автордың кітабын онлайн тегін оқу  Порочная связь

Анастасия Дес

Оглавление

Глава 1. Письмо с чёрной печатью

Письмо ждали не в доме, а в тишине. Оно пришло на третий день после похорон отца, когда запах белых лилий ещё стоял в гостиной так густо, будто траур можно было вдохнуть и задохнуться. Полина сидела у высокого окна в сером платье, которое выбрала не сама, и смотрела, как дождь сползает по садовым плитам тонкими серебристыми линиями. Линиями. Нитями. Раньше она не думала о дожде так. Раньше дождь был просто дождём, стеклом, стуком капель по карнизу. Теперь весь мир словно начал расползаться узорами, которые прятались под привычной поверхностью вещей и только ждали, когда кто-нибудь слишком усталый, слишком оголённый горем, наконец сможет их увидеть. Горничная внесла поднос с остывшим чаем и конвертом. Тёмная бумага, чёрный воск, незнакомая печать: круг, перечёркнутый тонким ключом, вписанным в орнамент, похожий на сеть вен под полупрозрачной кожей.

— Для вас, Полина Алексеевна.

Для вас. Не для матери. Не для Андрея. Для неё. Полина взяла конверт, и в ту же секунду по подушечкам пальцев пробежал сухой жар. Не боль, а странное узнавание, будто бумага слишком долго хранила чужое прикосновение и теперь не желала отдавать его никому, кроме того, кому оно предназначалось. Она сломала печать ногтем. Внутри был один лист. Коллегиум Ноктерры уведомляет Полину Воронцову о предоставлении ей права на вступление в осенний набор по линии наследования рода. Прибытие обязательно. Отказ невозможен. Ни подписи. Ни объяснений. Только дата, всего через семь дней, и тот же знак внизу страницы.

— Что это? — тихо спросила мать.

Полина подняла глаза. Елена Воронцова стояла в дверях, тонкая, бледная, слишком красивая для горя и слишком измученная для своих сорока трёх. На ней был тёмно-синий домашний костюм, но ткань сидела на ней так, будто за последние месяцы она похудела сильнее, чем сама готова была признать. За её плечом почти бесшумно появился Андрей Северов. Он не вошёл сразу. Сначала посмотрел. Потом улыбнулся. У Андрея была редкая, идеально наточенная вежливость человека, который никогда не повышает голос, потому что ему это не нужно. Его костюмы сидели безупречно. Его жесты были мягкими. Его руки всегда лежали спокойно. От этого Полине делалось не легче, а хуже.

— Ноктерра, — произнёс он так, будто давно ждал увидеть это слово на её лице. — Интересно.

Полина медленно встала.

— Ты знаешь, что это?

— Разумеется. Один из старейших закрытых коллегиумов в стране. Туда не поступают по конкурсу. Туда приглашают.

— По линии наследования рода, — мать нахмурилась, подойдя ближе. — О чём это вообще?

Андрей перевёл на неё взгляд.

— Вероятно, о том, что твой покойный муж был не так прост, как любил изображать.

Это было сказано почти ласково. Но под словами лежал удар. Отец при жизни мало рассказывал о своей семье. Почти ничего не говорил о молодости. Любил старые книги, внезапные ночные поездки и почему-то терпеть не мог зеркала в спальнях. После его смерти нашлись закрытые счета, письма от незнакомых адвокатов и один ключ без замка. Теперь вот Ноктерра.

— Я никуда не поеду, — сказала Полина.

Андрей посмотрел на неё спокойно, почти тепло.

— Поедешь.

— Это не решение за тебя, Андрей, — резко сказала Елена.

Он повернул голову к жене. Ни одна черта не заострилась, но воздух в комнате сразу стал тоньше.

— Лена, это не вопрос амбиций. Это вопрос безопасности.

Полина сжала письмо так сильно, что бумага впилась в ладонь.

— Чьей безопасности?

Андрей выдержал паузу.

— Твоей, разумеется.

Она хотела ответить, но в этот момент снова увидела это. Не глазами. Чем-то глубже. Вокруг запястья Андрея на миг проступил тёмный узор. Не тень, не отблеск. Что-то похожее на тонкие чёрные нити, стянутые в плотный узел, как если бы сама кожа удерживала под собой сеть дыма. Полина моргнула. Узор исчез.

— Ты побледнела, — сказал Андрей.

— Здесь душно.

— Тогда отдохни. Через два дня мы выезжаем.

— Мы? — переспросила она.

— Я лично отвезу тебя в Ноктерру.

Он вернул ей письмо и вышел из комнаты, не оставив после себя ни скрипа паркета, ни запаха одеколона, ничего, за что можно было бы зацепиться. Только ощущение, будто по гостиной только что прошла очень тонкая трещина. Елена осталась стоять у двери, беспомощно сжимая пальцы.

— Поля…

— Ты знала?

— Нет.

Полина поверила сразу. Потому что в голосе матери звучало не притворство, а усталость человека, который уже слишком давно живёт в доме, где важные вещи узнаёт последней.

— Я не хочу туда ехать.

Мать подошла ближе и коснулась её щеки.

— Тогда не езжай.

Это прозвучало как невозможная роскошь. Полина почти улыбнулась. Почти. Потом снова посмотрела на письмо. Внизу, там, где чернила были темнее, проступила новая строка. Её не было прежде. Полина была в этом уверена. Ключ всегда возвращается туда, где его однажды пытались спрятать. Она резко вдохнула. Сердце ударило так сильно, что мир сузился до влажного шёпота дождя за стеклом. А потом стекло треснуло. Тонкая серебристая молния побежала от верхнего угла окна вниз, оставляя на поверхности изящный рисунок, напоминающий ветвящийся узор. Елена вскрикнула. Полина отшатнулась. Из сада, из размытой серой глубины дождя, ей показалось, что кто-то смотрит прямо на неё. Высокая мужская фигура у кромки липовой аллеи. Тёмное пальто. Неподвижность охотника. Лица было не рассмотреть, но почему-то ей захотелось узнать его немедленно, так остро, будто от этого зависел ответ на вопрос, которого она ещё не умела сформулировать. Когда она моргнула, фигура исчезла. На стекле остался только узор трещины. Слишком красивый, чтобы быть случайностью. Вечером дом жил своей странной послепохоронной жизнью. На первом этаже шептались служанки. Где-то хлопнула дверь. В кабинете отчима разговаривали приглушёнными голосами двое мужчин, один из которых курил сигары, хотя Андрей всегда запрещал дым в доме. Полина сидела на полу спальни среди раскрытого чемодана и пыталась понять, что из вещей действительно принадлежит ей, а что выбрано когда-то по чужой воле. Руки всё время тянулись к письму. Она снова и снова перечитывала несколько сухих строк, надеясь, что между букв появится объяснение. Ничего не происходило. Только в какой-то момент ей показалось, что ключ на печати слегка нагрелся, хотя лист давно остыл. За дверью мягко постучали.

— Войди.

Это была мать. В руках она держала деревянную шкатулку, обтянутую тёмным бархатом.

— Я нашла это среди вещей твоего отца, — сказала она. — Подумала, что тебе стоит увидеть.

Полина поставила письмо на стол и взяла шкатулку. Замка не было, только тонкий паз и старый металл по краям. Внутри лежал кулон на длинной серебряной цепочке: плоский овал чёрного камня, прорезанный светлой прожилкой, похожей на удар молнии.

— Я не видела его раньше.

— И я, — тихо ответила мать. — Но в день твоего рождения твой отец всю ночь не спал и держал что-то в руке. Теперь мне кажется, это было именно оно.

Полина коснулась камня. Холод. Потом ещё один импульс, почти незаметный, как чужой вдох у самой шеи. Перед глазами на секунду вспыхнул коридор из тёмного камня. Высокие своды. Лунный свет на полу. И шаги, идущие за ней. Она отдёрнула руку.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто устала.

Мать присела рядом. От неё пахло кремом для рук, лилиями и лёгкой аптечной горечью.

— Поля, если тебе там будет плохо, ты вернёшься. Слышишь?

Полина кивнула, хотя уже понимала: всё не так просто. Письмо не просило. Оно приказывало. И хуже всего было то, что какая-то часть её, глубоко внутри, откликалась на этот приказ почти с облегчением. Как будто всю жизнь она жила рядом с дверью, которую наконец собирались открыть. Ночью ей приснился коридор. Не тот расплывчатый обрывок, который мелькнул в кулоне, а настоящий сон, тяжёлый и ясный. Тёмный камень под босыми ногами был холодным. По стенам тянулись серебряные линии, похожие на живые жилы света. В конце коридора стоял мужчина. Высокий. Широкоплечий. Лицо снова пряталось в тени, но теперь Полина ясно видела руку, лежащую на эфесе клинка, и кольцо на безымянном пальце. Тонкое, тёмное, с узкой полосой светлого металла. Он не двигался. Ждал.

— Кто ты? — спросила она во сне.

Ответа не было. Зато светлые линии на стенах вспыхнули ярче, и внезапно эти же линии проступили у неё под кожей. По запястьям, по внутренней стороне рук, по ключицам. От неожиданности она ахнула. Мужчина шагнул вперёд. Один шаг. Ещё один. Теперь она чувствовала его не как чужое присутствие, а как притяжение. Опасное, глубокое, почти телесное. Что-то внизу живота сладко и тревожно сжалось, будто её тело узнало его раньше разума. Он подошёл так близко, что она различила запах дождя, холодного камня и чего-то тёмного, терпкого, почти дымного. Рука в чёрной перчатке поднялась к её лицу. Он не коснулся кожи. Только провёл в воздухе вдоль скулы, и этого оказалось достаточно, чтобы всё её тело вздрогнуло.

— Поздно, — произнёс он наконец.

Голос был низким, тихим, хрипловатым. От него по позвоночнику словно медленно провели лезвием.

— Для чего?

Но он уже отступал. Коридор затопляла вода, густая, чёрная, зеркальная. Полина услышала, как где-то очень далеко звенит стекло. Проснулась она на рассвете, с учащённым дыханием и ладонью, сжатой на кулоне так крепко, что камень оставил полукруглый след на коже. На шее висела цепочка. Хотя вечером она точно не надевала её. Внизу раздался голос Андрея:

— Полина. Машина будет готова через час.

Она села в кровати, глядя в бледное утро. Дождь кончился. Сад за окном казался вымытым до костей. А на внутренней стороне её запястья, под самой тонкой кожей, едва заметно светилась короткая серебряная линия.

Глава 2. Ноктерра

Дорога заняла почти весь день. Чем дальше машина уходила от города, тем меньше оставалось привычного мира. Сначала исчезли рекламные щиты и заправки. Потом редкие посёлки. Потом даже связь на телефоне превратилась в пустой значок без голоса, без интернета, без возможности ухватиться за что-нибудь знакомое. Мир за окном становился всё темнее, будто кто-то медленно убирал верхние, лёгкие краски, оставляя только хвойную зелень, мокрый гранит и низкое свинцовое небо. Андрей ехал сам. Он не включал музыку и почти не разговаривал. За всё время спросил лишь, не укачивает ли её, и нужно ли остановиться. Полина ответила, что нет. На самом деле её мутило с того момента, как они миновали старый каменный мост, за которым воздух словно стал другим: гуще, холоднее, как если бы дорога вела не через лес, а через чью-то память. Она сидела, прижав лоб к прохладному стеклу, и смотрела, как между чёрных елей мелькают обломки старых стен. Башни без крыш. Арки, увитые плющом. Вода в заболоченных низинах отливала свинцом. Мир здесь выглядел так, будто его не строили, а извлекали из сна.

— Ты молчалива, — заметил Андрей, не отрывая взгляда от дороги.

— А ты разговорчив?

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Только когда это полезно.

— Тогда скажи что-нибудь полезное. Что такое Ноктерра на самом деле?

Он помолчал несколько секунд.

— Место, где тебя научат не бояться того, что с тобой происходит.

— А если я не хочу учиться?

— Это не тот выбор, который тебе доступен.

Полина повернулась к нему.

— Ты всё время говоришь так, будто знаешь обо мне больше меня самой.

— Так и есть.

Он произнёс это спокойно, без самодовольства. От этого ответ прозвучал ещё хуже.

— И ты решил, что я приму это как должное?

— Нет. Я решил, что ты достаточно умна, чтобы сопротивляться позже, когда поймёшь, чему именно сопротивляешься.

Полина отвернулась. Гнев был проще страха, поэтому она держалась за него как за поручень в скользящем вагоне. За окном лес расступился внезапно, как занавес. Коллегиум Ноктерры стоял на чёрном утёсе над озером. Первые секунды она даже не поняла, что именно видит. Комплекс был слишком велик для дворца и слишком цельный для монастыря. Тёмный камень башен уходил вверх острыми линиями, словно здание не тянулось к небу, а стремилось прорезать его. Между корпусами тянулись стеклянные переходы. На крыше западного крыла мерцали металлические конструкции, напоминавшие астролябию. Узкие окна отражали тяжёлое небо. И всё это не казалось мёртвым. Наоборот. У Полины возникло странное ощущение, будто Ноктерра уже смотрит на неё.

— Добро пожаловать, — сказал Андрей.

Она ничего не ответила. Машина медленно поднялась по серпантину к главным воротам. На кованых створках был тот же знак, что и на письме: ключ, вписанный в круг узора. Когда ворота открылись, по спине Полины пробежал холод. Не от страха. От узнавания. Она никогда не была здесь. И всё же какая-то часть её уже знала этот поворот дороги, эти чёрные колонны, ступени, ведущие к главному входу, запах влажного камня и озёрной глубины. Словно место помнило её раньше, чем она смогла вспомнить его сама. У входа их ждали двое. Пожилая женщина в графитовом платье, с серебряной цепью на шее, и мужчина, прислонившийся к колонне с такой непринуждённостью, будто весь этот мрачный двор был построен исключительно для того, чтобы подчеркнуть его равнодушие. Полина увидела его сразу. И всё остальное стало менее резким. Высокий. Тёмные волосы. Чёрное пальто, расстёгнутое поверх светлой рубашки. Одну руку он держал в кармане, другой лениво крутил тонкое кольцо на пальце. Лицо было красивым не в мягком, а в опасном смысле этого слова: слишком чёткие скулы, слишком спокойный рот, слишком внимательный взгляд. Тот самый взгляд. Сад. Дождь. Аллея. У Полины внутри что-то резко сжалось. Мужчина поднял глаза. Их взгляды встретились. Мир не взорвался. Небо не раскололось над башнями. Но под её кожей что-то рванулось так сильно, будто в груди натянули серебряную струну и дёрнули до боли. Она остановилась, едва выйдя из машины. Мужчина выпрямился. На одно короткое мгновение в его лице мелькнуло нечто, слишком быстро исчезнувшее, чтобы она успела назвать это. Узнавание. Тревога. Голод. Потом всё снова стало неподвижным.

— Господин Северов, — произнесла пожилая женщина. — Мы ожидали вас к вечеру.

— Дорога была свободной, ректор Эйрас.

Полина машинально кивнула.

— Полина Воронцова, — сказала женщина, изучая её с такой сосредоточенностью, словно читала текст на внутренней стороне кожи. — Добро пожаловать в Ноктерру.

— Спасибо.

— Ваши вещи уже перенесут в Северную башню.

— Я провожу, — сказал мужчина у колонны.

Голос оказался низким, спокойным и чуть хриплым, как у человека, который редко повышает его и никогда не спешит. Ректор едва заметно повернула голову.

— Не сомневаюсь, Арден, что вы найдёте в этом личный интерес.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Уже нашёл.

Полина посмотрела на него. Он шагнул вперёд.

— Марк Арден.

Никакой улыбки. Никакой попытки ей понравиться. Только прямой взгляд, от которого хотелось либо отступить, либо подойти ближе ещё на шаг.

— Полина, — сказала она, хотя это было нелепо. Он явно знал.

— Я знаю.

От его голоса у неё снова сжалось горло. Андрей взял Полину за локоть. Почти мягко. Слишком мягко. Марк перевёл взгляд на руку Андрея. И в ту же секунду Полина увидела то, чего не должна была видеть. Вокруг пальцев отчима на её рукаве вспыхнули тёмные узлы, похожие на почти маслянистые нити. А вокруг Марка воздух, наоборот, прорезали тонкие серебряные линии, чёткие, собранные, как идеальная геометрия клинка. Два узора столкнулись без прикосновения. У Полины перехватило дыхание. Марк чуть склонил голову.

— Тогда я провожу вас обоих.

Он сказал это вежливо, но под словами звучало другое: Я не оставлю тебя с ним одну. И хуже всего было то, что какая-то часть её сразу, бездумно, опасно этому обрадовалась. Внутри коллегиум оказался ещё страннее, чем снаружи. Высокие своды, тёмный камень, длинные коридоры, по которым расходился шёпот шагов. Свет лился не только из ламп, но и из тонких вставок в стенах, где под стеклом мерцали светлые прожилки, похожие на живые жилы. Временами Полине казалось, что они пульсируют в одном ритме с её собственным сердцем. По лестницам и галереям двигались люди. Молодые мужчины и женщины в тёмной одежде с серебряной отделкой, преподаватели, служащие. Некоторые бросали на неё короткие взгляды, слишком внимательные для обычного любопытства. Несколько человек отвели глаза почти сразу, словно уже знали что-то, чего не знала она. Северная башня оказалась жилым крылом с круглыми окнами и резными дверями. Её комната была больше спальни в городском доме: высокий потолок, камин, письменный стол, узкая книжная полка, кровать под тёмным пологом и окно, выходившее прямо на озеро. На постели уже лежал аккуратно раскрытый дорожный чемодан.

— Ужин через час, — сказала ректор Эйрас. — До этого времени вы можете привести себя в порядок. Завтра утром начнётся вводное собеседование. После него тестирование.

— Тестирование на что?

— На то, кем вы являетесь, — ответила ректор.

И ушла прежде, чем Полина успела понять, шутка это или угроза. Андрей задержался у двери.

— Не делай глупостей.

— Например?

— Не доверяй первым впечатлениям. В этом месте красивое редко бывает безопасным.

Полина подняла подбородок.

— Ты говоришь о коллегиуме или о себе?

Впервые за весь день на его лице появилось что-то похожее на живую эмоцию. Не злость. Скорее досада, смешанная с уважением.

— Учись быстро, Полина.

Он ушёл. Марк остался. Дверь закрылась, и тишина в комнате изменилась. Стала гуще, глубже, отчётливее. Полина чувствовала его присутствие почти физически, как чувствуют жар камина ещё до того, как видят огонь.

— Это обязательно? — спросила она. — Стоять и молчать так, будто ты часть обстановки?

Уголок его рта чуть дрогнул.

— Я даю тебе время привыкнуть.

— К чему именно?

— Ко мне. К месту. К тому, что ты уже начала видеть.

Полина скрестила руки на груди.

— Я ничего не начала. Мне просто несколько раз показалось что-то странное.

— Нет. — Он подошёл ближе. — Тебе не показалось.

С такого расстояния он был ещё опаснее. Пах дождём, холодом и тёмной древесной нотой, от которой внутри становилось тревожно и жарко одновременно. Полина ненавидела, что заметила это.

— Тогда объясни.

— Позже.

— Удобно.

— Неудобно. Зато безопасно.

— Для кого?

— Для тебя.

Она тихо рассмеялась.

— Почему все мужчины вокруг меня сегодня говорят так, будто моя безопасность принадлежит им?

— Потому что ты не представляешь, что именно открыла, когда получила письмо.

Эти слова пригвоздили её к месту.

— Что я открыла?

Марк помолчал. В его взгляде мелькнуло напряжение, будто он взвешивал не информацию, а цену её произнесения.

— Пока достаточно знать одно. Здесь никто не будет случайностью. Ни письмо. Ни твой приезд. Ни я.

От последнего слова под рёбрами болезненно дрогнуло.

— И кем же ты считаешься? Проводником? Надсмотрщиком?

— Ни тем, ни другим.

— Тогда кем?

Он подошёл ещё ближе, остановившись на расстоянии одного вдоха. Ей стоило отступить. Вместо этого она осталась на месте. Их разделяли считаные сантиметры и воздух, который вдруг сделался слишком плотным.

— Проблемой, — сказал он тихо.

От его голоса мурашки медленно разошлись по спине.

— Для меня или для себя?

— Для нас обоих.

Полина сама не поняла, почему первой отвела взгляд. Может быть, потому что в его глазах было слишком много спокойствия. Или потому что под этим спокойствием лежало что-то совсем другое, куда острее, темнее, опаснее. Марк шагнул назад.

— Переоденься к ужину. И надень кулон, который тебе дала мать.

Она резко вскинула голову.

— Откуда ты знаешь про кулон?

— Потому что если ты не наденешь его сегодня вечером, половина зала заметит то, что пока должно оставаться скрытым.

С этими словами он развернулся и вышел. Полина несколько секунд стояла неподвижно, слушая удаляющиеся шаги. Потом бросилась к чемодану. Кулон лежал поверх сложенных платьев, хотя утром она убрала его во внутренний карман сумки. Когда её пальцы сомкнулись на холодном камне, по коже снова пробежал ток. Она подняла цепочку и вдруг увидела в зеркале за своей спиной не комнату, а огромный зал под чёрным куполом, полный людей в масках. В самом центре стоял Марк. А рядом с ним была она. Только на ней не было одежды. Лишь сеть светящихся серебряных нитей, оплетавших тело так плотно, что это выглядело одновременно как доспех и ласка. Марк поднимал руку к её бедру, не касаясь кожи, и нити отзывались на его жест, будто слушались его лучше, чем её саму. Полина вздрогнула и отвернулась. Видение исчезло. Дыхание стало неровным. Щёки загорелись. Она не была девочкой, которую можно смутить намёком на мужской взгляд, но то, что мелькнуло в зеркале, было слишком интимным, слишком телесным и слишком похожим на предвкушение того, к чему её тело ещё не имело права тянуться. Зато тянулось. Это злило её больше всего. К ужину она спустилась в тёмно-зелёном платье с открытыми плечами и высоким разрезом сбоку. Платье было одним из немногих, которые она выбирала сама, ещё до свадьбы матери, и потому чувствовала себя в нём чуть менее чужой. Кулон лежал между ключиц, холодный и тяжёлый, будто маленькое напоминание о том, что этот вечер ещё потребует цены. Трапезная располагалась в круглом зале со стеклянным потолком. Снаружи уже сгущались сумерки. Над длинными столами висели люстры, в которых пламя не дрожало, а горело ровно и слишком бело для обычного огня. За столами сидели студенты и преподаватели, каждый на своём месте, словно рассадка была не бытовой, а ритуальной. Когда Полина вошла, голоса не смолкли, но изменились. Это была почти неуловимая вещь, однако она ощутила её всем телом: зал перестроился под её присутствие, как вода перестраивается вокруг брошенного в неё камня. Её место оказалось справа от ректора Эйрас. Марк сидел напротив. Он не смотрел на неё всё время. Иногда говорил с мужчиной по левую руку, иногда поднимал бокал, иногда слушал преподавателя в тёмно-синем камзоле. Но каждый раз, когда их взгляды всё же пересекались, Полине казалось, будто её тихо и точно касаются в самом центре груди. Ужин тянулся медленно. Обсуждали начало семестра, прибытие новых учеников, ремонт западного крыла, бурю на озере. Полина почти не слушала. Она была слишком занята людьми вокруг. У некоторых над плечами проступали блеклые линии, как след мела на ткани. У других ничего не было. У ректора Эйрас за спиной будто стояла тонкая серебряная арка. У преподавателя слева от неё в воздухе дрожали тёмные треугольники. А у Марка… У Марка всё было иначе. Стоило ей посмотреть на него чуть дольше дозволенного, и пространство вокруг него распадалось на совершенный узор. Серебряные линии, пересечённые тёмными разломами, как если бы нечто огромное и опасное много лет назад пыталось сломать эту структуру, но не смогло до конца. От этой картины у неё перехватывало дыхание.

— Вам нехорошо? — тихо спросила ректор.

Полина вздрогнула.

— Всё в порядке.

— В Ноктерре это означает только одно из двух. Либо вы очень сильны. Либо очень упрямы.

— А если и то и другое?

Ректор впервые позволила себе тень улыбки.

— Тогда вам будет интересно.

После ужина студенты начали расходиться. Ректор поднялась из-за стола и коротко сказала, что завтра объявит распределение по наставникам. Андрей к этому времени уже покинул коллегиум, не попрощавшись. Полина поймала себя на том, что чувствует не обиду, а облегчение. Она вышла в галерею, ведущую к Северной башне. За стеклом клубилась тьма над озером. Внутри было тепло, но по коже всё равно шёл холодок. Слишком много новых лиц, слишком много намёков, слишком мало ответов.

— Ты не умеешь скрывать, когда напугана.

Голос Марка прозвучал у неё за спиной так близко, что она резко обернулась.

— А ты не умеешь появляться как нормальный человек?

— Нормальные люди здесь не задерживаются.

Он стоял в нескольких шагах от неё, уже без пальто. Белая рубашка была расстёгнута у горла ровно настолько, чтобы это нельзя было назвать нарочитым, но вполне можно было заметить. Полина немедленно возненавидела себя за то, что заметила.

— Ты любишь говорить загадками?

— Нет. Просто не люблю лгать.

— Это почти одно и то же.

Он подошёл ближе и остановился у стеклянной стены галереи. За его плечом темнела вода.

— Посмотри на озеро, — сказал он.

— Зачем?

— Посмотри.

Полина подчинилась скорее из злости, чем из доверия. Сначала она увидела только собственное отражение в стекле, серое небо и чёрную воду. Потом по поверхности озера прошла тонкая рябь. Ещё одна. И вдруг прямо под водой, глубоко-глубоко, вспыхнул светлый узор. Огромный. Древний. Как если бы на дне лежал перевёрнутый город из серебряных линий.

— Что это? — шёпотом спросила она.

— Одно из оснований Ноктерры.

— Оснований чего?

— Того, зачем ты здесь.

Она повернулась к нему.

— Ты снова это делаешь.

— Что именно?

— Говоришь так, будто я должна уже всё понять, хотя не объясняешь ничего до конца.

Он молчал несколько секунд. Потом поднял руку. Полина напряглась. Но Марк не коснулся её. Только остановил пальцы в воздухе у самого кулона. Камень на цепочке вспыхнул изнутри слабым серебристым светом. Полина резко вдохнула.

— Это невозможно.

— В Ноктерре лучше не использовать это слово слишком часто.

Она смотрела на кулон, на его руку, на тень вен под мужским запястьем, на длинные пальцы, которые почему-то казались ей гораздо опаснее любого ножа.

— Почему рядом с тобой всё начинает… реагировать?

На этот раз он ответил сразу.

— Потому что твоя сила меня узнаёт.

Эти слова ударили сильнее, чем ей хотелось бы.

— А я?

Взгляд Марка медленно поднялся к её лицу.

— Ты пока сопротивляешься.

В галерее стало тихо до звона. Полина чувствовала каждый вдох, каждый удар сердца, тяжесть кулона и то, как разрез платья открывает ногу выше колена. Это не должно было иметь значения. Но имело. Потому что Марк смотрел не жадно, не бесстыдно. Хуже. Он смотрел так, будто уже однажды видел её совсем без защиты и теперь решал, признается ли ей в этом.

— Мы виделись раньше? — спросила она.

— Нет, — сказал он.

Пауза.

— Но я тебя ждал.

Полина не успела ответить. В дальнем конце галереи раздался грохот. Одна из стеклянных панелей пошла трещиной. Свет под водой в озере вспыхнул так ярко, что на миг окрасил всё вокруг серебром. Кулон на её груди раскалился. Полина вскрикнула и схватилась за него. Марк оказался рядом мгновенно. Его ладонь накрыла её руку на кулоне. И мир исчез. Не совсем. Скорее сдвинулся. Коридор. Тот самый из сна. Чёрный камень. Серебряные линии. Только теперь Марк стоял не в конце, а прямо перед ней. Его лицо было близко. Слишком близко. Без перчаток. Без обычной дистанции в глазах.

— Не бойся, — сказал он.

— Я не боюсь.

Ложь. Он склонился ниже. Кончики его пальцев скользнули по её запястью. Всего одно касание. Но по телу Полины прошла такая сильная волна жара, что ноги едва не подкосились. Ей показалось, будто он дотронулся не до кожи, а прямо до оголённого нерва внутри неё. Перед глазами вспыхнуло новое видение. Ночь. Башня. Те же его руки на её талии. Тёмные простыни. Её собственный прерывистый вдох. Марк склоняется к ней, и всё вокруг звенит тем опасным обещанием, от которого невозможно отвести взгляд. Видение оборвалось так резко, что она пошатнулась. Реальность вернулась вместе с больным ударом сердца. Галерея. Треснувшее стекло. Холодный свет озера. Марк всё ещё держал её за руку. И на этот раз он выглядел не спокойным, а опасно сосредоточенным.

— Что ты видела? — спросил он.

Полина вырвала руку.

— Ничего.

— Полина.

— Ничего, — повторила она, чувствуя, как у неё горят щёки.

Он сделал шаг вперёд. Она шагнула назад.

— Тогда запомни хотя бы это. После сегодняшней ночи не выходи из комнаты одна.

— Ты не можешь мной командовать.

— Могу, если от этого зависит, останешься ли ты живой.

Её страх снова перекинулся в злость.

— Все вокруг слишком любят решать за меня.

— Тогда начни с малого. Реши выжить.

Эти слова прозвучали так жёстко, что она на секунду замолчала. Из бокового коридора показались двое служащих и спешно направились к треснувшей панели. Свет под водой медленно гас. Марк отступил.

— Закрой дверь на засов, — сказал он уже тише. — И что бы ты ни услышала ночью, не открывай никому, кроме меня.

— Это должно меня успокоить?

— Нет.

Он развернулся и ушёл. Полина осталась одна у стеклянной стены, ощущая на ладони фантомный жар его пальцев. Внизу, под чёрной водой, последний отблеск серебряного узора мигнул и исчез. Только тогда она поняла, что кулон на её груди бьётся в одном ритме с сердцем. Слишком быстро. Слишком живо. Слишком похоже на ответ.

Глава 3. Нить под кожей

Церемония распределения проходила в Зале Сфер, где звук шагов не исчезал, а будто поднимался вверх по сводам и замирал между тёмными балконами. Полина заметила это сразу: в Ноктерре даже эхо вело себя так, будто подчинялось правилам, о которых ей ещё не рассказали. По обе стороны от центрального прохода стояли ряды кресел, занятые студентами и наставниками. Чёрные, тёмно-синие, винные, серебристые ткани. Гербы на лацканах. Живые лица, заученно спокойные позы. Всё казалось старше любого слова, которое можно было подобрать. Алина, которую подселили к ней в Северную башню всего час назад, наклонилась ближе.

— Если тебе станет плохо, не падай красиво, — шепнула она. — Здесь это почему-то запоминают сильнее, чем хорошие результаты.

Полина покосилась на неё. При дневном свете соседка выглядела мягче, чем ночью, но в глазах по-прежнему жила та особая насмешливость людей, которые пережили слишком много чужих драм и научились встречать их с бокалом невидимого вина.

— Обнадёживающе.

— Я стараюсь.

На возвышении у дальней стены стояли семь узких колонн из чёрного камня. Между ними в воздухе висела сфера, будто сплетённая из жидкого стекла и тонких серебряных нитей. Внутри медленно вращались световые контуры, похожие на карту, если бы карту рисовал безумный астроном, влюблённый в лабиринты.

— Что это? — тихо спросила Полина.

— Астрарх, — ответила Алина. — Старинный артефакт распределения. Считывает природу узора и привязку к дому. Иногда врёт. Иногда нет.

— Очень успокаивает, что здесь даже артефакты делают это с характером.

Алина едва заметно усмехнулась.

— Если начнёшь шутить в моменты страха, выживешь.

Перед ними проходили по одному. Каждый подходил к кругу в центре зала, клал ладонь на высокий каменный постамент и ждал. Иногда сфера вспыхивала мгновенно. Иногда тянула время. После этого над одной из колонн поднимался знак дома, и ректор объявляла решение. Полина старалась слушать имена, но мысли возвращались к утру, к узорам вокруг руки Андрея, к взгляду Марка у лестницы, к тому, как всё внутри откликалось на него слишком быстро и слишком телесно, будто тело знало что-то раньше разума. Она не любила подобные предательства собственной плоти.

— Воронцова, — прозвучало под сводами.

Зал не ахнул, но что-то в общей тишине изменилось. Несколько голов повернулись. Преподаватель у правой колонны, сухой мужчина с лицом, похожим на сложенный нож, поднял глаза от списка. Ректор Эйрас смотрела на Полину без выражения, и оттого было особенно ясно, что она ждёт не формальности, а результата. Полина встала. Путь к постаменту оказался длиннее, чем выглядел. Каменный пол отдавал холодом через подошвы. Она чувствовала на себе взгляды и почти не сомневалась, что в зале уже знают о ней больше, чем она сама. Отчим, странное приглашение, смерть отца, имя рода, о котором ей прежде не рассказывали. У старых мест всегда длинная память и дурная привычка считать людей частью своей мебели. Когда Полина вошла в круг, воздух стал плотнее.

— Положите ладонь на камень, — сказала ректор.

Она подчинилась. Сначала ничего не произошло. Потом холод под пальцами исчез, будто камень не просто касался кожи, а отвечал ей. Где-то глубоко, под грудиной, отозвался знакомый жар. Не боль. Не удовольствие. Что-то между. Словно внутри неё медленно поворачивали ключ, найденный не в замке, а в живой ткани. Сфера над колоннами дрогнула. Серебряные линии внутри неё вспыхнули так резко, что несколько человек одновременно вдохнули. Полина увидела нити. Они появились не во внешнем мире, а поверх него. Над каждым человеком протянулись тонкие световые контуры, разной толщины, разной плотности, разного цвета. Одни мерцали холодным серебром. Другие золотились, как тонкая металлическая стружка на свету. У некоторых они были тёмными, почти дымными. Между преподавателями, домами, колоннами, самим залом тянулась сложная сеть. Живая архитектура власти. И среди всех этих линий одна рванулась к ней, словно почуяв имя. Серебряная. Острая. Её конец уходил туда, где у северной стены, в полутени под балконом, стоял Марк Арден. Он не сел вместе с остальными. Просто наблюдал, скрестив руки на груди, как будто не сомневался, что его место именно там, на границе света. Когда нить натянулась между ними, он медленно выпрямился. У Полины перехватило дыхание. Сфера над головой вспыхнула белым. Потом чёрным. Кто-то вскрикнул. Жар в груди стал невыносимым. Нити в зале дёрнулись, как под ветром. Полина почувствовала, что теряет опору, хотя ноги ещё стояли ровно. Её ладонь словно приросла к камню. По внутренней стороне рук вверх побежали тонкие огненные полосы. Мир поплыл, и внутри него одновременно обнажилось слишком многое: испуг Алины, настороженность ректора, холодный расчёт преподавателей, тёмный узел чужой воли, который она не видела, но почему-то сразу узнала как след Андрея.

— Отведите руки! — раздался чей-то голос.

Она не могла. Пальцы не слушались. Нить между ней и Марком стала ярче. Её тянуло к нему так, будто от этого зависел не вопрос удобства, а вопрос выживания. Нелепо. Невозможно. Постыдно. Но тело знало это с убеждённостью жажды. Полина услышала шаги. Кто-то быстро спустился к кругу. Каменный постамент вздрогнул под её рукой. Потом на её запястье сомкнулись чужие пальцы. Прохладные. Сильные. Марк. Мир не успокоился. Сначала стало хуже. Гораздо хуже. От прикосновения по её телу ударила волна такой силы, что она едва не вскрикнула. Нити рванулись, серебро ослепило, и на одно страшное, непристойно долгое мгновение Полина почувствовала не только себя. Его тоже. Сталь контроля. Темноту, удерживаемую изнутри. Голод по чему-то, что он запрещал себе назвать. И под всем этим, как самый глубокий слой, нечто древнее и усталое, будто внутри Марка много лет стояла запертая буря. Он наклонился к ней так близко, что его голос коснулся кожи возле виска.

— Смотри на меня.

Полина подняла глаза. Ошибка. Его лицо оказал