовала с сыном, просила хорошо подумать перед тем, как говорить с Алексеем. Но Пётр не сдержался и высказал всё, что думал об отце. А потом предложил Устине сбежать.

Она поначалу отказывалась, а когда Алексей принёс в дом Бобрихи Таисью, согласилась. Бежать решили на лошадях, потому что пешком далеко не ушли бы. Долго думали, где взять вторую лошадь, и Пётр сообразил, как уговорить отца.

Как раз Алексей просил сына проявить внимание к Таисии, Пётр согласился. Но с тем условием, что отец отдаст своего коня. Теперь оставалось выбрать время для побега.

Петру было очень неприятно, когда Таисья гладила его по лицу, шее, когда обнимала и прижимала к себе. Казалось, что это никогда не закончится. Он украдкой вытирал рукавом, оставшийся влажный след от материнских поцелуев. Но мысль о побеге грела, манила, и он вытерпел. После знакомства с родной матерью выбежал на улицу. Вдохнул глубоко свежий воздух, почувствовал на губах вкус свободы.

И он, и Устина очень боялись, что среди ночи Васенька может разбудить всех своим мычанием, поэтому решили дать ему сонной травы.

Лошадей Пётр вывел заранее, привязал их в лесу, подальше от дома.

Как только время приблизилось к полуночи, Петенька взял сонного Васеньку на руки и понёс его в лес. За ним с парой мешков последовала Устина. Её сердце бешено колотилось.

«Неужели сегодня я стану свободной? — думала она про себя. — Спасибо тебе, Господи!»

Устина посмотрела на небо и перекрестилась. Дошли до лошадей. Животные недовольно фыркали из-за того, что их потревожили ночью.

Устина взобралась на лошадь сына. Пётр посадил перед ней Васеньку и привязал его к телу матери так, чтобы он сонный не болтался и не упал с седла.

Перекинул через отцовского чёрного как ночь коня мешки, устроился в седле и сказал матери:

— С Богом, маменька.

— Благослови нас Господь, — ответила она.

И поскакали.

Пётр хорошо знал лес. Для того чтобы быстрее из него выбраться он следовал к дому, где жил с отцом. Там была хорошая тропа, удобная для передвижения и ночью. Устина помнила, как управлять лошадью, но с тех пор как попала в дом Бобрихи, ни разу не садилась в седло.

Было больно сидеть, седло натирало, жгло. Но Устина терпела. Она молилась, чтобы неудобное седло было самым страшным препятствием на всём пути. Пётр знал, что можно остановиться на отдых в отцовском доме, так как ни отец, ни Бобриха не попадут туда раньше, чем беглецы.

Он планировал покормить там лошадей, отдохнуть и продолжать свой путь. Куда бежать, он не знал. Сейчас думал только о том, как оказаться подальше от логова ведьмы.

Васенька очнулся ближе к утру. Пришлось спешиться, отвязать его от матери. Устина с трудом спустилась с лошади. Васенька ошарашено смотрел по сторонам. Мычал. То начинал плакать, то смеялся. Устина еле успокоила его.

— Как ты, маменька? — поинтересовался Пётр.

— Ох, — вздохнула Устина, — нелегко мне, сынок! Укачивает, дурно делается. Я же ношу ребёночка. Третий месяц пошёл. Отец не знает, не стала ему говорить. А Бобриха догадалась и предсказала, что мальчик будет.

— Что же ты мне раньше не сказала? — расстроено ответил Петенька. — Тяжеловато нам придётся. Я рассчитывал, что мы будем скакать весь день, а теперь нужно делать частые остановки.

Устина неуверенно спросила:

— А может вернуться, пока далеко не уехали?

— Нееет, больше я туда не вернусь. Да и тебе там нечего делать. Скорее всего, отец заберёт Таисью к себе. А ты хочешь по-прежнему прислуживать Бобрихе? Вот только не понимаю, как ты решилась оставить там Алёнушку? Столько лет плакала о ней!

— Я предложила ей бежать с нами, она не согласилась. Сказала, что не может оставить Таисью, так как однажды та не бросила в поле её маленькую.

— Ты рассказала ей о нашем побеге? Она же могла проболтаться бабушке, отцу! Мама, ты зря так сделала, — с тревогой в голосе произнёс Пётр. — Надеюсь, ты не говорила о том, что мы будем делать остановку в отцовском доме?

— Не говорила! Алёнушка будет молчать, — уверила Устина. — Она обещала мне, что не выдаст нас.

— Я бы не доверял. Она — незнакомый для нас человек. Ладно, отдохнули немного, теперь пора в путь, — произнёс сын.

— Я сердцем чувствую, что не выдаст, — ответила Устина.

Пётр помог матери взобраться на лошадь, а брата посадил с собой. К обеду добрались до избы Алексея.

Устина никогда не видела дом, в котором жили её муж и сын.

Строение было намного больше, чем Бобрихино. Алексей собирал сруб долго. Заселился только на третью зиму. Одному было очень сложно, но помощь матери принимать не хотел.

Зашли внутрь. Стойкий запах хвои слегка кружил голову. По периметру не было лавок, вместо них стояли две кровати. На стенах повсюду были развешаны сосновые ветки. Под ними на полу тонким слоем лежали осыпавшиеся иголки.

Огромный дубовый стол занимал половину комнаты. На столе стояли разных размеров глиняные кувшины.

— Мама, отдыхайте, я пока покормлю лошадей, — сказал Пётр и вышел.

Васенька радостно бегал по дому, заглядывал в печку, забирался на неё.

А Устина заинтересовалась кувшинами. Она рассматривала их с большим удовольствием. На некоторых были выдавлены изображения белок, мышек, медведей. Некоторые были оформлены растительным орнаментом. Когда Пётр вернулся, она спросила:

— Зачем вам столько кувшинов?

— Их делает отец. Потом продаёт на ярмарке. Он за этим занятием проводит всё свободное время. Меня тоже научил, но я не работаю с глиной. Сейчас покажу тебе кое-что.

Петенька покопался за печкой и принёс оттуда деревянный ящичек. Открыл.

Аккуратно вытащил оттуда 4 небольшие мисочки. На каждой было по одному изображению: Алексей, Устина, Пётр и Василий.

— Как красиво, — восхитилась Устина.

Она долго рассматривала себя, детей, мужа. Петенька заметил, как в уголках её глаз появились слёзы.

Коробочку с другими чашечками сын решил не показывать, так как там были изображены Таисья и Лукерья. Когда Пётр впервые заметил на глине незнакомую женщину и девочку, он спросил у отца: «Кто это?», тот ответил, что просто люди, которых увидел на ярмарке и запомнил.

Васенька узнал себя и запрыгал радостно. Трогал своё изображение пальцами. Пётр не разрешил ему взять чашечку в руки, побоялся, что брат разобьёт. А Васенька разозлился и смахнул чашки и часть кувшинов со стола. Глиняные изделия гулко падали на деревянный пол и разбивались.

— Что ты наделал? — закричал Пётр.

Васенька испуганно отскочил.

— Что же ты такой безумный? — продолжал кричать старший брат.

Он спустился на колени и начал поднимать чашечки, которые отец так бережно хранил. Поднял свою, отцовскую. Целые. Заполз под стол. Чашечка с изображением Устины разбилась на 2 части, а с изображением Васеньки вообще раскололась на мелкие кусочки. Петя еле сдерживал слёзы. Он хорошо помнил те моменты, в которые отец доставал из коробочки свои изделия и рассматривал их часами.

«О чём ты думаешь, отец?» — спрашивал у него Пётр. Алексей вздыхал и иногда ничего не отвечал, а иногда рассказывал о том, как когда-нибудь он заберёт Устину и Васеньку в этот дом и покажет им чашечки.

Но это обещание Алексей не выполнил. Шли годы. Пётр редко видел мать, и относиться к ней старался так, как это делал отец: обращался грубо и приказным тоном.

Устина тоже ползала под столом и собирала осколки.

— Жалко-то как, — шептал Петенька и вздыхал.

Васенька подошел к столу. Глаза его были испуганными. Он присел на корточки, взял в руки несколько осколков и начал соединять их.

Глаза Петра, когда он смотрел на брата, сверкали ненавистью.

Устина заметила это и сказала:

— Петенька, я никуда не поеду, вернусь домой. Неизвестно где мы будем жить. Да и Васенька болен. Как он на новом месте-то будет? В лесу среди своих он не опасен, а среди людей я не усмотрю за ним. Не на привязи же его держать.

Пётр перестал собирать осколки. Вылез из-под стола.

— Ну и возвращайся, — крикнул он так громко, что и сам закрыл уши руками, — возвращайся с этим безумным! А я без вас поскачу дальше!

— Куда же ты поскачешь? Ты ещё ребёнок! — взмолилась Устина. — Давай вернёмся, покаемся! Ну и Бог с ней, с этой Таисьей. Пусть живёт с отцом. Я и рожу в спокойствии. Страшно мне, Петенька. Сердце болит от неизвестности.

— Зачем тогда соглашалась? — продолжал громким голосом сотрясать воздух сын.

— Поверила тебе, а теперь одумалась. Про Васеньку не подумала сразу. Тяжко нам будет, чует моё сердце!

Устина заплакала. Васенька подошёл к ней, прижался. Пётр стоял рядом. Злость распирала его. Он начал понимать, что выбрал для побега не очень стойкую компанию.

«Нужно что-то предпринимать, — думал он про себя. — Или возвращаться, или следовать намеченному плану». В голову лезли разные мысли, но ни одна из них не давала даже надежду.

С тяжёлым сердцем он сказал матери:

— Вы возвращайтесь, дорогу знаете. Я останусь тут. Буду прибираться. Ох, и достанется же мне от отца.

— Хорошо, — сказала Устина, — можно остаться здесь на ночь? А утром мы с Васенькой отправимся в путь. Не хочу по ночному лесу домой возвращаться.

— Оставайтесь, — махнул рукой Пётр.

Глава 11. Страшный обряд

Бобриха долго шла по лесу. Оглядывалась по сторонам, боялась каждого шороха. Как только она осталась без камня, смелость покинула её. Лес казался уже не таким безопасным. Она захотела пожить в землянке, подумать, что ей делать дальше.

Находиться рядом с сыном, Таисьей и Лукерьей было уже тошно. Её внутреннее спокойствие нарушил и побег Устины с детьми.

— Что, Пелагея, — обратилась Бобриха сама к себе, — не успела ты дела свои доделать. Поддалась совету нечистой силы, отдала камень раньше времени. Как теперь ответ держать? Ваську-то не найти. Дура ты, Пелагея! Жила-жила, а ума не нажила! Забрала жизнь у одного внука и другого убогим сделала.

Бобриха дошла до своей землянки. Спустилась туда. Эту землянку она использовала для особых ритуалов. Когда нужно было вызывать духов, приходила только сюда.

Бобриха переоделась в длинное чёрное платье. На голову повязала платок. Села за небольшой дубовый стол. Зажгла лучины.

На столе кусочком угля нарисовала 2 круга. Разделила их на 4 части. В центре расположила плоскую глиняную тарелку.

Закрыла глаза и начала крутить телом по часовой стрелке, мысленно представляя лицо своей бабки.

— Зима-матушка, Весна-доченька, Лето-солнышко, Осень-полюшко. Жду Евдокию бабушку в гости к Зиме-матушке.

Бобриха продолжала крутиться, положила пальцы на край тарелки. Открыла глаза, и лучины сразу потухли, словно кто-то задул их. У Бобрихи заложило уши. Пальцы почувствовали, как тарелка сдвинулась с места. Положив на неё ладони, Бобриха перестала вращаться. Теперь двигались только руки.

— Зима-матушка, Весна-доченька, Лето-солнышко, Осень-полюшко. Жду Евдокию бабушку в гости к Зиме-матушке, — повторила она.

Что-то заскрипело. Бобрихе стало душно, и она рванула ворот платья. Глубоко вздохнула.

В землянке было очень темно, и вдруг над тарелкой появилось свечение. Оно, словно солнечный зайчик, перемещалось по комнате, а потом остановилось и превратилось в две маленькие светящиеся точки. Перед глазами Бобрихи, как наяву начали появляться образы: то медведь, то заяц, то сын, то внучка, а потом ко всем живущим добавились уже ушедшие на небеса муж, мать, бабушка, опять муж.

Образ Михаила был самым долгим, казалось, что он приблизился настолько, что Бобриха почувствовала его дыхание. Зажмурила глаза, открыла, а он не исчезал.

— Уйди, уйди, — прошептала она, — нельзя так близко.

Бобриха немного подалась назад и услышала где-то внутри себя: «Ты хотела меня воскресить, я здесь, я с тобой, я пришёл за тобой!»

Голос мужа звучал повсюду, заполнял комнату.

Бобриха испугалась, убрала руки от тарелки. Посудина продолжала двигаться, голос звучал всё громче, настойчивее: «Я пришёёёл за тобооой, Пелагееееюшка!»

Вдруг ведьма услышала, как тарелка упала на пол. Голос мгновенно исчез.

— Лишь бы не разбилась, — шептала Бобриха, — лишь бы не разбилась.

Она в полной темноте на ощупь нашла тарелку. Та была горячая, словно в печи стояла, не разбилась.

— Не получилось сегодня, — шептала Бобриха. — Не туда ты меня зовёшь, ох не туда! Потерпи, Мишенька, скоро свидимся, третий Ангел вот-вот появится. Потерпи, душа моя!

Бобриха начала говорить что-то бессвязное, язык заплетался. По землянке словно пронёсся ветер, потом всё утихло. Лучины зажглись опять.

Она с трудом поднялась с земли, села за стол. Положила на него руки, прислонилась к ним головой. Перед глазами начали мелькать события давно минувших дней.

В ночь, накануне которой муж Бобрихи Михаил погиб в поле от удара молнии, к ней явилась бабка. Она поведала ей, что наказали Пелагею тёмные силы за безумство, за то, что распыляла свой дар среди тех, кому не дано было им пользоваться.

Пелагея тосковала по своему мужу. Когда убежала из деревни в лес, задумалась над тем, способна ли она воскресить человека. Начала тренироваться на мышах. Но ничего не получалось.

Однажды, когда она собирала в лесу грибы, опять явилась бабка и сказала:

— Я помогу тебе вернуть Михаила, но за это ты должна избавиться от трёх кровных детей мужского пола. Тогда душа покойного Михаила вселится в живущего человека, и он поменяет облик.

Бобриха загорелась этой идеей. Сначала, она хотела выкрасть детей из деревни. Ходила ночами, присматривалась, знала в деревне каждую беременную и сколько у неё уже есть сыновей. Но как похитить, придумать не могла.

Когда Алексей привёз к ней бездыханное тело Устины, у неё возник план. Она решила женить Алексея на этой девчонке, и забрать потом трёх сыновей, которые родятся.

Перед самыми родами она приходила в землянку, вызывала дух бабки и предупреждала её о том, чтобы та встречала первого кровного.

Когда Устина родила первого мальчика, Бобриха загубила его ядовитыми травами. Да сделала всё так, что невестка ни о чём не догадалась.

Бабка явилась в ту же ночь и сказала, что теперь нужен постарше мальчишка.

Перед следующими родами невестки ведьма опять пошла колдовать.

А Устина родила девочку. Поначалу Бобриха хотела избавиться и от неё, но духи в видениях приказали оставить внучку, сказали, что та станет преемницей Бобрихи.

Прошло пять лет, Алексей не жил с Устиной и Бобриха нервничала. Однажды она напоила сына дурманящей травой, его чувства взыграли, и он ночевал с Устиной несколько дней. После этого невестка забеременела и родила Васеньку. Каждое полнолуние ведьма ходила в землянку и спрашивала у духов, когда они придут за следующим кровным.

Но те не отвечали. Когда Васеньке исполнилось три года, Бобриха во сне получила знак. Взяла с собой в лес внука, привела в землянку. Васенька очень интересовался всем, что окружало его. Но Бобрихе нужно было сосредоточиться, и она дала ему успокоительное.

Вызвала духов в очередной раз. В тот день в полном образе явилась бабка Евдокия. Они обе стояли над мальчиком. Бобриха раскладывала вокруг внука травы, которые называла бабка.

— Сейчас он будет менять лик, как увидишь лицо своего мужа, то плесни вот из этого кувшина внуку на лицо.

Бобриха смотрела внимательно. Мелькали разные лица, и вдруг рядом с дверью в землянку заревел медведь. Рёв был настолько страшный, что мальчик проснулся, вскочил с кровати, увидел Евдокию, та схватила его, прижала к себе сильно.

— Лей на медведя, — скомандовала бабка, — молитва Устины твоей помешала нам.

Бобриха выскочила из землянки, плеснула на медведя, тот упал замертво.

Когда Бобриха вернулась в землянку, то бабки уже не было. Васенька лежал на земляном полу и мычал.

Так внук стал немым. Бобриха никому не рассказала о произошедшем, отмахивалась от вопросов.

Чуть позже Бобриха пыталась опять связаться с духами, но они не приходили. Потеряв всякую надежду, она решила излечить внука. Поила его травами, усыпляла, лечила всеми возможными способами. Но Васенька оставался таким же. Когда ему исполнилось 7 лет, Бобрихе приснился сон.

Идёт она по лесу, а внук сидит в яме. Устина подходит, заглядывает в яму и спрашивает: «Сынок, не страшно тебе больше?», а Васенька отвечает: «Не страшно, маменька, подай руку!»

И Бобриха решила сажать его в яму, несколько раз отправляла за ним Устину, но внук так и не вернулся в нормальное состояние.

В ночь, когда Таисья вытащила Васеньку из ямы, Бобрихе приснилась бабка.

Во сне она сказала: «Как только невестка забеременеет опять, отдай колдовской камень внучке. Да смотри, чтобы Васька этот камень не взял у неё. Если возьмёт, то сразу сгинет, а тебе нужно дождаться, чтобы новый родился».

Когда Бобриха догадалась, что Устина опять беременна, решила не говорить об этом сыну. Боялась, что Алексей одумается и вернётся в семью, столько детей как-никак. Не всю же жизнь одиночкой скитаться. А это было невыгодно Бобрихе. Ей нужно было, чтобы Устина и Васька были рядом с ней до самых родов. А когда она наконец-то воскресит Михаила, то всех изгонит из своих владений.

Бобриха каждый день повторяла: «Скоро, Мишенька, скоро мы будем вместе. Как представлю тебя чернобрового, черноусого, так мурашки бегут по телу. Настрадалась я без тебя, милый мой. Как согреешь меня теплом, забуду всё, что было».

Но побег Устины с детьми разрушил все планы. Бобриха негодовала. Поначалу она хотела забрать камень у Лукерьи и пойти по следу беглецов. Но побоялась ослушаться бабкиного приказа.

Поэтому и пришла в землянку, чтобы рассказать духам о том, что Устина сбежала вместе с Васенькой. Ведьме нужен был совет. Раньше духи приходили сразу, а сегодня ни с того, ни с сего явился Михаил. Испугалась Бобриха. Думала, размышляла, почему так получилось. Она выпила сонную траву в надежде на то, что ответ будет в вещем сне. Наутро проснулась обессиленная. Вышла из землянки, направилась домой.

Злость переполняла её. Ждать следующего полнолуния она не хотела и всю дорогу придумывала, как связаться с духами пораньше.

Встретив у себя во дворе Алексея, сказала ему:

— Забирай свою Таисью, дочку и лечитесь дальше в своём доме.

— Таисья ещё слаба, — ответил сын.

— Вот и выхаживай её у себя, забирай всех прямо сейчас и уходите! — Бобриха крикнула так громко, что Лукерья выбежала из дома.

Увидев бабушку, внучка кивнула в знак приветствия, но та только зыркнула на Лукерью ледяным взглядом.

— Позволь остаться еще на пару дней, мы можем переселиться в сарай, где жили Устина с Васей, — попросил Алексей. — Я добуду коня, нам так проще будет добраться.

— Ни одного дня я не хочу вас тут видеть. Если твоя безумная жена и дети вернутся, то я отправлю их к тебе.

Здесь Бобриха лукавила, она, конечно, не отправила бы невестку с младшим внуком. Надежда на то, что беглецы вернутся, была. Слабенькая, как искорка, надежда теплилась в чёрством Бобрихином сердце. И теперь ей не нужны были свидетели.

— Когда же ты насытишься болью? — спросил сын.

Бобриха рассмеялась раскатисто.

— Боль — это мои силы! Не будет боли, не будет сил. Я и без камня покажу еще всем, что я могу! Помнить будете меня всю жизнь. Помнить и трястись от страха. И дети ваши будут трястись от страха.

Алексей смотрел на мать. Её теперешнее поведение ничем и не отличалось от обычного. Но сейчас ему было стыдно, что у него такая мать. Стыдно перед Лукерьей и Таисьей, и он понял, что единственный выход — это уйти.

— Собирай мать, — скомандовал дочке Алексей. Мы уходим отсюда.

Девочка вошла в дом, сердце бешено стучало.

«Куда же идти? Маменька совсем ещё слаба», — думала она.

Лукерья подошла к Таисье и спросила:

— Мама, Бобриха выгоняет нас, нужно уходить сейчас. Ты сможешь?

— Смогу, — взволнованно ответила Таисья, — а если не дойду, то значит такая судьба у меня.

Она поднялась с лавки и, прихрамывая, пошла к двери в сопровождении Лукерьи.

— О, так Таисья уже ходит! Чудеса какие! А ноги — это не глаза, тут дар особый нужен, — проговорила Бобриха.

— Зря я пришла к тебе в гости, старая ведьма, — ответила Таисья. — Будешь гореть в аду!

— Буду, буду, и вас с собой позову, — произнесла Бобриха и опять громко рассмеялась.

Ведьма смотрела вслед уходящим сыну, Таисии и Лукерье.

Сын и внучка вели Таисью под руки. Дорога предстояла долгая. Как преодолеть путь в 50 вёрст по лесу с незрячей женщиной Алексей не мог и представить.

Глава 12. Обрыв

Устине не спалось. Она ворочалась, было очень страшно.

«Как встретит их Бобриха, муж? Как оправдаться в совершённом поступке? Сможет ли она самостоятельно с Васенькой добраться домой?» — эти и другие мысли не давали покоя Устине.

Рядом с ней посапывал Васенька. Устина прижала его к себе, прошептала:

— Сыночек мой, был бы ты здоров. Ни на минуту не задумывалась бы о возвращении. Бежала бы с Петенькой дальше, куда глаза глядят. А может попробовать? Может Боженька поможет и простит меня грешную, мужа своего единственного Андрюшеньку не по своей воле оставившую. Покаяться бы в церкви, замолить свои грехи. Сколько же еще предстоит мне трудностей? Подскажи, Господи, подскажи, как быть мне, грешнице?

Устина крестилась, читала молитвы и задремала только к утру. С рассветом разбудил её Пётр.

— Вам пора, — сказал он сухо. — Не передумала возвращаться?

— Не передумала. Не смогу я в никуда. Сам знаешь, Васенька не выдержит, — вздохнула Устина.

— Знаю, поэтому не уговариваю. Если сейчас не соберётесь, то до темноты домой не прибудете.

— А как же ты, сынок?

— А я тут останусь. Отца дождусь. Только не говори ему при встрече, что мы были в его доме. Сам всё узнает, когда вернётся.

Устина вздохнула.

— Сложно мне будет, Петенька, допрашивать же станут.

— А ты попробуй промолчать, — повышая голос, сказал Пётр, — мне ещё слёз не хватало. Буди Василия, я пойду лошадь готовить.

Устина прикоснулась губами ко лбу Васеньки. Слегка потормошила его за плечо.

— Вставай, сынок, пора!

Васенька только повернулся на другой бок и продолжил спать. Еле разбудила его мать.

Устина подошла к столу, где лежали осколки от разбитых вчера Василием именных чашечек. Ссыпала их в свой заплечный мешок. «Склею на досуге», — подумала она.

Вышли на улицу. Устине было тревожно. Васенька вёл себя неспокойно.

Посадили его на лошадь. Он мычал, вертел головой. Спрыгнул, схватил Петра за рукав. Долго не хотел отпускать, пока старший брат силой не освободился.

Пётр помог матери взобраться на лошадь, заново посадил Васю и сказал:

— Прощайте! Даст Бог, увидимся! — махнул рукой и, не оборачиваясь, зашел в дом.

— Храни тебя Господь, сынок! — Устина плакала.

Оборачивалась до тех пор, пока дом не скрылся из виду.

Вокруг шумел лес, воздух был влажным, словно прошёл дождь. Казалось, что лес плачет вместе с Устиной.

Заросли кустарников вдоль тропы иногда касались ног путников, гладили, будто жалели, просили успокоиться. Но от этого становилось зябко. Прохлада пробиралась под одежду, заставляла дрожать. Васенька, видимо, тоже замёрз. Он трясся от холода, было слышно, как стучат его зубы.

Лошадь шла неспешно. Чтобы согреться, Устина решила прибавить ход. Натянула поводья, лошадь задрала голову. Устина ударила её по бокам, наклонилась вперёд, и двигаться стали быстрее.

Проскакав примерно до обеда, остановились на отдых.

Устина вытащила из мешка сено, которое приготовил для поездки Пётр. Покормила лошадь.

Сами перекусили хлебом и яблоками.

Васенька по-прежнему бесновался. Убежал далеко. Устина кричала ему, искала, а он спрятался за деревом и не подавал никаких знаков. Потом просто вышел улыбаясь.

Мать злилась на него, ругала, а он только мычал в ответ и заливисто смеялся. Но обратно садиться на лошадь отказался.

Устина уговаривала Васеньку долго. Начала бояться, что потеряла много времени и скоро стемнеет. Высокие верхушки деревьев и так с трудом пропускали свет, а к вечеру вообще становилось темно.

Она боялась ночного леса больше, чем дневного. Был страх сбиться с пути. Да и ночевать было негде. Васенька наконец-то согласился, усадила его. Запрыгнула сама. Тронулись дальше.

Устине стало казаться, что они где-то сошли с маршрута. Тропа местами стала непроходимая. Приходилось объезжать встречавшиеся на пути препятствия.

«Заблудились», — гулко стучало сердце.

Какое-то время двигались быстро. Устина неистово била лошадь по бокам. Стемнело. Непроглядная ночь окутала лес.

Лошадь, видимо, устала, опускала голову, останавливалась, брыкалась. Но Устина не унималась, била и била её по бокам. Васенька громко мычал, пытался спрыгнуть, но мать не давала ему этого сделать. В какой-то момент лошадь сдвинусь с места, а потом остановилась, громко заржала.

Устина стеганула её кнутом, лошадь сделала шаг, нога подвернулась. И животное вместе с наездниками упало в обрыв.

«Мааааамаааа», — эхом отозвался в лесу детский голос.

Глава 13. Путь домой

Алексей, Таисья и Лукерья шли медленно. По пути к дому Алексея было несколько землянок, в которых Бобриха часто ночевала, там и решили остановиться на ночлег. Таисья держалась стойко, хотя было видно, что ей невыносимо тяжело. Больше всего путников тормозила Лукерья.

Она резко останавливалась и словно замирала. Что-то мелькало у неё перед глазами, но девочка не могла разглядеть видения. Камень был горячий. Сердце выскакивало из груди. Она пыталась сосредоточиться на том, что видит, но кроме еле уловимого контура лошади ничего больше не различала. Отец подгонял её, прикрикивал.

Поначалу Алексей предполагал, что даже таким медленным шагом они смогут добраться до первой землянки к вечеру. Но не сложилось. Решили остановиться. Алексей разжёг костёр. Настелили на землю лапник, им же и укрылись. Прижались друг к другу.

Ночь выдалась холодная, влажная. Лукерья не спала. Перед её глазами продолжала проноситься с диким ржаньем лошадь. Казалось, что это не видение, а на самом деле рядом с ними кто-то есть.

Выбралась из лапника, подошла к догорающему костру. Огляделась. Никого. Прошлась немного. Так и не смогла понять, к чему она всё это видела. Подложила дров в костёр, залезла под лапник. Уснула.

Всю ночь ей снились Устина и Васенька.

Они катались по небу в карете, запряжённой тремя белыми лошадьми. Смеялись, когда сталкивались с облаками. Васенька не мычал, а разговаривал с матерью человеческим голосом, рассказывал что-то с интересом, размахивал руками. А Устина улыбалась всё время. А потом наклонилась, взяла в руки какой-то свёрток. Развернула, а из него показался младенец с беленьким личиком.

Лукерья проснулась, вздрогнула. Она так хорошо запомнила младенца, что могла в точности описать черты его лица. Кого-то он ей напоминал.

Отца рядом не было. Таисья лежала с открытыми глазами.

— Доброе утро, доченька, — прошептала она. — Ты прости меня, что я так груба была с тобой. Знаешь же теперь, отчего всё так вышло.

— Да простила уже давно, Боженька не велит зло держать. А получается сейчас я на стороне тёмных сил? Как же я теперь в церковь пойду, мама?

— Пойдёшь и расскажешь всё. Батюшка даст совет. Не хочу я, чтобы ты как Бобриха стала. Плохо мне делается от одной только мысли.

— Мне же нужно зрение тебе вернуть, маменька!

— Неет, — покачала головой Таисья. — Господь забрал глаза за грехи, больше грешить не стану. Я поплатилась за всё. Жаль, что сына не повидала. Ну ничего, встретимся когда-нибудь на небесах, там все зрячие.

— Что ты, мамочка, у меня получится! Как же ты так будешь без глаз-то?

— Доченька, не нужно, я уже приняла это наказание. За всё нужно платить. Моя плата оказалась дорогой.

Лукерья расстроилась. Решила сегодня больше не затрагивать эту тему, а поговорить, когда доберутся до нормального жилища.

Алексей принёс охапку дров. Бросил их в костёр.

— Сейчас перекусим и пойдём дальше. Сегодня нужно добраться до землянки. Утренники становятся холодными, так и застудиться можно, — сказал он.

Съели по кусочку лепёшки, запили водой. Двинулись дальше. Земля была сыроватая, местами сосновые иглы скользили. Шли медленно, пытаясь сохранять равновесие. Таисья пару раз споткнулась, разодрала об сухую ветку коленку. Лукерья промыла рану водой. Промокнула низом юбки, которая была надета на мать.

Таисью, после того, как она пришла в себя окончательно, полностью облачили в Бобрихину одежду. Когда Алексей на пару шагов отставал, ему казалось, что впереди не Таисья, а его мать. Вздрагивал до мурашек.

Уж кого-кого, а Бобриху он видеть сейчас не хотел. Зол был на мать очень.

После того как Таисья пришла в себя и узнала всю историю, Алексей стал меньше с ней разговаривать. Редко перекидывались парой слов.

Он всё ждал, что Тая сама захочет поговорить о чувствах. Боялся только того, что не будет этого разговора, что зачерствела его любимая. Да он и в себе стал замечать, что уже не пылал сильной страстью, словно притупилось что-то внутри.

Об Устине и Петре старался не думать. Был уверен, что не убегут далеко и вернутся из-за Васи.

«С таким ребёнком не убежишь, — думал он. — Заклюют в деревнях и сёлах. Хлопот потом не оберёшься».

Закончился сосновый лес, начался дубовый. Идти по нему стали быстрее. Останавливались на отдых, но всё равно к землянке подошли засветло.

Алексей отодвинул от входа огромную корягу. Все трое спустились вниз. Внутри было сыро.

Усадили Таисью на лавку.

— Лукерья, — сказал отец, затопи печь, я скоро вернусь.

Алексей рыл эту землянку со служивыми солдатами, когда искали в лесу сбежавших каторжников. Возвращаться каждый раз в деревню было неудобно, нужно было прочёсывать лес. Вот так и появилась эта землянка и другие по всей округе. Алексей хорошо знал их расположение и поведал о них Бобрихе.

Так как мать любила шастать по лесу, земляные укрытия оказались отличным местом для отдыха и ночлега. Неподалёку текла речка. Местами её берега были обрывистыми. Один из служивых пошёл за водой и решил искупаться. Да так и не вернулся, поговаривали, что водовороты на речке сильные, все кто купаться желали, не возвращались. Осталась от солдата только форма на берегу. Отдали её Алексею, чтобы не особо выделялся среди остальных.

Алексей обошел землянку по периметру, кое-где подсыпал земли, притоптал. Пока шли сюда, он всё думал, как побыстрее добраться до его дома и придумал.

Решил, что оставит Таисью и дочку тут, а сам доберётся до ближайшей деревни, попробует найти коня.

Когда рассказал о своём решении Таисье, было видно, как та обрадовалась. А Лукерья, наоборот, встревожено восприняла предложение отца.

Лукерья очень боялась, что отец обманет их. Не доверяла ему. В голову лезли разные мысли. Оставаться в землянке с незрячей матерью в самом начале осени без запасов еды и без возможности вернуться в родной дом она не хотела.

— А может быть, лучше я пойду? Доберусь до людей, попрошу помощи, — предложила она.

— Нет, — твёрдо ответил Алексей, — меня многие знают и помогут с лошадью, а ты ещё заблудишься часом.

— Я хорошо в лесу ориентируюсь, — обиженно произнесла Лукерья.

— Не будем терять время на лишние разговоры. Тебе лучше остаться с матерью. Дня через три вернусь, может быть и позже. Если со мной что-нибудь случится и меня не будет больше десяти дней, то от этой землянки двигайтесь всё время на север, там мой дом.

Добираться придётся долго. Если не собьётесь с пути, то на опушке леса, до которой идти часа четыре, найдёте ещё одно укрытие. Оно расположено на юге в двадцати шагах от трёх сросшихся дубов.

Алексей обнял Таисью, поцеловал её в губы, но та резко отвела лицо в сторону.

— Не торопись, Алёша, — сказала она, — боль мою ты за всю оставшуюся жизнь не зацелуешь.

Мужчина отпустил Таисью и обиженно произнёс:

— То, что я делаю для вас сейчас, сполна искупит мою вину.

Таисья как-то истерично засмеялась.

— Для нас? Ты исковеркал всем жизнь и считаешь, что найдя лошадь, станешь святым? Не нужно пытаться оправдаться Алёша, не нужно пытаться стать заботливым. Нужно было быть таким с самого начала.

— Тая, если бы ты жила с такой матерью, как моя, я бы посмотрел на тебя!

— Так смотри на меня сейчас. Мой отец был не лучше Бобрихи. Продал меня старому деду, а потом и знать меня не захотел. А из-за тебя и остальные от меня отвернулись. Ты думаешь, я сейчас ради тебя тут нахожусь? Я могла бы уйти и сама, если бы не Лукерья. Страшно оставлять её одну в вашем ведьмином логове.

— Куда бы ты пошла, Тая! В лесу без глаз ты — еда волка или медведя.

— Так я это и заслужила! Не увидеть того, кто пришёл отправить тебя на тот свет легче, чем умереть от руки близкого человека, — произнесла Таисья.

Алексей больше ничего не сказал, он молча постелил на лавку куски мешковины, потом подложил в печку дров и вышел из землянки. Решил заготовить побольше дров, чтобы их хватило, пока он будет отсутствовать.

Лукерья резко почувствовала себя неважно. Какие-то странные ощущения появились у неё внутри. Её вдруг закачало. Голова закружилась. Она завертелась как волчок, вскрикнула и упала.

— Доченька, Лушенька, что с тобой? — тревожным голосом произнесла Таисья.

Но девочка не ответила. Таисья встала с лавки, осторожно ступая по землянке и разводя руки в стороны, пыталась найти Лукерью. Нога упёрлась во что-то мягкое. Присела на корточки и ощупала дочку. Начала трясти её.

— Лушенька! Лушенька! Очнись.

Слёзы брызнули из глаз Таисьи.

— Алексей, — крикнула она громко.

Лукерья зашевелилась, закашляла. Она дышала так, словно за ней кто-то бежал.

Резко вскочила с пола. Закрыла лицо руками.

— Мама, — прошептала она, — мне очень страшно. Я увидела, как Устина и Васенька упали в обрыв. Мама, мамочка! Это же неправда? Они живы ведь, мамочка? Мама, пусть лучше этот мальчишка ещё раз меня укусит, но живёт. Что же это? Мааамааа…

Лукерья тряслась и заливалась слезами. В землянку вернулся Алексей. Выслушал Лукерью, встревожился.

— А Петра ты видела в своём сне? — спросил он дрожащим голосом.

— Нееет, — ответила дочка. — Не было там Петра. Мне вчера привиделась лошадь, а потом Устина с сыном в карете меж облаков. Видела еще, как старая скрюченная бабка заглядывала в обрыв. Глаза её помню жгучие, огненные. Она как-то бежала за мной во сне.

— Лукерья, ты думаешь, они на небесах? — тихо произнёс Алексей.

— Не знаю, больше я ничего не видела.

— Ложись спать, — Алексей взял дочку за руку и подвёл её к лавке. — Утро вечера мудренее.

Лукерья прилегла и мгновенно уснула.

Алексей присел рядом, закрыл лицо руками. Перед его глазами проносились моменты жизни с Устиной.

«Прости меня, Устина, — прошептал он. — Не хотел я этого. Береги там Васеньку».

Слёзы текли из его глаз. Начал жалеть о том, что сыну младшему уделял мало времени.

«Подлец ты, Алексей, — подумал он. — Права Таисья! Грехи мои ничем не смыть. Где же теперь Петра искать?»

Наутро Алексей попрощался с Таисьей, дочкой и ушёл.

Глава 14. Сокол

Бобриха наслаждалась одиночеством. Из домика, в котором жила Устина она вынесла все вещи и сожгла их.

— Вернётся неблагодарная, будет у меня ходить, в чём мать родила и спать на голой лавке. Удумала бежать. Я ей жизнь спасла. А она вот так со мной! Поплатится ещё, умолять будет о прощении. Делаешь, делаешь людям добро, а они злом расплачиваются. Думают, если я ведьма, то во мне души нет? А что же тогда вместо неё?

Бобриха потрогала себя за грудь, за плечи и продолжила:

— Я такая же, как и все. Несчастная женщина, которая сошла с ума в одиночестве. Ох, Мишенька! Скоро-скоро ты почувствуешь, как я люблю тебя. Будет наша встреча незабываемой.

Бобриха улыбалась и, пританцовывая, наводила порядок в своей избе.

Взбила перину на печке.

— Для тебя, Мишенька, взбиваю её каждый раз. Помню, как ты любил на перине нежиться, погружался в неё аки в реку. Смеялся. Видишь, я всё помню. Руки у тебя крепкие. Схватишь меня, притянешь к себе, и вместе мы на перине будем. Ох, уместиться бы! Я-то пополнела слегка, а ты, наверное, таким же остался. Рядышком нам хорошо будет. Тепло. Поглядишь, какие хоромы я тут отстроила. Всё сделала, как ты мечтал!

Ночью Бобрихе во сне явилась бабка Евдокия. Она была чернее тучи. Хмурая, резкая. Сказала ей: «В полнолуние жду тебя, приходи».

Бобриха пришла в землянку на три дня раньше. Натёрла стол, начертила новые круги. Всё не могла дождаться нужного часа.

Когда полная луна взошла на небе, Бобриха начала. Села за стол, обвела углём начерченные ранее круги, положила в центре тарелку.

— Зима-матушка, Весна-доченька, Лето-солнышко, Осень-полюшко. Жду Евдокию бабушку в гости к Зиме-матушке, — говорила ведьма и крутилась по часовой стрелке.

Лучины никак не хотели затухать. Бобриха повторяла и повторяла заклинание.

И вот стало темно, позади себя Бобриха ощутила чьё-то дыхание.

Быстро схватилась за тарелку.

— Кто тут? — произнесла она.

В ответ тишина. А дыхание всё близко и близко. Оглянулась. Устина.

Стоит перед ней, в чём мать родила, живот острый, как будто на сносях уже, и говорит:

— Что же ты, матушка, одежду мою сожгла? Холодно мне, родимая. Дай хотя бы свою накидку, прикроюсь.

Устина потянула руку к свекрови. Бобриха вскочила, спросила у невестки:

— Ты как сюда попала?

— Так ты же сама позвала, вот я и пришла.

— Голос у тебя странный, — испуганно сказала ведьма.

— Так голос у меня Божественный, — ответила Устина и показала указательным пальцем на потолок.

— Чур, меня, — прошептала Бобриха.

Устина тотчас исчезла.

Бобриха отдышалась, опять зажгла лучины.

Села за стол, проговорила:

— Зима-матушка, Весна-доченька, Лето-солнышко, Осень-полюшко. Жду Евдокию бабушку в гости к Зиме-матушке.

Лучины потухли, затрещало вокруг, зашумело, ветер засвистел над головой. Появилось свечение, разделилось в углу на две точки.

Стали появляться лица живых: Алексей, Пётр, Таисья, Лукерья.

— Где же Устина с Васькой? — подумала Бобриха, не понимая, что происходит.

Начала вращать телом ещё сильнее, крепче схватилась за тарелку.

Почудились ушедшие на небеса: бабка, мать, Михаил, а с ними рядом Устина, Васенька.

Бобриху затрясло. Она закрыла глаза, открыла. Опять перед ней: бабка Евдокия, мать, Михаил, Устина, Васенька…

— Ты тут, Евдокия? — спросила она, тяжело дыша.

— Тут, — громкий шёпот отозвался за спиной.

— Зачем звала? — спросила Бобриха.

— Звала сказать, что нет больше надежды на возвращение Михаила. Не вышло ничего. Или смирись, или ищи других братьев.

— Что ты говоришь такое? — громко крикнула Бобриха и встала на ноги.

Но почувствовала, что ей на плечи опустились чьи-то руки, как бы требуя присесть обратно.

Она вернулась на своё место.

— Устина твоя теперь на небесах, и внук тоже. Они больше не подходят для нашего замысла. Не всё можно контролировать колдовством, Пелагея. Ох, не всё. Жизнь Устины оказалась короче, чем мы ожидали, — прошептала Евдокия.

Бобриха схватила себя за волосы, начала вырывать их клоками, кричала так, словно её разрывают на куски.

Сколько прошло времени неизвестно. Бобриха очнулась и почувствовала, что дрожит. В землянке было очень холодно. В своих сжатых ладонях увидела клочки волос. Поднялась на ноги с трудом.

Посмотрела на стол, с него исчезли нарисованные круги. Тарелка лежала на полу расколотая. Сильнейшее чувство голода скручивало живот.

Бобриха согнулась пополам. Попыталась выпрямиться, но не смогла. Еле-еле дошла до кувшина, заткнутого деревянной пробкой.

Дотянулась до него рукой, скинула его с полки на пол. Присела рядом и не смогла сразу вытащить пробку. Тянула за неё, но сил совершенно не было. Кое-как получилось. Из кувшина на пол высыпались хлебные сухари. Схватила скрюченными пальцами, отправила в рот. Легла на пол. Лежала долго, смотря в потолок и рассасывая сухарь.

Когда немного окрепла, растопила печь, согрелась.

То, что возвращение Михаила откладывается на неопределённый срок, злило её. Сколько всего она передумала, сколько запланировала! А всё псу под хвост.

— Ну ничего, Бобриху не так просто извести, — сказала она. — Я и без этих детей Мишеньку верну. Заберу его силой.

Бобриха взяла уголёк, опять начертила круги. Внутренний голос отговаривал её от повторного вызова духов, но ведьма, словно одержимая, уже шептала заклинание: «Зима-матушка… Жду Михаила-сокола в гости к Зиме-матушке». Перед глазами мелькали разные люди, она их не знала, но пыталась разглядеть среди них своего Мишеньку. И он появился в виде сокола с человеческим лицом.

— Мишенька, — сказала она ему ласково, пойдём домой, всё там для тебя приготовила.

Птица взмахнула крыльями, села ей на плечо. Бобриха обрадовалась.

— Чему радуешься? — услышала она голос мужа.

— Тебе радуюсь, сокол мой ясный, — ответила Бобриха, погладила птицу и продолжила: — Я тебя и как птицу любить готова, лишь бы ты на меня глазами своими смотрел ненаглядными. Истосковалась я, Мишенька!

— Приходил я к тебе в прошлый раз, звал с собой, а ты не захотела, а теперь ты мне не нужна! Растревожила мою душу зря.

— Мишенька, — прошептала Бобриха со слезами на глазах, — я же к тебе со всей душой, жду сколько лет!

— Уходи, Пелагеюшка, не ищиии меняяя боооольше, — протяжным голосом ответил дух Михаила.

— Без тебя никуда не пойду, — запротестовала Бобриха.

И вдруг птица взлетела, закружилась над головой Бобрихи. А потом сокол подлетел близко к голове и клюнул Бобриху в затылок.

Ведьма начала отмахиваться, но птица атаковала с новой силой. И тогда Бобриха выбежала из землянки. А сокол, оказавшись на воле, взлетел высоко и скрылся в облаках.

Бобриха бежала по лесу в сторону своего дома. Спотыкалась, вставала и бежала опять.

Глава 15. Жизнь в лесу

Алексей вернулся в землянку через пять дней. Он прибыл туда с одним деревенским мужиком. Оба были на лошадях.

Таисья и Лукерья очень удивились тому, что Алексей сдержал своё слово.

Собрались. Уже к вечеру были около дома.

Алексей спешился с коня, помог Таисье. Вошёл в избу, ахнул от увиденного: бо́льшая часть горшков и кувшинов была разбита. Осколки собраны горкой на полу.

«Пётр был здесь вместе с Устиной и Васенькой», — подумал Алексей, увидев на лавке пояс от платья жены.

Осмотрелся, заметил на столе чашечки с изображением своим и Петра. Бросился к печке, вытащил из-за неё коробочку, открыл. В ней лежали чашечки с лицами Таисьи и Лукерьи. Вернулся к столу, пересмотрел всю оставшуюся посуду, порылся в осколках, не нашёл то, что искал. Посуда с изображением жены и младшего сына исчезла бесследно.

Алексей выбежал из дома, крикнул громко:

— Устииинааа, Пееетяяяя, вы где?

Только эхо услышал в ответ.

В это время Лукерья вела незрячую мать в дом под руку. Деревенский мужик кормил лошадей. Он должен был остаться на ночь, а утром отбыть в свою деревню. Иван, так звали мужика, услышав, как Алексей зовёт Петра, сказал:

— Неделю назад сосед ходил на охоту, сидел в засаде. Чуть не пристрелил мальчонку лет тринадцати на коне, вовремя опомнился. Не твой ли это был сын?

— Скорее всего мой, — грустно ответил Алексей. — А сын был один? Может быть, видел он и жену мою, и сына младшего?

— Говорил про одного, а там кто его знает, — пожал плечами Иван.

«Неужели Пётр Устину погубил? — пронеслось в голове у Алексея. — Не мог, он не мог. А если и смог, то сбежал, чтобы не нашли, не обвинили. Не верю, что Пётр на мать руку поднял!»

Все эти вопросы остались без ответа на долгие годы.

Уже две недели Таисья и Лукерья жили в доме Алексея. Хозяин почти всегда отсутствовал, он ездил по деревням и сёлам, спрашивал, не видел ли кто его семью. Поиски не дали результата.

В полнолуние, когда Бобриха вызывала духов, Лукерье приснился странный сон.

Гуляла она по лесу, собирала сосновый лапник для подушек и вдруг увидела впереди фигуру обнажённой женщины. Заинтересовалась, подошла поближе, тронула женщину за плечо. Та обернулась. Устина. Лукерья одёрнула руку, сняла с себя жилет, накинула родной матери на плечи.

Устина смотрела на дочь светлыми, счастливыми глазами.

— Хорошо мне тут, доченька! Васенька, смотри, бегает за бабочками, — сказала она.

Лукерья оглянулась. Увидела брата. Он подбежал ближе, улыбнулся.

— Здравствуй, Алёнушка, — произнёс он, — рано ты к нам пришла. Не ждали мы тебя. Не задерживайся тут, скоро гром грянет, дорогу домой не найдёшь.

А Устина, наоборот, уговаривала:

— Алёнушка, оставайся, смотри, как тут хорошо!

— Уходи, уходи, а не то опять укушуууу, — свирепея, прошептал брат.

И вдруг в этот момент Васенька превратился в злобную старуху с горящими глазами.

Лукерья побежала, боясь оглянуться. Остановилась отдышаться, обернулась. Никого. Почти подошла к дому и увидела Бобриху. Та стояла с длинной палкой, постаревшая, глазницы пустые. Вдруг она замахнулась этой палкой, ударила внучку.

Лукерья проснулась. Задрожала от страха. Пощупала голову. Поняла, что приснился сон.

Встала с кровати, посмотрела в окно. Полная луна освещала лес. Девочка остановила свой взгляд на светиле, и ей показалось, что смотрит она не на луну, а в глаза Устине. Оглянулась.

Показалось, что стоит она в центре большой светлой комнаты. А рядом с ней маленькая соломенная люлька. Заглянула туда, а в ней как будто Васенька лежит, маленький такой, улыбчивый. Люльку покачивает Устина и нежным голосом поёт:

А потом всё исчезло. Луна спряталась за тучи, стало темно.

Больше в эту ночь Лукерья не уснула, а песня звучала и звучала в голове.

Таисья каждое утро спрашивала у дочки, какие сны та видела. Но Лукерья не рассказывала.

Не хотела расстраивать мать.

Отношения Алексея и Таисьи немного улучшились. Иногда ночью Лукерья слышала, как отец и мать разговаривают шёпотом. Таисья стала более спокойной, уравновешенной. Втайне от неё дочка занималась восстановлением зрения. Готовила травы, подсыпала ей в еду. Пару раз Таисья говорила, что как будто видит всё расплывчато, но потом зрение опять исчезало.

Лукерья верила, что у неё получится помочь матери, но для полного выздоровления было необходимо и желание самой Таисьи, но та отказывалась.

Глава 16. Заслуженное гостеприимство

Бобриха добралась до своего дома глубокой ночью. Еле хватило сил войти, упала на пол и потеряла сознание.

Когда очнулась, не сразу поняла, жива она или нет. Перед глазами мелькали белые облака, летали птицы. От вида птиц она задрожала, подняла руки вверх, замотала головой, словно боясь, что птицы нападут на неё. Зажмурилась.

А когда открыла глаза, то увидела знакомый потолок своей избы. Рассмеялась громко. Встала, осмотрелась. Ничего не изменилось с того времени, как она ушла отсюда.

С того дня Бобриха начала резко стареть. Она с горечью замечала, как покрываются морщинами её руки, как сильно постарело лицо. Ноги стали подкашиваться. Спина ссутулилась. Смотрела на себя в зеркало и ужасалась.

Часто она думала об Алексее. И решила навестить его.

Шла по лесу несколько дней, останавливаясь на ночлег в землянках. Иногда ей мерещился сокол, и тогда она брала в руки палку и размахивала ею вокруг себя.

Когда добралась до избы сына, вздохнула с облегчением.

«Ну хотя бы разок посмотрю, как устроился мой Алёша», — подумала она.

Увидев во дворе старушку, Лукерья поначалу испугалась.

— Что, не узнаёшь, — пробормотала Бобриха. — Быстро вы меня забыли.

— Бабушка, это ты? — недоверчиво спросила девочка.

— Лукерья, с кем ты разговариваешь? — Алексей вышел на порог и заметил старуху.

— Здравствуй, сынок, — произнесла Бобриха.

— Мама? — удивлённо спросил Алексей.

Он подошёл к ней, заглянул в глаза. Обошёл её вокруг.

— Что с тобой стало, маменька?

— Старость пришла, не видишь что ли? Так и будешь меня держать на улице?

Алексей пожал плечами и произнёс:

— Ну заходи, раз пришла.

Бобриха медленно побрела в сторону дома. Вошла в избу. Увидела Таисью, кивнула ей и сказала:

— Приветствую тебя, хозяйка.

Таисья вздрогнула от знакомого голоса. Завертела головой.

— Тая, — Алексей подошёл к ней, — Бобриха в гости к нам пришла.

— С чем пожаловала? — спросила у Бобрихи Таисья.

— По сыну соскучилась, да и по внукам тоже. Их же у меня теперь двое осталось.

Алексей подскочил к матери, схватил её за плечи, затряс:

— Говори, твоих рук дело? Ты Устину и Васеньку сгубила? Где Петра прячешь, ведьма старая?

Алексей так сильно тряс старуху, что та стала кашлять. Отпустил её, выдохнул.

— Говори, куда дела мою жену и детей? — повторил Алексей.

Бобриха откашлялась и произнесла:

— Э, как ты заговорил, жену ему подавай. Нет у тебя больше жены. Сгинула она вместе с Васькой и сыном в утробе.

— Что? — переспросил Алексей. — С каким сыном?

— Беременна она была. К весне должна была разродиться.

Алексей схватился за голову и заревел как медведь.

Этот страшный рёв наполнил избу и, казалось, вырвался из неё. Птицы в лесу смолкли, а другие звери попрятались кто куда.

Лукерья сидела рядом с Таисьей и не могла унять дрожь. Она взяла мать за руку, сжала её ладонь крепко.

Когда Алексей успокоился, Бобриха продолжила:

— Непричастна я к этому, Алёша! Не вини меня. Расскажу всё, как было.

Бобриха села на лавку и начала рассказывать.

Поведала обо всём: и о том, как погубила первого внука, и о том, почему Васенька онемел. Рассказала, для чего всё это делала.

— С отцом твоим хотела встретиться, — жалобно повествовала Бобриха. — Я всю жизнь ждала, а когда узнала, что вернуть его можно, так рассудок помутнел. Не хотела я детей твоих губить, но ты бы и сам был отцу рад. Благодарил бы меня. Хотя толку тебе от этих детей, всё равно Устина была тебе не люба. А я встретилась бы с Мишенькой и зажила наконец-то счастливо.

Лукерья сразу вспомнила свой сон про Устину, Васеньку и младенца. Ей стало невыносимо жаль и родную мать, и безумного Васеньку.

«Так вот откуда был во сне это младенец, а похож он на отца немного, как я сразу не догадалась! Какая Бобриха всё же страшная ведьма! — подумала Лукерья. — А я ещё хотела быть на неё похожей! Прости меня, Господи, за такое желание!» И перекрестилась.

Алексей слушал мать и ужасался. Какой страшной женщиной оказалась та, которая его родила.

Когда Бобриха закончила говорить, Лукерья заметила, что на окне со стороны улицы сидит сокол. Страх окутал её. Камень начал обжигать грудь. Девочка вытащила его и разместила поверх одежды. Сокол тут же улетел, а Бобриха уставилась на камень.

Таисья слушала внимательно. Она давно догадывалась, что от Бобрихи можно ожидать чего угодно. А вот Устину ей было по-настоящему жаль.

«Бедная Устина, — думала она, — счастья и не видела совсем. А я? Разве я счастливой была? А дети? Сколько же зла скопилось в одном человеке. Всех загубила».

У Таисьи возникло сильное желание увидеть, какой стала Бобриха. Посмотреть в глаза и сжечь её взглядом. Но она понимала, что это невозможно. Смирилась, поймала себя на мысли, что негоже зла человеку желать, пусть даже такому. Защемило в сердце, потекли слёзы, обжигая лицо. Подумала о Петеньке.

— Слава Богу, жив сынок, чувствую это сердцем, — тихо прошептала Таисья. — Хорошо, что он сбежал, на стороне ему будет лучше, чем здесь.

Бобриха спустилась на пол и встала на колени перед сыном:

— Прости меня, Алёшенька, я уже искупила свою вину. Наказана я сильно. Кожа моя молодая превратилась в жабью. Позволь мне до смерти пожить у тебя. Могу даже Богу твоему поклясться, что никого не трону.

Она схватила сына за ноги, начала целовать их.

— Я убью тебя, ведьма, — крикнул он и оттолкнул Бобриху от себя.

Та упала на пол. Опять закашлялась. Алексей схватил кочергу. Замахнулся. Но резко остановился.

Бобриха смотрела на него глазами полными слёз.

— Живи, ведьма, — произнёс он. Не хочу брать грех на душу. Будешь жить в сарае, как Устина моя жила.

Бобриха как-то сразу оправилась, села опять на лавку, голос осмелел:

— Пока была жива — не ценил, как сгинула, так полюбил? — сказала она сыну язвительно.

Алексей опять замахнулся.

— Молчу, молчу… — прошептала Бобриха, уворачиваясь от кочерги.

Алексей схватил мать за руку и вывел её из дома, отвел в небольшое деревянное строение. Там он хранил сено. Принёс туда лавку и грубо сказал:

— Сиди и не высовывайся. Увижу, что шастаешь по двору, выгоню!

— Хорошо, хорошо, сынок, — закивала Бобриха, а когда Алексей вышел, ехидно улыбнулась и произнесла: — Говорила я вам, что помнить меня будете всю жизнь. Помнить и дрожать.

И расхохоталась.

Поначалу Бобриха вела себя тихо. Ближе к зиме стала жаловаться Алексею, что замерзает.

Но сын был непреклонен и в дом её не приглашал.

Дошло до того, что ведьма стала заходить в избу в отсутствие хозяина и грелась там.

Она пригрозила Таисье и Лукерье, что спалит дом, если они расскажут Алексею.

Бобриха заходила и молчала. Разговоры ни с Таисьей, ни с Лукерьей не заводила. А как только слышала, что вернулся сын, сразу выбегала за порог, садилась на него, сгибалась в три погибели и жалостливо просила пустить её в дом. Алексей провожал мать обратно в сарай и велел сидеть там.

Бобриха зарывалась в сено и грелась в нём.

Каждое утро Алексей вставал пораньше, садился на коня и скакал в лес, что он там делал, никто не знал. У знакомого деревенского мужика Ивана он поменял свой гончарный круг на коня. Отдавал круг с болью в сердце, но другого выхода у него не было. Без лошади стало сложно.

Так прошла зима. Лукерья всю зиму пыталась научиться работать с камнем, но он зачастую вообще молчал и даже не помогал определять, какие травы опасны, а какие нет. Ей часто снилась Устина. Она пела разные песни, рассказывала истории, которые Лукерья наутро забывала.

Девочке стало нравиться, что во сне родная мать обращается к ней «Алёнушка». Но просить Таисью называть себя так, не стала.

Также Лукерья заметила, что как только камень молчит, в эту же ночь снится Устина.

Однажды вечером Алексей подозвал к себе дочь и сказал, что завтра она поедет с ним.

— А как же мама? Опасно оставлять её одну с Бобрихой, — спросила дочка.

— Мы ненадолго. Выедем пораньше, Бобриха не заметит, — успокоил её отец.

Но Алексей ошибался. Бобриха ночами почти не спала, она всё ждала, когда сын уедет, чтобы зайти в избу.

Когда увидела, что Алексей забрал с собой Лукерью, улыбнулась своим почти беззубым ртом, прошептала: «Сегодня, Мишенька, сегодня, миленький, встретимся».

Она накинула на себя старый кафтан сына и вышла из сарая, в котором жила.

В одну из ночей к Бобрихе явилась бабка и сказала, что камень вернёт ей былую молодость, как только окажется у неё в руках. Но из-за этого она лишится своей внучки.

— Заберёшь камень хитростью, прислонишь к груди, станешь молодой, и Михаил вернётся. Прямо при тебе из сокола в молодца превратится, — шептала бабка.

— Лукавишь ты, — ответила Бобриха бабке, — я уже не могу носить камень, он же погубить меня может. Хотя он мне покоя не даёт, манит и манит к себе.

Но бабка Евдокия так лестно уговаривала, что Бобриха согласилась.

— Как только камень окажется у тебя, Лукерья испустит дух. А ты дальше живи, как хочешь, — произнесла Евдокия.

Бобриха после этого сна пребывала в хорошем настроении. Надежда на то, что всё получится, согревала её. Ей даже стало казаться, что она уже молодеет, что морщины на глазах разглаживаются, и руки становятся гладкими, как были раньше. Руки и вправду стали выглядеть по-другому. Это впечатлило Бобриху, и она решила, что бабка дала ей верный совет.

Ведьма задумала спрятаться где-нибудь, а перед этим поджечь сарай, чтобы Алексей, вернувшись, стал думать, что она в том сарае сгорела.

Бобриха зашла к сыну в дом, взяла огниво.

— Опять пришла? — спросила Таисья.

— Пришла, а тебе-то что? — ответила Бобриха. — Сидишь тут холёная в доме моего сына, а мать на морозе держишь. Хотя бы словечко за меня замолвила. Кости мои уже льдом покрыты, еле двигаюсь, зуб на зуб не попадает.

— Ты меня не разжалобишь, — ответила Таисья. — Скажи спасибо, что Алёша не знает, что ты тут шастаешь, когда его дома нет.

— Так это не я должна говорить тебе спасибо, — проскрипела Бобриха старческим голосом, — а ты мне за то, что до сих пор у тебя есть крыша над головой. Я ведь и поджечь могу. Мне не привыкать. Видела бы ты, как горел дом твоего мужа! А здесь поинтереснее будет. Лес кругом. Вот я согреюсь тогда. А ты безглазая даже не увидишь, куда бежать.

— Тьфу на тебя, ведьма, — выругалась Таисья. — Когда же ты сгинешь со света белого?

— Уж попозже чем ты, я буду жить вечно! — ответила Бобриха и, хихикнув, продолжила: — А вот ты недолго землю топтать будешь.

— Сгинь! — громко крикнула Таисья.

Бобриха вышла из дома и направилась в свой сарай.

Глава 17. Странный дед

Алексей всю дорогу молчал. Остановил коня на опушке. Спрыгнул и помог Лукерье.

— Слушай меня внимательно, — сказал он дочке строго, — я тебе сейчас кое-что покажу, но мать не должна об этом знать. Ей ни к чему. Это будет наша тайна, потому что касается она только тебя и меня. Бобрихе тоже об этом не говори.

— Хорошо, — согласилась Лукерья.

Она осмотрелась. Место незнакомое. Неподалёку было слышно, как трескается и шумит на речке лёд. Повсюду бежали ручьи. Весна вступала в свои права. Вдруг она увидела на дубовой ветке сокола. Поначалу ей показалось, что он с человеческой головой, а когда присмотрелась, голова оказалась всё-таки птичьей, и не сокол это вовсе, а сойка.

Вздрогнула от видения, почувствовала что-то неладное, но отцу не сказала.

Прошли опушку, углубились немного в лес.

— Пришли, — сказал Алексей и снял шапку.

Перед глазами Лукерьи появилась могилка с двумя крестами.

— Здесь похоронены Устина и Васенька, — произнёс Алексей. Припал на колени и заплакал.

Лукерья не сразу сообразила, а потом тихо спросила:

— Как ты их нашёл?

— После того как Бобриха рассказала, что Устина погибла, я понял, что это правда. Если бы я поверил изначально тебе и сразу после твоего видения пошёл их искать, то возможно они были бы еще живы. Ведь ты первая об этом сказала тогда в землянке. Но я сомневался в твоих способностях и потерял семью. Ты говорила про обрыв, и я примерно знал, где это находится. Туда и пошёл искать. Нашёл. Предал их земле. Не спрашивай о них ничего, всё было как во сне.

Я теперь каждый день сюда прихожу. Разговариваю с ними. И знаешь, я слышу их голоса. Васенька беседует со мной часто. Голосок у него приятный, тоненький, и не похоже, что мальчик со мной разговаривает.

А Устина говорит, что зла на меня не держит. Просит, чтобы не винил себя, а лучше тебя берёг. Хорошо мне тут, доченька. Спокойно. Я вот думаю построить тут домик небольшой, да переселиться к ним поближе. Дорого мне это место теперь. А вчера Устина попросила, чтобы я с тобой пришёл. Вот мы и тут.

Лукерья молча слушала Алексея и смотрела на могилку. Она встала на колени рядом с отцом, перекрестилась.

— Доброго здоровьечка! — услышали они за спиной мужской голос.

Алексей вскочил на ноги, схватился за ружьё.

Перед ними стоят старый дед с длинным посохом.

— Э, ты не резвись так, молодец, — произнёс дед и поднял руки вверх. — Безоружный я.

Алексей опустил ружьё.

— Ну здравствуй, дед, — ответил Алексей.

— Здравствуйте, — кивнула Лукерья.

— Я смотрю, вы тут молитесь, — сказал незнакомец. — Что ж, полезно это. Только грехи-то одними молитвами не смоешь, особенно ты! — дед ткнул палкой прямо в грудь Алексею.

Алексей пошатнулся и произнёс:

— Учить меня собрался? Иди куда шёл, я сам разберусь.

— Если бы мог сам разобраться, не ходил бы сюда. Хватит уже греть старую змеюку на груди. Становись мужиком! Ты же молодой, сильный! Не приходи сюда больше, душу Устине не тревожь. Уже на том свете ей покоя не даёшь!

— Она сама зовёт, — прошептал Алексей. — Откуда ты знаешь, как её зовут?

— Не зовёт она тебя, это ты сам придумал, поскольку вину свою чувствуешь, оправдываешь себя. Я вас всех тут знаю. И мне от вас покоя нет. Не приходи сюда больше! Лучше дочку береги, — дед кивнул в сторону Лукерьи.

Подумал немного и продолжил:

— Всех птиц, которые перед конём упадут, клади в мешок, вези домой. Как плохо дочке станет, вывали на неё из мешка всех этих птиц.

Алексей удивлённо смотрел на старика.

— В своём ли ты уме, старче?

Но дед исчез, словно его и не было.

Пока Алексей приходил в себя от неожиданной встречи, Лукерья раздумывала над словами старика. Она не понимала, с чего вдруг ей должно стать плохо и зачем вываливать на неё птиц. Представила эту картину, и ей стало не по себе, даже затошнило.

— Что ты чувствуешь? — спросил Алексей у дочери.

— Ничего особенного не ощущаю, — пожала Лукерья плечами. — Как только мы сюда приехали, мне показалось, что я видела сокола с человеческим лицом.

— Где видела? — воскликнул отец. — Почему мне ничего не сказала?

— Я подумала, что мне показалось, — виновато произнесла Лукерья. — Папенька, нам нужно…

— Не говори глупости, — перебил её Алексей. — Пора возвращаться. А то этот сумасшедший дед вернётся опять, и тогда в пути придётся не только дохлых птиц собирать, но и медведей, и лосей.

— А если даже и так, — сказала Лукерья, — он предупредил о чём-то важном, а ты, папенька, опять не веришь.

Алексей перекрестился, наклонился низко, коснулся холмиков и произнёс:

— Прощай Устина, прощай Васенька! Нельзя мне больше к вам.

Отвернулся и пошёл к лошади.

Лукерья задержалась. Встала опять на колени, прошептала:

— Помоги мне, матушка! Подскажи, как победить Бобриху?

— Иди туда, куда позову, — отозвалось у неё в голове голосом Устины.

— Лукерья, — позвал её Алексей, — ты где? Нам пора.

Девочка поднялась с колен и опять увидела старика. Он выглядывал из-за дерева. От страха у Лукерьи затряслись ноги, и она побежала на зов отца.

Глава 18. Последний шанс

Бобриха зашла в сарайчик. Подожгла небольшую кучку соломы, от кучки просыпала сеном дорожку до большого стога. Вышла со двора, посмотрела на дом сына и сказала:

— Прощайте, дети мои! Не обессудьте! Коли до дома огонь дойдёт, то не вините меня. Поделом вам будет. А я вот прямо сейчас каюсь за это на всякий случай. Можете потом и мой дом занять. Я решила туда не возвращаться. Мне с Мишенькой везде хорошо будет.

Хихикнула, отвернулась и пошла вглубь леса. Остановилась. Прислонилась к дубу, прошептала:

— Евдокия, что делать-то дальше? Как заманить сюда девчонку?

Вдруг она увидела сокола, тот летал над её головой и приближался с каждым разом всё ближе и ближе. Бобриха стала бояться, что птица опять клюнет в голову, и испуганно попятилась обратно к дому сына. Но сокол покружился над ней и улетел.

Перепугалась Бобриха. Подошла опять к стволу, прислонила ухо к нему, позвала мысленно бабку. Тишина.

Решила спрятаться за деревом и наблюдать за домом сына. Сарай ещё не дымился.

— Успеть бы, сделать всё сегодня, — прошептала она. — Главное, заманить девчонку поближе к себе, ударить её, забрать быстро камень, и тогда встречи с Мишенькой не миновать.

Бобриха от предвкушения потирала руки и улыбалась своим почти беззубым ртом.

Глава 19. Птицы в мешке

По пути домой птицы, и правда, падали перед лошадью. Алексей нехотя складывал их в мешок. На одном участке их было так много, что он просто вёл лошадь под уздцы и собирал. Птицы были разные: жаворонки, ласточки, синицы, сойки. Лукерья всю дорогу заливалась горькими слезами. Одна из птичек сначала упала, а когда Алексей поднял её, ожила. Выпорхнула из рук и взлетела высоко. Больше птиц на пути не было. Стали двигать быстрее.

Еще задолго до прибытия домой учуяли запах дыма. Испугались не на шутку. Алексей хлестанул коня кнутом, ускорились. Возле дома увидели, что догорает сарай. По двору бегала Таисья и хваталась руками за голову, спотыкалась, падала, вставала и кричала во всё горло:

— Алёша, Алёша, где же ты? Алёшаааааа…

Алексей спешился, подбежал к Таисье, закричал:

— Где Бобриха?

— Неее знааююю, — взвыла испуганная женщина. — Алёша, где Лушенька?

Алексей оглянулся.

— Лукерья! — позвал он. — Иди сюда, мать зовёт!

Но девочка не откликнулась. Алексей подбежал к лошади. Посмотрел вокруг. Никого.

— Лукерья! — крикнул он.

Его затрясло. Он обежал вокруг дома, кричал во всё горло. Слышал, что и Таисья зовёт дочку.

Глава 20. Зов матери

Как только подъехали к дому на лошади, Алексей сразу побежал к Таисье. Лукерья спустилась и тоже собралась было войти во двор, но услышала голос Устины:

— Доченька, иди сюда, я тут.

Лукерья оглянулась. Словно одурманенная пошла на голос.

Отдалялась от дома, а в голове стала звучать песня из сна: «В лес наутро не ходи…»

Вздрогнула, подумала, что не утро же сейчас. Увидела, как между деревьями мелькает Устина, поворачивается, манит рукой, а потом рядом с Устиной появился уже знакомый дед. Сказал ей ласково:

— Вот и познакомились, внученька! Васеньку-то я уже знаю, а тебя сегодня только увидел.

Присаживайся с нами, погрейся у костра.

Лукерья увидела костёр. Возле него уже сидела Устина. Дед тоже устроился поудобнее.

— Алёнушка, — произнесла Устина ласково, — вот пора вам познакомиться, это отец мой. Встретились с ним на небесах, и не расстаёмся теперь. Хорошо мне тут, все любимые рядом. Тебя только не хватает. Но Васенька говорит, что рано тебе к нам. Я ему верю, он хороший, любит тебя. Ты зла на него не держи. Он давно искупил свою вину перед тобой. Садись скорее к нам. Холодно. Замёрзнешь.

— Я на отца твоего смотреть не могу, — произнёс дед. — Он Устинушке всю жизнь испоганил. А она боится сама ему сказать, чтобы не приходил больше, не травил душу. Простила она его. Так ему и передай. И сама больше туда не ходи. Место там плохое, печальное. Ты садись к нам, грейся.

Лукерья немного приблизилась к костру, но больше не смогла сделать ни шагу.

Она пыталась, но стало казаться, что и костёр, и сидящие родственники отдаляются от неё. А потом и совсем исчезли.

Стало очень холодно. Лукерья поёжилась.

Бобриха, как только увидела, что сын и внучка вернулись, встрепенулась. Приготовилась. Для неё оказалось большой удачей, что Лукерья сразу пошла в лес, ведьма за ней. Она не понимала, что внучка забыла в лесу, но ей это было на руку. Когда Лукерья остановилась, Бобриха затаилась и стала ждать.

Девочка огляделась. Начало смеркаться. Стала приходить в себя после дурманного состояния. Было ощущение, что какая-то пелена сошла с глаз, голова стала яснее. Попыталась сориентироваться. Пошла по лесу в сторону дома. Когда проходила мимо толстоствольного могучего дуба, споткнулась о выступающий корень. Почувствовала, как что-то тяжёлое упало на голову. Оглянулась, показалось, что мелькнула перед глазами Бобриха. От удара упала наземь.

Глава 21. Жгучий камень

Алексей отвёл Таисью в дом и велел ей ждать и не выходить на улицу. Таисья нервничала. Умоляла найти Лукерью.

— Плохо у меня с сердцем, Алёша, тревожно мне, — причитала она.

Алексей вышел со двора. Стал изучать следы. Они были хорошо заметны на подтаявшем снегу. Пошёл по ним. Увидел, как от другого дерева потянулась нить следов, и потом они соединились в одно направление. Он предполагал, что одни из них принадлежат дочке, а кому принадлежат вторые, он и представить не мог. Но чувствовал, что случилось неладное.

Вдруг над ним начал кружиться сокол. Подлетал близко, почти цеплялся за шапку. Алексей отмахивался, но сокол не отставал, а словно вёл его куда-то.

Под могучим дубом Алексей заметил дочь. Она лежала на земле с расстегнутым воротом, а рядом с ней лежала…

Алексей не поверил своим глазам. Рядом лежала Бобриха с прожжённой камнем грудью. Он резко бросился к дочке, взял её на руки. Сделал пару шагов и увидел, как рядом с Бобрихой упал сокол.

Алексей взял дочку на руки и понёс домой. Он то и дело слушал её сердце и от этого тревожился ещё больше, оно не билось.

«Всех птиц, которые перед конём упадут, клади в мешок, вези домой…», — звучало у него в голове.

Когда добрался до дома, положил дочку наземь, подстелив свой кафтан. Стащил с лошади мешок с птицами и дрожащими руками высыпал их на девочку. Сел рядом и завыл по-волчьи. То и дело смотрел на Лукерью и ждал.

Вдруг все птицы ожили и взлетели, закружились над Алексеем и Лукерьей, а потом превратились в стаю ворон. Карканье было таким громким, что Алексей закрыл уши руками. Казалось, вороны будут кружиться вечно. Эта чёрная стая обволакивала всё вокруг, касалась головы, рук. А потом взмыла в небо, и от неё не осталось и следа.

Лукерья очнулась, начала сильно кашлять. Открыла глаза. Посмотрела на отца безумными, ничего не понимающими глазами, потом спросила у него:

— Где я, папенька? Дышать тяжело… — и опять продолжила кашлять.

Алексей придвинулся к ней ближе, обнял крепко. Начал гладить по голове, и дочкины косы остались у него в руке. Лукерья облысела. Алексей отнёс её в избу.

Всю ночь у девочки был жар. Таисья молилась, ни на секунду не сомкнула глаз.

Только к утру жар прошёл. В ту ночь Алексей и Таисья поседели.

Пока Лукерья спала, Алексей пошёл туда, где вчера осталась Бобриха. А там её не оказалось. Ни сокола, ни Бобрихи. Обошёл вокруг всё, понимал, что не мог ошибиться. Искал долго. Вернулся обеспокоенный. Только дома осознал, что камень остался у Бобрихи.

Посоветовавшись с Таисьей, он решил проверить жилище матери и на следующий день отправился туда. На месте дома Бобрихи осталась только большая куча золы. Она была ещё тёплой, потрескивала. Уцелел только сарайчик, в котором жила Устина. Он подошёл к нему, приоткрыл дверь, а оттуда начали вылетать вороны. Алексей упал то ли от неожиданности, то ли от того, что птицы сбили его с ног.

Лежал на земле, пока все вороны не вылетели из сарая. Встал, заходить побоялся. Запрыгнул на коня и помчался домой.

Всю оставшуюся весну и лето Лукерья была слаба. Она еле ходила, часто кашляла. Таисья отпаивала её травами. Только ближе к осени у девочки начали расти волосы.

Ни Алексей, ни Таисья не спрашивали у дочки, что произошло в тот вечер в лесу. Не упоминали в разговорах ни Бобриху, ни камень. Да и она не затрагивала эту тему. Много времени проводила за ручной лепкой из глины. Алексей научил её делать посуду, обжигал готовые изделия в печи, а потом отвозил их на ярмарку.

Когда Лукерья полностью окрепла, рассказала, что тогда пошла в лес на зов Устины и встретилась там с ней и дедом. А потом и о том, что Бобриха её ударила, поведала. Алексей же рассказал, что своими глазами видел и мать, и сокола, упавшего рядом с ней, и о том, что не смог их найти на следующий день. Поведал и о чудесах с птицами. Лукерья слушала внимательно, но верила в это с трудом.

До этого дня никакие сны Лукерье не снились. А в ночь после разговора с Алексеем и Таисьей увидела во сне Васеньку. Он играл на полянке, рвал одуванчики и сдувал с них пушок. Лукерья подошла к нему и стала смотреть, как брат резвится в одуванчиковом облаке. На всякий случай она спрятала руки за спину, боясь, что братец опять укусит. Он оглянулся и произнёс:

— Ты свободна, Алёнушка! Мы с дедушкой избавили тебя от груза непосильного. Теперь ты будешь творить добро! Матушка хотела тебя с собой забрать, поэтому пришла к Бобрихе ночью в образе бабки Евдокии, наказала ей отобрать у тебя защитный камень силой, и тогда ты была бы уже рядом с нами.

А я-то знаю, что рано тебе к нам, что на земле ты ещё не всё выполнила. Рассказал дедушке о планах матушки, он тоже отговаривал её от этого. А потом решил помочь тебе остаться на земле. А заодно и ведьму наказать! Дедушка теперь твой хранитель! Живи, Алёнушка! Не забывай меня! Прощай! Увидимся нескоро!

Васенька растворился, словно его и не было на поляне.

Утром Лукерья рассказала о своём сне Таисье и отцу. Алексею всё равно было тревожно, он стал каким-то пугливым. На ночь запирал двери на все засовы, завёл собак для охраны двора. Когда одна из собак заболела, Алексей стал ощущать ещё больший страх.

Он был уверен, что мать следит за ним, и болезнь собаки — ещё одно тому подтверждение. Иногда ему мерещилась и сама Бобриха. На птиц он теперь смотрел с подозрением и стал их отстреливать. Вскоре в округе не стало слышно птичьего пения, лес замер и не издавал никаких звуков. Даже ветер не шевелил листву.

Стало неестественно тихо. Вместо утренних звуков природы Алексей и Лукерья слушали теперь пение Таисьи. Оказалось, что у неё красивый голос. Когда она пела, у Алексея по телу бегали мурашки.

Зрение к Таисье так и не вернулось. Она ходила с палочкой и со временем научилась ориентироваться и в доме, и во дворе.

Алексей жалел Таисью, но сильной страсти к ней больше не питал. Он тешил себя только тем, что их объединяет Лукерья и Пётр, о котором до сих пор не было никаких новостей.

Глава 22. Среди людей

В 1918 году Таисья с дочкой и Алексеем покинули своё лесное жилище. Лукерья уговорила их переселиться в деревню. Уехали в другую область, подальше от страшных воспоминаний.

Поселились в одном из заброшенных домов. Многие деревенские срубы были тогда пустыми: кого-то раскулачили, а кто-то бежал от Гражданской войны в поисках лучшей жизни.

Вскоре Алексей записался в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию и отбыл бороться с белогвардейцами.

В 1922 году Лукерья, будучи уже 23 летней девушкой, пошла в школу, открывшуюся в деревне сразу после окончания Гражданской войны.

На уроки ходила после работы в поле, в основном по вечерам. Научилась читать и писать. Учитель начальной школы, разглядев у Лукерьи тягу к знаниям, предложил учительствовать под его присмотром. В 1923 году она уже самостоятельно учила деревенских детей письму и чтению.

В чулане дома еще до отъезда Алексей нашёл прялку. Таисья стала прясть. Ей приносили на дом овечью шерсть, она обрабатывала и сдавала на нужды Красной Армии.

В январе 1923 года перед самым возвращением домой Алексей случайно встретил сына и сначала не узнал его. Это случилось на железнодорожном вокзале. Поезд, на котором должен был отбыть домой Алексей, задерживался. На вокзале было людно. Объявили другой состав, и ожидающие своего поезда пассажиры ринулись в вагоны. Вдруг один из молодых солдат оступился и упал рядом с сидевшим на лавке Алексеем.

Алексей подошёл, чтобы помочь. А боец уставился на него и молчит.

— Ушибся что ли сильно? — спросил у него Алексей. — Чего глаза выкатил?

А солдат смотрел так, словно насквозь сверлил взглядом.

— Отец, — произнёс он. — Не узнал? Я Петя.

Алексей уставился на парня. Сердце защемило, положил руку на левую часть груди, сжал кожу до боли.

— Пётр, — прошептал он еле слышно, — ты ли это?

— Я, папенька! Это я, Петя! — почти крикнул солдат.

Сначала отец и сын молча смотрели друг на друга. Алексей всё еще не мог поверить, что перед ним Пётр. Словно впился взглядом в его лицо, пытался найти знакомые черты, но никак не мог уловить сходство ни с собой, ни с Таисьей.

— Где ты был всё это время? — нарушил молчание Алексей.

Пётр вздохнул, произнёс:

— Расскажи сначала, как там матушка, Васенька, кто родился? Бабка как? Таисья прозрела? А Алёнушка? Замуж вышла?

Алексей покачал головой:

— Ничего не скажу, пока не ответишь на мой вопрос. Где ты, чёрт возьми, все эти годы пропадал?

Пётр молчал. Собирался с мыслями, думал с чего начать свой рассказ.

— Сбежать из дома я мечтал давно, а тут сложилось всё, как нужно. Видя, как мать мучается, живя с Бобрихой, я и ей предложил. А тут ещё ты свою Таисью привёл. Матушка долго не соглашалась, а потом решилась. Поначалу я верил, что у нас всё получится. Выпросил у тебя коня взамен на любезности с Таисьей.

Это был мой единственный шанс, и я им воспользовался. Уже в пути появились первые сложности. Оказалось, что матушка беременна. Ей было тяжело, мы постоянно останавливались. Васенька бесновался. Кое-как добрались до нашего дома. Я не собирался задерживаться там надолго. Думал переночевать и на следующий день продолжить путь. Куда мы точно бежим, я еще не знал.

Чтобы хоть как-то приободрить матушку, я показал ей чашечки с изображениями. Прости отец, я ослушался, и взял их без твоего разрешения. Они ей очень понравились. Вася тоже рассматривал с интересом, а потом показал жестами, что хочет взять в руки чашку со своим ликом. Я не разрешил, и тогда он со всей силы смахнул со стола посуду.

Полетели и горшки, и кувшины. Я разозлился, накричал на него. И тут матушка передумала ехать дальше. Начала говорить, что Васеньке нельзя среди людей, что нас не поймут, и мы не найдём себе место для жизни. Я, честно, был даже рад, что она отказалась. Отправил их утром домой. Мать сказала, что дорогу помнит. Я же пообещал остаться тут. Они отбыли рано утром.

Поначалу я наводил порядок, собрал все осколки. Разбитые чашечки матушки и Васеньки я не обнаружил, скорее всего, она забрала их с собой. А потом всё же решился бежать один. Когда выбрался из леса, встретил семью с двумя обозами. Спросил, куда путь держат. Они сказали, что переезжают в соседнюю волость.

Я придумал историю о том, что потерял своих родителей и мне некуда теперь идти. Они сжалились надо мной. Отец семейства со странным именем Аполлон сказал, что возьмёт меня с собой взамен на коня. Я согласился. Больше недели мы добирались до места назначения.

У Аполлона была жена Мария и две дочки. Старшая Елена потом стала моей женой. Я жил с ними довольно счастливо. Скажу честно, возможно обижу тебя этим, но я не скучал по родному дому. Даже не вспоминал всех вас. Мне было так хорошо! Дом, в котором мы поселились, принадлежал родителям Марии. Они умерли и оставили своей дочери наследство.

Я помогал Аполлону по хозяйству. У нас была огромная конюшня с породистыми жеребцами. Много времени я проводил там. А ещё я гордился тем, что живу среди людей.

Относились ко мне как к родному сыну. Когда мне исполнилось 18 лет, я попросил у Аполлона руки его дочери. Он согласился. Нас повенчали. Через год у нас родился сын Егор, а еще через год, в 1920 году Аполлон с женой и детьми решили эмигрировать в Константинополь.

Перед отъездом Аполлон отравил всех своих лошадей. Не хотел, чтобы они достались красноармейцам. Я рыдал, просил оставить лошадей живыми. Я уговаривал Елену остаться со мной. Сам я не захотел покидать страну. Отец жены предсказывал войну и разруху, объяснял мне, что нужно бежать именно сейчас, иначе будет поздно.

Елена так и не согласилась, уехала с родителями и забрала с собой ребёнка. После их отъезда я записался в Красную Армию. Аполлон обещал мне, что пришлёт весточку, когда они доберутся до места назначения. Но до сих пор тишина. Я не знаю, живы ли они.

Дом, в котором мы жили, почти полностью разрушен. Оттуда вынесли всё нажитое. Я теперь отправляюсь туда, попробую восстановить дом. Может быть, они передумают и вернутся.

Ну а теперь твоя очередь, отец.

Алексей выслушал сына.

Он был поражён тем, что Пётр за все эти годы не вспоминал о своих родных. Эти слова болью резанули по сердцу.

«Не дай Бог об этом узнает Таисья! Боже мой, получается, я воспитал бездушное существо. Он достойный внук Бобрихи», — думал Алексей.

Ему очень хотелось отвернуться и уйти подальше от этого солдатика, не прощаясь, не оборачиваясь. Дать ему понять, что он не нужен никому. Захотелось обидеть его, задеть за живое.

Но не смог. Пожалел. Прежде всего, пожалел себя.

Молчание затянулось. Смотрели друг на друга. Алексей не смог сдержать эмоций, и сын увидел, как слёзы-горошины покатились с отцовских глаз.

Алексей вытер глаза рукавом, произнёс нехотя:

— А мне и рассказывать тебе нечего. Зачем тебе знать о тех, кого ты не вспоминал 10 лет? Кажется, ты пропустил свой состав.

Громкий сигнал отходящего поезда заглушил всё вокруг.

Пётр набросился на отца, начал трясти его за плечи:

— Расскажи мне о них, папа, расскажи, прошу тебя! У меня кроме вас никого, может быть, и нет уже! Я готов на коленях ползать и перед Устиной, и перед Таисьей, только не молчи, не гони меня, отец!

— Раньше надо было думать! — крикнул Алексей. — Если бы ты не споткнулся возле меня, то и не вспомнил бы! Иди, куда шёл!

— Отец, можно я поеду с тобой? — успокоившись, спросил Пётр.

— Можно, — тяжело вздохнув, ответил Алексей, — только ты не увидишь всех. Устина и Васенька не добрались до дома, они погибли в пути. И в этом есть твоя вина. Ты бросил их.

Алексей поведал сыну обо всём, что произошло после его побега.

Пётр рыдал, катался по вокзальному полу, просил у отца прощения.

Возвращение домой отца и Петра запомнилось Лукерье на всю жизнь.

Когда Таисья услышала о том, что Пётр вернулся, она онемела. И теперь не могла ни увидеть сына, ни сказать ему ничего. Алексей винил и себя в этом. Думал о том, что нужно было подготовить Таю к этой встрече.

Лукерья не обрадовалась возвращению брата. Их отношения были натянутыми. Она обвиняла его и в том, что он угробил Таисью, и в том, что отпустил Устину одну. Не могла ему простить всё, что произошло после его побега. Так и жили, терпя друг друга.

А потом Лукерья стала думать о том, как сложилась их жизнь, если бы Петенька не сбегал с матерью.

Представила, как страдала бы Устина, если бы Бобриха забрала у неё родившегося ребёнка. И перестала винить Петра. С болью в сердце осознала, что Устина спаслась от злых умыслов Бобрихи. Даже попросила у брата прощения.

Таисьи не стало первым майским днём 1924 года, она не смогла оправиться после бронхита. В ту ночь, впервые за много лет Лукерье приснилась Бобриха.

Ведьма сидела в бочке и тянула руки вверх, а над ней парила Таисья. Глаза Бобрихи были полны мольбы. Потом кто-то в белых одеждах накрыл бочку крышкой, а Таисья улетела высоко-высоко.

После этого сна Бобриха больше не являлась Лукерье.

Вскоре Петенька уехал восстанавливать дом Аполлона. Но восстанавливать было нечего. На его месте шло строительство птицефабрики.

Пётр вернулся к отцу и сестре и до 1941 года трудился с отцом в гончарной артели. Лукерья работала учительницей в школе.

Глава 23. Родные места

Зимой 1941 года Лукерья решила съездить в деревню, из которой ей с матерью пришлось сбежать. Каждый день снилась Таисья и просила проведать дом. Пётр вызвался сопровождать сестру.

Когда шли по деревенской улице, встретили Настасью. Лукерья сразу узнала её, а Настя удивлённо хлопала глазами, пока не вспомнила. Прослезилась, когда услышала, что Таисья уже на небесах.

— А дома вашего нет уже на месте, — сказала Настя. — После того, как Таисью забрал незнакомый мне мужик, дом стоял заброшенный. Деревенские боялись его как огня. Много раз пытались поджечь, но не горел он. Вот те крест! Сколько ни пробовали подпалить, ничего не получалось.

Батюшку пригласили, он ходил долго, читал молитвы, а потом сам его и спалил. А дальше что ни строили на том месте, всё пожар разрушал. Решили, что проклятое оно, место это. Чистое поле там сейчас, трава не растёт, только ветер гуляет. Некоторые рассказывают, что Бобриху там встречают по ночам, сидит она на земле голой, а на плече у неё сокол.

Болтают многие, сочиняют. Что сочинять-то? Чай, Бобриха не вечная. Давно уже должна была сгинуть, сгореть от своей злости. Многие бросили свои дома ещё в революцию. А некоторые ушли, когда дети стали пропадать. Тут даже следователи ходили, опрашивали всех, по погребам и чуланам проверяли, вдруг кто детей прячет. Да всё без толку.

Детей мамки чуть ли не на привязи держат, да в школе дежурство устраивают. По очереди водят как коров на выпас. Страшно тут жить, жуть как. А вы, какими судьбами тут?

— В дом хотела попасть, — разочарованно произнесла Лукерья, — но не судьба.

— Вы сходите в сельсовет, отметьтесь, а то, как бы меня не заподозрили в чём. У нас тут с незнакомцами строго, — попросила Настя. — Я и проводить могу.

Вместе прошлись до сельсовета. Лукерья узнавала многие дома и людей на улице. Когда выходили из сельсовета, услышали с Петром, что Настя говорила жительнице:

— Ой, Маруся, кого я щас видела, ни за что не поверишь, Таисьину дочку. Приехала с мужем. Красивый, высокий. Видно хотели в дом заселиться, да в чистом поле кто жить-то захочет.

— Не к добру это, Настасья! — тревожно ответила Мария, женщина лет шестидесяти. — Ведьмина дочка не зря приехала, ох, не зря. Это ж где они остановятся? Не вздумай к себе пускать!

— Нет, нет, что ты! Я ни за что, пусть назад едут, и без них тут проблем хватает.

Настя оглянулась, увидела Лукерью и Петра.

Виновато опустила глаза и пошла в сторону своего дома. Мария тоже поспешила скрыться.

Лукерье стало неприятно. К горлу подкатил ком. Вспомнила, как Таисья Настиного ребёнка с того света вытащила. Обидно стало за мать.

— Петя, давай в лес пойдём, в землянке остановимся. Может, до отцовского дома доберёмся? — предложила она брату.

— Долго ходить придётся. Лес за столько лет изменился, может, и дома нет уже. Глупая это затея, Лукерья, зима на дворе. Летом приедем.

Пётр, с тех пор как стал жить с отцом и сестрой, перестал называть Лукерью Алёнушкой. Настоящее имя сестры напоминало ему о жене Елене. Последнее время он часто думал о ней, представлял себе, как выглядит сын. Запросы на розыск делать боялся. Наоборот, всячески скрывал, что женат. Время было такое. Могли и заподозрить в чём-то, и врагом народа посчитать. Поэтому молчал. Утешал себя тем, что когда-нибудь встретятся.

— Ну летом, так летом, — сказала Лукерья. — Давай тогда сходим к месту, где дом был. Одним глазком посмотрю, и возвращаться будем.

Подошли. В сердце защемило. Осмотрелась Лукерья, прошлась по полю. Присела на корточки, взяла снег в руки, прислонила его к лицу. Снег подтаял, потёк по щекам. И непонятно стало то ли слёзы это, то ли растаявший снег. Померещилась баба Поля и муж её Дмитрий, Таисья улыбнулась, стоя рядом с ними.

На сердце у Лукерьи стало спокойно. Вокруг тишина. Оглянулась, увидела, как Настасья из-за своей калитки выглядывает и крестится. Чтобы немного её позлить, Лукерья подняла руки к небесам и закружилась.

Вдруг увидела, как кружится над ней сокол. Испугалась. Взяла Петра за руку, сжала её. Попрощалась Лукерья с этим местом и решила, что не стоит сюда летом приезжать.

После их возвращения домой заболел Алексей, простудился сильно, слабый был, ходить не мог. Лукерья ухаживала за ним. Незадолго до кончины, Алексей подозвал дочку и сказал:

— Обманул я вас, Лушенька. Нашёл я тогда Бобриху. Три дня искал и нашёл. Чёрт меня водил вокруг этого места. Я похоронил её там же, где она приняла смерть. И сокола рядом положил. Поначалу камень хотел забрать. Потом передумал. Решил, что тебе без него лучше будет. Похоронил я её, а камень наверх вышел.

Я веревочку палочкой подцепил и к реке отнёс, бросил в неё и убежал оттуда. А потом мне каждый день стало сниться, что завтра будет. Даже жить стало неинтересно. После прошло. Но иногда я знаю, что будет. Уйду я как Таечка. Уже договорились о встрече. Ждёт она меня. И про тебя всё знаю, но не расскажу. Таисья запретила говорить тебе и Петру о том, что я всё про вас знаю. Я даже Петиного сына вижу, но ты ему не говори, не тревожь душу парню.

Лукерья думала, что отец бредит. Он день за днём пересказывал свою жизнь, говорил даже, что помнит, как рождался, как закричал.

Алексея не стало 1 мая, как он и сказал. Он покинул эту землю в один день с Таисьей с разницей в 17 лет.

Пётр ушёл на фронт в октябре 1941 года. Вернулся с контузией в 1944 году, ослеп. Погиб, случайно попав под трактор.

В 1942 году Лукерья после окончания медицинских курсов ушла на фронт. Слава о медсестре-целительнице распространялась с огромной скоростью. Всех, кого Лукерья вытаскивала с поля боя, оставались живы. Хотя в их исцеление трудно было поверить. Многие солдаты просили её перед атакой: «Лучик, если что, то жду только твоих рук».

После войны Лукерья вернулась домой. Долгое время работала в фельдшерском пункте. Замуж не вышла, боялась, что если родит детей, то они будут страдать от перешедшего на них дара. А как вышла на пенсию, уединилась в своём доме. Выходила редко, ни с кем почти не общалась. Но всегда с радостью принимала учеников, которых учила до войны.

Лукерья Алексеевна Гринькова ушла на небеса осенью 1997 года в возрасте 98 лет.

От автора

Лукерья Алексеевна Гринькова была соседкой моей бабушки.

В деревне Лукерью называли Гренчиха.

Там вообще всех называли с коверканьем фамилий: Хохлиха, Кузнечиха, Топориха.

Я её побаивалась. Выглядела она устрашающе. Большие чёрные глаза словно сверлили насквозь. Длинные пальцы были обтянуты тончайшей кожей. Мне всё время казалось, что эта кожа вот-вот лопнет.

У неё во дворе росли какие-то невероятные яблони. Я до сих пор помню вкус этих яблок. Она угощала ими, а иногда мы с братьями и сами срывали их под страхом быть увиденными.

Примерно за год до своей смерти Лукерья пришла в гости к бабушке и сказала ей:

— А хочешь, я расскажу свою историю?

— Да сдалась она мне, — сказала ей моя бабушка.

— Да послушай, Нюра, послушай. Интересно будет. Моя жизнь как сказка: всё в ней правда и всё в ней ложь, — упрашивала соседка.

Бабушка говорила, что слушать было страшно, но интересно. Ночью Бобриха мерещилась ей везде: и под кроватью, и на печке, и в чулане.

Многие читатели спрашивали, почему изначально не было привязки к датам, а в последних главах появилась эта привязка.

Отвечаю: если бы я изначально написала даты, то история воспринималась бы по-другому.

Мне хотелось донести до читателя именно ту атмосферу, какой себе представляла её я, слушая бабушкин рассказ.

Я пыталась найти в архивах какое-то упоминание о семье Аполлона. Очень интересно было проследить его историю. Но незнание фамилии и места, откуда они переехали, сделали эти поиски невозможными.

Вообще история получилась грустная. Всё в этой «лесной» семье было не по их воле. Бедные женщины Устина и Таисья счастья не видели никакого. Вся жизнь их прошла в каком-то беспросветном тумане. Да и самой Лукерье досталось немало. Исковеркала Бобриха жизнь стольким людям!

После того как бабушка рассказала мне эту историю, я стала смотреть на Лукерью по-другому.

Её глаза казались уже не такими устрашающими. Я даже разглядела и хорошо запомнила её лицо. Жаль, что не осталось никаких фотографий.

Дом Лукерьи со временем разрушился. Сейчас на этом месте просто поле, по которому гуляет ветер, воспоминания, и, наверное, душа хозяйки…

Спасибо всем, кто читал и комментировал эту историю на Яндекс. Дзене. О Бобрихе впервые я поведала именно там.

Теперь, когда на свет появилась эта книга, я спокойна. Мне кажется, что Лукерья-Лучик благословила эту книгу.

Теперь и вы знаете, на что способна любовь…

P.S.

После того, как я опубликовала «Бобриху» полностью на своём канале в Яндекс. Дзене., мне стали поступать письма из разных уголков мира.

Читатели писали о том, что в их жизни тоже присутствовала магия.

Кому-то рассказали бабушки, кому-то родители, кто-то столкнулся с этим непосредственно сам. Многие просили опубликовать и их истории.

Но больше всего меня удивило письмо от мужчины (просил не называть имени).

Он написал, что его бабушка, которой сейчас 98 лет, слышала о Бобрихе в своём детстве от родителей. Она жила в той же деревне, где и Бобриха, и Таисья с Лукерьей.

Бабушка рассказала внуку о том, что в деревне Бобриху встречали до самого начала войны. Она чудилась многим жителям. И детей действительно сторожили. Гуляли они только под присмотром кого-то из взрослых. Просто так по деревне дети сами по себе не ходили.

Бабушка читателя также вспомнила, что её родители рассказывали о том, как деревенские закидали Таисью камнями. Когда подожгли деревенский дом Бобрихи, он горел красным пламенем. А когда остался только пепел, в деревне пошёл дождь и не переставал идти три недели. Была затоплена вся деревня. Примечательно то, что в соседних деревнях дождя не было. Многие тогда просто переселились в другие места.

Внук просто читал бабушке «Бобриху» и оказалось, что она почти свидетель истории.

Как всё-таки тесен наш мир!

Я благодарю тебя, дорогой мой читатель за то, что ты познакомился с этой историей. Буду рада твоим откликам.

Все мои повести и романы можно прочитать тут

https://zen.yandex.ru/annapri

Отзывы и отклики присылайте на мою электронную почту

annayprihodko@yandex.ru

Благодарность автора

Выражаю благодарность мастеру гончарного искусства

Борода Надежде Александровне за создание обложки, за магический камень, который она изготовила специально для этой книги.

Надежда — хозяйка студии керамики «Нимфея». Делает из глины потрясающие вещи.

Выражаю благодарность своему читателю

Мартынову Владимиру Викторовичу за моральную поддержку и мудрые советы.

Выражаю благодарность своему читателю Богданову Олегу за знакомство, за то, что доверил мне написать его историю.

Выражаю благодарность всем читателям, которые читали главы моих историй прямо из-под пера на Яндекс. Дзене, комментировали их, переживали вместе с героями, давали советы, оставляли пожелания, вдохновляли.

Я не могу перечислить тут каждого из восьмидесяти тысяч моих читателей. Просто знайте, каждый из вас в моём сердце.

Спасибо, дорогие мои, что вы со мной! Вы мои крылья!

С уважением, Анна Приходько!