почве не осталось корней травы, которые удерживали ее на месте. Всю почву сдуло.
Книга опирается на несколько правдивых историй, в том числе о выселении цветных фермеров в Колорадо и о Пылевом котле 1930-х годов — серии сильных пылевых бурь, нанесших огромный ущерб западным штатам. Самую страшную из них в Колорадо называли Черным воскресеньем, и статуя Свободы действительно была покрыта пылью.
не принадлежишь ни к одному миру: ни к слышащим, ни к глухим
— Давайте я покажу вам нашу ферму, — предложил папа. — Тея, девочки, принесите всем лимонада.
У нас что, есть лимоны? Как это похоже на моего отца — не знать, какие продукты у нас в кладовой. Он ведь не отвечал за это, ему не приходилось выкраивать продукты на день, не приходилось готовить. Это была не его обязанность.
Еще не придя в себя от известия про телефон, я рассеянно взяла Элли под руку. Ее мама пошла вместе с мужчинами к полю. Папе уже нечем было похвастаться, но это невозможно было сказать, глядя на его лицо. Оно сияло от гордости.
— Не все ли равно, в собственности земля или нет? — Я махнула рукой в сторону засохших подсолнухов и других едва живых, изрядно поредевших растений.
— Мне не все равно. И вашей маме тоже. Нам хочется почувствовать, что мы что-то создали сами или хотя бы работаем над ____. Чтобы вы были в безопасности, что бы там ни творилось в мире. Мы хотим хоть что-нибудь оставить вам, девочки.
— То есть вы оставите нам пыль?
— Та жизнь, что была у нас раньше — ходить на работу, в школу, — это была не очень хорошая жизнь, не настоящая. Я устал от этих крысиных бегов, и твоя мама тоже. Потом я увидел сон, в котором мы жили здесь, счастливо и в безопасности.
Мне тоже приснился сон. Уже по крайней мере дважды на моей памяти.
Сон о красном небе.
Почему его сны важнее моих? Мы все послушались, собрали пожитки и уехали, потому что ему что-то открылось. А может быть, мне тоже что-нибудь откроется? Ему это не приходит в голову?
— Первое впечатление ты должна производить очень хорошее, — говорил он. — Люди всегда будут ожидать от тебя оплошности, конфуза. Ты должна быть лучше, чем они от тебя ____.
— Почему? — Я знала, но хотела, чтобы он произнес это вслух. Но он увернулся.
— Ты сама знаешь.
Мой отец не мог заставить себя произнести слово — хотя бы одно из существующих. Слабослышащая. Глухая. Почему он не мог просто сказать «инвалидка», прямо называть вещи своими именами? Мои родители все время уклонялись от этого. Из-за этого мне казалось, что в моем теле есть что-то постыдное.
Сначала было запрещено играть в ручье. Затем, через неделю-другую, мне было запрещено надевать джинсы, даже для работы во дворе или прогулки в лесу. То, что отец вычитывал в своих брошюрах и книгах, западало ему в душу и прорастало, как семя. Он решил, что мама, сестра и я должны всегда носить платья или юбки. Так приличней. Так делали первопоселенцы.
Все эти книги были о возвращении к земле, но для него дело этим не ограничивалось. Он тянул нас в прошлое, в те времена, когда женщинам и девочкам ничего не позволялось, особенно свобода.
Все наше время уходило на работу. Отец тоже работал, но по-другому. Он не готовил еду, не накрывал на стол и не убирал со стола, вообще ничего не убирал. Насколько я поняла, самостоятельное ведение хозяйства неразрывно связано с женским мучением. Дни проходили в тяжелой работе, перемалывании пшеницы, изготовлении сальных свечей; вообще-то, домашний труд не должен отнимать так много времени, но мы занимались им так, как делали наши предки.
Кроме того, мой отец сам постепенно становился другим человеком, которого я все меньше знала. Его правила организации моей жизни были намного строже, чем школьное расписание, которому мы никогда не следовали. Расписание можно было переделать. Изменения в моем отце казались необратимыми. И они углублялись.
Каждый раз, когда он возвращался из города на своем грузовике, он что-нибудь привозил. Еще один поддон с консервами или огромный серебристый водоочиститель. Родители складывали продукты в подвал, но полки там вскоре заполнились. Некоторые банки были слишком тяжелыми, чтобы хранить их на полке; их приходилось ставить на пол. Я и не знала, что фасоль продают в таких больших контейнерах, какой Амелия едва могла обхватить руками. Оставалось только догадываться, сколько времени нам понадобится, чтобы съесть столько фасоли.
Но отец сказал, что еда в подвале — только на черный день. Неприкосновенный запас.
Но мясо мы ели редко. Оно было слишком дорогим. Родители говорили, что в нем полно антибиотиков и гормонов, и утверждали, что антибиотики — это плохо. Мой отец называл их плохими лекарствами, и в его представлении все больше вещей становились плохими.
В Огайо у нас было электричество. Мы оплачивали счета, с каждым месяцем все больше и больше, и это тоже стало плохим — финансировать темные делишки этой индустрии, отдавать деньги «дяде», который их «крутит», как выражался папа.
Отец рассказывал, что в детстве он часто прогуливал уроки. Бродил в одиночку по холмам и лесам, чувствуя себя совершенно свободным, занимался чем попало: собирал грибы, обстругивал ножом палочки, приносил домой головастиков и наблюдал, как они растут в аквариуме. Но потом, как большинство людей, остепенился и окончил среднюю школу. Немного поучился в колледже, затем бросил учебу и устроился на работу. По его словам, плата за обучение была ему не по средствам, но, если не учишься в колледже, надо работать. Так положено.
— Папа одержим идеей правильных решений, — продолжала Амелия. — Может быть, переезд сюда был правильным решением, а может, и нет. Правильно для ____? Для нас? Или для него? Как понять, что это было правильно? Мы узнаем это только в самом конце.
Как мы это узнаем?
Я проследила за взглядом Амелии. Она смотрела в никуда, на поля и проходившую за ними дорогу. Она переняла этот взгляд у мамы.
— Может быть, все дело в том, что надо адаптироваться. — Я придержала проволочную дверцу, чтобы Амелия могла вылезти из вольера с курицей в руках. — Да, переезд сюда пошел не так, как планировалось. И что дальше? Попробовать что-нибудь другое?
— Похоже, у мамы с папой это не очень-то получается…